Анна Красильщик
Давай поедем в Уналашку

Рисунки Каси Денисевич

© Анна Красильщик, текст, 2020

© Кася Денисевич, иллюстрации, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2021

Глава 1, в которой я рассказываю про нас

Это мы с мамой в лифте. Мы живем на тринадцатом этаже. Мама ненавидит наш дом: она говорит, у нее кружится голова, когда она смотрит вниз с балкона. А мне, наоборот, нравится. Однажды лифт сломался, и нам пришлось спускаться вниз по лестнице. До этого я никогда там не был. Оказалось, кто-то написал на ступенях признание в любви. Между нашим этажом и двенадцатым было написано «милая». Между двенадцатым и одиннадцатым – «прекрасная». Между одиннадцатым и десятым – «замечательная», между десятым и девятым – «любимая». Я забыл, что было между девятым и вторым, но в самом низу автор написал: «Ты самая». Мы с мамой так и не поняли, где начало, а где конец, хотя я думаю, что начало на первом.

Из наших окон видна вокзальная площадь. И не только видна, но и слышна. Особенно по вечерам – наверное, потому что все остальные звуки к этому времени засыпают. Когда вечером лежишь в постели, слышно, как тетка механическим голосом громко объявляет:

– Со второй платформы отправляется скорый поезд до станции Уналашка…

Ну то есть я чаще всего слышу что-то похожее на Уналашку. На самом деле она говорит какое-то другое слово, но различить его сложно. Перед сном я обычно представляю, как будто лежу в этом поезде на верхней полке и слышу, как стучат колеса. Тут я всегда засыпаю и не успеваю представить, как мы приезжаем в Уналашку.

Мы с мамой живем вдвоем. Еще у нас есть Кошка, но мама ее не считает за человека и не особо любит – потому что мама обычно уставшая, а Кошка почти всегда кричит. «И зачем только мы ее завели?» – иногда говорит мама, пожимая плечами. Вопрос не ко мне: если бы меня кто-то спросил, я бы завел кота. Тогда бы нас с котом было бы двое – ну и мама третья. А так я один, а их две. И они все время шипят друг на друга.

Раз уж я рассказал о Кошке, нужно рассказать и о Вильгельме. Это заяц, которого мне подарили в день, когда нас с мамой выписали из роддома. Сначала мы вместе лежали в кровати, а когда я научился ходить, то стал его повсюду таскать с собой. Я сам этого не помню, но так рассказывает мама. Действительно, на всех моих детских фотографиях мы вместе: даже если не видно всего Вильгельма, всегда можно разглядеть кусок лапы, ухо или кончик хвоста. Таких фотографий не меньше ста тысяч. А может, и больше. Мама очень любит фотографировать все на телефон и сразу же вешать в свой инстаграм или отправлять бабушке. Чаще всего на этих фотографиях я или мы с мамой вместе. На кухне за завтраком. В ванной, когда я чищу зубы. В лифте. В машине по дороге в школу. Около школы. В кафе. И так далее. Это просто невыносимо.

Глава 2, в которой появляются бабушка и Уналашка

Бабушка живет неподалеку. И всех нас похоже зовут. Бабушка – Марта. Мама – Марика. А я – Марк. Как-то я спросил маму:

– А как бы ты меня назвала, если бы я родился девочкой?

– Я всегда знала, что ты мальчик.

– Ну а если бы ты ошиблась?

– Ну, если бы ошиблась, то, наверное, Мариэттой.

Хорошо, что она не ошиблась. Правда, моим настоящим именем меня называют редко – в основном когда я плохо себя веду. Дома я Морковкин: мама говорит, это имя прилипло ко мне еще в младенчестве – потому что к крошечному кульку совсем не клеилось солидное имя Марк.

Бабушка живет одна, а дедушки у меня нет. Однажды я спросил у мамы, куда подевался ее папа. Мама пожала плечами:

– Когда я была маленькая, я задавала бабушке этот вопрос миллион раз.

– И что она говорила?

– Что у меня нет папы и что так бывает. Действительно, у нас в классе было много детей, которых воспитывали мамы.

– И ты не пыталась его искать?

– Думаю, если бы он хотел, сам бы меня нашел.

– А может, он умер?

– Может, и так.

– А может, он знаменитый музыкант?

– Почему бы и нет?

– А вдруг это Фредди Меркьюри?!

– А может, Элтон Джон?! Морковкин, не говори ерунды. Это может быть кто угодно, но сейчас мне уже неинтересно об этом думать.

Я пожал плечами. Как это неинтересно? На всякий случай я решил порыться в старых фотографиях, но дедушка не оставил никаких следов – как будто его и правда не существовало. На всех снимках из маминого детства есть только маленькая мама, бабушка и родители бабушки. И еще огромный кудрявый эрдельтерьер.

Маме повезло, что бабушка живет рядом и не работает. Когда-то она была переводчиком, а потом учительницей английского. Мама часто, по ее собственному выражению, «сплавляет» меня к бабушке, чтобы, по ее собственному выражению, «выдохнуть». Я так и не понял, чем мешаю ей дышать, но факт остается фактом: как минимум раз в неделю я бываю у бабушки. И, честно скажу, это не самые веселые вечера: бабушка все время слушает радио или сидит в интернете и вздыхает. Однажды я не выдержал и спросил, все ли у нее в порядке.

– У меня за вас душа болит.

– Почему?

– Твоей матери не помешал бы муж. Тогда можно было бы и помереть спокойно.

– Ты что, умираешь?

– Нет, но когда-нибудь это произойдет, и мне было бы спокойнее, если бы рядом с мамой был кто-то надежный.

– Но у тебя ведь нет мужа?

Бабушка вздохнула и начала протирать стол, хотя он был суперчистый.

– Не у всех жизнь складывается так, как хотелось бы.

– Да, я бы, например, хотел бы жить в Уналашке, – согласился я.

– Не переживай, – бабушка бросила тряпку в раковину и села напротив меня. – У тебя все впереди. Сможешь жить, где захочешь, – слава богу, границы пока открыты.

Дома я сказал маме, что бабушка не против, если мы уедем в Уналашку, и можно начать придумывать путешествие. Мама рассеянно на меня посмотрела и погладила по голове:

– Конечно, Морковкин. Обязательно уедем.

Сто процентов, в этот момент она думала о чем-то другом и не слышала ни одного моего слова.

Уналашка – город на Аляске, который я случайно нашел на гугл-картах. Большинство уналашкцев живут на острове Амакнак. Он малюсенький, но и жителей так мало, что пока еще они там помещаются. Из города на остров можно добраться по мосту, который висит над Датч-Харбор. Я прочитал в «Википедии», что это название придумали русские матросы. Они думали, что до них тут уже побывали голландцы: в переводе с английского Датч-Харбор значит Голландская гавань. Но они ошиблись: на самом деле первым Уналашку открыл Беринг еще в 1741 году.

У бабушки я не люблю оставаться не только из-за радио и вздохов. Дело в том, что она заставляет меня есть гречневую кашу. Еще ладно была бы каша с солью или с молоком и сахаром, но бабушка готовит ее без всего.

– Можно мне соль?

– Соленое вредно.

– А сахар?

– Сахар – белая смерть.

И что на это ответить? После ужина бабушка вливает в меня стакан кефира, «чтобы кишечник работал», отправляет чистить зубы и гонит в постель на час раньше, чем обычно. А сама отправляется на диван, читает, вздыхает и выпивает рюмку рижского бальзама – черной жидкости с ужасным запахом. Как-то я лизнул каплю, и уж лучше бы я этого не делал.

Однажды в очередной раз, когда мама решила «выдохнуть», я устроил истерику и сказал, что никуда не поеду. Кошка прыгнула на стол и тоже начала орать – видимо, в знак поддержки. Мама скинула ее со стола и сказала:

– Бабушка так тебя любит. Она бы очень расстроилась, если бы узнала, что ты не хочешь к ней ехать.

Потом мама дала мне бумагу и ручку и попросила составить список вещей, которые мне нравятся у бабушки. Странно, но их оказалось не так мало.

• Постельное белье, которое хрустит и приятно пахнет.

• Чашки с блюдцами, на которых нарисованы оранжевые петухи.

• Старый ковер с непонятным узором, в котором можно разглядеть смешных монстриков.

• Яблочный компот, который бабушка еще летом залила в стеклянные банки.

• Огромная коробка со стеклянными бусинами, которые напоминают волшебные шары.

• Музыкальная шкатулка, которая играет музыку из подземного перехода.

• Толстые книги на английском, которые можно часами листать: они пахнут чем-то вкусным, и в одной из них есть карта Уналашки.

• Фотография, которая стоит у бабушки за стеклом книжной полки: там она, совсем молодая и очень красивая, сидит в кресле посреди комнаты.

Фотографии у бабушки не только за стеклом, но и вообще везде: на стенах, столе, комоде, холодильнике и в большом старом сером альбоме. Там есть совсем маленькая бабушка и совсем маленькая мама, бабушкины родители, их родители, дяди и тети, их дети и дети их детей. Если можно было бы собрать вместе всех этих людей, получилась бы огромная толпа – как на концерте Queen, который они играли, чтобы помочь африканским детям[1]. И всех этих родственников бабушка помнит по именам.

Глава 3. Самый плохой день в жизни

Недавно я первый раз пошел в школу. Но не в первый класс, как все дети, а сразу в третий. Когда мне исполнилось семь, мама решила, что я буду учиться дома, а в школу поступлю позже. Бабушка возмутилась:

– Чем он хуже других детей?

– Мама, он ничем не хуже. Просто он еще не созрел. Разве плохо, если он еще немного побудет свободным?

– И кто его всему научит?

– Читать и считать он уже умеет. А писать как-нибудь сами научим. Слава богу, мне не надо каждый день на работу ходить. И к тому же в первом классе ничего важного не происходит.

– Когда же, по-твоему, он созреет?

– Поживем – увидим.

Я представил себя в маске из инстаграма в виде яблока – горького, твердого и незрелого.

– Мама, а почему все созрели, а я нет?

– Суслик, все люди разные. Не переживай: я уверена, что мы все делаем правильно.

Мама – продюсер и очень гордится тем, что у нее творческая работа и она сама может решать, ходить ей туда или нет.

– А что делает продюсер?

– Практически все.

– То есть ты как Рой Томас Бейкер[2]?

– Не совсем. Я продюсирую не какую-то группу, а всякие мероприятия.

– Типа чего?

– Например, мне звонят и говорят: нужно срочно организовать съемку, в которой участвуют десять человек, три лисы и двадцать пять мышей. И все они должны надеть…

– Фиолетовые плащи?

– Например.

– Почему ты тогда не можешь выяснить, кто твой папа?

– Потому что у меня много других, более важных, дел.

В общем, весь первый класс я учился дома. Математикой и русским я занимался с мамой, а английским – с Джеком, настоящим американцем, которого посоветовала мамина знакомая. Бабушка сказала:

– Странно нанимать кого-то, когда его всему могла бы научить родная бабушка. Мы вот с тобой очень эффективно занимались, когда ты была маленькой.

– Ты просто ничего не помнишь. Эти занятия были сущим адом для нас обеих.

В итоге они поссорились и неделю не разговаривали.

Когда мне исполнилось восемь, бабушка спросила у мамы:

– Но теперь-то ты его отдашь в школу?

– Думаю, подождем еще годик.

– Марика, но ведь потом ему будет гораздо сложнее! – сказала бабушка и опрокинула рюмку бальзама.

– Мама, не волнуйся, все будет нормально.

Так что весь второй год я продолжал заниматься с мамой и Джеком. Я прочитал кучу книг на русском и научился читать, писать и даже говорить на английском. И когда мы наконец пришли в школу на тестирование, оказалось, что я не только ничего не пропустил, но знаю гораздо больше, чем большинство детей в моем возрасте.

– Поразительно. Марк знает гораздо больше, чем большинство детей в его возрасте, – похвалила маму учительница. – Отличный результат для домашнего обучения.

– Я тут ни при чем, – пожала плечами мама. – Просто ему все интересно.

Думаю, мама решила не отдавать меня в школу из-за детского сада. Я пошел туда, когда мне исполнилось четыре. Первые несколько дней все было неплохо, и мама мной страшно гордилась. Она говорила бабушке:

– Он все-таки очень социальный ребенок, ему нравится общаться с другими детьми, быть в центре внимания.

Но где-то через неделю мне надоело туда ходить. Мама рассказывает, что, когда она собралась уйти, я вцепился в ее ногу и начал орать как резаный. Мама нервничала и пыталась меня успокоить. Но чем больше она пыталась, тем сильнее я рыдал. Тогда мама стала ходить в детский сад вместе со мной. Несколько раз она пыталась улизнуть, но я внимательно следил за ней и ловил в дверях. Маму тоже хватило ненадолго, и через несколько дней она сказала бабушке:

– Он все-таки очень домашний ребенок – думаю, ему не нужна никакая социализация. Не стоит его лишний раз травмировать.

Не знаю, что ответила бабушка, но больше мы в детский сад не ходили – ни я, ни мама.

В общем, накануне моего первого третьего класса я никак не мог заснуть, представляя, как это будет. Утром я взял Вильгельма и залез к маме в постель.

– Который час? – промычала она из-под одеяла.

– Уже семь.

– У нас есть еще полчаса, давай просто тихо полежим.

Мысли вертелись в голове с такой скоростью, что просто тихо лежать было трудно. Я вспомнил удивительный факт, который нашел в одной старой энциклопедии у бабушки, и решил поделиться им с мамой:

– А знаешь, какой длины твой кишечник?

– Нет, и совершенно не хочу, – застонала она и повернулась ко мне спиной.

– Восемь метров. Представляешь?

Молчание.

– Его можно было бы протянуть из твоей комнаты через коридор и даже до середины моей комнаты.

Тут она все-таки проснулась и пошла на кухню варить кофе. Говорю же, удивительный факт.

За завтраком я сказал:

– Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

– Надеюсь, что так, – ответила мама.

– Можно я возьму с собой Вильгельма?

– Я бы не стала. Вдруг он там потеряется?

– С чего бы ему теряться? Я могу везде ходить с ним за руку.

– Думаю, ты быстро с кем-нибудь подружишься и тебе будет с кем ходить за руку.

– Но ведь в детском саду я ни с кем не подружился.

– В школе все будет иначе.

За завтраком я все время подпрыгивал, вертелся и от волнения даже начал жевать новую белую футболку, и она стала вся мокрая. Мама велела мне переодеться, несколько раз сфотографировала меня, а потом сказала, что я просто красавчик. Кошка громко мяукнула: наверное, в знак согласия. Когда мы сели в лифт, оказалось, что там уже едет дядька с огромным животом, издающим смешные звуки. Живот как будто говорил со мной, и я захихикал, а мама сделала большие глаза и отвернулась. Кажется, ей тоже было смешно.

Я не помню, как представлял себе школу, но, когда мы приехали, оказалось, что во дворе собралась огромная куча людей – хоть и меньше, чем на концерте в помощь африканским детям. Из толпы торчали таблички с номерами и буквами классов. Мама крепко взяла меня за руку и начала пробираться вглубь. Чем дальше мы пробирались, тем меньше мне хотелось идти в школу. Назад пути нет – я прекрасно понимал это, но все-таки крикнул:

– Мам! Давай не пойдем?

– Я ничего не слышу!

– Я не хочу!

– Мы уже пришли!

Я так и не понял, действительно ли она не слышала, что я кричал, или просто испугалась, что получится как с детским садом и я до старости останусь дома. «Не волнуйся, все будет хорошо», – сказала она и чмокнула меня в макушку. А потом отпустила мою руку и исчезла в толпе других родителей, которые только и делали, что выкрикивали имена своих детей и фотографировали их на телефоны.

В тот день я так волновался, что не запомнил никого из своих одноклассников. Как будто все, что происходило, покрылось туманом. В какой-то момент включилась музыка и все пошли в школу. Внутри сильно пахло сырниками, кашей и еще чем-то непонятным. Потом нас посадили за парты и начался урок. Кажется, в этот момент я понял, что это не самый лучший день в моей жизни, а самый плохой. Потому что с этого момента все дни стали одинаковыми. Но кое-что хорошее все-таки было: после уроков меня забрал папа, и мы пошли в «Макдоналдс».

Глава 4. У меня есть папа

Вы, наверное, подумали, что у меня тоже нет папы. На самом деле есть – просто он живет не с нами, а со своей, как выражается мама, Девицей. На самом деле ее зовут Юля, и Девицей мы ее называем между собой. А папины родители живут в другом городе, и видимся мы не чаще чем раз в год.

Когда я был совсем маленький, мы жили вместе: мама, папа и я. Кстати, об этом можно узнать из маминого инстаграма – если долистать его до первого дня моей жизни и даже еще раньше, где я еще бултыхаюсь в мамином животе. Когда я родился, мама сразу же полезла за телефоном, чтобы меня сфотографировать. Она очень любит рассказывать эту историю, хотя я уже знаю ее наизусть:

– И вот тебя достают, такого маленького и страшненького. Когда я тебя увидела, я громко захохотала и попросила передать мне телефон. А акушерка говорит: «Женщина, вы в себе вообще? Какой телефон? Вон он у вас какой хилый, хнычет. Вы его лучше к себе прижмите и покушать дайте».

– А ты?

– Я ее послушалась, а ты набросился на грудь и начал громко чавкать, и хрюкать, и даже постанывать от наслаждения. И тогда я тебя сфоткала. Смотри, какой ты смешной.

В этот момент она всегда смеется своим настоящим смехом. Я говорил, что у мамы есть два вида смеха? Первый – настоящий: им она смеется, когда мы вдвоем, и звучит он так, как будто мама задыхается и хочет проглотить как можно больше воздуха:

АХ-АХ-АХ – АХ!

Второй вид смеха мама использует, когда рядом кто-то чужой, – она как будто выплевывает его сквозь зубы небольшими порциями:

ХМ-ХМ-ХМ – ХМ!

Маме кажется, что ее настоящий смех звучит по-дурацки, вот она и придумала этот второй. А по-моему, все совсем наоборот.

На самом деле ничего смешного в этой фотографии нет: младенец как младенец, только красный и сморщенный. В том старом инстаграме есть не только я, но и папа. Он гораздо моложе и держит меня на руках. А лицо у него такое, как будто он не совсем понял, что происходит. Еще на одной фотке мама стоит рядом с бабушкой, а у нее на руках малюсенький кулек. Это я, но моего лица не видно, а мамино, как и бабушкино, выглядит странно, потому что мама использовала какой-то фильтр. Сама она получилась нежно-сиреневая, а бабушка отливает красным. Еще к этим фотографиям дурацкие комментарии от маминых подруг:

Сладкие.

Какой прекрасный.

Одиннадцать сердечек.

Семнадцать восклицательных знаков.

Три ура.

И четыре Счастья.

Постепенно фотографий папы становится все меньше, пока он не пропадает из маминого инстаграма окончательно. Зато появляется очень много фотографий меня и самой мамы.

Папа классный. И Девица тоже, хотя маме я об этом не говорю. Волосы у нее все время разных цветов, на лице пирсинг, а на руке несколько татуировок. Моя любимая – с крошечной свинкой Пеппой на запястье. Бабушка, когда об этом узнала, закатила глаза, а мама фыркнула. Думаю, на самом деле маме самой хотелось бы сделать такую же татуировку, просто она стесняется, а Девица нет. Еще мне нравится, что Девица называет меня Марчелло. Но маме я об этом не говорю.

Папа с Девицей живут в квартире, в которую папа переехал, когда перестал жить с нами. Честно говоря, там было немного жутковато: огромные коричневые шкафы с фарфоровыми лебедями, ковер в цветах – судя по темному пятну с краю, до папиного переезда на нем кого-то убили – и постельное белье с тиграми (целых три комплекта, и все одинаковые). Неудивительно, что, когда я был маленький, я боялся там ночевать. Но когда появилась Девица, в папиной квартире сразу стало уютно. Шкаф, лебеди, тигры и ковер куда-то уехали, а вместо всего этого приехали коробки из «Икеи» с новыми вещами. Даже жалко: к тиграм я уже привык.

В тот день после школы мы заказали в «Макдоналдсе» два двойных чизбургера, две большие картошки фри (я с сырным соусом, а папа с кетчупом), две большие колы и еще «чикен макнаггетс». Папа задал мне несколько вопросов про школу:

– Ну, как все прошло?

– Нормально, – я пожал плечами и втянул из трубочки ледяную колу.

– Учительница хорошая?

– Нормальная, – я сгрыз две картошки, обмакнув их в соус.

– Как ее зовут?

– Не знаю.

– С кем-нибудь подружился?

– Со всеми, – я допил колу и с хлюпом пошарил трубочкой по дну стакана.

На самом деле ни с кем я не подружился, но какой смысл это рассказывать? На этом папины вопросы, к счастью, закончились, и он уткнулся в телефон. Пока папа отвечал на сообщения, я доел картошку и чизбургер, съел почти все «чикен макнаггетс» и начал таскать папину картошку.

– Пап?

– М?

– Что тебе рассказать?

– Расскажи еще про школу.

Сколько можно говорить про один дурацкий день! Чтобы отвлечь его от школы, я спросил, где они познакомились с Девицей. Папа сначала помычал.

– В киндере.

Я представил себе папу и Девицу в крохотной оранжевой коробочке внутри гигантского шоколадного яйца и выпучил глаза.

– Это такое взрослое приложение для знакомств, – объяснил папа. – Вот, смотри.

На экране телефона появилась какая-то тетка с огромными губами и в кофте с леопардовыми пятнами.

– Эта не стала бы выбрасывать тигров, – заметил я, а папа со мной согласился.

Если бы меня спросили, где я хочу жить, я бы сказал, что предпочел бы проводить у папы больше времени. Но мама меня об этом никогда не спрашивала – и неудивительно: она-то не знает, каково это, когда у тебя есть папа.

Мы всегда как-нибудь развлекаемся – и не только в «Макдаке». Еще мы ходим:

• в кино,

• на каток (если зима),

• в музей тела человека,

• в музей со скелетами динозавров,

• в музей старых игровых автоматов,

• в гости.

А однажды мы даже пошли в какой-то взрослый бар. Там было много веселых взрослых, а я сидел под столом и играл в «Майнкрафт» на папином телефоне. У папы можно ложиться в любое время и вставать тоже. Так что из бара мы ушли, когда уже наступила ночь и я еле шевелил ногами. Маме мы об этом рассказывать не стали – а то на новом икеевском ковре в папиной квартире тоже появилось бы подозрительное пятно.

В тот первый школьный день мы погуляли, и папа отвел меня к бабушке. И, кстати, он ни разу меня не сфотографировал: в отличие от всех остальных, папа меня почти никогда не фотографирует, и у него даже нет инстаграма.

Глава 5, в которой я обнаруживаю кое-что неожиданное

На второй день школы все было почти так же, как и в первый. И на третий. И на четвертый. Вставать приходилось совсем рано, и к первому уроку я еще не успевал проснуться. Когда звонил звонок, учительница вела нас завтракать. Но вместо какао и булочки, о которых я мечтал, нам давали тарелки с дряблым серым желе, которое называлось омлетом. Или серую кашу с растопленным куском масла. Или гематоген. Из моих одноклассников это не смог есть никто, кроме девочки Маши, которую, наверное, дома морили голодом.

Однажды на русском учительница сказала:

– Сегодня мы будет говорить про предложения. Как вы думаете, чем они отличаются?

– Длиной? – предположил Гриша со второй парты.

– Не совсем. Предложения бывают повествовательные, вопросительные и побудительные. Учительница нарисовала на доске схему, объяснила, как устроены все виды предложений, а потом вызвала меня к доске.

– Марк, напиши-ка нам пример повествовательного восклицательного предложения.

Я взял маркер и написал:

Я хочу домой!

Все засмеялись, а учительница сказала:

– Очень хорошо. Марк все сделал правильно и получит пятерку. В качестве домашнего задания я прошу вас написать короткое сочинение, в котором будет по два предложения каждого типа. Урок закончен – и до завтра.

Тут зазвенел звонок, и все понеслись в раздевалку. Утром мы договорились, что из школы меня заберет бабушка. Я надеялся, что она будет ждать меня за калиткой, но она пробралась в школу. Бабушка стояла у турникетов на первом этаже и, как ястреб, высматривала меня в толпе других детей.

– Морковкин! Я здесь! – завопила она на всю школу, едва завидя меня.

Уверен: будь на ее месте дедушка, он ни за что бы так не сделал. Сделав вид, что это не моя, а какая-то странная чужая бабушка, я проследовал к выходу. Но бабушка заблокировала путь к свободе:

– Стой тут, я тебя сфотографирую, – она прищурилась и наставила на меня телефон.

– Выпрямись! Улыбнись! – целых два побудительных восклицательных выстрела. – Прекрасно, отправлю твоей матери.

Иногда я думаю, что, если бы бабушка не была бабушкой, она точно стала бы генералом. Дома, пока бабушка-генерал грела обед, я слонялся по комнате.

– А уроки тебе делать не надо? – крикнула бабушка из кухни.

Точно! Я хлопнул себя по лбу. Нам же задали сочинение. Я сел за стол и взял тетрадку. Мама потом сказала, что сочинение получилось на злобу дня. Я не понял, хорошо это или плохо, но мне самому оно понравилось.

Я пришел из школы. Бабушка греет обед!

Хочу ли я его съесть?

Но разрешат ли мне посолить котлету?!

Дай мне соль! Дай мне компот.

После обеда бабушка пошла вздремнуть, а я сел в крутящееся кресло и начал вертеться вокруг его оси. Сначала в одну сторону. Потом в другую. Перед глазами у меня все поплыло – я попробовал встать и свалился на пол. Когда мне стало чуть получше, я взял у бабушки на столе лупу и стал качаться на стуле, то приближая ее к глазам, то отдаляя. Все, что было в комнате, подъезжало и отъезжало с дикой скоростью. У меня снова начала кружиться голова, поэтому я встал и стал рассматривать разные вещи. Сначала я увидел, как в ковре на полу копошится крохотный коричневый жучок. Потом – маленькое пятнышко от фломастера, которым я изрисовал шкаф, когда был маленький. Затем я стал изучать корешки книг в шкафу и стоявшие за стеклом фотографии. На одной из них красивая и молодая бабушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Я видел эту фотографию сто раз, но только сейчас посмотрел на нее через лупу. Я разглядел зеркало у бабушки за спиной, а в нем – объектив фотоаппарата. И вдруг я увидел человека, который держал этот фотоаппарат. Через лупу были видны уши, волосы и клетчатая рубашка. Но больше я ничего разглядеть не успел, потому что бабушка позвала меня обедать, и, судя по всему, не в первый раз:

– Сколько раз надо звать? – скорбно сказала она, прижимая к груди половник.

Потом меня забрала мама. Дома мы с ней пили какао и, свернувшись под одеялом, смотрели «Гравити Фолз». Когда я ложился спать, из окна как обычно доносились звуки объявления о том, что со второй платформы отправляется поезд на станцию… А на какую – я не расслышал, потому что заснул. И не успел подумать о человеке на фотографии.

Глава 6. Я заболеваю, а мама и бабушка ссорятся

В школе не происходило ничего интересного: я так и не понял, зачем нужно было меня туда отдавать. Каждый день после уроков мама спрашивала:

– Как дела?

– Нормально, – каждый раз отвечал я.

– Что ты делал?

– Ничего особенного.

– Ты с кем-нибудь подружился?

– Со всеми.

– Неужели ты не можешь мне что-нибудь рассказать?

На самом деле я ни с кем не подружился. На перемене все сидели и играли в телефоны. Все, кроме меня, потому что мне мама купила кнопочную «нокию».

– Но у всех в классе смартфоны! – попробовал поскандалить я.

– Не обязательно быть как все, – отрезала мама. – Зато ты книжки читаешь и знаешь, какой длины кишечник, а они – вряд ли.

И где тут логика? В общем, ходить в школу мне хотелось все меньше, поэтому каждое утро за завтраком я говорил, что плохо себя чувствую. Особенно в те дни, когда у нас была физкультура. Мама начинала волноваться. Она с тревогой смотрела на меня, щупала лоб и светила в горло фонариком телефона. Два раза она оставила меня дома. Еще два раза я позвонил из школы во время уроков и прямо перед физрой меня забрала бабушка. Я был так рад, что забыл сделать вид, что мне плохо. Поэтому, когда я по-настоящему заболел, мне никто не поверил и пришлось торчать в школе до конца уроков с температурой.

Из школы меня забрала бабушка, потому что как раз в тот день мама была на работе. Бабушка отправила меня в постель и поставила у кровати огромную стеклянную банку с клюквенным морсом.

– Надо пить и писать, – безапелляционно заявила она.

– Но я не хочу пить.

– Никаких «не хочу».

Морс оказался очень кислым, поэтому, сделав глоток, я тут же выплюнул его обратно.

– Какая гадость.

– Так нельзя говорить про еду, – обиделась бабушка.

– Давай посмотрим старые фотографии? – предложил я.

– Прекрасная мысль, – обрадовалась бабушка. – Заодно померим температуру.

Она достала из картонного футляра старый градусник и начала трясти им с такой силой, как будто хотела, чтобы из него высыпались все цифры.

– Бабушка, но ведь есть цифровые термометры. Его нужно просто ко лбу поднести – он сразу запищит и покажет температуру.

– Не верю я этим новым приспособлениям, – бабушка сунула градусник мне под мышку. – Ну что, посмотрим альбом?

– Возьми заодно те, которые стоят за стеклом.

Бабушка достала толстый серый альбом и вытащила из-за стекла фотографии. Альбом начинался с настоящих древностей. На фотографиях застыли черно-белая дама в огромной шляпе, семья с десятью детьми, маленький мальчик на стуле.

– Они все умерли? – спросил я.

– Да, Морковкин, – вздохнула бабушка. – Это мой дедушка, – показала она на мальчика на стуле. – Петр Федорович, царствие ему небесное. Расстрелян в тридцать восьмом году.

– На войне?

– Нет, Морковкин. Война началась в сорок первом. А деда расстреляли как врага народа в тридцать восьмом. Потому что он был из дворянской семьи, а его брат воевал на стороне белых во время Гражданской войны.

– Я ничего не понял.

– Если коротко, то сначала в России правил царь. Потом случилась революция: царя заставили оставить трон. Началась война: красные были за революцию, а белые – за царя. Но красные выиграли, белые в основном бежали за границу. А еще через какое-то время советская власть стала преследовать всех, кто казался ей опасен. И не просто преследовать, а убивать. Вот и Петр Федорович… – бабушка тяжело вздохнула и вытерла глаза.

Я погладил ее по руке и вытащил из стопки бабушкину фотографию с зеркалом за спиной.

– Ты тут совсем молодая.

– Да, это восьмидесятый год. Во время Олимпиады.

– А кто тебя сфотографировал? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Не помню уже. Давно это было, Морковкин.

– Можно я возьму себе эту фотографию?

Бабушка помолчала.

– Почему именно эту? Я могу тебе дать ту, где мама совсем маленькая. Смотри, какая она тут прелестная девчушка!

– Но ты тут такая красивая. Я повешу ее у себя над кроватью.

– Ну хорошо, возьми. Пусть побудет у тебя. Но только на время – я привыкла, что она всегда тут стоит…

К тому моменту как мама наконец пришла с работы, я успел выпить треть банки с морсом и пописать целых три раза. Мама потрогала мой лоб:

– Вроде не горячий.

– Тридцать семь и девять, – скорбно сказала бабушка.

– Ерунда.

– И ты потащишь ребенка с температурой на улицу?

– Нам идти всего-то ничего. Можно попить? – мама взяла мой стакан с морсом и сделала глоток.

– Господи, какая кислятина!

– Я же говорил.

– Может, сахару добавить? – предложила мама.

– Сахар – белая смерть, – бабушка вызывающе скрестила руки на груди.

– Мам, но он правда кислый.

– Он и должен быть кислым: иначе какой в нем толк?

– А какой в нем толк, если его никто не будет пить?

– Пока тебя не было, ребенок прекрасно все пил.

Так они препирались еще некоторое время. В результате мы с мамой ушли, а бабушка обиделась. Но все-таки, когда мы уже были в дверях, она сунула мне конверт:

– Пожалуйста, не потеряй ее. Она мне очень дорога…

– Что это, мам? – спросила мама.

– Спроси у Марка. В отличие от некоторых он любит меня и хочет видеть почаще, – сказала бабушка дрожащим голосом и захлопнула дверь. Мама вопросительно на меня посмотрела.

– Да просто я попросил у бабушки ее фотографию. Не переживай, вы скоро помиритесь.

Но мама все равно расстроилась. Чтобы ее утешить, я предложил ей полежать вместе в моей кровати и посмотреть «Гравити Фолз». Так мы лежали до тех пор, пока за окном не стемнело и какой-то очередной поезд не уехал в сторону Уналашки.

Глава 7, в которой мы с папой идем к врачу

Бабушкину фотографию я, как и обещал, повесил над кроватью. Дома у меня тоже была лупа, и я увидел, что на объективе фотоаппарата есть надпись. Но больше ничего видно не было. Если дедушка – человек из зеркала, получается, что все-таки кое-какой след он оставил, и я на него напал. Пускай бабушка делает вид, что его не было, а маме неинтересно знать, кем он был, уверен, будь в нашей семье еще один мужчина, все было бы гораздо лучше и мама наконец поняла бы, что значит проводить время со своим папой. Но как идти по следу дальше? Как говорит Джек, I have no idea[3].

Когда я окончательно выздоровел, мы с мамой отправились к бабушке заключать перемирие. По дороге мы купили торт и букет тюльпанов. О том, что бабушка все еще обижается, можно было догадаться по тому, что она оставила дверь открытой, а сама ушла на кухню. Мама всучила мне букет:

– Иди вперед.

Когда мама и бабушка ссорятся, это похоже на настоящую войну с хитрыми маневрами и хорошо продуманной тактикой. Сейчас мама придумала пустить меня как пешку вперед и таким образом освободить дорогу ей, королеве.

И хотя мне было страшновато, я все-таки покорно пошел на кухню и вручил бабушке букет, а бабушка сразу растрогалась, попросила меня налить воду в старинную темно-синюю вазу с совсем голой женщиной и поставила чайник. А пока он вскипал, они с мамой успели окончательно помириться, обсудить скучные новости из жизни знакомых и налить чай в чашки с оранжевыми петухами. Чтобы бабушка не успела ничего сказать про белую смерть, я супербыстро съел два куска торта и пошел в комнату рассматривать старую энциклопедию о доисторическом мире.

Мама с папой договорились, что в первый день после болезни в школу меня повезет он.

– Только соберись заранее, а то обязательно что-нибудь забудешь, – сказала мама.

Я сложил в рюкзак все учебники, пенал и Вильгельма и сел на кровать ждать, когда меня заберет папа. Со стены на меня смотрела бабушка. Что, если спросить у Девицы про надпись на фотоаппарате? Она вполне может знать, как ее увеличить, и уж точно не станет обсуждать это с мамой. Я снял фотографию со стены и положил в рюкзак.

Чтобы меня пустили в школу после болезни, нужна была справка, и папа предложил сходить в новую клинику рядом с его домом. Мама не имела ничего против. Внутри все блестело и пахло духами, в коридоре приятно играла музыка, а все были такие вежливые, что почему-то хотелось громко пукнуть. Но вместо этого мы с папой тихо сидели в коридоре и ждали своей очереди. Наконец, нас позвали в кабинет. Доктор оказалась не старая, с красными губами и бровями, нарисованными прямо на лбу.

– Ну-ка, солнце, рубашечку подними, – сказала она так, как будто мне было три года.

– Молодец, мой хороший, – она воткнула в уши стетоскоп и положила мне на грудь холодную железяку. – Дышим.

Пока я дышал, я увидел, что ее брови покрыты толстым слоем розовой пыли.

– У вас брови в пыли. – Я решил на всякий случай ее предупредить.

Доктор захихикала:

– Это не пыль, солнце, а пудра. У мамы наверняка такая тоже есть.

– У мамы нет.

Доктор нахмурилась и взмахнула гигантскими ресницами.

– Не разговариваем, солнце. Дышим. Не дышим. Дышим. Не дышим. Покажи язычок. Замечательный у нас язычок, – доктор засмеялась, как будто ничего лучше моего языка в жизни не видела.

– Ну что, папа, пациент совершенно здоров. Сейчас я вам справочку напишу.

– Прекрасно, спасибо большое, – улыбнулся папа.

Доктор села писать справку.

– В каком мы классе?

– Но папа уже давно закончил школу, – не понял я.

Доктор снова захихикала и посмотрела на папу:

– Правда? Твой папа выглядит очень молодо. Но ты-то еще не закончил?

– Нет, к сожалению. Я только пошел в третий класс.

– Школу, значит, не любишь? Все ясно, психосоматика, – вздохнула доктор. – Ничего, все привыкают, и ты привыкнешь потихоньку. Держите справочку.

– Необязательно быть как все, – буркнул я. Но, прежде чем доктор успела ответить, папа поблагодарил ее и взял справку:

– Спасибо большое.

– Если что, звоните обязательно или пишите в «воцап», – снова засмеялась доктор и помахала нам рукой. – До свидания, солнце. Не болейте.

Когда мы вышли из кабинета, я сказал папе:

– Думаю, ей бы понравилось белье с тиграми.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся он, а потом мы пошли к нему домой.

Дома уже была Девица. В этот раз волосы у нее были темно-синие, а в носу, между ноздрями, появилась новая серьга.

– Привет, Марчелло. Видел мой септум?

– Чего-чего?

– Чего-чего, серьга в носу.

– Тебе идет. Хотя не знаю, что сказала бы бабушка, если бы увидела тебя.

– Пожалуй, мы можем ей об этом не докладывать. Ты в школу-то хочешь? Соскучился?

Я закатил глаза, почти как бабушка.

– Понимаю. Сочувствую, малыш. Школа – полное… – тут Девица сказала плохое слово и тут же прикрыла рот рукой. – Сорян. Я хотела сказать, что школа – это отстой, но когда-нибудь она закончится.

– Давайте закажем на ужин пиццу? – крикнул из комнаты папа.

– Да-а-а-а! – закричал я. Потому что, если съесть на ужин пиццу, даже мысль о школе становится чуть более сносной.

Перед сном мне позвонила мама:

– Как ты, мой суслик?

– Все классно, мы ели пиццу.

– Прекрасно.

– А сейчас мы с Вильгельмом смотрим мультфильм.

– Ложись уже, завтра рано вставать. Я заберу тебя после уроков.

О фотографии в рюкзаке я вспомнил, когда папа уже погасил свет. Ничего, спрошу завтра.

Глава 8. Случайности не случайны, или Как я попадаю в одно очень важное место

Но утром Девица спала, так что поговорить с ней я не успел. Погода испортилась, ночью прошел дождь, и папина чистенькая «тойота» тут же покрылась грязными разводами. Я смотрел в окно и думал о том, что бы я делал, если бы школы не было. Сидел бы целыми днями и смотрел мультики. Или рассматривал бы старые энциклопедии. Или умолил бы маму купить хомяка и построил бы ему дом. Я уже придумал, что назову его Франц и что вокруг его дома будет закручиваться огромная труба, по которой он будет носиться как сумасшедший. Я уже собирался рассказать об этом папе, хотя по утрам с ним лучше не разговаривать, как вдруг…

– Вылезай, Морковкин, мы приехали.

Папа обернулся ко мне и улыбнулся, как будто это утро не было таким мерзким.

– Дай пять.

Я дал ему пять и поплелся в школу, к которой уже, как муравьи, сбегались другие дети.

На уроках я ничего не слышал, потому что думал о том, что можно сделать с бабушкиной фотографией. Может, приложить к ней лупу и сфотографировать на телефон? А может, отсканировать и увеличить на компьютере? Между русским и чтением я наконец придумал. В огромном доме рядом со школой, кажется, было все: ремонт обуви и часов, магазин сигарет, магазин зарядок для телефонов и всяких шнуров, магазин самих телефонов, магазин странных вещей, химчистка, что-то непонятное и фотоателье. Там наверняка можно увеличить и распечатать фотографию. И займет это вряд ли больше пятнадцати минут, на которые мама, как всегда, опоздает.

Когда уроки наконец закончились, я схватил рюкзак, скатился по лестнице, переобул кроссовки, накинул куртку и помчался к выходу.

– Мальчик, тебя кто забирает?

Чертики-бортики, как же я не подумал об охраннице. Эта милая тетя преградила мне дорогу, и довольно решительно.

– Э… мама.

– Позвони ей, пожалуйста, и попроси ее зайти в школу.

– Но мы договорились встретиться за калиткой.

– Прости, но по правилам я не имею права выпускать детей одних из школьного здания.

Тут как раз позвонила мама:

– Морковкин, прости, я опаздываю. Мне еще нужен где-то час. Сможешь меня подождать в школе?

Я снова надел сменку, снял куртку и поплелся обратно в наш класс. Но дверь уже была заперта, а мои одноклассники куда-то исчезли. От нечего делать я пошел дальше по коридору. В некоторых классах еще шли уроки, некоторые были заперты. Потом я поднялся на третий этаж, прошел мимо актового зала, заглянул в библиотеку и вдруг увидел дверь с табличкой, на которой был нарисован фотоаппарат и написано FLASH.

«Flash! Ah-ah. Saviour of the universe», – прокричал у меня в голове Фредди Меркьюри.

Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Вроде ничего особенного: обычный класс с партами и доской. Только на стенах висели не расписания и всякие занудные таблички, а плакаты и фотографии. На стене за задними партами – плакат с меня ростом: лысый старичок в очках одним глазом щурился в фотик, а другим внимательно разглядывал меня. Я сам не заметил, как вошел и оказался у одной из фотографий. Фотка была просто сумасшедшая: по комнате в потоке воды летали бешеные коты, с ними усатый дядька с выпученными глазами и стул. Рядом висела еще одна: высоко над городом, прямо посреди неба, на какой-то жердочке сидели люди в кепках. А вот совсем старинная фотография, как из бабушкиного альбома: дядька в цилиндре и грустная тетенька, замотанная в платок, висели в корзине воздушного шара.

– Это Надар, – вдруг сказал кто-то прямо у меня за спиной. От неожиданности я чуть не пукнул, а может, все-таки пукнул и подпрыгнул – совсем как коты на фотографии. Я даже не заметил, как в класс вошел какой-то учитель. Или не учитель? На учителя он не был похож. Может, это потому, что в нашей школе одни учительницы? Он был какой-то лохматый и с бородой-щетиной, и пахло от него сигаретами, как от папы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Лайв Эйд» – международный благотворительный музыкальный фестиваль, состоявшийся 13 июля 1985 года и организованный британскими музыкантами для сбора средств пострадавшим от голода в Эфиопии. На стадионе «Уэмбли» в Лондоне собрались 82 000 человек, а на Стадионе имени Джона Фицджеральда Кеннеди в США – около 99 000 зрителей.

Вернуться

2

Рой Томас Бейкер (р. 1946) – британский музыкальный продюсер. Сотрудничал с The Who, The Rolling Stones, Дэвидом Боуи, Оззи Осборном, Дасти Спрингфилд и многими другими исполнителями и группами. Самой известной его работой стала «Богемская рапсодия» группы Queen.

Вернуться

3

Понятия не имею (англ.).

Вернуться