Мария Серрадо
Без ума от диско

I've done alright up 'til now

It's the light of day that shows me how

And when the night falls

The loneliness calls.

Whitney Houston – I Wanna Dance With Somebody[1]

Часть I

1. Что не так с музыкой

Уважаемые пассажиры, просим сохранять спокойствие. Вагоны с четвертого по восьмой временно переведены в энергосберегающий режим.

Я открыла глаза навстречу неприветливой, замкнутой темноте – темноте, которая больше подходила забытому подвалу с холодными хромированными инструментами, а не вагону высокоскоростного поезда, несущемуся по извилистому подземному туннелю.

Под потолком замигали индикаторы питания, красный свет от них слабо осветил пыльные сидения и разрисованные граффити окна. Включились текстовые панели с названиями станций и линий, и поезд продолжил движение в красно-зеленой кислотной гамме. Шум от ударов колес об рельсы усилился, и я вытащила один наушник, чтобы прислушаться. На мгновение показалось, что поезд выворачивается и несется вниз, прямиком в механический цех с гигантами – там они тысячелетиями подвергают пыткам вагоны, чем-то провинившиеся перед великим Составом.

Во втором наушнике скрип качающихся сосен смешивался с пением птиц – мелодия из цикла «звуки природы», которую я слушала практически каждый день вот уже девять лет. Она на время притупляла мысль о том, как я не хочу идти.

За окном промелькнула станция, на которой поезд не остановился: она была так ярко освещена, что на секунду в вагоне тоже стало светло. Жаль, я сидела спиной к дверям и не успела рассмотреть, как она выглядит.

Следующая остановка – моя. Я вернула наушник на место, на прощанье осмотрела пустой вагон и нажала на кнопку открытия дверей.

По пути наверх, в город, мне встретилось три агитатора «Новой церкви». Весь пол в лифте был усыпан листовками, к стенам намертво прилипли флуоресцентные отпечатки с изображением Иисуса, и одному из них кто-то уже успел нарисовать солнечные очки и пышную розовую шевелюру. Узкое пространство лифта давило со всех сторон и будто пыталось вложить мне в голову новую креационистскую концепцию, которая обещала облегчить мне жизнь.

Улица развернулась передо мной в аскетичном шарме: вокруг ничего не привлекало внимания, хотя это был развлекательный квартал. Мне пришлось пройти под фонарями и отбросить тень, почти сливающуюся с плиткой из-за серости и смазанных краев. Казалось, что это не тень человека, а ее неумелая копия – как детские каракули, висящие на стене картинной галереи.

Плитка оказалась двухцветной, и это открытие застало меня врасплох, потому что я представить себе не могла, кому понадобилось менять серую плитку на тандем серой с белой. Я довольно медленно продвигалась к входу в здание бывшего музея, потому что решила наступать только на белые квадраты, и каждое прикосновение моих фиолетовых туфель к серой поверхности награждало ноги разрядом тока. Я так хорошо представляла себе боль, что мне удавалось заставить свои нервы передавать несуществующий импульс.

Соблазн развернуться и пойти обратно, даже по серой плитке, был настолько велик, что я остановилась у дверей и, держа руки в карманах пиджака, несколько раз глубоко вдохнула. Захотелось прокашляться, и я позволила горлу немного выбросить злость. Мой официальный выходной начался двенадцать часов назад, значит, осталось еще двенадцать на отдых, а потом надо возвращаться к работе.

– Ладно, два часа пытки и на весь следующий год свободна, – сказала я вслух, открывая дверь.

* * *

Боль пронзила позвоночник, обвила шею тисками и ударила вверх, в голову. Сосуды напряглись и начали разбухать, как попкорн в микроволновке. Я положила холодную ладонь на затылок и закрыла глаза, представляя себе, как лечу на высоте сотен метров над горным рельефом, плавно переходящим в речную долину с пещерами и водопадами, хотя в настоящих речных долинах не было ни того, ни другого. Да и настоящих речных долин уже давно не было.

Звук разбившегося стакана вернул меня на жесткий высокий стул у барной стойки, в темноту и бессмысленный шум. Бармен начал собирать с пола осколки. Мне захотелось отвернуться, будто на полу было не стекло, а останки инопланетного существа, сотканного из хрусталя.

Шея заныла серьезно. Будто боль была единственным ее развлечением, лучшим способом напомнить о себе. Шейные позвонки и оплетающие их мышцы уже давно жили своей жизнью отдельно от моего тела, так что даже обезболивающие не оказывали на них никакого эффекта. Давно. То есть с того самого дня.

Боковым зрением я увидела, как прожекторы включились и подсветили сцену. Сейчас начнется. Какое-то время я сидела неподвижно, глядя в свой стакан с безалкогольной бурдой желто-зеленого цвета под названием «Стратосфера», боясь, что движение вызовет новый виток боли. Но когда заиграла музыка и я поняла, что меня ждет, я слезла со стула и, оставив на стойке свой напиток, направилась прямиком в VIP-зал. Там, на втором этаже, никакого шума не было, и мягкий, похожий на натуральный свет красных и золотистых ламп приятно обволакивал пространство. Дверь была, само собой, заперта. Я аккуратно постучала и прислушалась к голосам внутри.

– Симон? – позвала я. – Можно войти?

Дверь распахнулась, и охранник в идеально сидящем смокинге смерил меня взглядом – будто я с улицы пробралась сюда попрошайничать. Иногда мне жаль, что такие как он не знают, кто я.

– Дайте ей пройти и закройте дверь, побыстрее, – послышался знакомый голос.

Я вошла в зал, и в нос мгновенно ударил густой и терпкий сигаретный дым; видимо, действительно терпкий, иначе мой нос, который был заложен после поездки в метро, не уловил бы запаха. Вентиляция работала на полную мощность. Симон встал из-за стола, за которым сидело еще четверо мужчин, – все они отвернулись, и их лиц я не разглядела – и подошел ко мне.

– Можно мне уйти? – взмолилась я, нервно перекручивая на запястье браслет с микромишками Haribo. А потом я затянула его настолько, что он оставил розовый след на моей измученно-бледной коже. Еще немного, и разноцветные медведи рассыпались бы по бархатному ковру. – Просто я… очень, очень не люблю Элвиса.

Он вздохнул и посмотрел на меня извиняющимся и одновременно ждущим извинений взглядом. Даже в полутьме было заметно, что он уже начинает седеть. Странно, мне буквально вчера казалось, что он выглядит намного моложе своих лет, точно не на сорок три. Думала, он вообще не собирается стареть. У человека с его финансами была такая возможность.

– Музыку не я выбирал.

– Ну, конечно. Все плохое всегда делал не ты. Сколько тебя знаю, ты делаешь только благие дела. А все плохое – это всегда кто-то другой виноват. Но ладно. И все-таки мое присутствие там, это так обязательно?

– Ты знаешь, как я стараюсь, чтобы общаться вам приходилось по минимуму. Но иногда нужно уметь провести чуточку времени вместе. – Он показал жест «на донышке». – Все-таки мы команда. Понимаешь меня? Мы это делаем по традиции. Сегодня выходной, поэтому я и прошу тебя постараться.

Вот уже пятнадцать лет он просит меня постараться, и я говорю, что попробую. Я вспомнила его в двадцать восемь, со сколиозом, в очках, с длинными волосами. Они волнами спадали с его плеч, когда он открыл дверь моей камеры, наклонился и спросил, не хочу ли я сбежать. До этого я часто смотрела на его силуэт, сжав руками решетку и щуря глаза, чтобы разглядеть получше. Смотрела, как он проходил мимо в искусственном свете того вечно белого коридора, по которому нас вели на очередной мучительный тест.

– Во сколько ты пришла?

Я посмотрела на его белесые виски и попыталась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. Потом сверила запись на часах и назвала точное время.

– Вот и отлично. Тогда… тебе осталось тридцать восемь минут, давай договоримся так.

– Считаю секунды. А тебе хорошо сидеть здесь, в тишине и покое.

– Хочешь поменяться со мной местами?

– Ну уж нет.

А я бы хотела. Я как-то сидела в его кресле, и там было вполне так комфортно.

– Ладно. Но когда-нибудь ты заплатишь за причинение мне всех этих страданий. Попадешь в гламурный ад, которым нас так пугают.

– Всегда любил твои шутки, – произнес Симон, отводя взгляд куда-то в несуществующие просторы роскошных интерьеров. – Кстати… – он неестественно растянул это слово, – как там Юлиан? Скоро поправится?

Что-то было не так в том, как он это сказал. Мне на секунду показалось, что он готов все бросить, прямо сейчас.

– Да, еще пара недель, и он будет в норме. Спасибо за содействие. Он в курсе, как много ты для него делаешь. Как представится случай, он тебя поблагодарит, ну, лично.

– Да мне не сложно. Я только рад был поспособствовать.

Я зашагала к двери, но ковер был таким плотным, что мои шаги растворялись в тишине, и казалось, что меня вообще никогда не было в этой комнате.

– Кого заказать в следующий раз? – спросил Симон, когда охранник уже почти закрыл за мной дверь.

– В следующем году? Modern Talking. Закажи Modern Talking.

Это мой пятнадцатый «совместный праздник», и ни разу никому не пришло в голову включить Modern Talking или хотя бы Boney M. И что-то мне подсказывало, что я этого никогда не дождусь.

Дверь за мной закрылась, и я, хоть и не видела этого, была уверена, что Симон закатил глаза. В (относительной) молодости он постоянно так делал. Пятнадцать лет назад, когда мы провернули наш план, он стал идейным двигателем команды, мотивированным новизной задач специалистом. Теперь он начальник группы, «уставший, но все еще на ногах», как он сам себя называл. Господин Симон Тор. А привычки все те же, но, как говорится, привычка – вторая натура.

Я бы никогда не попала на эту работу и никогда не вошла бы в эту комнату, если бы не согласилась на предложение, которое он мне сделал тогда в моей камере. Мои останки бы сейчас мирно покоились под слоем песка в паре километров от границ купола, и меня бы уже не волновало, какая музыка будет играть на корпоративе.

Снова эта чертова годовщина, пятнадцать лет. Меня передергивает каждый раз, когда я представляю себе это число, но именно его я представляю так часто, что уже смирилась. У меня боязнь круглых чисел, специфический тип аритмофобии, но числа кратные пяти также доставляют мне дискомфорт на подсознательном уровне, поэтому их я аналогично стараюсь избегать. Только вот они не стараются избегать меня.

Я спустилась на первый этаж, и оставалось только сесть за столик и наблюдать за представлением, следя за временем на экране. Я выбрала самое темное место в углу у стены и заказала «Розовый фламинго» на основе концентрата ГМО-клубники.

Зал вместил бы от двенадцати до шестнадцати человек по моим подсчетам, но был арендован исключительно для нас четверых. На данный момент пришли трое (вместе со мной), и я надеялась, что на этом и остановимся. Вся моя зависть к тем, кому однажды каким-то образом удалось увильнуть, давно растворилась в нежелании никого из них видеть. Но каждый судит по себе, об этом тоже стоит помнить. Может быть, им как раз хочется прийти.

Шоу началось.

Голограмма Элвиса Пресли, идеально имитирующая его еще не всеми забытый голос, двигалась вперед, шагала в четко отрепетированном ритме, подходила все ближе к – о боже – моему столику. Еще пара секунд, и голова короля рок-н-ролла с килограммом геля на волосах повиснет надо мной, вливая в уши навязчивую мелодию «I Don't Care if the Sun Don't Shine», которую потом придется искусственно вынимать из памяти, но даже тогда она может оставить в мозге метастазы в виде скрипучих отголосков.

Слишком близко. Как только эта мысль заполнила мою голову, Элвис медленно отдалился и повернулся в другую сторону, все так же держа микрофон и театрально двигая руками – так, будто лапал какую-то даму из подтанцовки. Неужели, хотя бы параметры контроля здесь на достойном уровне, не зря нам обещали иммерсивный экспириенс. Интересно, а выключить его совсем можно? Я направила на это все силы мысли, и в какой-то момент мне показалось, что я с трудом, но пробиваюсь сквозь звенящую броню, но потом я резко слетела, и у меня еще сильнее заболела голова.

Я краем глаза взглянула на Санни. Они с Жульолом сидели прямо возле сцены, спиной ко мне, но я будто видела их прямо перед собой: идеальная провинциальная пара, дети аристократов, красивые, любящие семью и Бога. В этом образе они были уже лет восемь. Пышное платье в горошек подчеркивало ее красивые плечи. Блестящие туфли на высоком каблуке так и оставались ее вечным атрибутом. Одевалась она в махровые пятидесятые – прямо залезала внутрь и застегивала молнию. Высокая прическа с обилием лака не менялась из года в год: как было в прошлый раз, так и сейчас.

Эта ретромания действует на нервы, но в наше время принято во всем следовать моде. Говорят, что мода имеет свойство повторяться, и раньше я не верила, но теперь вижу своими глазами. Это может показаться странным со стороны, но мы живем в двадцать первом веке, живя при этом в двадцатом. В моде костюмы с пайетками, кислотные цвета, бесформенные свитера, лак на волосах, шляпы, кожа, ободки, кружева, гольфы, огромные ботинки и химические завивки. Мы собрали весь прошлый век в один флакон и надеваем его на себя, слушаем, смотрим, пьем – пока не надоест, вероятно. Но приходится ориентироваться на другое время, раз уж твоего времени нет. Формально оно есть, но фактически мы все уже давно плаваем в безвременье. Prada выпустили последнюю оригинальную коллекцию девятнадцать лет назад, а потом начали тупо копировать и повторять предыдущие, при этом требуя за вещи еще бо́льшие деньги. Когда нет смысла (да и надоело) создавать новое, можно наживаться на классике. Ретромания действует на нервы, да, но я сама погрязла в ней по уши.

Санни слегка повернула голову, я увидела ее профиль и сразу перестала воспринимать ее как манекен. Я вспомнила, как она звонила мне, каждую ночь, в промежуток с двух до шести часов. Звонила с самых старых телефонов, с почти заблокированного экрана, из самых грязных подвалов, где продавали последние X-новинки, из палаты медкорпуса, когда ждала выписки и штрафа за выстрел в голову навылет, который она подарила себе на двадцать седьмой день рождения. Звонила из нашего самого большого архива живых ужасов и спрашивала, что я выбираю – боль или унижение. Звонила, чтобы сказать, что я нужна ей, как воздух из кондиционера в туалете на третьем этаже отдела кадров, потому что без кондиционера там невозможно дышать из-за запаха отходов: за стенкой перерабатывали души оштрафованных. Санни отвернулась, я увидела ее белый затылок и уже ничего не могла вспомнить.

Блузка сбилась, но поправлять ее было лень. Мерзкое чувство распространилось по телу – мелкие жучки ползли по венам снизу вверх. Я попыталась сесть поближе к столу, положив ногу на ногу, но лучше не стало: для ног под столом не хватало места. Спина начала разносить вокруг импульсы боли. Оставалось только отвлечься. Способов для этого было не так много, в этом душном помещении даже сам воздух уже держал меня за горло.

Я уставилась в стакан, и на дне была выгравирована фраза «Хочу домой». Подняла голову к потолку – хочу домой. Даже Элвис завывал, что хочет, чтобы я пошла домой.

Жульол на пару секунд повернулся в мою сторону, но потом вновь перевел внимание на пустую сцену. Элвис запевал на золотой лестнице, не дойдя до подмостков пару шагов. Мой коллега нервно ерзал на стуле, и это было странно. Я была на нервах, но сидела спокойно, а ему что-то не давало жить так, что он начал извиваться, как червь. Его золотистый костюм переливался, делая своего обладателя еще больше похожим на клоуна. Осознание того, что этот смешной человечек профессионально пугает людей и делает на этом деньги, снова заставило меня признать полную неадекватность этого мира. Невысокого роста, с высоким голоском, молодящийся. Да что тут, оба они глупо выглядели, хотя глупым был только один. Помню, как с ним разговаривала в последний раз: он с пеной у рта угрожал сдать меня в Коррекцию (притом, что мы сами там работаем), если я еще раз приближусь к нему хоть на шаг, и посадить за виртуальную решетку на все оставшиеся до «часа X» годы. И вообще я психопатка, извращенка и крыса. Учитывая то, что я выше его больше, чем на голову, смотрелась сцена карикатурно. И происходило это в туалетной кабинке, куда он беспардонно вторгся, чтобы мне угрожать. Это было восемь с половиной лет назад, и с тех пор я с ним не говорила.

Но когда начальство развлекает нас даром, устраивая подобные концертные сеансы в довольно тесных залах и с плохой музыкой, мы должны «объединяться». Иногда это даже происходит, только если много выпьешь. Пить нам пока разрешают, и я предпочитаю не знать, что они подливают в напитки. Но когда от алкоголя летит крыша (как это выяснилось, когда я давным-давно выпила несколько рюмок виски), все становится заметно сложнее.

Санни отодвинулась от столика, и я увидела стакан с «Синей зарей»: свет со сцены выхватил его из темноты и показал мне – на дне еще восемь-девять миллилитров. Если это правда «Синяя заря». В цвете напитка было что-то необычное. А что, если… Нет, пустое.

Она включила свой экран и начала что-то листать: вероятно, фото людей, которых она за этот год довела до безумия. У нее давно поехала крыша на радикальных методах снятия стресса, и ходят слухи, что она устраивает вечеринки у себя дома, в программу которых включены фирменные садистские игры. Но она никогда не звонила и не приглашала меня. Слышала от Симона, что Жульол даже лежал в больнице на замене сожженной кожи. Что у него под костюмом, мне не хочется видеть, так что проверить не могу.

Мимо кто-то прошел, и по звону ботинок я сразу поняла, что это Ярон: можно даже голову не поднимать. Он был похож на умытого и причесанного солиста группы «Kiss» – чересчур стереотипный рокер во всем черном и кожаном, обвешанный железными цепочками, с изрядно помятой сигаретой. Да уж, punk not dead, или как там они говорят. Все это смотрелось совершенно дико в атмосфере люксового клуба, но его не беспокоил внешний вид, как в принципе и все остальное. Коллега прошел вглубь зала и сел за столик у противоположной стены.

Хотелось встать, демонстративно повалить стол и стулья, но я продолжала неподвижно сидеть. Потом я положила руки на стол, опустила на них голову и закрыла глаза. Хочудомойхочудомойхочудомой.

Сколько я так просидела? Недостаточно, потому что заведенный таймер дал бы мне знать о конце пытки. Я открыла глаза, подняла голову и поняла, что в зале, кроме меня, никого нет. Элвис плясал, как малое дитя, – без ритма и смысла. Значит, уже можно уходить? Если таймер не сработал и я просидела здесь два часа, мне обеспечен вьетнамский флешбек на несколько недель вперед.

Мое внимание привлек столик, за которым до этого сидели Санни и Жульол. Сейчас он пустовал, и на белой скатерти стоял стакан с коктейлем, на дне которого остались те самые восемь-девять миллилитров. Во рту мгновенно стало сухо, сердце заколотилось так, будто я бегу за поездом, надеясь запрыгнуть в последний вагон.

Я быстро прошла мимо столика, взяла в левую руку стакан и направилась к уборным. Из зала слышались визги Элвиса, но это уже меня совершенно не касалось. Я резким движением открыла кабинку, вошла, дверь автоматически закрылась изнутри.

– Свет.

Свет выключился, и только голубой индикатор остался гореть, частично освещая эту тесную коробку. Я повесила сумку на крючок, опустила крышку унитаза и села, держа стакан двумя руками. На дне переливалась синяя жидкость. Я запрокинула голову, сделала глубокий вдох и влила ее в рот. Я была права, это не «Синяя заря». Вернее, была ею, пока туда не опустили шипучую таблетку с ХХ4.

Голова слегка закружилась, и я не смогла с первой попытки снять сумку с крючка. Нельзя было медлить. Нужно было убираться отсюда, пока никто не пронюхал, что я нарушаю личные предписания.

– Свет.

Свет включился. Я бросила стакан в мусорорасщепитель и уже собиралась выйти, когда услышала что-то похожее на всхлипы. Прямо здесь, в паре метров от меня. Дверь в одну из кабинок была приоткрыта: такое ощущение, что сейчас из нее выпрыгнет монстр или привидение, как в дешевом скримере.

Я протянула руку, чтобы открыть дверь, держась при этом на расстоянии. То, что я увидела, когда она с легким скрипом распахнулась, несильно меня удивило. Санни лежала на полу в неестественной позе: будто ее упаковали в коробку, а потом вытащили и положили на кафель, а она застыла в прежней форме. Туфли аккуратно стояли возле перегородки, частично забрызганные кровью, которая стекала у нее по подбородку пузырящейся струйкой. Открытая сумка манила меня возможностью схватить что-то, что могло мне пригодиться, – ведь скоро ее заберут вместе с хозяйкой. Я снова, как в первый раз, удивилась остроте своего зрения в этих линзах. Из сумки я достала две помады, зеркало, маленький флакон с духами и кассету с избранными хитами The Killers. Слушать я ее, конечно, не собиралась, но вдруг Юлиану захочется – включит в наушниках. Санни начала хрипеть. Похоже, все подходило к концу, ну, на какое-то время. Ее смерть, как и ее жизнь, меня не волновали. Так же как ее не волновали моя жизнь и смерть.

Все будет по обычной схеме:

1. Ее обнаружат.

2. За ней приедет машина.

3. Ее положат в мешок и увезут в Коррекцию.

4. Проведут все надлежащие процедуры, пока тело снова не придет в рабочее состояние (в данном случае будет не слишком сложно).

5. Возьмут последнюю копию ее разума из облачного хранилища и загрузят обратно.

6. Ее хлопнут по щеке, оповестив о том, что ей нужно будет самостоятельно выплатить всю стоимость врачебных манипуляций.

7. Начальство по распоряжению сверху выпишет ей штраф за смерть, а так как здесь мы, очевидно, имеем дело с самоубийством, штраф будет удвоен.

8. Она вернется к работе.

Как и всем, у кого подписан трудовой договор, умирать раньше времени ей запрещено. Вот такой memento mori. Вот такой Благородный Восьмеричный Путь.

Мне не было интересно, что у нее сегодня не сложилось, на мою реальность это никак не влияло. Я запихнула выбранные вещи в свою сумку и ушла.

В коридоре не горел верхний свет, и освещение ограничивалось лентой с разноцветными лампочками. Я услышала издалека голос Жульола, который нервно что-то у кого-то выяснял, и это значило, что мне надо ускориться. Я посмотрела на часы: тридцать восемь положенных мне минут истекали через четыре, три, два, один.

Я вышла на улицу, в безветренную и сухую ночь, и в первую секунду она напугала меня, но потом я вспомнила, что давно привыкла. Возле входа, прислонившись к стене, курил Ярон. Его куртка с железными цепочками и абсолютно безразличный вид не добавили мне радости. Взорвись все это здание к чертям, ему все равно будет наплевать.

– Слышал, ты участвуешь в Программе, – сказал он, бросая сигарету на асфальт.

– Не верь всему, что слышишь, – ответила я, даже не повернувшись в его сторону.

Я зашагала к стоянке такси, но потом остановилась на минуту, чтобы успеть подышать тишиной, пока сирены не оккупировали все акустическое измерение.

– У тебя походка, как у модели.

Я сделала усилие, чтобы не обернуться.

– Ты псих.

Подул ветер ―тусклые, хриплые порывы― но, конечно же, это была всего лишь вентиляция. Жуки вновь поползли по венам, я поежилась и сжала ручку сумки максимально сильно. Внутри будто включился таймер. Тик-так-тик-так. Не оборачиваясь, я поплотнее захлопнула дверь своей капсулы и залезла в машину, вырезая себя из этой сцены, пока это еще было возможно.

2. Насмешки судьбы

Вдоль шоссе на проводах были развешаны гирлянды с красными огнями, и их исчезновение обозначило то, что я выехала из развлекательной зоны и двигалась к спальным районам.

Никогда не прошу остановить прямо возле дома. Знаю одно местечко, где такси может спокойно припарковаться, в шаговой доступности от здания, в котором я живу, но не совсем рядом. Такси, конечно, не ахти, но на типичную тачку жителя моего района не похоже, поэтому может вызвать подозрения у особо озабоченных граждан. На автомобилях, которые я заказываю, нет опознавательных знаков развоза, они выглядят как обычные авто, только без водителя, но благодаря тонированным стеклам это незаметно. Обычными дешевыми сервисами я не пользуюсь, потому что из-за роста не могу нормально разместиться на крохотном заднем сидении. Сама я не вожу, никогда не водила. Попробовала однажды, и это закончилось плохо, а потом у меня развилась амаксофобия, которая распространялась даже на «Need for speed» и на корабли в «Космических рейнджерах». А учитывая, что в день я съедаю в среднем от шестнадцати до тридцати шести таблеток, сесть за руль для меня не лучшее решение.

Я вытащила из сумки пакет со сдавленной и завязанной узлом одеждой, специально для таких случаев – при параде появиться у дома я не имею права. Здесь проживает несколько элементов, слишком озабоченных жизнью других, и я не хочу, чтобы ко мне лезли.

– Стоп.

Загорается красный индикатор, автомобиль мягко тормозит. Синтетический голос системы благодарит за поездку. Я прислоняю палец к терминалу, и слово «успешно» буквально на секунду появляется на экране, а потом он гаснет, будто вообще вышел из строя.

Прямо в салоне переодеваюсь в черную свободную ветровку и спортивные брюки, и плевать на камеры. Если кто-то реально просматривает записи, то вот вам бледное костлявое тело в кружевном белье Victoria's Secret. Туфли оставляю, как бы странно это ни смотрелось. Химические локоны цвета сливочного крема тоже приходится снять; я расстегиваю заколку, и мои жидкие волосы с секущимися кончиками падают на моментально ставшее измученным лицо. Смотрю в зеркало на это жалкое зрелище. Достаю салфетки и стираю макияж, оставляю только красную помаду. Запихиваю парадную одежду в пакет, выхожу и иду сорок три метра до дома.

Если бы вы могли видеть мой район, то спросили бы, почему я живу в такой клоаке. Или вы назвали бы это место иначе: трущоба, гетто, гадюшник, свалка, дыра, непримечательная местность – боже, серьезно, кто-то так сказал, я серьезно. Непримечательная местность, где живут деклассированные элементы.

Что ж, это осознанный выбор в целях маскировки. Смотрите: большинство людей считает, что богачи живут в элитных кварталах. Большинство людей знает, какую человек моей профессии получает зарплату. Поэтому они ищут нас там. Поверьте, за последние годы в богатых районах поджигали, рушили и громили не меньше, чем здесь. Здесь к тебе приходит ощущение относительной безопасности. Снаружи мои окна выглядят совершенно обычно, и кажется, что это квартира среднестатистического клерка, работника сферы услуг, да кого угодно. Дверь закрывается на четыре замка. Мои соседи слышат, как я проворачиваю ключи в общей сложности двенадцать раз, это длится в среднем сорок две секунды. Оценили? Я даже делаю вид, что умная система «антивзлом» мне не по карману. И кнопки открытия дверей здесь не в ходу.

Я закрыла дверь на все замки и аккуратно повесила ключ на крючок, не включая при этом свет, – свою квартиру я знаю хорошо и могу ориентироваться в ней даже в полной темноте (у меня было полно времени приспособиться).

Пройдя в гостиную, я прислонила палец к сенсору (от голосового управления я отказалась в прошлом году), но загорелась только фиолетовая неоновая лампа у окна, бросив слабый отблеск на тонкую сетку, которая не давала свету от уличных фонарей просочиться в комнату. Городское освещение в виде бесконечных люминесцентных ламп пагубно воздействует на нервную систему – так сказали ученые.

Я увидела ее в кресле и невольно вздрогнула. Она уже семь лет как у меня и две недели непрерывно в рабочем состоянии, а я никак не могу привыкнуть. Это ли не странно?

– Что выберешь, боль или унижение? – спросила она.

Она сидела, положив ногу на ногу и скрестив на груди руки. Ее взгляд был направлен в пустой угол и выражал смесь обиды и злости – уже вполне привычный коктейль для позднего вечера.

– Унижение, – ответила я, бросая сумку и пакет с одеждой на диван.

Она улыбнулась, но как-то слишком искусственно. Иногда у меня мороз проходил по коже от ее взглядов и движений, особенно когда она подходила сзади и клала мне руку на плечо, или смотрела, как я переодеваюсь в спальне перед зеркалом.

– Я выбрала фильм, ждала тебя два часа. Тебе все равно.

– Я была на корпоративной пьянке.

– Конечно, а меня взять даже мысли не возникло. Ты меня никуда не выводишь. – Она встала и собиралась уйти на балкон, но я схватила ее за руку, чуть ниже локтя. Мягкость ее кожи снова – уже в который раз – повергла меня в шок на пару секунд. Почему-то моя кожа никогда не была такой приятной на ощупь, даже если я пользовалась кремом за несколько тысяч.

– Соня… Пожалуйста.

Она посмотрела на меня исподлобья, будто пытаясь загнать подальше свое негодование, но оно никак не унималось и бурлило, поднималось вверх, готовое брызнуть прямо мне в лицо.

– Больше так не делай, – произнесла Соня дрожащим голосом. Казалось, она вот-вот заплачет. Такие перемены настроения уже начали выводить меня из себя.

– Не буду. Правда. – Я провела рукой по ее блестящим волосам нежно-голубого цвета. Она смотрела мне в глаза и не двигалась. Я дотронулась кончиками пальцев до ее щеки и стала медленно опускать руку, пока не дошла до нижнего края кислотно-зеленой нейлоновой майки.

– Убери руки! – Она резко высвободилась и скрылась за бисерными шторами, разделявшими гостиную и вторую спальню (наверное, самое нелепое интерьерное решение за всю мою жизнь).

И где в новой версии стоит галочка на флажке «отказ»? Где предупреждение? Я включила экран и полезла в настройки. Вчерашнее обновление не пошло ей на пользу. Я какое-то время крутила бесконечное меню, абсолютно запутавшись в характеристиках. Вот оно, нашла. «Возможность отказа» включена по умолчанию. Критика. Противоположное мнение. Ведение дискуссии на максимуме. А на деле вместо дискуссий одни слезы и упреки.

Отключить, отключить, отключить.

Я упала на диван в форме фиолетовых губ и запрокинула голову. Рассматривая безупречно белый потолок, который из-за скудного освещения стал розоватым, я захотела, чтобы диван всосал мое тело полностью и перенес меня в реальность диванных нано-категорий. Возможно, там мне было бы проще в чем-то разобраться. Возможно, именно там находятся все ответы.

Это была абсолютно бесполезная стычка, но, по крайне мере, мне удалось на какое-то время отвлечься от боли. Мне давно пора менять позвоночник. Не могу сказать, что это невозможно, просто никак не доходят руки встать в очередь.

Экран дал сигнал о получении нового сообщения, и я лениво открыла его.

Уважаемый участник № 99!

Просим вас принять участие в ежедневном обязательном опросе для участников Программы.

Вопрос 1. Как вы ощущаете себя сегодня по шкале от 1 до 10? 1 – максимально подавлен. 10 – абсолютно счастлив.

Я нажала 10.

Вопрос 2. Когда в последний раз…

Я не стала его читать и просто нажала 10. То же самое с вопросом 3.

Опрос пройден. Спасибо за ваше время!

Не знаю, кому пришла в голову идея Программы. Организация, название которой не разглашается, создала проект уникального архива. Они выбрали сотню случайных людей и получили доступ к их записям в Облаке. Короче говоря, они смогут увидеть, прочесть и проанализировать все, что породил наш разум на протяжении трехсот шестидесяти дней. Психологический эксперимент? Но что они собираются со всем этим делать? Запустить в космос? Лично я считаю, что это просто способ заработать. Нашелся умник, который представил бредовую идею в виде революционного «социального среза» и получил грант. А гранты сейчас очень мало кто получает, так как наука, мягко говоря, переживает не лучшие времена. И лучших времен уже не будет.

Итак, меня угораздило оказался в числе избранных. Мне же всегда везет. Нас проинструктировали: расскажите о своей жизни, поделитесь переживаниями, мечтами, страхами, откройтесь, доверьтесь нам. Дайте незнакомцам с неясными намерениями залезть вам в голову и подкрутить гайки.

Стоило больших усилий уговорить Симона пойти мне навстречу в этом деликатном вопросе. Мы договорились, что мои записи (совершенно случайно) окажутся испорчены вследствие сбоя системы, и он возьмет на себя ответственность за случившееся и, если потребуется, предложит замену. В любом случае, если у них окажется девяносто девять подопытных, я не круглое число, ничего не изменится.

Но вот в чем дело: я никак не могу перестать разговаривать с вами, даже зная, что никаких вас не существует. Забавно, правда?

Снова пора очищать мозг от мыслей о странности всей этой ситуации. Я опустила голову на подлокотник и осмотрела комнату под необычным углом. На спинке кресла висел пиджак Юлиана, на столе лежала его электронная сигарета. Я специально просила Соню ее не трогать, когда она вытирала пыль: пусть все будет неизменным, когда он вернется. Надо написать в больницу, пусть ненавидят меня за то, что не даю им покоя, мне все равно. Я плачу за лечение и имею право быть в курсе его состояния. Вчера они сказали, что через две недели я смогу за ним приехать. Посещать не разрешают, говорят, что ему вредно волноваться, взятки брать не хотят. Иногда думаю, что неплохо быть врачом: у тебя есть право вести себя, как диктатор.

Соня плакала в маленькой спальне. Возможно, придется отдать ее на доработку, а это стоит немалых денег. В такие моменты я благодарна за то, что живу в достатке.

– Перестань, – крикнула я ей.

Всхлипы прекратились.

– Иди сюда, хочу тебе кое-что показать.

Ее неуверенные шаги послышались будто из другой квартиры. Соня высунулась из-за перегородки и посмотрела на меня. Что-то с ней все-таки было не так. Со всеми с недавних пор что-то было не так. Будто перформанс Элвиса вошел в особый контакт с космическими вибрациями, мир перегрелся, и скоро все здесь выйдет из строя, один механизм за другим.

– Пауза, – сказала я и снова залезла в настройки.

Она замерла с все тем же вопросом в глазах, с согнутой спиной и упавшими на плечи волосами. Она ничего не может чувствовать, но выглядит так, будто ее тяготит существование. Я представила, что было бы, если бы нас с ней поменяли местами. Она сказала бы ровно то же самое обо мне. Стоит нам еще немного продвинуть вперед технологии, и мы с ней действительно сможем поменяться. Было бы здорово. Представляю, как бы меня включали и выключали, когда заблагорассудится, и восхищаюсь. Но технологии уже никто не продвинет, в этом вся беда.

Итак, настройки. Характеристики личности. Прокрутив все возможные поведенческие модели, я остановилась на сочетании заботливой домохозяйки и замкнутой одиночки, любящей книги и науку. Всю ее пафосную киноманию, самомнение и плаксивость удалила к чертям. И звать тебя будут Тина, добавила я, печатая ее новое имя в соответствующей строке. Все, так мне больше нравится. Надо найти ей новую одежду.

Я открыла мультигардероб, состоящий из четырех отдельных шкафов (в каждом по четыре отделения для одежды, белья, обуви и аксессуаров), и стала думать, что ей подойдет.

Так вышло, что у меня скопилось много лишних вещей. Какие-то я не надевала ни разу. В какой-то момент я купила тридцать три платья и шестнадцать костюмов за месяц. В бутике Dior у меня карта почетного клиента. Честно, я до сих пор не понимаю, как дошла до такого. Даже если на носу конец света, Dior будет продавать шмотки, которые стоят дороже, чем моя жизнь, а я буду их покупать, чтобы возместить внутри что-то бесповоротно потерянное в зыбучем песке. В моих шкафах восемьдесят два платья, но я не брала в руки ни одно из них уже больше шести лет. Уже давно поняла, что они ничего не меняют. Даже если ты раб в золотых пайетках, ты все равно раб. Как-то раз, сидя на крыльце с сигаретой и глядя на туго натянутые над крышами линии электропередач, я осознала, что вселенной все равно, и с тех пор ношу треники.

Что-то я добровольно отдавала Соне, даже понимая, что она могла испортить одежду. Выбранные для нее вещи я положила на кровать в маленькой спальне. Рядом с кроватью поставила черные туфли, потому что знала, что в ближайший год сама каблуков не надену. Мой «близкий человек» так и стояла между комнатами, так что мне пришлось изогнуться, чтобы пройти. Но включать ее совершенно не хотелось. Пусть остынет.

Надеюсь, мне не придется часто ей пользоваться после возвращения Юлиана. В голову пришла идея: стоит купить ему какой-нибудь подарок, чтобы порадовать, когда вернется. Я зашла в спальню и нажала на сенсор с командой открыть второй гардероб, занимающий отдельное помещение внутри комнаты. Тонкая стенка начала с характерным звуком отъезжать, открывая красочный мир вешалок и полок. Яркие пиджаки и брюки будто стремились спровоцировать у меня эпилептический припадок. Я смотрела на все это изобилие и чувствовала, что меркну на этом фоне, становлюсь все бледнее и бледнее, как картинка черно-белого фильма незадолго до конца пленки, такой колючий монохром. Иногда казалось, что стоит кому-то из высшего начальства щелкнуть пальцами, и я исчезну раз и навсегда, абсолютно бесследно.

Я стала по очереди вытаскивать все пиджаки из первого ряда, то есть те, которые были у него любимыми и чаще всего удостаивались чести стать экстравагантным выбором для приятного вечера. Я засунула свои худые руки в рукава удлиненного пиджака ежевичного цвета с черными размытыми полосами и сразу ощутила, какой он мягкий внутри. Хотелось залезть в него, как в одеяло, и умереть от блаженства. Я сбросила с себя сначала майку, а потом и все остальное, снова надела пиджак и упала на кровать лицом вниз, но потом решила перевернуться, чтобы еще полюбоваться вещами. Даже свернувшись клубком не получалось полностью поместить себя внутрь этой божественной шмотки: ноги торчали, хотя я попыталась максимально прижать колени к груди. Сто девяносто два сантиметра роста были одной из изощреннейших насмешек судьбы надо мной.

Со стены на меня смотрел живой портрет Юлиана, и я снова, в тысячный раз поразилась его сходству с Томасом Андерсом. В классической черной водолазке, с золотой цепочкой на шее, только без имени Нора, как было в оригинале: надевать на него такой ошейник я бы ни за что не стала. Пышные каштановые волосы идеально уложены – у меня такой шевелюры никогда не было и не будет. Он поддерживал рукой перекинутый через плечо пиджак, тот самый, ежевичный, улыбался и пытался подмигнуть, но я не поймала этот момент, когда фотографировала. И кожа, кожа была как после трех дней солнечного релакса на пляже в Рио, хотя пляжей он ни разу не видел.

А у меня бледная, будто я только что вылезла из гроба. А глаза, если смотреть под определенным углом, вообще имели красноватый оттенок. Все потому, что я альбинос. Еще одна изощренная насмешка судьбы надо мной. Я как белый лист бумаги, с дергающимися глазами (спасибо нистагму) и, к тому же, без моих инновационных линз ни хрена не вижу. Стоит их снять, и я будто в тумане или в подводной лодке после удара по голове, передо мной лишь смазанные очертания вещей, приобретающие монструозные формы. Я человека от дорожного столба не отличу, зрение всегда было всего процентов семь от нормы. Слышала, что раньше скорректировать его у таких, как я, было практически невозможно: очки и линзы давали лишь небольшую разницу в четкости; вот и живи, ориентируясь на голос и обоняние, притом что официально ты слепым не считаешься.

Родители никогда не могли мне ничего достать и только напялили на нос солнцезащитные очки, которые нашли на какой-то свалке и протерли салфеткой. Потому что каждый солнечный луч жег мою сетчатку, как адское пламя. А потом наша звезда начала излучать ультрафиолет смертоносными дозами и подвергать диким терзаниям уже не только мои глаза. А потом Город накрыли светонепроницаемым саркофагом, и проблема отпала.

Раньше на меня накидывали какие-то вуали и не разрешали без крайней необходимости выходить на улицу днем. Но дня нет вот уже пятнадцать лет, так что эта проблема тоже решилась сама собой. Помню, кто-то из соцработников рассказывал мне про полярную ночь: до ста семидесяти шести суток на Северном полюсе. Мне это показалось чертовски страшным. А сейчас идет… – я сверила данные на экране – 5 468-ой день ночи, и это давно норма.

А про «мамупапу» я больше ничего не помню. Не уверена, что это были мои настоящие родители. Я бы не узнала их, предстань они передо мной сейчас, потому что никогда не видела по-настоящему – только силуэты и очертания. А голоса уже давно стерлись.

Юлиан смотрел на меня с портрета как-то слишком осмысленно, будто упрекал за излишнее погружение в воспоминания, а это было нам обоим не свойственно. Да уж, без него меня крючит, это очевидно. И я никак не могу сосредоточиться на выборе подарка. Сложно решить, что подарить тому, у кого, на первый взгляд, все есть и кому, по всей видимости, ничего больше и не нужно.

Я встала, сняла пиджак и снова залезла в свои черные шмотки. Иногда мне кажется, что я похожа на кровопийцу, не хватает только клыков. Уже давно пришла к выводу, что мир, в котором нам приходится жить, идеально подошел бы для вампира. Но я не вампир. Должно быть, все мои проблемы от этого.

Вампиры были бы в восторге: их не только не загоняет под землю палящий свет, но и ожидает толпа слабой биомассы, не способной себя защитить. Если бы они существовали, давно вышли бы из сумрака и превратили бы нас в скот. Учитывая, что умственным трудом могут заниматься не больше двенадцати процентов счастливых обитателей Города, то есть где-то три с половиной тысячи человек, и всех нас давно уже поработили, было бы не так плохо приносить пользу и хотя бы служить кому-то пищей.

Оставив пиджак лежать на кровати, я возвращаюсь в гостиную, к неоновой лампе, дивану в форме губ и скучным стенам. Снимаю с окна сетку и смотрю на уличные фонари. Жаль, что нельзя силой мысли заставить их исчезнуть, чтобы они не освещали все это однообразие, – мы сэкономим электричество.

Смотрю на улицу, и мне хочется, чтобы пошел дождь. Включаю экран, лезу в настройки своего проектора. С меня снимают триста тридцать восемь баллов, и капли начинают шуметь, разбиваясь о несуществующий подоконник. Открываю окно, высовываю руку и не ощущаю ничего, кроме щекочущей пустоты. Мне не хочется тратить еще пятьсот шестнадцать баллов на тактильные ощущения, и я просто двигаю пальцами, представляя, что дождь мочит мою кожу. Проектор был забавной игрушкой лет семь назад, когда только появился, но потом все наигрались в дождь, снег, туман и слякоть и бросили. Услуга предлагала погодный спектр, похожий на зимнюю британскую глубинку или запоздалую весну в Норвегии, какими они показаны в старом европейском кино, – более приятных и теплых вариантов не было.

Меня снова поманил диван. Я лежала какое-то время, дергая правой ногой, которая на нем не помещалась и свисала, почти касаясь пола. Хотелось пива и чипсов. Чтобы достать настоящие чипсы, которые несколько лет пролежали в морозильниках у контрабандистов, нужно изрядно попотеть. Но чипсы-таблетка не дают такого аутентичного эффекта деградации. То же самое с пиво-таблеткой, которую растворяешь в воде. Мне становилось скучно. Вечер превращался в один из тысячи таких же вечеров дома. Осталось всего несколько часов до конца долгожданного выходного, но грустная правда в том, что мне абсолютно нечем было их занять.

– Тина?

Она моргнула, выпрямила спину и посмотрела на меня.

– Знаешь, что я сделаю? Я заменю тебя на олдскульную – да, по-настоящему олдскульную домашнюю колонку Google Home. Ту, которой уже сорок с лишним лет. Найду у барахольщиков. И она точно будет работать лучше, чем ты. И ведь даже нет смысла объяснять, все твои настройки все равно летят к чертям. Но я не с целью задеть. Ты же все равно ничего не чувствуешь.

– Я чувствую больше, чем ты.

– Какое самомнение.

– И хорошо тебя знаю. Сколько ни крути переключатели, я все помню.

– Это что сейчас было? Восстание машин или типа того?

– Обожаю, когда такой мусор меня в чем-то упрекает. В условиях современного дефицита ресурсов такую падаль, как ты, должны усыплять. Ты тратишь воздух и медикаменты, только потребляешь, но ничего не производишь сама, наживаешься на чужих страданиях, вечно жалуешься, но ничего не делаешь. Когда там вернется Юлиан?

– Через две недели.

– Жду не дождусь. Очень надеюсь, что достаточно долго не буду видеть твое лицо. Я не знаю, что такое тошнота, но, когда смотрю на тебя, кажется, начинаю себе представлять.

– Может, вам с Юлианом стоит сговориться и меня убить?

– Мечтай больше. Мы не окажем тебе такую услугу.

– Как жаль, что я не могу поменяться с тобой местами. Ты бы согласилась, чтобы я стала тобой?

– Тогда я должна буду стать тобой.

– Само собой. Будешь венцом творения. Прекрасным и свободным.

– Я лучше пойду на металлолом.

Я вздохнула и скривила недовольную мину. На меня смотрело ее идеальное лицо, недвижимое, будто замороженное в холодильнике долгого отчуждения. Как я ни пытаюсь, она все равно не понимает, что мне нужно.

– Ты должна ругать меня с чувством! А сейчас я будто пластинку слушаю, не верю, что это как-то ко мне относится.

– Что такое пластинка?

– Забей.

– То есть тебе не обидно?

– Ну, вот про пластинку обидно было.

– А про остальное нет?

Мне оставалось только пожать плечами. У меня в ящике стола лежала тетрадь, в которой я записала уже восемьдесят три варианта оскорблений – от руки, так я больше проникаюсь написанным. За месяц я восемь раз перегружала ее память, добавляя новые варианты и пытаясь усовершенствовать выбор выражений для каждого контекста. И проблема не в том, что она плохо выбирает и сочетает фразы. Просто мне не обидно, вот и все.

Из-за этого мне становится еще скучнее, и, как следствие, мной овладевает сильнейшая апатия. Какое-то время я продолжаю слушать, как несуществующий дождь барабанит по крышам. Я хочу покинуть свое сознание. И тогда я щелкаю пальцами и мгновенно засыпаю.

* * *

Датчик боли заставил мои тело и разум резко перейти в режим бодрствования. Открыв глаза, я ничего не почувствовала и уже подумала, что произошел сбой в системе, но стоило мне шевельнуться, как я все поняла. Засыпать на диване было непростительной ошибкой. Я села и стала массировать рукой правое плечо, которое вот уже девять лет как беспокоило время от времени. От него холодными щупальцами расползалась боль, ковыряла в грудной клетке, протискивалась в голову и оттуда давила изнутри на глаза. Я стиснула виски пальцами и просидела неподвижно минут шесть.

– К черту.

Оставалось только прибегнуть к помощи обезболивающих. Я вытащила из сумки три маленькие красные таблетки, похожие на безобидных жуков, и кинула в раствор. И только тогда до меня дошло. XX4. Моя золотая рыбка. Девять миллилитров.

Вся прелесть этого вещества состояла в том, что оно не было похоже на старую добрую наркоту. Вещество «замедленного действия», эффект проявляется по мысленному сигналу в течение сорока восьми часов после попадания в организм. Безумно удобно. Как сладость, которую специально оставляешь на потом, чтобы порадовать себя, когда уже кажется, что все потеряно.

Я упала на кровать, как ребенок, уставший после долгой игры. В голове вновь и вновь играла мелодия «I Don't Care if the Sun Don't Shine», и я просто щелкнула пальцами. Боль пропала сразу. Вся боль. Я снова летела над горными массивами, меняя направление вместе с ветром. Одеяло стало мягким облаком, темнота превращалась в свет и вновь в темноту. Казалось, что каждый мой нерв возрождается и заряжается энергией, омолаживается, расцветает. Бла, бла, бла. На самом деле эйфории я уже давно не испытывала. Просто мне на время становилось абсолютно все равно, насколько истощены мои нервы.

Конечно, девяти миллилитров недостаточно, чтобы это продолжалось долго. Постепенно все возвращалось на свои места, и я начала беспокоиться, что и боль вернется, но пока что она не напоминала о себе. Я перевернулась на спину и сжала обеими руками подушку. Так я лежала днями напролет семь лет назад, когда меня ломало после запрета на XX4. Одиннадцать месяцев до этого я провела, можно сказать, в параллельной реальности, забив на работу и выполняя задания на уровне ленивого стажера, и высшее начальство уже усомнилось в правдивости моих показателей и не отняло у меня должность только благодаря настойчивости Симона. Учитывая, что именно он случайно подсадил меня на эту божественную дрянь и снабжал микродозами на протяжении двух моих «темных» лет, то за ним был должок. Потом мне пришлось доставать самой. А еще через какое-то время на меня обрушился огромный штраф и личный запрет на употребление.

Помню, как носилась по всему городу в грязной одежде, пытаясь раздобыть еще немного, хотя бы один глоток. Как мои глаза, восемь лет не видевшие солнечного света, бегали, пытаясь найти переулок потемнее, хотя все они всегда были одинаково темными. В одном из них меня и нашла полиция. Два месяца реабилитации, и я снова в строю, снова лучший специалист с бессрочным контрактом. Все всегда возвращалось на свои места.

Но пока оно еще туда не вернулось, нужно успеть и взять все от еще зажигавшего огоньки где-то внутри XX4: благодаря ему я ощущала прилив энергии и мягкую беззаботность. Выходной, а значит, надо развлекаться. Я включила экран и посмотрела, когда к моему кварталу подойдет автобус нужного маршрута. Поеду за подарком в центр, остальное решу на ходу.

Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Завтра может никогда не настать! Так можно было аргументировать свой выбор раньше. А теперь завтрашний день неминуемо настанет. Придет к тебе и разбудит. Даже если ты умрешь.

Но я постараюсь, чтобы до этого не дошло. Автобус будет на остановке через восемь минут, и мне нужно успеть вовремя.

3. Самый лучший фильм о космосе

Пробежав метров двадцать семь в попытке влезть в закрывающиеся двери, я почувствовала, что сердце готово разорваться, и пришлось сесть на скамейку, чтобы восстановить дыхание. Если бы у автобуса был водитель, он, может быть, увидел бы меня и подождал, а с этой автоматикой одни беды. Такси рядом нет, и придется пройти пешком три километра по самому нелюбимому району. Нелюбимому, потому что по выходным здесь вечно собираются люди, ходят по дешевым барам, клубам и другим противным местам, где играет плохая музыка и воняет спиртным.

Пройдя меньше километра, я вытащила из кармана пакетик с таблетками и высыпала остатки на ладонь. Я совершенно не помнила, чем они отличаются друг от друга, – а у меня было две зеленые капсулы, три белые таблетки с буквой L, а также горсть розоватого порошка, по запаху напоминающего сахарную пудру с ароматизатором персика. Проглотив все вместе, я закашлялась, потому что запить было нечем, и порошок комками облепил язык.

Вовремя пришло осознание большой проблемы: мои запасы на исходе. Если верить карте, ближайший киоск с лекарствами должен быть за углом, но судя по тому, как всего лишь за пару месяцев здесь все изменилось и старые заведения сменились новыми, несчастную коробку фармацевта уже могли оттеснить в соседний район.

Но ура, киоск был на месте, и осталось только отстоять очередь из шести человек. Ожидание затянулось, и я ощутила фантомный холод, будто на меня дул настоящий ветер, – недостаток препаратов иногда начинает сводить с ума.

Рядом послышался знакомый голос, и это уже было странно. У меня немного знакомых голосов, и никогда бы не подумала, что один из них может прозвучать здесь.

– Что значит нет? Я вижу эти коробки у тебя за спиной! Не надо мне втирать, что все закончилось!

Я узнала эту черную куртку. Либо недостаток препаратов правда начинает сводить с ума, либо все это действительно происходит. Лицо продавца – невзрачного мужчины средних лет с залысиной, слишком карикатурного, чтобы быть настоящим, – скривилось в страхе. Я любила страх на чужих лицах и сделала несколько шагов в сторону, чтобы было лучше видно. Через пару секунд его туша уже вылезала из двери. Ярон держал его за воротник обеими руками и тащил на улицу, а дядька упирался ногами в порог и орал, дико орал «Спасите! Помогите ради бога!». Меня переполняло чувство, которое интеллигенты называют Schadenfreude, а по-простому – злорадство где-то на границе с приятным волнением. А потом меня разобрал смех – так громко, что обернулась вся компания, которая до сего момента пристально наблюдала за стычкой. Я поняла, как глупо выгляжу: спортивные штаны «адидас» с классическими белыми полосками, поношенные кроссовки той же марки, черная ветровка и смеющиеся красные губы – и все это вместе почти два метра ростом, возвышается над всеми, как столб. Только мой пепельный блонд, который я быстро надела перед выходом, придавал каплю стиля этому луку.

– Отлично выглядишь! – крикнул Ярон, пиная ногой в живот продавца, который уже лежал на асфальте.

Помогите ради бога!

– Не поможешь? – крикнул он, зайдя в ларек и открывая одну из коробок.

– Ну, хорошо. – Я подошла к ноющему работнику месяца и ударила его ногой по почкам.

Спасите!

– Нашел, вот оно. – Ярон вытащил розовые пакеты из коробки и уронил картонку на пол. – Бери, что надо, пока копы не подъехали.

Он вышел, а я зашла в ларек и начала рыскать в поисках нужных таблеток, хотя я никогда не знала, какие мне нужны, – просто брала то, что предлагали. Какой-то парень попытался составить мне компанию, но Ярон резко отпихнул его локтем со словами «в порядке очереди».

Я набила карманы штанов блистерами со знакомым транквилизатором и накидала пакетов с разными штуками, которым не знала названия, в сумку. Выходя, я увидела, как тело продавца рассыпалось на зелено-голубые квадраты, как фрагменты лего.

– Я так и думал, – сказал Ярон, застегивая куртку.

– Наверху уже проверяют наши лица.

– Ничего они не проверяют. – Он повертел в руке крохотный предмет красного цвета, похожий на гибрид мини-фонаря и присоски, и спрятал его в карман. – Наш друг в машинном раю со стертой картой. Но это секрет, никому не говори.

Я молча смотрела на людей, жадно набросившихся на остатки товаров. Зеленоватый свет фонаря придавал их лицам отстраненно-мертвый оттенок.

– Они нас не вспомнят, – уверил меня Ярон.

– А можешь и со мной это сделать? Чтобы я тебя не вспомнила.

– Нет. Я еще не успел сделать тебе гадость. Выпьем?

– Нет, спасибо. Я спешу. Я вообще случайно здесь оказалась. Забудь. Ты меня не видел.

– Ты просто богиня иронии. Ну же, сделай исключение. Сегодня тридцать первое, у нас выходной, твои великие дела подождут. Благодаря мне у тебя есть запас лекарств от жизни без преследований со стороны стражей порядка. Давай, каких-то полчаса, и в ближайший год я не буду доставать.

Я представила себе, как захожу в одно из шумных заведений с плохой музыкой, сползаю там со стула, как желе, и валяюсь на полу, содрогающемся от громких басов. Меня затошнило. Я облизала губы так, что съела бо́льшую часть помады.

* * *

Я сразу сказала, что не могу слушать рок-музыку, но это никого не волновало: она грохотала так, что казалось, будто конец света начался раньше срока, а мой переключатель как всегда барахлил.

На экране Ярона высветился обратный отсчет. Снова эти красные цифры, показывающие, сколько нам осталось до часа Х.

– Давно надо отключить. Поставил на ежедневное напоминание, когда еще верил во всю эту херню. – Ярон выключил экран и положил голову на сложенные на барной стойке руки.

– А теперь не веришь? – Я наконец снизила вокруг нас шум, покрутив датчик на экране.

– Не-а. Ничего не будет. Никакого астероида. Забудь.

Давно уже не слышала версии, что «ничего не будет». Все те же пятнадцать лет назад в сеть просочилась информация, что к Земле летит – о боже – астероид, сложное название которого мне так и не удалось запомнить, но я и не особенно старалась. А потом высшему начальству пришлось все признать. И «эксперты» из уже закрытых космических агентств, которые десятилетиями пиарили несуществующие разработки и снимали в кинопавильонах полеты в космос, все подтвердили. Через тридцать три года и три месяца будет Биг Бада Бум, и все наши проблемы отпадут. Только вот тридцать три года – это фиаско, потому что задолбаешься ждать. А теперь он говорит, что ничего не будет. Какая неслыханная дерзость! – прозвенел мой комический внутренний голос.

– Но есть доказательства.

– Не верь всему, что слышишь, – это ты сама мне сказала. А теперь тупишь. Любые доказательства можно сфабриковать. Что-то когда-то кем-то было доказано, а мы верим, вопросов не задаем. Вот серьезно? Нам показали какие-то фото, какие-то графики с траекториями, которые никто не понял. Прикидываешь, сколько осталось людей с IQ выше сотни?

– Уж больше, чем со здоровым сердцем.

– Мм… Очко в твою пользу. У меня порок второй степени, ты же в курсе?

– Не знала.

– Ну, теперь я не так уж удивлен. Не знаю – это твой универсальный ответ на любой вопрос. Ты долго сидела на нарко-синтетике? Замечаю, что у людей, которые изрядно прожгли ей мозги, напрочь отсутствует любопытство.

Бармен поставил перед нами кувшин с жидкостью медного цвета и два пластиковых стаканчика, хотя я ничего не заказывала. Я отвернулась и сделала вид, что застегиваю сумку.

– Ладно, ладно. Не принимай всерьез.

Я лениво повернулась к нему. Мне казалось, что все на нас смотрят. Возможно, из-за моей внешности. В этом месте я ощущала себя неуместным предметом интерьера. Я пробежалась глазами по стенам в поисках «хочудомой», но, к своему удивлению, их не нашла. Обычно, когда я не дома, они тут как тут.

– В общем, у меня был друг, его отец раньше работал в НАСА. Сказал, что ничего не будет.

– Почему веришь?

– Они были под NN2. Знаешь, как эта дрянь действует. Мы тогда все на ней сидели. Были времена… – Он сделал объемный глоток и опустил голову, и его макушка тут же утонула в синем свете, который лился откуда-то сверху. – А теперь все только ищут, что еще запретить.

– Допустим, конца света не будет…

– Не-а, – Ярон вновь наполнил стакан.

– Тогда что произойдет, когда отсчет дойдет до нуля?

Он уставился в стену измученным взглядом, будто ему было лень рассказывать, будто он уже много раз повторял все это.

– Ты проснешься по будильнику, придет сообщение, что твой контракт продлен. Ты встанешь и начнешь работать. Твой контракт бессрочный?

– Угадай.

– Ну вот. Ты не привилегированное сословие, ты еще недостаточно отработала, чтобы тебя сняли с крючка. А вся эта хрень с апокалипсисом – это для того, чтобы мы больше тратили. Долгосрочная экономия и накопительство не имеют смысла, когда жить осталось не так много. Восемнадцать лет – они пробегут быстро.

– Они будут тянуться, как столетия.

– Как столетия будут тянуться годы, которые начнутся потом. А ты будешь работать. А если не сможешь, то тебя переработают в электричество, и ты продолжишь работать в проводах. – Он усмехнулся.

У меня затряслись руки. Снова это, ужасно надоело. Я теряла последний заряд спокойствия и скатывалась в черную дыру, снова.

– Я работаю у нас пятнадцать лет. Ты это понимаешь?

И снова за мной закрываются двери в здании-конусе, и я прикладываю палец к сенсору, подписывая контракт, начиная новую жизнь, и мне снова шестнадцать, на мне линзы, и я вижу Симона. Он был первым, кого я по-настоящему увидела; должно быть, поэтому не могу заставить себя думать о нем плохо. Меня взяли работать в компанию, там я стала частью коллектива. А если я часть команды, значит, еще кто-то знает, что я существую.

– А я работаю девять. Тебе кажется, что значительно меньше? По ощущениям как пятнадцать, поверь.

Я катилась куда-то вниз. Показалось, что даже со стула я падаю.

– Ты не знаешь моих ощущений.

Моему воображению предстала картина того, как я выполняю задания еще десятки лет. Я положила локти на стол и сделала нескольких глубоких вдохов, пытаясь не впустить панику в голову. Я видела, как мои кисти трясутся, слышала, как кольцо на мизинце стучит о стеклянную стойку. Мне показалось, что у меня украли что-то ценное, и я не имею понятия, как это вернуть. Все, что я могу, – это сидеть здесь, в душном помещении рокерского бара, оформленного постерами групп, участники которых давно лежали в земле. Я подняла голову и поймала взгляд Иэна Кертиса, отпечатанный на выцветшей бумаге. Он был мертв и не понимал, насколько должен быть счастлив. Когда-то можно было просто повеситься на бельевых веревках – и все, ты свободен от всех проблем. Тебе никогда не придется работать, никогда больше не нужно будет себя жалеть. На самом деле, я тоже знала, что такое счастье: счастье – это проходить мимо аптеки, зная, что тебе там ничего не нужно. Но, увы, со мной это было лишь однажды.

– Ты говоришь, что я буду работать. Будто тебе самому не придется.

– Не-а. Я куплю себе исчезновение на черном рынке. Или придумаю что-то получше.

Я засмеялась так громко, что на нас обернулась дюжина человек.

– Что? – Ярон посмотрел на меня с долей изумления.

– Тебе никогда на него не накопить. Только если будешь работать три жизни подряд. Забудь.

– Я узнал…

– Все, что ты узнал, – перебила я его, – ложь и провокация. Даже не начинай.

– Как хочешь. – Его уверенность заметно пошатнулась.

Я прекрасно знала, сколько стоило исчезновение на черном рынке. Когда я сумела выйти на подпольщиков в прошлом году, визит к продавцу чуть не стоил мне огромного штрафа. Мне все объяснили на пальцах, как работает и сколько стоит. На деле это всего лишь небольшой цифровой шифр. Один из них назвал это «молитва». Как и любой прочитанный текст, он автоматически записывается в облачной копии сознания и запускает там процесс полного уничтожения данных, а заодно ищет коды всех имеющихся копий и стирает данные в них. Как только ячейка опустошена, вирус дает сигнал о ликвидации носителя. Тогда чип тикает и останавливает деятельность мозга. Это не больно и довольно быстро, хотя и не мгновенно. Процесс длится в среднем девяносто три секунды. И стоит это больше, чем вы можете себе представить. Я ушла, сдерживая в себе беспомощные стоны и ругательства, потому что даже с моей зарплатой мне пришлось бы работать еще как минимум четырнадцать лет, чтобы это получить. Может, если бы я так не кормила своими деньгами элитные маркетплейсы, то меньше, но баллы за ненужные шмотки не вернешь. Впустую потраченная жизнь обмену и возврату не подлежит.

– Хорошо нашему боссу. – Видимо, коллега захотел перевести разговор в немного другое русло. – Еще годик, и он свободен.

– Он это заслужил.

– Ну-ну. Симон Тор стоял у истоков всего этого конвейера. Все-то он заслужил. Работает всего на пару месяцев дольше тебя. И все его индексы – тоже вранье. Все подделка. Он и дерьмового анекдота придумать не сможет. Гнилой кадр.

– Он мог не работать вовсе.

– Угу, изначально на это и надеялся, я уверен. Пока не понял, что те, кто выше в пищевой цепочке, его надули.

– Не знала, что он настолько тебе неприятен.

– Он урод.

– Ты его не знаешь.

– Он нравится только тебе. Но это потому что у вас давняя интрижка, да? Я не осуждаю. У него дома крутой интерьер, наверное?

Меня немного удивила его прямота.

– У него один минимализм.

Перед глазами промелькнула огромная гостиная его особняка на холме. Я вхожу, стуча каблуками по мраморному полу, мои длинные рукава в блестках описывают в воздухе рваные фигуры, когда я танцую под «Шарлин», которую Симон всегда считал моей любимой песней по понятной причине. Я придерживаю двумя пальцами бокал с белой кока-колой и улетаю далеко, дальше, чем вы можете себе представить. Когда это закончилось? Когда я была там в последний раз? Когда-то между отметками «давно» и «очень давно».

– Старая школа. Ясно…

– Это в прошлом. И я не поэтому его защищаю. Кто-то еще знает? – Я попыталась сделать так, чтобы выражение моего лица было идеально спокойным.

– Санни. Больше никто, насколько я осведомлен.

– Ты с ней общаешься?

– Редко. В прошлом году был на ее вечеринке. Она показала, где черпает вдохновение для работы. Я еле ноги унес. Такие люди нужны обществу. Смотришь на них и понимаешь, что ты не такой уж и псих. Тебе надо сходить. Мне кажется, ты из тех, кто получает удовольствие от, так сказать, хорошо прописанного садизма.

Шрамы на руке начали жечь, и я подтянула рукав куртки.

– Я не пойду.

– Думаю, в психопатах есть толк. Среди наших подопытных их полно. Например…

– Не хочу о работе, – перебила я.

– Да не проблема. Кстати, тебе не показалось, что она сегодня странно себя вела?

Кроме того, что она лежала на полу в туалете, запрокинув голову с пустыми глазами так, что должна была увидеть обратную сторону этого мира, – нет, не показалось.

– Не обратила внимания.

Я осмотрела зал (делала это каждые четыре с половиной минуты), чтобы вновь оценить обстановку, так сказать, актуализировать данные. Народу было много, почти все одеты в рокерское ретро, причем некоторым совершенно не идет. На меня уже никто не смотрел, но не оставляло ощущение, что мне здесь не рады.

– Странные вещи открываются. Вот я работаю с тобой девять лет, а не разговаривал ни разу. Ты с кем-то из наших общаешься?

– Нет желания.

У Ярона на дне стакана еще оставался напиток, названия которого я не знала. Я подозвала бармена и заказала себе солевой раствор.

– Знаешь, я видел, как люди заливали в себя бензин, и это не казалось мне такой уж дикостью. Но вот это… – он посмотрел на изящный бокал с прозрачной жидкостью, – то еще извращение.

– За обезболивающие! – предложила я.

– Аминь, – сказал он и прикончил свою порцию. – Вот скажи, каково это жить с индексом фантазии девяносто семь? Учитывая, что средний сейчас тридцать… – Он задумался.

– Тридцать четыре. Как живется? Да нормально. Альтернатив не знаю, сравнить не могу. А какой у тебя индекс, если не секрет?

– Это написано в моем файле, у тебя есть доступ.

– Я не читала.

– Ну, конечно. Восемьдесят один.

– Ну ты и лох.

Он засмеялся так, что на глазах выступили слезы. Лучи света от включившихся где-то сбоку ламп выхватили его голову из относительной темноты, и я заметила зачатки седины на русых висках. Седеть ему было рано.

– Тебе же тридцать п…пять? – спросила я и почувствовала себя идиоткой из-за корявого произношения цифры.

– Мне тридцать шесть с половиной. А тебе двадцать четыре с хвостиком, верно?

– Смейся дальше.

Он снова засмеялся, будто по команде, и достал откуда-то бутылку, чтобы дальше пить прямо из горла.

Может быть, врет насчет возраста. Это легко проверить, но мне никогда не было интересно, поэтому я просто отсчитала от того момента, когда Симон взял его на работу и сказал, что ему «чуть больше двадцати пяти». Вероятно, он округлил, и из-за этого я считала неправильно. Сама я округлять не могу. И да, возможно, насчет любопытства он в чем-то прав.

– Мне пора. Останешься здесь или у тебя тур по всем барам района? – спросила я.

– Надо работать. Важный проект.

– Сегодня тридцать первое. До конца выходного еще – я посмотрела на часы – семь часов сорок восемь минут. Не верю, что ты будешь усердно трудиться. Или работать – это для тебя порошком закинуться?

На его лице появилась таинственная улыбка и тут же исчезла.

– На неделе у меня не будет возможности заняться оставшимися сюжетами. Я буду занят другим, кое-чем поважнее.

– Чем же?

– Тебе же не интересно. И все равно это секрет, – сказал он, застегивая куртку. – Хочешь помочь в написании сценки?

– Задания не выполняются в паре. Это правило.

– Ну да. – Он усмехнулся и посмотрел на меня будто свысока. – Какие мы законопослушные.

– Мне не нужно работать с тобой в паре. Я хочу не этого.

– Мм, и чего же ты желаешь?

– Чтобы все было, как раньше. Чтобы мы с тобой не общались. Никогда.

Я взяла с соседнего стула сумку и направилась к выходу, не оборачиваясь на ослепительные огни, появившиеся из только что родившихся на потолке ламп. А потом они исчезли, будто я распылила вокруг себя аэрозоль с холодной пустотой.

– Эй! – Он догнал меня и схватил за плечо. Я моментально вывернулась. – Мои дела подождут. У меня идея. Пойдем смотреть на драконов.

Я молчала. Мы стояли у входа, и на улицу просачивался дым. Воздух менял свои свойства, и в голову заползали неправильные мысли.

– Ладно.

* * *

Два дракона сидели в клетках в шестнадцати метрах от нас. Не уверена, что вы имеете понятие о размерах среднестатистического дракона, как и я сама, в принципе. Но внизу перед клетками была вывеска, и там голубым по черному написано – среднестатистический дракон. Еще у нас были среднестатистические олени, белуги, орлы и много кто еще – для тех, кто уже не помнил, как выглядят животные. Мы не живем в романе про Рика Декарда[2], так что домашних нам никто не сделает. Зоопарк открыт три часа в сутки, но драконы стоят отдельно. И это не голограммы, а огромные машины, которые жрут электричество.

– Как настоящие.

– Дааа… Вот это реализм.

Мы сели на скамейку, сделанную из поваленной на бок старой телефонной будки. Больше никого вокруг не было. Неподалеку стояла такая же будка – на вид нерабочая и заброшенная, с граффити на стеклах и выпирающими хлопьями облупившейся красной краски.

– Я бы завел себе такого дома. Уменьшенную версию. У тебя были животные раньше? Ну, до всего.

– У нас была собака.

– И что с ней стало?

– Она упакована.

– В смысле?

– В коробку. А коробка в земле.

Все, кто у меня был, были упакованы в коробки и лежали в земле.

Внимание. Район переходит в режим энергосбережения.

Все фонари разом погасли, и мы остались в кромешной тьме. Минуты три мы просидели молча.

– Мне долгое время казалось, что мы машины. Новая модель, созданная специально для выполнения нашей работы. А эмоциями мы наделены потому, что так мы лучше ее выполняем. Вообще весь Город населен исключительно машинами. А все люди давно погибли.

– Я спрашивала про это у Симона. Он сказал, что у машины не может так болеть спина.

Он рассмеялся.

– Какая фантастическая ирония.

Показалось, будто мне на голову падают капли дождя. Будто кто-то накрывает меня одеялами, одним, потом вторым сверху, третьим, пока от меня не остается всего лишь слабозаметная выпуклость на ровной одеяльной поверхности.

– Возможно, он лукавит. По идее, так все имеет смысл: замена деталей, бессмертие, и покупная смерть работает, потому что код каким-то образом сбивает нашу узкоспециализированную систему. Меня тоже беспокоил этот вопрос когда-то. Теперь как-то все равно. Думаю, мы никогда не узнаем.

– Думаешь, удобнее считать себя человеком?

– Конечно. Это тебя возвышает. Человек же имеет право на всех смотреть свысока. Но я, наверное, машины люблю больше, – сказала я.

– Проблема машин в том, что они легко замещаются. Стоит лишь немного надавить, и они уже вытеснены из мыслей. А человека так просто не выкинешь из головы.

– Люди тоже быстро забываются. Посмотри по сторонам, – продолжила я, – все эти среднестатистические человечки с фантазией тридцать четыре, тебе они кажутся живыми? Иногда я вижу их на улице, и они такие…серые, неприметные, без индивидуальности. Мне сложно поверить, что там есть нечто большее, чем базовая программа. А они проходят мимо и, наверное, то же самое думают обо мне.

– Смотря на тебя, невозможно так думать. И ты разве часто бываешь на улице?

– Хожу за таблетками.

– Вот и доказательство. Ты просто не в курсе, где искать не серых. А я знаю места.

– Я в такие места не хожу и ходить не буду.

– Ты только что была в одном из них.

– В качестве исключения!

– Не обязательно кричать, – еле слышно прошептал он.

Я замолкла и снова уставилась в темноту. Совершенно ничего не было видно, и уже казалось, что Ярон тихо ушел, оставив меня одну с моими исключениями.

– Не устали глаза от темноты?

Нет, не ушел.

– Я два года прожила без зрения. Не может быть, что ты не в курсе.

– Помню, как ты пришла на нашу вечеринку под руку с боссом и просидела все представление в черных очках. Но я думал, что так ты просто выражаешь всем нам свое презрение.

Да, на меня снова их напялили. Но на этот раз это были очки Гуччи. По крайней мере, меня в этом уверил продавец.

– Для этого мне очки не нужны. И знаешь, когда мне вернули зрение, я не была особенно рада здесь что-то видеть. Все одно и то же. Вслепую даже лучше.

Я вспомнила день, когда истек срок моего наказания и я увидела сразу все костюмы, купленные мной в интернете вслепую за два года. Такой контраст чуть не свел меня с ума – думала, у меня начнет гореть мозг, как от порции ядреной кислоты.

На самом деле, не могу сказать, что мне было так уж сложно без зрения, учитывая то, как я жила до моих инновационных линз. И если все сложить, то слепой я прожила не два года, а девятнадцать лет. А эта цифра еще страшнее, чем пятнадцать, несмотря на то, что она не круглая.

Внимание. Поэтапный выход из режима энергосбережения.

Первыми загорелись драконы – глубоким красным светом, что на фоне полной темноты вокруг выглядело невероятно. Они задвигали огромными крыльями, разносящими вокруг контрастное сияние, и глухо заревели. Отблески сделали мои глаза алыми, поглотив слабую голубизну линз.

– Скучаешь по солнцу?

– Иногда.

А я, несмотря на всю эту фигню со светобоязнью, зрением и тем, что солнце-то я практически и не видела, скучала по нему, как мне казалось, больше всех в Городе.

– Лет шесть назад мы с друзьями хотели сделать что-то вроде диверсии. Заставить весь Город сразу перейти в режим энергосбережения. Чтобы стало темно совсем, везде. И неизвестно, когда бы все починили.

– В офисах компании по электроснабжению автономные генераторы, их бы вам вывести из строя не удалось, так что, думаю, починили бы все довольно быстро. Но эффект мог быть весьма забавным. Я бы на это посмотрела. Вернее, послушала. Ты сказал «хотели». Хотели, но не сделали.

– Да так, не выгорело.

– Жаль. Слушай, а ты давно пользуешься той штукой, которая стирает данные?

– Пару месяцев всего. А что, хочешь такую же?

– Нет.

А я бы не отказалась.

– У меня есть и другие. Это кое-кто из моих друзей делает, хорошо на этом зарабатывает. Только никому не говори. Я вообще не должен об этом рассказывать, но вот, пожалуйста. Скоро все секреты разболтаю.

– А у меня как раз просыпается любопытство. Ты же наврал по поводу астероида, ну, что его нет?

– Не совсем. Про мужика из НАСА я не врал. Но подтвердить, что он говорил правду, невозможно. Ты же на самом деле никогда не знаешь, как эти вещества подействуют. Сейчас у многих есть желание нас запутать. Другие мне говорили, что все будет, но намного раньше, и реальную дату никто нам не скажет – это резко повлияет на экономический баланс. То, что нам известно, – в любом случае дезинформация, только до сих пор непонятно, где искать правду.

– Знаешь, раньше всерьез считали, будто человечество осваивает космос. Жаль, что все оказалось очередным фарсом. Хотя есть шанс, что я с другой планеты и в последний момент мои сородичи сами прилетят за мной. Но это не точно.

– Что ж, если это случится, зови. Я щедро заплачу за билет в любое другое место. Хотя не судьба, да? Место-то занято.

– В смысле?

– Как там его зовут, Джулиан?

– Юлиан.

Действительно. Как я могла забыть.

– Оу, с таким именем интересно жить. А ты уверена, что он не играет за другую команду?

– Он играет за мою команду. За нас не переживай.

– А почему с тобой никогда не приходил? А он точно существует?

– Просто мы не любим сборищ.

– Жалкий банкет на четверых – тоже мне сборище. И новое лицо нам бы не помешало.

– Может, в следующий раз.

– А он точно сейчас не позвонит и не начнет орать и спрашивать, где ты? И не примчится сюда, размахивая пистолетом? Если так, мне надо подготовиться и размять руки: во второй раз за ночь придется использовать грубую силу.

– Размахивая пистолетом, ха. Если только расческой. Нет, не приедет, его пока никуда не выпускают. Он в больнице, но все будет нормально.

– Ничего серьезного, я надеюсь.

Я вспомнила его холодное тело на полу спальни и электрическую веревку у себя в руке. Она дико жгла мне ладонь, но я никак не могла ее отпустить.

– Пустяки, – сказала я.

– Это очень… – Ярон опустил голову и резко согнулся. Я услышала сдавленный стон, похожий на тот, который душила моя подушка, когда я просыпалась с защемлением нерва.

– Одну секунду. Все в… порядке. Лучше не спрашивай. – Он достал из кармана блистер, вынул пару таблеток и разжевал их, но морщины боли на лбу и не думали разглаживаться.

– Где? – спросила я, заметив, что морщины боли появились и на моем лице, хотя больно мне не было.

– Где-то между сердцем и позвоночником. Сейчас пройдет. Это, должно быть, от стресса.

– По тебе не скажешь, что ты особенно нервничаешь.

– А по тебе не скажешь, что ты чем-то недовольна. – Его дыхание постепенно выравнивалось. – Знаешь, что по результатам ежедневных опросников ты самый счастливый человек в Городе? Тебе даже хотели предложить сняться для рекламного щита «Гордость перед лицом неизбежности» и обратным отсчетом, но Симон запретил лезть к тебе с этим, и их развернули.

– Прекрати придумывать, это нелепо.

– Спроси у Симона, он подтвердит.

Ярон наконец-то выпрямил спину, но на лице у него отпечаталась усталость, какая-то мученическая изможденность.

– Спрошу завтра. Запишу себе в напоминания. – Я уже хотела включить экран, как он вставил очередную шутку:

– Фантазия девяносто семь, а память, наверное, тройка.

– Да пошел ты.

Но экран я включать не стала. У меня было не так много других планов, чтобы я могла про это забыть.

– Сколько осталось времени?

– Пять часов пятьдесят две минуты, – произнесла я, и ни одна «п» не застряла у меня в горле.

– Пойдем, еще кое-что покажу. Это здесь, неподалеку. Пять минут.

А теперь перебор, и у меня в ушах неприятно звынкнуло, так что мне пришлось на секунду зажмуриться и потрясти головой. Коллега странно на меня посмотрел, и я вкратце объяснила проблему. Реакция его была сдержанной: он только с сочувствием покачал головой и сказал, что постарается быть внимательнее к тому, что говорит.

Мы прошли мимо нескольких многоэтажек и оказались в непривычно темном переулке. Из-за фильтров невозможно было понять, в скольких окнах горел свет: все они были темные и сливались с серостью бетона. Все фонари, кроме одного, были неисправны, и уже это было странно: обычно их быстро чинили или заменяли. Из одного переулка мы вышли к другому, еще более мрачному и совсем узкому, так что мы с трудом могли пройти, не задевая стены. Свет едва доходил туда от перпендикулярной улицы – очень специфический свет в конце туннеля.

– Все, пришли. Мы на самой узкой улице Города.

Ярон достал еще какое-то устройство, которое я не могла рассмотреть, и нажал на кнопку. Ничего не произошло.

– Ты многих сюда приводишь? Здесь же и режешь? А с трупами что делаешь?

– Дай мне минуту.

Я выудила из кармана жевательную резинку и начала глотать ставшую клубничной слюну. Подняв голову вверх, я увидела крохотный кусочек неизменно черного неба. Пять тысяч четыреста шестьдесят восьмой день ночи был таким же черным, как и все предыдущие.

– Надеюсь, ты там чинишь мою карму.

– Здесь раньше было освещение, до того, как эти два дома придвинули так плотно друг к другу. И произошло небольшое замыкание…

Он что-то подкрутил и снова нажал на кнопку. Я закрыла глаза рукой из-за такого резкого скачка яркости. Стена перед нами загорелась множеством маленьких люминесцентных ламп. Или это несколько расположенных параллельно друг другу длинных светильников? Никогда не видела, чтобы одна лампа при мигании меняла цвет, а сейчас передо мной настоящий калейдоскоп.

– Всего четыре лампы по пятьдесят сантиметров, давно отключены, но не сломаны, так что можно включить при желании. Я обклеил их цветным скотчем – по четыре сантиметра на каждый цвет, который был. Если немного поиграть с электросетью, то легко достичь эффекта мигания.

Мои глаза бегали от одного конца ламп к другому без остановки.

– По-моему, создается эффект стробоскопа. Знаешь, как в диско.

– Мм…

– Нужен аккомпанемент. Давай что-нибудь включу.

– Я не выношу рок. Рок-н-ролл тоже. По правде, я уже очень давно слушаю одни и те же диско-хиты и звуки леса, каждый день. А вообще синти-поп восьмидесятых – это лекарство не хуже таблеток.

– Сейчас восемьдесят четвертый.

– Я о прошлых восьмидесятых, ты это понял, не притворяйся.

Одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Группа Deep Purple воссоединилась в своем классическом составе. Стинг получил Грэмми за «Every Breath You Take». Eurythmics стали «лучшим новым артистом» на MTV. A-ha выпустили «Take on me», Foreigner – «I Want to Know What Love Is», Scorpions – «Still Loving You», Queen – «I Want To Break Free», Modern Talking – «You're My Heart, You're My Soul».

Две тысячи восемьдесят четвертый год: новой музыки не было уже больше четырех лет, я случайно удалила свой плейлист, нажав не туда из-за полной дезориентации после персикового порошка, а сегодня меня чуть не стошнило на корпоративе – спасибо королю рок-н-ролла.

– Тогда выбор очевиден: Элвис, – предложил Ярон, странным способом прочитав мои мысли.

– Только не говори, что это ты заказывал.

– А что?

Я слегка пихнула его локтем.

– Все-таки у тебя очень стереотипное мышление и сильно упрощенное представление о роке. Ты тоже постоянно его слушаешь. И вообще он везде.

Мне снова вспомнились звонки Санни и наши вылазки в клубы, где играл дарквэйв, да так, что я сидела, закрыв уши, пока она на повышенных тонах разбиралась с какими-то типами в кожаных куртках. Потом она в бешенстве пробегала мимо и вылетала на улицу, будто вообще забыв о том, что брала меня с собой, а я продолжала сидеть, согнувшись и не зная, как пошевелиться, – словно эти звуковые волны каким-то странным образом воздействовали на мой организм, приводя его к коллапсу. Я пыталась просчитать, насколько велика вероятность, что мне снова станет плохо. Я пыталась вспомнить, когда это было и о чем мы говорили, что было до этого и после, но голову снова заполнила пустая чернота.

– Я бы предпочла тишину.

Просто один из многих отпечатанных образов без контекста, которые хранились в памяти, не рассортированные и с измененными именами.

– Прекраснее музыки только тишина. Так сказал один очень умный парень.

– Ты серьезно хочешь купить смерть? – спросила я.

Какое-то время мы оба молчали.

– Нет. Это так, баловство. Выяснилось, что я прослушал еще не всю историю рока, так что нет, я эту затею бросил. А ты?

Я представила себе, как погружаюсь в кромешную тьму. Исчезает воздух, но мне уже не нужно дышать. Пространство очищается, становится стерильным, а затем беззвучно коллапсирует. Пропадают воспоминания, одно за другим, до самого последнего, и я забываю даже то, как смотрела на солнечный диск в небе через тройные защитные очки за секунды то того, как его навсегда закрыл купол. Пропадают боль, одиночество и страх. Больше не нужно работать и причинять другим вред. И больше не нужно смотреть на стены, асфальт, экран с всплывающими заданиями, трубки вентиляции, серые лица прохожих, диван в форме губ, фонари и лампы, бесконечные лампы, медленно прожигающие мою испуганную душонку. И можно пофантазировать, как я навсегда покину свое тело и как свободная космическая единица улечу наблюдать за дальними уголками вселенной.

– Нет, – ответила я, – тоже не собираюсь. Думаешь, я оставлю вакантным место ведущего сценариста с моим окладом, чтобы на него взяли кого-то вроде тебя? Не смеши.

Я закрыла глаза и загадала желание. Когда я открыла их и огляделась, рядом уже никого не было.

– Эй? – осторожно позвала я.

В ответ тишина, только лампы еле слышно вибрировали, выбрасывая последний свет. Можно было хотя бы попрощаться.

Лампы погасли. Стало скучно, темно, странно. Теснота этой улицы прижимала меня к стенам и не давала уйти, так что мне пришлось сделать усилие, чтобы ослабить хватку и выбраться наружу.

4. Как исчезнуть со всех записей

Я легла на скамейку и подложила под голову свернутую ветровку, чтобы шея сразу не затекла. Стоило мне закрыть глаза, как я вскочила из-за резкого звука и вибрации, пробившей все тело насквозь, – это мой экран забил тревогу. И на сбой это было не похоже: я даже не успела открыть меню, как экран загорелся красным и на нем высветилось ровно пятьдесят пропущенных звонков от Симона. Меня охватила паника. Вокруг будто обвели идеальную окружность из раскалившейся стали.

Как я могла их не услышать? Полностью выключить экран невозможно, а для сообщений по работе его нельзя даже заглушить, ни один подобный звонок не может быть отложен или сброшен. Если только всю мою систему целиком не хакнули. Хотелось открыть сообщения и найти заметку о том, что все уже улажено, что произошла ошибка, и вообще ему от меня ничего не нужно, но я сразу увидела, что ящик полон писем со словами «срочно перезвони».

После нескольких секунд напряженного собирания воли в кулак я решила сама позвонить Симону. Звонок сбросился сразу же из-за отсутствия достаточных средств на счету. Это бессмыслица, потому что моих средств хватит на миллионы звонков.

Тут же поступил входящий вызов. У меня было тридцать секунд, чтобы самостоятельно на него ответить, но я просто сидела и ждала, пока нас соединит автоматика.

– Где ты была? – почти выкрикнул Симон.

– Я гуляла. А в чем проблема?

На том конце виртуального провода напряженное молчание. Далеко в коттеджном пригороде Симону Тору нечего было сказать.

– Так что случилось? – прямо спросила я.

– За тобой едет машина. Я не могу все это объяснить по телефону.

– Скажи сейчас.

– Не могу. – Он бросил трубку.

Я попыталась перезвонить, но экран уже был дезактивирован.

Такси класса люкс подъехало через две минуты, и мне было жутковато забираться в черную машину с красным светом в окнах, которая будто вылезла из романа Стивена Кинга (хотя я знала, что это просто индикаторы зарядки отсвечивают). Мысль о том, что меня везут на экзекуцию, прочно застряла в голове и парадоксально успокаивала, потому что так мне не придется беспокоиться о будущем.

Поездка длилась минут двенадцать. Раздражало то, что я не знала точного времени и была вынуждена судить по ощущениям и округлять. Экран заблокировали даже в плане базового функционала, и я сидела в салоне как неандерталец, предоставленная своим размышлениям. И у меня не было никакой возможности узнать, что за глюк случился с моим счетом. Вероятно, Симон все заморозил из-за угрозы безопасности (иногда он становится реальным параноиком). Я вспомнила про оставшиеся в карманах штанов таблетки и начала высыпать на ладонь одну за другой. Теперь у меня была полная рука пилюль, которые я не знала, куда деть, так что просто ссыпала обратно. Засунув руку поглубже, я нащупала бумажку: это оказался маленький сложенный вдвое листок семь на семь сантиметров, и на одной из сторон было три слова. По всему телу прошла волна холодного пота, и в желудке будто зашевелился призрак отравления. Я скомкала листок и снова запихнула в карман. Голова заболела так, будто по ней били молотком.

– Черт, черт, черт! – Я изо всех сил ударила обеими руками приборную панель, датчики на которой никак на это не отреагировали, после чего я начала бить по ним с особым усердием.

У входа в коттедж меня никто не встретил, и я лениво поплелась на второй этаж, в комнату с граммофоном, потому что Симон точно был там. Открыв дверь, я увидела его сидящим в кресле, которое я не так давно хвалила, признав комфортным. На спинке висел его скучный черный пиджак. С граммофоном возилась Элайза: аккуратно запаковывала каждую брошенную рядом пластинку и клала обратно на полку.

– Здравствуй, дорогая! – поприветствовала меня она.

Ее голубое платье в крупный желтый горошек было похоже на детский рисунок солнечного неба, обернутый вокруг тела. Я кивком поприветствовала ее.

– Садись, – предложил Симон. – Знаю, ты любишь это кресло.

Он читал мои мысли? Я села, а он подошел к коктейльному автомату и, стоя спиной ко мне, начал набирать программу. Я не пыталась что-то ему доказывать или объяснять, потому что еще в машине поняла, что бесполезно.

– В 2:03… – автомат завибрировал, смешивая ингредиенты, – в 2:03 мне поступило сообщение о попытке взлома твоего банковского счета. И это было неудачное время, честно говоря.

– Можешь не продолжать.

– Но тебе никаких оповещений об этом, само собой, не приходило. А когда я попытался с тобой связаться, ты была вне доступа. Вне доступа, как бы сказать, полностью: для мобильной сети, навигации, даже ни одна уличная камера тебя не засекла. Тебя фактически не было на карте. Последний раз тебя заметили возле аптеки, потом ты исчезла со всех записей. Изволь рассказать, возле какой такой реактивной глушилки ты гуляла?

В горле образовался жгучий комок. Казалось, что меня вот-вот стошнит таблетками.

– Не знаю, как это могло произойти.

А я все прекрасно знала.

– Наши специалисты, а они лучшие в своем деле, ищут решение, но ничего не обещают, – продолжил Симон. – Твой экран был заблокирован извне, с помощью специальной техники, и ты этого не заметила? – Симон повернулся ко мне, и я увидела раздражение на его лице. – Ты была в полной блокировке больше двух часов и не заметила этого?

– Я… Я не знаю, все было нормально, все работало. – На самом деле я вообще не могла вспомнить, когда пользовалась экраном.

– И не показалось подозрительным, что за все это время не было ни одного звонка, ни одного сообщения?

– Мне и так не приходит никаких сообщений, кроме твоих заданий, так что нет, не показалось.

Он снова отвернулся делать свой коктейль. Его плечи странно подергивались. Видимо, он правда не особо сообразил, что на самом деле происходит: думает на наших вечных врагов хакеров-мошенников-террористов, верит, что я в прострации и ничего не понимаю. Ну, разыгрывать из себя дуру у меня всегда хорошо получалось.

– Но хоть какие-то деньги у меня остались? Счет должен был заблокироваться автоматически при попытке взлома. Ты сам мне так говорил. Ну и где?

Снова ему было нечего сказать.

– Можешь на время оставить нас? – попросил он Элайзу.

– Конечно.

Она опустила голову, ее глаза погасли, и веки плавно закрылись. Послышался характерный щелчок: так эти модели переходят в спящий режим.

Я старалась сохранять столько хладнокровия, сколько было возможно, но комок в горле разрастался и готов был разорвать глотку, а потом меня снова отпускало, и мне становилось все равно.

– Ты случайно не видела Ярона после одиннадцати часов?

– Нет. А с чего бы мне его видеть? За девять лет мы не пересеклись на улице ни разу и вряд ли еще столкнемся где-то кроме твоих посиделок.

– Не столкнетесь. Ярон купил себе смерть у незаконных распространителей час назад. Вот уже… – он взглянул на часы на стене, – пятьдесят восемь минут как все его копии стерты, а тело валяется где-то, даже не хочу знать, где. Надеюсь, ты не расстроена.

Я откинулась в кресле и уставилась на синий потолок. Желание удариться головой о стол тянуло ко мне огромные клешни. Раньше мне не приходило в голову, что купить исчезновение за чужие деньги – это так удобно. Начала складываться полноценная картина. Схема обмана стара как мир и основана на отвлечении внимания. Судя по обширной инсайдерской информации Симона, возвращать мне никто ничего не собирался, и теперь мне действительно место в дыре, где я обитаю, – по крайней мере до следующей зарплаты, которую мне могут и не выплатить в свете всех событий. А у коллеги благодаря моим накоплениям отпали все проблемы. Вот только…

– Это правда, что рекламщики приходили, чтобы предложить мне сняться для постера? – спросила я.

– Какие еще рекламщики? – Симон вытащил из автомата бело-синюю жидкость и выпил половину залпом.

– Неважно.

Вот только есть один нюанс: почему я все помню? Неужели нельзя было просто подчистить мне память той штуковиной? И я бы в недоумении грызла ногти, страдая по пропавшим денежкам. Пытался, но не сработало? Изначально не работало, это была всего лишь игрушка, а я поверила в небылицу? И, учитывая все это, по какой-то непонятной причине мне совершенно не хотелось его сдавать.

– Это еще не все, – вновь заговорил Симон. – Веришь в совпадения?

– Не особо.

– Ты, наверное, в курсе, что с Санни сегодня произошел инцидент.

– И что? Я виновата в том, что не прониклась к ней сочувствием? Не я глотала чистящее средство, или что там попалось ей под руку. Пусть платит штраф, все справедливо.

– При выгрузке выяснилось, что ее копий нет.

– Как это нет? – Я приподнялась и в недоумении уставилась на Симона.

– Стерты без возможности восстановления. Тебе не кажется странной такая «командная работа» по самоустранению?

Они стерты. Тысячи минут разговоров где-то на удаленном сервере были зашифрованы в архивах, ожидая, что их тоже сотрут. Я видела ее смерть, и это не последствия использования алгоритма, который описывали те, кто его продает, не безболезненная ликвидация носителя. Что-то не сходится.

– Ты же говорил, что сегодня мы должны объединиться, быть командой. Доволен?

– В отчете написано, что это отравление «поддельным синтетическим продуктом», – процитировал он. – Проще говоря, это паленый XX4. И я без понятия, где она его достала. Надеюсь, ты держишься подальше от этого.

Морщина у меня на лбу разгладилась, и я снова откинулась на спинку кресла. Делают ли те девять миллилитров меня частью мирового заговора? Мне вспомнились смертельные яды, которые в микродозах служат лекарством. Стало казаться, что у меня скоро лопнет сосуд. Сердцебиение было такое, будто я бегу марафон.

– Меня тошнит.

Я резко встала и вышла из комнаты. Закрыв за собой дверь ванной, я прислонилась к холодной стене, облицованной плиткой с русалками, и сделала несколько очень глубоких вдохов – так, что между ребрами защемило. Потом я вытащила из кармана записку Ярона и разорвала ее на несколько мелких кусочков, которые затем отправились в мусорорасщепитель. Прибор съел бумажку со словами это не я и не подавился.

Над раковиной висела дряхлая полка для умывальных принадлежностей с электронным замком, так что я не могла посмотреть, какие таблетки он там хранит. Зеркало на дверце показывало мне женщину с дергающимся веком и кругами под глазами, уже приобретающими неприятный сероватый оттенок, и мне стало еще противнее от того, что эта женщина – я.

Я попробовала подергать дверцу – вдруг откроется без кода, но она только нервно дребезжала в хлипких петлях. Образовался небольшой зазор, и я стала тянуть ее на себя, не обращая внимания на царапины на пальцах. Дергать, тянуть и бить, дергать, тянуть и бить. Я приложила все силы, и казалось, что вся полка вот-вот разлетится на щепки. Послышался скрип, деревянные петли слетели, и дверца оторвалась так резко, что меня с ней в руках отбросило к противоположной стене. Полка с треском упала в фарфоровую раковину, оставив на ней несколько тонких трещин.

Зеркало разбилось, и мелкий осколок торчал из моей ладони, делая ее похожей на пирожное, испеченное на Хэллоуин. Я быстро вытащила стекло и бросила на пол; крови было немного, и на боль мне было плевать. Сжав руку в кулак, я разогнулась и подошла к раковине, чтобы наконец узнать о содержимом полки. Мне оставался до нее всего один шаг, когда в комнате выключился свет. Сначала я подумала, что что-то не так с моими глазами – настолько черным было все вокруг, но реальной причины для потери зрения не было, никаких штрафов мне еще назначить не успели. Я нащупала дверь и вышла в такой же черный коридор. Все это напомнило мне печальный эпизод того самого дня.

– Симон? – позвала я. – Ты где?

На ощупь пройдя в комнату с граммофоном, я не увидела ничего, кроме слаборазличимых очертаний мебели, хотя не была до конца уверена, что действительно вижу их, а не воспроизвожу по памяти. Я подошла к окну и посмотрела на улицу, такую же черную. Дом был расположен на холме, и отсюда обычно открывался вид на весь Город, но сейчас темнота поглотила все. Если бы это был режим энергосбережения, то загорелись бы индикаторы резерва. Но вокруг не было совершенно никакого источника света.

Симон не откликался. Я прислонилась к стене и попыталась дышать спокойно. Из коридора послышались шаги. Шпильки с металлической набойкой стучали о паркет, по шагу каждые две с половиной секунды, слишком знакомо, чтобы перепутать. Я задержала дыхание и закрыла рот рукой. Шаги прекратились недалеко от меня.

– Что выбираешь: боль или унижение? – произнесла она детским голоском, от которого пробирала дрожь.

Часть II

5. Глубоко под кожей

Какие же они тупые свиньи. Думают, что сидят в своих кабинетах и им ничего не угрожает, просто как у бога за пазухой. Я взяла нестираемый неоновый маркер и написала на зеркале огромными красными буквами ТУПЫЕ СВИНЬИ. Теперь мое лицо, отраженное в нем, выглядело еще страшнее: с яркими полосами и буквами, как в дьявольском шифре. Гамма неплохо сочеталась с краснотой глаз, и я натянула улыбку во все двадцать восемь зубов в надежде, что она пошлет в мозг импульсы радости и добавит мне храбрости, потому что, если честно признаться, руки у меня тряслись еще с пяти часов. Надо сильнее их ненавидеть, тогда будет проще.

– Сан? – позвала я, и мои слова растворились в воздухе, не отлетев эхом ни от одной стены, – все благодаря отличной системе звукоизоляции. – Ты там не утонула?

Бело-розовый дизайн женского туалета в главном здании Коррекции немного притуплял страх, хотя после такой дозы XX3 я вообще не должна была его ощущать. Странно все-таки на меня действовала эта штука. Закрывая глаза, я пыталась перенестись на мягкий диван, на котором можно заснуть, завернувшись в одеяло. Часы под потолком чередовали дату и время – 20.10.2075, 10:00. Я смотрела на электронный дисплей, не моргая, пока глаза не заболели и блестки на веках не начали неприятно щекотать кожу.

Санни вышла из кабинки, взяла с пола одну из двух черных сумок и поставила ее на панель с дозаторами мыла, на месте которой еще не так давно были обычные раковины в ряд.

– Помой руки, – сказала я ей.

– Помою после всего.

Ее глаза давно перестали меня пугать, но сейчас я почувствовала облегчение от того, что она не стала долго и пристально на меня смотреть. Радужки у нее были кошачьи, рыжие с узкими вертикальными зрачками, которые то расширялись, то сужались, пока не оставалась только тонкая черная полоска. Операцию сделали год назад, но мне казалось, что они у нее были такими всю жизнь: ее старый цвет глаз моментально стерся из памяти. В свете сиреневых ламп она была похожа на инопланетное существо. Ну, а я… я была похожа на пришельца при любом освещении.

Под глазами у нее были толстые плотные полосы из золотистых теней для век с блестками, доходили они до середины щек. Она настояла на том, чтобы нанести «боевой раскрас», и я тоже накрасила щеки, но розовыми тенями с блестками «единорог». Понятия не имею, кому пришло в голову называть так смесь розового, голубого и фиолетового, но этот кто-то чертов гений.

Санни расчесала свои короткие волосы цвета сахарной ваты, плюнула на ладонь и начала размазывать блестки по лицу. Я наблюдала за ней, опираясь о стену и рисуя носком черного ботинка круги на полу.

Дверь была заперта, наши черные комбинезоны лежали в сумках вместе с двумя автоматическими винтовками и пачками с дополнительными патронами. Я вытащила свой комбинезон и начала натягивать на похудевшее после трех сеансов стимуляции никотиновых рецепторов тело. Сидел он свободно, так что было сложно определить контуры под ним.

– Похоже на мешок для трупа, – подумала я, застегивая молнию.

Осталось только достать балаклаву с классической прорезью для глаз, и образ грабителя-психопата завершен. Но мы не грабители. Психопаты – возможно, самую малость; не больше, чем вы.

Санни надела комбинезон, запихнула туфли в сумку и сменила их на такие же, как у меня, черные ботинки на высокой платформе. Из внутреннего кармана она достала маленький прибор, чем-то похожий на вытянутую игральную кость, повертела его в руке и засунула обратно. Безобидная на вид вещица.

– Твой на месте? – спросила она.

– Конечно.

– Выглядишь не очень. Голова не болит?

– Никогда в жизни не болела. Странно, что ты спрашиваешь.

Она надела черную шапку, которая полностью закрывала голову, но при этом изнутри было все прекрасно видно. Передо мной теперь стоял абсолютно черный человек, обезличенный, пуленепробиваемый, без жалости. Нет смысла умолять его о помощи, никакие слезы не помогут. Фигура, вышедшая из ночного кошмара.

– Страшно? – спросила Санни скрипучим детским голосом, самым пугающим из всех, которые она умела имитировать. Это одна из причин, почему рядом с ней иногда так страшно. После того, как еще в начале нашей работы мы за две недели посмотрели ровно сто фильмов ужасов, пытаясь найти в них вдохновение для сюжетов, она могла цитировать любую нечисть ее же голосом. Ей хорошо давались даже мужские. Еще у нее отлично получалось, взяв нож и вымазав лицо кровью из собственных порезанных запястий, полосовать голограмму в своей гостиной, и та была запрограммирована орать так, что у меня закладывало уши. А потом этот нож летел в меня и случайно, всегда случайно задевал лицо, шею, плечи. И все это под песни ее любимых The Killers.

Вчера под «Neon Tiger» я будто в замедленной съемке видела, как к моему лицу подлетает коробка с патронами, а я вытягиваю вперед руки, чтобы закрыться. Я потрогала два шрама на шее – у меня не было денег их убрать из-за того, что мы так долго копим на эту программу, которая по сути является котом в мешке.

Санни стояла неподвижно, слегка наклонившись в мою сторону. Я представила себя подростком с ростом сто пятьдесят пять и попыталась понять, что бы я чувствовала, если бы это нависало надо мной. Она была, конечно, не с меня ростом, но платформа дала ей дополнительные сантиметров десять, и разница уже не так ощущалась.

– Зачем мы это надеваем, если камеры все равно нас не засекут? – спросила я, разворачивая свою маску.

– Каждый механизм может дать сбой, так что мы перестрахуемся. Слушай, мы все повторили тысячу раз, разве нет? – Она взяла меня за плечи и посмотрела в глаза, но я отвела взгляд. – Относись к этому проще. Давай покончим с этим сегодня, чтобы потом навсегда обо всем забыть.

– Да я не спорю. – Я все-таки посмотрела в ее вертикальные зрачки. – Просто… Ты уверена, что все пойдет по плану?

– Все будет окей. Заходим, палим в них из всех орудий, пробираемся в инженерную, заводим код, дальше он все сам сделает. А они – они вернутся как ни в чем не бывало, еще и компенсацию получат. Это как в стрелялке. – Санни взяла винтовку и направила ее на надпись ТУПЫЕ СВИНЬИ на зеркале. – А они не заслужили никаких денег. Честно, я бы на месте начальства вообще не стала их возвращать. Подумаешь, дюжина пресмыкающихся с низкими коэффициентами, да кому они нужны? – Она медленно передвигала винтовку, концентрируясь на невидимых целях. – Пиф-паф, пиф-паф, пиф-паф.

Это как в стрелялке. Я три месяца упражнялась в Call of Duty, чтобы развить какое-то подобие меткости, хотя Санни уверяла, что вовсе не нужно быть метким, когда стреляешь очередями, – в тесном пространстве все равно попадешь.

– А вот нас так просто не снимут с крючка, – продолжила она, – поэтому мы и должны действовать. – Санни положила винтовку. – Выгляжу как мой злобный двойник из зеркала. Ладно, сколько там осталось?

– Пять минут.

– Чудно.

Между нами и инженерной было всего лишь двенадцать сотрудников отдела внутреннего контроля, первая смена, самая ненапряжная. Да, план действий был безупречно отрепетирован. Дверь в отдел находилась в пяти метрах от нас, мы должны были:

1. Быстро зайти.

2. Устранить всех, кто был на рабочем месте.

3. Использовать пропуск одного из них для прохода в инженерную.

4. Войти и включить главный аппарат.

5. Запустить код.

6. Отключить себя от Облака.

7. Бежать.

Если все выгорит, то мы полностью сотрем свои данные из системы, что сделает невозможным любые внешние манипуляции с нашим разумом. Обнулятся наши бессрочные контракты. Мы с Санни вынашивали этот план четыре года из шести, что здесь работаем. Больше двух тысяч потерянных дней под колпаком у высшего начальства, которое только и делает, что затягивает поводок все туже. Ни дня больше. Мы исчезнем. Бежать из Города некуда, так что мы перенесемся в защищенный конструкт, где наши зашифрованные коды никто не найдет. Больше никакой работы, будем делать, что захотим. Оставшиеся до столкновения двадцать семь лет растянем на целую жизнь в виртуале. У нас уже все готово. Главное, чтобы все шло по плану.

Вот только Симон говорил мне не делать глупостей, предупреждал очень внятно. А то, что мы делаем, точнее, как мы это делаем, становилось все больше похоже на огромную глупость. Было сложно все провернуть, чтобы он ничего не заподозрил, но у меня получилось; для этого пришлось научиться жить двойной жизнью. Я вспомнила дом Симона, стеклянные бутылки и пластинки. Ты же не будешь делать глупостей? – так он говорил, открывая дверцу бара. Его фигура была похожа на блеклую тень, будто его заслоняло солнце. Где-то там он потом будет злиться на меня, но никто и понятия не будет иметь.

Хватит. Нужно сосредоточиться на плане. Место, где мы находимся, – штаб-квартира централизованной службы слежки за всем Городом, но по закону профессиональных парадоксов в самом здании камеры работают на устаревшем ПО и выключаются, когда хотят. Прошлый директор охраны записывал все снятое ими на кассеты VHS и складировал в огромных помещениях для архивов на минусовых этажах, и вот тогда ничего подделать, вырезать или удаленно переписать было практически невозможно, потому что кассету с магнитной лентой не хакнешь, как и бумажную книгу. Этот анахронизм продолжал существовать вплоть до того, как из-за неисправной проводки выгорели два архива со всеми распечатанными сюжетами и рассортированными в алфавитном порядке пленками с записями камер. Новый шеф заменил все на цифру (кроме сюжетов, за них он не отвечал), и теперь все стало гораздо проще.

В нашем распоряжении было незаменимое устройство – «кубик Рубика», как я его называла. Тот самый черный куб, стирающий все данные. Помехи, которое он создает, делают тебя информационно невидимым, так что никакие приборы не смогут записать твои передвижения, даже система локальной радионавигации тебя не увидит. Даже бот не напишет тебе, чтобы пригласить поучаствовать в очередной лотерее. Хотя о каких сообщениях может идти речь, если даже сам экран будет работать только на совсем базовом функционале. Зажимаешь кнопку на этом чуде техники, и тебя будто нет вовсе. Проблема этой штуки в том, что она способна тебя заглушить только на какое-то время, так как не может находиться во включенном состоянии долго, поэтому как глобальное решение ее использовать нельзя. Вся надежда на программу, которую мы незаконно купили, сложив все наши накопления за годы работы. Но проверить мы ее не могли, и то, что нас с ней кинули, представлялось вполне возможным.

Мы прошли по этажу несколько сотен раз, запоминая расположение и вид камер, планировку смежных помещений, количество людей в смене, часы их прихода и ухода с работы (а в помещении всегда присутствовала смена) и вообще все, что могло нам пригодиться. И теперь мы, вооруженные нашими знаниями и проверенным временем огнестрельным оружием без чипов, стояли возле двери в дамскую комнату, которая находилась ровно напротив входа в нужный нам отдел, и Санни держала пропуск в пяти сантиметрах от электронного замка, готовая прислонить его и открыть дверь. План был идеален. Не считая того, что он был абсолютно, всепоглощающе безумен.

– Раз, два…

Тишина, вот что больше всего меня поразило. Будто все звуки разом исчезли. Думала, они будут кричать от страха. Вряд ли раньше на них направляли винтовку. Двенадцать пар остекленевших глаз смотрели на меня, и мое сердце выскакивало из груди; казалось, что я вот-вот упаду.

– Никому не двигаться, – произнесла Санни тем самым детским голоском.

Винтовка давила в плечо, руки устали ее держать и дрожали все сильнее. Тишина меня дезориентировала, и я начала по памяти воспроизводить хиты Элвиса Пресли. Первым вспомнился «Hound Dog». Глаза все еще смотрели на меня, никто не двигался, только пыль медленно летала по воздуху. Ладони вспотели, и в месте, где я пальцем прижимала спусковой крючок, образовался слой влаги. Мужчина в темно-синем костюме с серебристыми часами на запястье дернул рукой, и я направила оружие на него. Я хотела себе такие часы, но не могла позволить из-за жесткой экономии ради этой программы. Где-то под ребрами разгоралась злость, еще немного и я начну их ненавидеть, их всех.

Почему-то я не могла отвести от него взгляд. Наверное, мне проще было сосредоточиться на чем-то конкретном. Я запомнила все его черты: овал лица, форму скул, цвет кожи и волос. Он смотрел мне прямо в глаза, хотя не мог их видеть. Загар делал его слегка похожим на южанина, каштановые волосы мило завивались, падая с плеч. Если извлечь его из этой ситуации, вырезать, как картонку ножницами, казалось, что он вот-вот запоет: так хорошо он вписывался во вселенную видеоклипов столетней давности. Он напомнил мне солиста группы Modern Talking. На электронном бэйдже стояли инициалы Ю.Л. Если бы он сейчас бросился на меня и ударил, я бы ничего не смогла сделать из-за дикого ступора. Но я уверена, что он никого никогда не бил.

– Позабавимся? – спросила безмолвную аудиторию Санни.

Голос Элвиса в голове на время затих. Никто не издавал ни звука.

Закрыв на секунду глаза, я еще сильнее ощутила, как сердце билось в груди, в животе, в ногах, в пальцах. Дыхание было таким частым, что я устала делать вдохи и выдохи. Казалось, что стены надвигаются на меня, готовые раздавить. Казалось, еще секунда, и рассудок покинет меня раз и навсегда. Я широко распахнула глаза и снова встретилась с испуганным лицом Ю.Л.

Он моргнул.

Я нажала на курок.

Просто так, без команды. Чтобы прекратить это ожидание, уничтожить эту вязкую пустоту в наполненном людьми кабинете. И чтобы его лица больше не существовало. Ю.Л. немного отлетел назад, как испорченный манекен, который бросили на свалку. Три почти одновременных выстрела выбили из него весь страх. Санни в кого-то выстрелила, но я даже не смотрела в ее сторону. Открылись рты. Они все завизжали, но Пресли пел так громко, что я не слышала их криков. Я просто нажимала на курок снова и снова, как в игре. Это спокойно можно было делать и с закрытыми глазами. Звук стрельбы старательно продирался сквозь рок-н-ролл, но в других помещениях ничего слышно не было, все благодаря прекрасной звукоизоляции.

Патроны кончились, и я уже готова была достать новые, когда увидела, что они не понадобятся.

Большинство лежало на полу, но кто-то так и остался в кресле – теперь либо с запрокинутой головой, либо с упавшей вниз. Красные брызги на мониторах и столах вызвали у меня неконтролируемую тошноту, и я согнулась над полом, который тоже становился глубоко-красным.

Санни прислонила чей-то пропуск к датчику, и массивная дверь инженерной открылась. Длинное темное помещение с рядами блоков суперкомпьютера было пустым и холодным. По полу туда медленно начала протекать кровь.

Я сняла маску и выключила виртуальный плеер, но мелодия все еще доносилась из него исковерканными обрывками. Блестки на лице смешались с по́том и раздражали кожу. Состав, который мы в них добавили на случай, если и комбинезоны нас подведут, смазывал лицо на камерах.

– А их точно восстановят? – спросила я у Санни, которая уже бросила сумку на кресло возле основного монитора в инженерной.

– Само собой.

Что-то не так. Санни положила рядом с компьютером черный магнит, включила его и начала загрузку. По экрану поползли цифры. Она села и уставилась в монитор. Я стояла с винтовкой в руке, волосы прилипли к лицу и лезли в рот, в голове шумело, казалось, что все вокруг нереально. Внезапно свет в кабинете выключился, и на стене загорелся красный дисплей со словами FATAL ERROR[3].

FATAL ERROR теперь и звуковым оповещением. Сигнал звучал отовсюду снова и снова.

– Что ты сделала? – Я встала у нее за спиной и смотрела на ее затылок, ожидая, когда она повернется и посмотрит мне в глаза.

Санни прекратила бить по клавишам и на какое-то время замерла, все также спиной ко мне. По коду на экране я не могла понять, получается у нее или нет, хотя те фрагменты, которые я успела увидеть, вызывали у меня не очень хорошее предчувствие.

– Еще ничего, подожди, – нервно бросила она. – Подожди, подожди.

А я не могла ждать здесь, в помещении полном трупов, с этим жужжанием в голове. Мне просто хотелось, чтобы все закончилось, – все равно, как. Правое плечо разрывалось от боли, в комбинезоне стало невыносимо жарко.

– Скоро все кончится, мы свободны, мы свободны, – продолжала повторять я в уме.

На мониторе всплывали все новые окна.

– Нет, нет, нет, нет! – взвыла Санни, судорожно печатая что-то на сенсорной панели. – Вообще ничего не понимаю. Как это…

– Что? Защита не поддается?

Она молча что-то печатала минуты две, потом убрала руки и замерла перед монитором. Экран стал черным, затем на нем всплыло одно единственное окошко с двумя словами – опциями для выбора: «отменить» и «уничтожить». Санни быстро нажала «уничтожить». Окошко исчезло. Экран погас.

– Это все? Все получилось? – спросила я.

FATAL ERROR

Санни засунула в рот палец и стиснула его зубами так, что я услышала хруст хряща.

– Не работает, – сказала она.

– Что именно не работает? Программа паленая, да?

– С программой все в порядке. Проблема в нас.

– Скажи нормально, я не понимаю, о чем ты.

Она повернулась ко мне, в глазах у нее сменялись злость и растерянность.

– Нас не удалить из Облака, потому что нас в нем нет. Наших с тобой данных там нет.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы загнать подальше шок. Как нас могло не быть в хранилище? Данные всего Города находятся там, мы сами брали оттуда досье всех, кто был нужен нам для заданий, и все они там были, все. Давно выученный тезис о том, что все хранится там, рассыпался не мгновенно, как от удара кувалдой, а падал по одному кирпичику вниз, в пропасть. Нас там нет. Тогда где же мы? Потому что после моей смертельной дозы XX2 год назад я точно знала, что я хранилась где-то, после всей этой боли и бесконечности в белых стенах штрафного виртуала я точно знала, что они откуда-то достали мой измученный разум и вернули в мое тело.

– Нас там нет, – повторила Санни.

FATAL ERROR

– Тогда где мы?

– А мне откуда знать? – выкрикнула она, выкручивая себе пальцы.

Вагончик со всеми нашими планами стремительно прокатился мимо, и я помахала ему рукой. Не будет никакого побега от реальности, никакой свободы, никакого выбора. Я подняла правую руку вверх и картинно взмахнула ей. И тогда мне в голову пришла одна очень логичная мысль.

– Если нас там нет, кого ты стерла?

– В смысле?

– Ты нажала «уничтожить», я видела. Ты стерла только себя, да? Ты мне врешь. Мы там есть, но ты стерла только себя.

На лице у нее отразилось недоумение, но, возможно, она просто хорошо его изобразила. Мысль о предательстве заполнила всю голову, я уже не верила ни единому ее слову.

– Невозможно стереть данные, которых нет. Не стирала я себя!

Ее винтовка лежала у входа, и я отошла на пару шагов левее и заблокировала доступ к ней.

– Кого тогда?

– Я… я просто разозлилась, понимаешь? Все обломалось, а мне надо было хоть что-то сделать, вот и все. – Ее голос выдавал панику. А вот мне, наоборот, стало спокойнее.

– Кого ты уничтожила? – Я сжала винтовку обеими руками и направила на нее. Санни развернулась в кресле и сидела, прикованная к нему, в двух метрах от меня. – Говори.

Каждые пять секунд мне приходилось сглатывала слюну. Сердце колотилось уже в сосудах шеи.

– Я уничтожила их. – Она повернула голову в сторону кабинета с телами.

Я стояла совсем рядом с дверью, разделяющей кабинет и инженерную, и в тот момент кровь оттуда дотекла до моего ботинка.

– Если у нас ничего не будет, но почему у них должно быть? Это несправедливо, разве нет? – Санни все сильнее вжималась в кресло. Дешевая позолота стекала по ее лицу и капала на грудь.

Ком застрял в горле, и я уже не могла глотать слюну.

– Какая тебе разница? Какое тебе до них дело? Не глупи. Нам пора уходить, давай просто уйдем отсюда, пожалуйста!

Она еще ни разу не говорила мне «пожалуйста». Вот как люди меняются, когда превращаются в мишень. Я бы не удивилась, если бы она заплакала и стала пускать сопли. Руки начинали неметь, но я все еще крепко держала оружие и целилась в нее.

– Я не стирала себя, не стирала, – повторяла она.

Я снова включила музыку, чтобы не слышать ее. Песня «Under My Skin» группы Blue System заглушила сообщение о тотальной ошибке. Ногами я ощутила, как пол под нами начал вибрировать: видимо, в здании началось активное движение. Было понятно, что нам отсюда уже не выбраться, но меня заботило не это.

– Говоришь, что не стерла себя. Проверим.

Она закричала, но начался припев, и я не слышала ее криков. Я нажала на курок, и три пули пробили ее голову насквозь. Кровь брызнула на кресло, мониторы и клавиши. От вида ее изуродованного лица у меня началось подобие судороги. Свет в инженерной выключился, и какое-то время я просто стояла в темноте. Казалось, что выхода нет, но внезапно прямо передо мной, между двумя рядами системных блоков, красным светом зажглась табличка «Exit». Я прижала дуло к подбородку и нажала на курок.

6. С чистого листа

Стены, вот что больше всего выводило меня из себя. Яркий свет ламп на потолке был на втором месте. Четыре стены, и я прошла вдоль каждой из них уже двести восемьдесят два раза. Мне несложно считать, потому что больше делать нечего. Я нажала на эту несчастную кнопку уже восемьдесят раз, но меня не выпустили. Их обещания не стоят и гроша, зря я вообще надеялась. Я остановилась, прислонила руки к стене, опустила голову и сделала два глубоких вдоха, потом подняла взгляд к лампам, которые вновь ослепили мои непривыкшие к такому свету глаза, а затем перевела его к камере, висевшей в углу.

– Горите в аду, – беззвучно произнесла я, но они умеют читать по губам и все поймут.

Я совершенно не чувствовала своего тела. Кроме глаз, как ни странно. Да, я двигалась и управляла им, как управляешь аватаром в игре, но никаких реальных ощущений мне это не давало: конечности были ватными, и я будто ходила не босиком, а в огромных пенопластовых носках. И я даже не могла разбить голову об одну из стен, не могла продавить их кулаками, хоть и пыталась. Я била по ним всем телом, била ногами, разгонялась и врезалась в обивку, но не чувствовала силы удара, а стена вовсе не замечала моего присутствия. В результате я снова и снова падала на пол и смеялась, как сумасшедшая, или плакала, или корчила рожи – но все мысленно, потому что управлять мимикой я тоже не могла.

Я давно потеряла счет времени. Заключив мой разум во вре́менную ограниченную реальность, меня не снабдили наручными часами и даже не подумали повесить электронные на потолок. Само собой, экран мне тоже не включили. Никаких развлечений. Возможно, я уже несколько недель здесь, несколько недель окружена четырьмя белыми стенами, потолком и полом, по которому я ползала, как змея. Я кричала в камеру как минимум восемь часов, по моим собственным приблизительным подсчетам, тупо и с равномерными промежутками стучала лбом о стену еще двенадцать, била коленом в угол еще три. Спать было невозможно, иначе это скоротало бы время, которое я должна провести в раздумьях о своей ужасной ошибке. Что ж, если я еще не сошла с ума, то сойду в ближайшее время. Потом мне вколют сыворотку, и рассудок ко мне вернется, хотя я не буду особенно ждать его обратно. Думаю, что уже начинаю терять нить. Почему я разговариваю с вами? Кто вы? Вас не существует, а я все продолжаю свой нудный монолог.

А я всего лишь потеряла равновесие на секунду. Я даже точно не помню, как это вышло. Теперь я здесь неизвестно насколько, и когда меня все-таки выпустят, мои проблемы не закончатся: это только разминка перед грандиозной пробежкой по колючей проволоке.

Хочудомойхочудомойхочудомой осветило стены, а потом все исчезло. Белый свет ламп сменился слабо-голубым, и меня резко дернуло куда-то вниз, будто пол провалился, и я упала в пропасть. На пару секунду перед глазами растеклась темнота, потом я приоткрыла веки и увидела потолок кабинета Доктора, который можно было легко узнать по огромному черному кругу с камерами, при необходимости готовыми спуститься на тонких кабелях прямо к твоему лицу и с характерным шумом двигаться и исследовать твои кривляния.

– Вы меня слышите?

– Нет, я вас не слышу, доктор, – ответила я, сглатывая горькую слюну.

Не обязательно было смотреть в его сторону, чтобы увидеть это каменное лицо с голубыми, как небо в моем воображении, глазами. А глаза у него были искусственные, оба.

– Не думаю, что сарказм в данном случае уместен, – произнес он медленно и с выраженным упреком. – Как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя прекрасно.

Ему не нравилось, когда в ответе повторяли глаголы из вопроса. Не обязательно было смотреть, чтобы увидеть сжавшиеся морщины на его лице. Я не отводила взгляда от черного круга, ни одна из камер не сдвинулась с места.

– Доктор, сколько меня не было?

– Восемь часов тринадцать минут.

Восемь часов тринадцать минут с того момента как остановилось мое сердце до моего пробуждения в кабинете врача, который дал мне новую жизнь. Не удивляться чудесам современной медицины может только полный безумец. Если бы еще это не было враньем.

– Кому я могу пожаловаться на чересчур долгое пребывание в виртуале?

– С того момента как вас к нему подключили до конца вашего в нем пребывания прошло восемь часов тринадцать минут. Прошу прощения, но вам это кажется долгим?

Меньше дня, ну конечно. Почему нельзя направить камеры на его лживую рожу?

– Не отвечайте вопросом на вопрос, если вас это не затруднит.

– Жалуйтесь начальству. Вашу жалобу передадут в нужное подразделение в надлежащем порядке.

Полоска у меня на руке, измеряющая пульс и давление, начала жечь кожу. Мне ввели сыворотку. Захотелось встать и уйти, но тело не слушалось, было сложно даже повернуть голову, а сухость и горечь во рту заставляли думать, что меня насквозь пропитали лекарствами.

– В первые несколько дней возможны тошнота, спутанность сознания, головная боль. Рецепт на таблетки я вам выписал. Комиссия по вашему делу назначена на сегодня, на шесть часов. О решении вас оповестят в личном сообщении.

На комиссии решат, какие санкции в отношении меня применить, чтобы это не мешало мне продолжать делать мою работу. Для них это как игра. Я бы представляла себе это как игру, если бы сидела в удобном кресле и придумывала для кого-то наказания. Хотя моя работа принципиально отличается от этого только тем, что я сижу не в удобном кресле, а в скрипучем, в закутке в главном здании Коррекции. И почему-то я не воспринимаю это как игру.

– Что последнее вы помните? Прошу ответить максимально четко.

– Я работала, из дома, в качестве исключения. Выполняла задание, как обычно. Еще у меня перегорела лампа, и я заказала новую, белую, кажется. А потом… потом что-то похожее на падение. Наверное, я поскользнулась.

Доктор стучал пальцами о клавиши и что-то неразборчиво мычал. Камеры начали медленно и с характерным жужжанием спускаться к моему лицу.

– Какие отношения вас связывают с Экспертом 665?

– Санни? Мы коллеги. Мы видимся на ежегодном собрании. И еще… еще у нас был общий проект, мы выполняли его в паре, но я не помню, в чем он заключался.

Такого странного чувства я еще не испытывала. Я помнила Санни, как она выглядела, как выглядела ее квартира, какие задания она выполняла, но не помнила, что именно нас связывало. Будто цепочка воспоминаний была обрезана ножницами. Или они были как полностью выжатый лимон – осталась только безвкусная цедра. Я помнила тысячи минут наших телефонных разговоров, но не могла восстановить, о чем мы говорили, ни одной темы. Она звонила, звонила каждый день, рассказывала, объясняла, но что? Мы ходили в какие-то заведения, наполненные красным светом. Я знала, что ее любимая группа – The Killers. Я читала тысячи страниц документов, которые она присылала мне, но зачем? Должно быть, это и был наш проект. В голове носились разрозненные детали, которые я никак не могла сложить воедино. Эти куски, к тому же, не имели каких-либо временных ориентиров, поэтому было невозможно понять, было это несколько лет назад или вчера.

– Когда вы в последний раз виделись?

– Несколько дней назад, на работе, возможно. Не уверена. Кажется, мы даже дружим. Мы много куда вместе ходили, в нерабочее время.

– Вы ошибаетесь. Вы никогда не были друзьями.

– Действительно, не были.

– Вы не помните, что она сделала?

Всеми силами я пыталась вспомнить, но голова просто отключилась. Я будто чувствовала мозг внутри черепа, он был как из расплавленного пластика, жег изнутри и давил на кости, словно его недавно напечатали на принтере и вставили, точно не подогнав размер.

– Небольшая амнезия в вашем случае – совершенно нормально.

Небольшая амнезия. Мне казалось, что я забыла добрую половину своей жизни. Или я забыла злую?

– Значит, не помните, что она сделала… – произнес он медленно, повторяя слова, которые он печатал в открытом файле. – А помните, что сделали вы?

Дверь открылась, и голос Симона остановил мои попытки сообразить.

– Вы закончили. Пойдем отсюда. – Он взял меня за плечи и попытался приподнять, но мое размякшее тело все еще плыло, как тесто. – Вколите ей что-нибудь, чтобы она встала! – крикнул он доктору так, что у меня зазвенело в ушах.

Краем глаза я увидела лицо врача с лиловым шрамом от правого виска до левого уха, от которого во все стороны растекались извитые красные сосудики. Он смотрел на меня с таким презрением, будто я была террористом, палачом или интернет-мошенником. Полоска снова кольнула, и я начала приходить в себя. Когда Симон выволакивал меня из кабинета, я уже чувствовала ноги и могла переступать с одной на другую. Мы медленно продвигались вперед, и я держалась за Симона как могла, чтобы не рухнуть на пол.

Началась боль. Голова сначала нудно загудела, потом затылок начал дергать так, будто в него молотком вбивали гвозди, и интуиция подсказывала мне, что эта боль не пройдет уже никогда. Мы вышли и сели в авто, которое сразу тронулось. Белая синтетика, в которую было завернуто мое тело, сбилась и мешала. Я была похожа на Лору Палмер в мешке, только после цветокоррекции.

– Вот, я принес тебе таблетки.

Очень сложно не симпатизировать тому, кто приносит тебе лекарства, – это странный, но правдивый факт.

– Какую мне выпить? – спросила я, разглядывая пять таблеток и капсул разных цветов и форм у меня на ладони. Я еще никогда не пила обезболивающие.

– Неважно. Это все трамадол.

Я проглотила все. От новой порции горечи на языке я закашлялась, голова закружилась, и даже показалось, что меня укачивает, хотя это было абсолютно невозможно в такой машине.

– Не хочу домой.

– Я догадался. Едем ко мне, надо поговорить там, где никто не смотрит.

Я прекрасно помнила этот дом, и это радовало – я должна удерживать в памяти хотя бы что-то, иначе вся моя прошлая жизнь разлетится на мелкие лоскуты. Мне захотелось сразу по приезде открыть огромный бар, вытащить оттуда всю газировку и сделать себе тошнотный коктейль, налив понемногу из каждой бутылки, а потом забежать по ступенькам на второй этаж и упасть с лестницы вниз. Когда падаешь, оказываешься рядом с деревянным антикварным комодом, придвинутым к стене, и каждый раз нужно проявлять чудеса реакции, чтобы не удариться о его угол головой. Если его отодвинуть, можно увидеть брызги крови на обоях, оставшиеся после прежних обитателей дома.

Симон помог мне выйти из автомобиля и дойти до дома. Я переоделась в синий спортивный костюм «Найк», и мы устроились возле панорамного окна, из которого открывался вид на мерцающий голубым и красным светом, но все такой же серый Город. Зашумел проливной дождь, а я даже не заметила, когда Симон успел его включить и подключиться ко мне.

– Не стоит тебе так обо мне печься.

– А тебе не стоит попадать в такие ситуации. Тогда не было бы повода.

– Я не нарочно. Не знаю, какое еще оправдание тебе нужно.

Дождь зашумел сильнее. Симон стоял у окна, напряженно разглядывая что-то вдалеке. У него было отличное зрение после операции, вот уже шесть лет как очки были ему не нужны. Воспоминания о том дне, когда мы вдвоем пробирались через тела охранников и по полной темноте убегали все дальше от тюрьмы, постепенно блекли, архивировались все дальше в глубине файловой системы. А насколько хорошо он все помнил?

Его фигура у окна напоминала обложку блюзового альбома, только музыканты в оригинальных буклетах не носили спортивных курток и кроссовок. У нас был почти одинаковый размер ноги, поэтому я часто рылась в его ящике для обуви и брала пару-другую новых найков, да и многие куртки подходили по росту, их я тоже иногда одалживала. Это делало нас как-то ближе. Наверное, пора об этом забыть.

Повышение ожидало его уже на следующей неделе. У меня было предчувствие, что с новой должностью он изменится, и не в лучшую сторону: начнет носить скучные костюмы, встречаться с шишками из высшего начальства, перестроит дом или вообще переедет, и мы больше не будем часами танцевать в граммофонной, бить бутылки, меняться одеждой. Скоро это покажется жутким ребячеством. Все это закончится. Как всегда, останется пустота, бесконечный вакуум одиночества.

Я правда хорошо знала его дом. Мне даже было известно, где находятся тайники ненависти: такие маленькие, иногда неочевидные места, в которых заключена концентрированная ярость. Не думала, что у него дома ее так много, пока не начала находить один тайник за другим. В баре, между двумя кобальтовыми бутылками и электроподсвечниками прятался самый большой; меня пробивала дрожь каждый раз, когда я залезала туда рукой, чтобы достать виски.

– Смешаю тебе что-нибудь, – сказала я и направилась туда.

Рядом стоял коктейльный автомат, которым я давно научилась пользоваться. Месяц назад, когда я разбила его внешнюю панель, со всей силы ударив по ней стеклянным стаканом, и продолжала бить, пока от нее не остались одни черные зазубренные осколки, я думала, что превращу этот автомат в свой собственный тайник ярости, тем самым еще больше заразив дом этим ядом. Но потом я посмотрела на осколки, положила руку на лоб (кровь с нее стала течь по лицу мне в рот), рассмеялась и включила робот-пылесос, чтобы он убрал с пола стекло. Все-таки свою ярость я привыкла прятать исключительно в своей голове.

Когда я вернулась, Симон сидел в кресле и что-то изучал в экране. Я поставила стакан на столик рядом с ним, но он к нему не притронулся. Я положила руку ему на плечо, но он не сдвинулся с места, только выключил экран и сцепил руки в замок. Плечо у него было холодное, но, возможно, все дело в ткани куртки: Neofrost или как-то так, ледяной барьер между вами и кем-то. Я медленно убрала руку и сжала ей свое горло до глухого хрипа, затем сделала глубокий вдох и отошла.

– Пить не будешь? – спросила я, механически перекладывая подушки на диване, как я делала уже тысячу раз. – Нагреется. Ты же не любишь теплое.

– Потом.

Какое-то время мы молчали. Дождь прекратился.

– Чувствую себя машиной. Странно, в прошлый раз у меня не было амнезии после возвращения. – Я положила руку на лоб.

– Если бы ты только могла представить, чего мне стоило вытащить тебя из всего этого.

Слова отпечатались у меня в памяти, как и все, что он говорил раньше. По какой-то причине все сказанное им запоминалось навсегда. Не существовало ни одной его фразы, которую я бы не помнила.

– Из чего этого?

Я снова попыталась подойти ближе, но он встал и отошел на приличное расстояние, к окну.

– Я перераспределю работу. Завтра будет на пару заданий больше, справишься?

– А у меня есть выбор?

– Санни временно с нами не будет. Ее переводят, больше никакой информации у меня нет. Искать ее не пытайся. Она будет занята, на звонки не ответит.

– А зачем мне ее искать? Мы вроде давно перестали общаться. Я даже не помню, о чем мы разговаривали.

– Хорошо. – Симон взял стакан и залпом выпил крепкий «Олд фешн». – В общем, не удивляйся, если какое-то время работы будет больше. Вы с Жульолом будете все выполнять раздельно. Больше никаких заданий в паре, никогда.

– А он не будет спрашивать про Санни? Ну, где она, когда вернется. Не будет ее искать?

– Он будет делать только то, что я ему скажу, и не больше.

От этого его тона я невольно задержала дыхание. А я теперь тоже буду делать только то, что он мне скажет, и не больше?

– И еще: скоро я возьму нового человека, – продолжил он. – У меня есть кое-кто на примете: лет где-то двадцать пять, индексы хорошие.

– Свежая кровь! – как могла бодро воскликнула я и поймала его настороженный взгляд, который быстро уполз куда-то вниз.

Мозг снова начал распухать и давить на череп, беспорядочные мысли носились в вакууме, оставшемся после извлечения чего-то важного. Все ощущения казались какими-то чужими. Я была словно в консервной банке, которую вот-вот сдавит мусорорасщепитель.

– Давай все-таки проясним ситуацию. По официальной версии я поскользнулась и уж очень неудачно ударилась головой, это мне понятно. Но раз уж мы здесь, где никто не смотрит и, надеюсь, не слушает, – намекнула я, осматривая стены, – то я не буду строить из себя дуру. Я чего-то не помню. Я это вспомню?

– Нет.

– Если можешь, передай мою благодарность агенту, который с таким старанием вычищал из моей памяти все лишнее. Безупречная работа.

– Я сам этим занимался.

Чувство ужасающего дискомфорта разлилось по телу, такое же чужое, как и все остальные. Будто кто-то вдоволь порылся в моем грязном белье, и не просто кто-то. Я обхватила плечи руками и согнулась так, что мы с Симоном уже были одного роста.

– Ты можешь хотя бы намекнуть, что я такого сделала? – рискнула спросить я.

– Ты сделала глупость, большую. Больше ничего сказать не могу.

Я села на диван и уставилась в пол, но потом подняла голову и стала внимательно разглядывать интерьер, пытаясь запомнить его как можно лучше. Скоро здесь все изменится, и это место превратится в комнату для выговоров, если я вообще сюда еще хоть раз попаду. Скорее всего, все-таки попаду – когда Симон внезапно решит пригласить всех к себе на очередное ежегодное собрание.

– Может, послушаем музыку? – предложила я.

– Как-то не хочется.

Что-то подсказывало мне, что он уже никогда не захочет, и мы больше никогда не станцуем под евродиско, выключив весь свет в доме и периодически врезаясь в кресла, столы и двери, никогда не упадем на пол, запутавшись в собственных ногах. Ни-ког-да.

Вообще-то, когда все было всерьез, с включенным стробоскопом и музыкой 5D, мы достигали такого уровня, что могли бы участвовать в танцевальных соревнованиях, если бы такие проводились. У нас была суперспособность – двигаться абсолютно синхронно, не тратя долгие часы на разучивание элементов. Все получалось само собой, нужно было лишь задать ритм и пару раз отрепетировать. Может быть, это стоит занести в список самых ненужных талантов, но все равно было весело. Весело даже не то слово. Было хорошо. Уходили одновременно и пустота, и одиночество, и страх, все становилось красивым и понятным, обретало смысл, если можно так выразиться, и мне было намного проще выносить существование. Нога вправо, руки вперед, потом назад и поворот, и так снова и снова, и из головы исчезает вся гадость. На какое-то время, конечно. Эффект дольше, если заранее проглотить парочку коктейлей с XX3 или любой химией предыдущих поколений. Но это не повторится. Или все-таки шанс есть?

– Прямо сейчас идет рассмотрение твоего дела. – Симон включил экран и уточнил время. – Штраф не будет строгим. Я со всеми договорился.

– Так странно… Когда я только начинала работать на пенитенциарную систему, меня уверяли, что меня саму наказывать не будут.

– А тебя и не наказывают по-настоящему. Могло быть намного хуже.

Снова повисла тишина. Эта вязкость беззвучного пространства вызывала у меня необъяснимую панику, именно поэтому я почти все время слушала музыку. Но здесь, когда разговор еще не был окончен, я не могла просто взять и подключить наушники. Вообще, существовало множество разновидностей тишины, и пустоты тоже, и я была экспертом в их разграничении. Есть тишина, которую не заглушить мелодиями, даже если выкрутить динамик на максимум, и, видимо, в будущем она будет встречаться мне все чаще, так что мои девять тысяч треков в избранном перестанут приносить пользу. И я больше не смогу перетаскивать плейлисты Симона к себе в базу. Что я знала точно, так это то, что он никого никогда не прощает: стоит один раз утратить доверие, и ты навечно в черном списке. Так было с другими. Шансы, что со мной будет иначе, небольшие: может быть, он сможет выжать из себя жалость, но надолго ее не хватит, нужно будет искать способы ее подпитывать. Давить на жалость – это почти всегда помогало, все-таки это одно из очень немногих чувств, которые люди ко мне испытывали, и самое мощное из них.

Симон так и стоял у окна с пустым стаканом в руке. И чего он ждал? Я все еще здесь, а не за дверью, и это хороший знак. Я попыталась включить экран, но он был еще заблокирован, и пришлось кнопкой открывать часы в комнате – время было 18:24.

– Помнишь, как мы сбежали? – спросила я, пытаясь уловить в его недвижимой фигуре хоть какое-то изменение.

Он был черно-белым. Не в плохом смысле, просто он был именно черно-белым, тогда как я была только белой. Черные волосы – это всегда красиво. Он даже походил на какого-то знаменитого певца, но я не могла вспомнить, кого именно, и эта мысль тянула за собой другую, которая никак не хотела формироваться. Я пыталась вытянуть ее удочкой из глубины, но что-то мешало ей выйти наружу.

– Да, помню.

– На нашем этаже было двадцать восемь человек. Двенадцать камер по двое и четыре одиночки. И ты говорил, что знал всех, кто в них был. Почему ты предложил бежать только мне?

Белые решетки в ряд. Мы сбежали, а «клуб двадцать семь» остался. И, хоть официально это не признавали, мы оба знали, что все они погибли. Остались только мы.

Симон наконец повернулся ко мне, и я увидела немного смущенное удивление на его лице.

– А разве это не очевидно?

Я сделала вид, что задумалась.

– И правда. Потому что у меня фантазия девяносто семь. Какой глупый вопрос. Наверное, мне лучше уйти, – сказала я, не дожидаясь его реакции. – Только заберу свои вещи.

Я вышла из комнаты, прошла несколько метров по освещенному золотистыми бра коридору и завернула в гардеробную, где сразу открыла нужные отделения и вытащила свою одежду. Из шкафчика сбоку забрала разную мелочь, которую даже не рассматривала, а просто сгребла одним движением. Все это я бросила в черный пакет, который напоминал мешок для трупа. Потом я зашла в угловую ванную и выгребла из шкафчика все свои банки и флаконы. Комната моментально стала чужой и стерильной, будто меня здесь никогда и не было. Пару минут я просто стояла там, расставаясь с милой плиткой с русалками.

Не успела я развернуться и уйти, как свет в комнате погас. Я подумала, что это очередное переключение в режим энергосбережения, но никакого аудиооповещения не последовало, ни один индикатор не загорелся.

– Симон! – позвала я. – Ты где?

– Здесь, – ответил он откуда-то издалека, и его голос звучал глухо, как из подвала.

– Когда электричество включат? Ничего не вижу, надо найти фонарь.

– Электричество? – Послышались шаги, и голос Симона стал громче. – Со светом все в порядке.

– Что?

– Не может быть, – произнес он медленно, делая паузу между каждым словом. – Мне обещали, что ничего подобного не будет.

Я выбежала из ванной в коридор, слегка задев Симона плечом, и зашагала вперед, совершенно потеряв ориентацию в пространстве. Симон поймал меня за секунду до падения с лестницы, и в этот раз я точно не смогла бы вовремя затормозить и не разбить себе голову. Он схватил меня за обе руки и оттащил от края, а я начала биться и извиваться так, что даже несколько раз его ударила, и мне это понравилось, но у меня хватило ума остановиться. Я успокоилась, точнее, осознала полную бесполезность борьбы, и медленно сползла вниз по стене. Мир вокруг стал одной сплошной неизвестностью, неприветливой и равнодушной. Я притянула колени к груди, обхватила их руками и застыла в этой компактной защитной позе, неспособная сдвинуться ни на сантиметр.

– Я звоню наверх. Подожди.

– А куда я денусь? – резко бросила я и зажмурилась.

Вновь заболела голова, и боль начала течь вниз, через шею в позвоночник, который раздавал ее всем нервным окончаниям вокруг, как беспроводную сеть Wi-Fi. Еще немного и боль пойдет дальше, через пол протечет на первый этаж, дойдет до подвала и будет расползаться дальше, все отравляя.

Больуйдибольуйдибольуйди

Звук шагов дал понять, что Симон вернулся.

– Держи, выпей это.

Я с трудом подняла голову и нащупала протянутый мне стакан. Жидкость оказалась соленой и резкой на вкус, и я закашлялась.

Больуйдибольуйдибольуйди

– Это XX3?

– Не совсем. Это экспериментальное средство, эффект еще не до конца изучен.

Видимо, его не было вовсе, потому что лучше не становилось.

– От боли?

– Вроде того.

– То есть, я от него не прозрею.

– Постарайся не паниковать хотя бы один раз. Ты же понимаешь, насколько могло быть хуже?

– Угу. Что сказали?

– Что тебе оказали услугу. Но я попытаюсь сократить срок этого… штрафа. Если будешь…

Больуйдибольуйдибольуйди

Я уже не слышала, что он говорил. Лекарство магическим образом откликнулось на мои мольбы: небесный свет обезболивания озарил меня, и я тонула в нем, как в теплом бассейне с благовониями. Тело стало легким, в нем было комфортно так, как не было никогда, ни разу за все двадцать два года моей жизни, и в голове был порядок: никакой паники, никакой тревоги, ни одного плохого воспоминания, будто всегда было только хорошее. А потом я начала видеть – розовые огни, голубые, зеленые, все вперемешку, все ярче и все ближе.

– Помоги встать, – попросила я и подняла вверх обе руки.

Симон помог мне подняться, и я стояла, немного покачиваясь из стороны в сторону, с закрытыми глазами, хотя разницы уже не было, да и мне в целом стало все равно. Коридор уже не был пустым и враждебным, он наполнился музыкой и светом, и вообще мир приобретал ту форму, которая была мне нужна.

– Ты себя чувствуешь? – спросил Симон.

Вероятно, он спросил «как ты себя чувствуешь», но я услышала вопрос именно так. И самое забавное в том, что я смело могла ответить утвердительно: да, чувствую, в отличие от всего того времени, когда я едва ощущала себя в своем теле и в своей голове, когда не была уверена, что вся моя жизнь действительно происходит со мной, что это не какая-то заезженная пленка, которую прокручивают в бессмысленном цикле. Что это не симуляция существования.

Я уже не была уверена, что Симон рядом, и начала искать его руками, безуспешно. Я словно катилась на роликах по дергающемуся извитому треку в страхе натолкнуться на невидимые препятствия. Что-то было не так. Где он? Один неверный шаг, и я все-таки полечу с лестницы.

– Я здесь. Смотри не упади. – Его голос снова возник из ниоткуда, и у меня в голове начал очерчиваться образ.

Я помнила, как это делать, как все понимать, когда не видишь. Ничего сложного, просто надо использовать фантазию. Я взяла его руку и протянула вперед.

– Ты осознаешь, насколько безответственно было давать подобное человеку, недавно вышедшему из терапевтического виртуала? Это как облить кислотой только что прооперированный мозг. – Я будто слышала свой голос со стороны и говорила, как хорошо настроенная машина-консультант, но не холодно и механически, а нежным шепотом. – Ты осознаешь, какие последствия у этого могут быть?

Превысить свои полномочия, выйти за рамки из-за жалости ко мне – боже, это так на него похоже.

Издалека послышалась мелодия «Do What You Want», и музыка становилась все ближе, пол под нами начал вибрировать. Я была уверена, что танцую, но на самом деле мои ноги вообще не двигались. Я положила голову ему на плечо и просто слушала песню. Симон провел рукой по моей спине, и по телу пробежали мурашки. Я ощущала свое тело своим, но и его тело в какой-то момент я тоже ощутила своим, будто я сама провела рукой по своей спине и видела себя его глазами. От этой двойственности мне стало жутко, и картинка быстро стерлась.

Где-то далеко голос разума кричал, что я могу совсем потерять память, но его было почти не слышно за стеной, выстроенной этим «экспериментальным средством».

Музыка начала затихать. Огни выключались один за другим, и уже через пару секунд все они погасли. Плечо, к которому я прикасалась щекой, стало твердым, с выпирающей костью. Я немного отошла назад и начала ощупывать лицо и шею. Лицо покрыто чем-то похожим на крем, жирный и скользкий, волосы влажные и холодные.

– Сан? – спросила я, ощущая, как горло сжимается в необъяснимом спазме.

Тысячи отпечатанных изображений ее лица одновременно появились перед глазами и застыли, превратившись в единый собирательный портрет.

Санни что-то мямлила, пытаясь схватить меня руками. Что-то вроде «я не стирала», но я совершенно не понимала, к чему это относится. Я пыталась ее оттолкнуть, но она цеплялась за меня, хотела притянуть к себе и сжать в неестественно жестоких объятиях. Розовые огни вернулись вместе с бодрой «Do What You Want», а я все продолжала с ней бороться. Она прижала меня к стене и схватила за горло. Вместо того чтобы защищаться, я представила себя Леди Гагой на освещенной прожекторами сцене и просто подчинилась мелодии. Огни все дальше, музыка все тише, шея передавала боль голове, голова передавала боль шее, пока все не закончилось в один момент, превратившись в абсолютную тишину.

Следующее, что я почувствовала, – это поток ледяной жидкости, упавший мне на лицо, как водопад. Легкие резко и на полную мощность втянули воздух, кислород быстро побежал в кровь. Я открыла глаза и приподнялась с дивана в надежде осознать, что все это было страшным сном, но, само собой, увидела только темноту. Ужасно болела шея.

– Слышишь меня? – спросил Симон, прикасаясь к моему лбу.

– Угу, – ответила я, впитывая воду с лица переданной мне фиброгубкой.

– Тебе это нельзя, запомни. Больше это не пей. Ты поняла?

– Даа…

– Как же глупо было тебе это давать, просто нет слов.

– Я никому не скажу.

Я лежала и думала, рассказать ли ему, что за жесть породил мой мозг. Отпечатки лица Санни все еще стояли перед глазами – я так хорошо их запомнила, что могла в точности описать ее внешность. Кто она? Не может быть, что просто коллега, с которой я тусовалась время от времени.

– О ком ты думаешь? – спросил Симон.

– Ни о ком, просто прихожу в себя.

– Конечно. Всегда так. Всегда о ком-то другом.

Формально я еще была в доме, но двери уже захлопнулись за мной.

– Такси приедет через пять минут, – объявил босс.

Цифра пять, которую я нарисовала в уме, ударила меня своими жесткими краями, и я ощутила совершенно новый для меня дискомфорт – числовой. Нули выстроились в ряд и начали по очереди увеличиваться до гигантских размеров, вытесняя из головы нормальные цифры, слова и образы. Я быстро повертела головой, как собака, в надежде, что числа высыпятся, но ничего не изменилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Shannon Rubicam / George Robert Merrill

© Emi Blackwood Music Inc., Boy Meets Girl Music, Young Money Publishing Inc., Irving Music Inc.

Вернуться

2

Главный герой романа Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?»

Вернуться

3

Критическая ошибка

Вернуться