Андрей Никонов
Почтальон

Все персонажи и их имена, а также события, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, случайны.

© Андрей Никонов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

– Митрич, покарауль чуток, дай до ветру сбегать. – Молодой парень, рыжий, весь в веснушках, в очках с перевязанной дужкой, переминался с ноги на ногу, опираясь на винтовку. – Будь человеком.

Окоп был заглублён в землю на метр, с бруствером, скрытым под спёкшимся снегом, с бревенчатыми стенками и полом, выложенным кругляком. Он свободно вмещал пятерых бойцов, рядом с пограничниками на деревянных козлах лежали три дохи ушедших в патруль товарищей. Метрах в двадцати от укрытия по вырубке шла накатанная зимняя дорога, петляющая по лесу, весна в этом году припозднилась, но солнце, с каждым днём поднимавшееся всё выше, спекало снежную крошку в наледь. От окопа расходились протоптанные в снегу тропинки, по которым пограничники обходили территорию.

– Не положено, – Дмитрий Сомов, которого все в погранотряде называли просто Митричем, был старше собеседника, лицо его было прорезано глубокими складками, нос картошкой и пухлые щеки придавали ему простоватый вид. Шапку он снял, тёмные волосы растрепались, немного скрыв залысины. Митрич сидел на деревянном ящике на дне окопа и точил нож, рядом на ящике стояли термос и котелок, сложенные в стопку жестяные тарелки. – Тебя тут для чего оставили? Границу сторожить государственную, пока командир Миронов твоих товарищей ищет, а не ногами дрыгать, словно пиздрик. Граница, товарищ комсомолец, дело сурьёзное, ну как враг попрёт, а ты там выставил хозяйство напоказ вместо кулемёта. Хочешь до ветру, вон, на краешек отойди и пруди, не приведи увидит командир, что пост свой оставил, осерчает, а мне за тебя оставаться не положено, мы люди мирные, вот, еду разносим. И так с вами задержался.

– Живот бурчит, Митрич, войди в положение, ведь нет никого, – рыжий свёл колени вместе, чуть присел, скривился. – Обделаюсь прямо тут. Десять минут с винтовкой посиди, если что, пальнёшь.

– От ты какой шебутной, Петруха, – Митрич сплюнул. – Нечего жрать подозрительный продукт, да ещё дармовой. Вон, глянь, командир твой наконец-то возвращается с потеряхами, у него и отпрашивайся.

По протоптанной в глубоком снегу тропе через подлесок к наблюдательному посту гуськом шли трое, впереди щуплый человек в будёновке и коротком тулупчике, за ним ещё двое, поздоровее. До окопа им оставалось метров сто.

Петруха обрадованно закивал, скинул доху, вслед за ней, чуть не оторвав пуговицы – шинельку, отшвырнул винтовку и побежал в сторону возвращавшихся пограничников. Когда он перелезал через снежный завал, очки с красноармейца слетели, он подхватил их, нацепил, как были – заляпанные снегом, на нос. До своих Петруха не добежал метров пятнадцать, остановился, а потом бросился назад.

– Чужие это, – закричал он, съезжая на заднице в окоп. – Митрич, чужаки.

– Не гоноши, – Митрич вскочил с ящика, притянул Петруху к себе. – Какие чужаки?

– Да вон там, – тот вытянул палец. – Будёновка вроде наша, а человек чужой, рожа не евойная, не командирская, и остальные, смотри. Подмогу надо звать.

И потянулся за винтовкой. Митрич бросил короткий взгляд на приближающихся людей, качнул головой, всадил нож парню в спину чуть ниже рёбер. Пётр дёрнулся, почти ухватил оружие, и тут напарник ударил его второй раз, в шею, отскочил в сторону, чтобы не запачкаться стрельнувшей кровью. Красноармеец упал, засучил ногами, руками пытался протащить себя вперёд, царапая ногтями подмёрзшее дерево, но быстро затих.

Тройка людей тем временем добралась до окопа.

Двое – кряжистые, в коротких меховых куртках и валенках, очень похожие друг на друга чертами лица, словно родственники. Одному на вид было хорошо за сорок, другой – лет на десять, а то и пятнадцать моложе. У старшего рваный шрам шёл через левую щёку и ухо к затылку. У младшего на плечах висели винтовки, две штуки.

Третий, щуплый, в будёновке, уселся прямо на снег.

Мужчина с винтовками вложил в рот три толстых пальца, заливистой трелью разрезал морозный весенний воздух, сделал паузу, повторил. Через пару минут на дороге со стороны границы показалась гружёная телега, за ней вторая, третья. Обоз шёл споро, полозья легко скользили по укатанному насту. Тем временем старший спрыгнул в окоп, потыкал ногой труп.

– Молодец, – сказал он, – чисто расписал.

– Да уж как получилось, – ответил Сомов. – Только уж, Фома, не договаривались мы на это. Должен я был проследить, чтобы задохлик не сбёг, а мочить красных ваша забота.

– Накину за него тебе ещё пятьдесят червонцев, – человек со шрамом кивнул. – Твой пацан покажет, где они, что говорить, помнишь?

– Не дурнее других, – Митрич обиженно засопел. – Мы, чай, не совсем обделённые умишком на себя валить, что сговорено, расклад дам. Только пусть хозяин твой не обидит сиротинушку, выдаст, как обещал.

Старший бандит кивнул, вылез из окопа, цепляясь перчатками за мёрзлую землю, и направился к приотставшей последней телеге. Младший ушёл за ним, подхватив винтовку погибшего пограничника.

– Силён ты, дядя Митяй, пырнул как его. Художественно, – парнишка спрыгнул вниз, уважительно покивал, помог оттащить тело красноармейца к бортику. – А тех как почикали, я и пикнуть не успел, на дереве сидя, Фома с Фимой под снег спрятались, простынёй накрылись, с двух шагов не увидать, а потом вскочили и раз-раз, те сдохли и не поняли ничего. Дождались командира вашего, тот, правда чуть не выстрелил, но не успел. Пойдём? Тут с полверсты будет до них.

– Вот ты трепло, Пашка, язык без костей. Идём.

– А чего ты его сразу не почикал, малого этого?

– Дурак ты, договорились, что эти двое сами всё сделают. По нужде пришлось, энтот-то хлюпик признал, что ряженые вы.

– Глазастый, хоть и в стекляшках, – парнишка сплюнул на труп пограничника. – Дядя Митяй, правда, я хорошо сыграл?

– Ты, Пашка, прямо вылитый Миронов, упокой душу этого дохляка. Если б не знал, сам вас за блохачей принял, – Митрич вытер пот со лба. – Перо не трожь, здесь оставим.

– Так ить справное, дядь Мить.

– Потом в чека зайдёшь, потребуешь, – Сомов бросил последний взгляд на залитый кровью наблюдательный пост. – Там тебе и перо дадут, и другой какой коленкор.

– А вдруг как тебя наградят? – Пашка легко запрыгнул вверх. – Авось медальку повесят.

– Нет у этих нехристей медалей, – Митрич сплюнул, полез вслед за Пашкой на тропинку. – Только орден, и тот один, поганый, со знаками сатанинскими. Сучи ногами, рванина. Вот ведь удумали диспозицию, значит, я их нахожу, кричу, вдруг какой дурак откликнется, бегу опять сюда, вдругорядь кричу и бегу на ближайший пост за подмогой, будто нельзя было абы какой наган оставить, чтоб я пальнул. Ладно, что не сделаешь ради прокорма, ты-то сразу смывайся, в избе меня жди, и будёновку рядом с Мироновым скинуть не забудь, командирская.

Глава 1

Апрель 1928.

Город Псков, Ленинградская область, РСФСР

Каменное двухэтажное здание под номером 7, выходящее торцом на улицу Советская, бывшую Великолуцкую, было выстроено архитектором Иваном Ивановичем Альбрехтом для статского советника Брылкина, где тот и проживал некоторое время со своей супругой и тремя детьми. Дом неоднократно перестраивался и к тому времени, когда его занял Псковский почтамт, был исполнен в чисто классическом стиле. Над цоколем с окнами-бойницами возвышался парадный этаж с балконом и высокими окнами со сдержанной отделкой. Треугольный фронтон с двумя женскими фигурами в обрамлении цветочного орнамента и изящные балкончики привносили в его облик долю буржуазного кокетства.

Справа от почтамта, между ним и Домом Красной Армии, были видны остатки постамента памятника Александру Второму Освободителю, снесённого революционным народом в 1919 году, а слева стояли здание бывшего Коммерческого банка, которое теперь занимала типография «Псковский набат», и Центральные торговые ряды, в которых до революции держал музыкальный магазин Абель Абрамович Зильбер, отец известного советского писателя Вениамина Каверина, одного из авторов недавно нашумевшего романа «Большие пожары».

Советская власть занималась переименованием улиц, городов и даже стран масштабно; буквально за десять лет географический облик Пскова изменился, улицу Спасскую переименовали в Детскую, Успенскую в Калинина, а Великолуцкую, на которой стоял почтамт, в Советскую. Заодно прежнее булыжное покрытие с некоторых улиц убрали, для предстоящего ремонта, а другие, при самодержавии – непролазные, наоборот, замостили.

В половине седьмого вечера пятницы, тринадцатого апреля в дверях Псковского почтамта появился молодой человек высокого роста и могучего телосложения, в кожаной куртке с барашковым воротником и брюках, заправленных в высокие кожаные ботинки, в руках он держал потёртый кожаный портфель. Молодой человек коротко кивнул часовому в потёртой шинели и видавшей виды будёновке, спустился по ступеням. Следом за ним вышла молодая женщина в заячьем полушубке, фетровой шляпке и с брезентовой сумкой через плечо. Она зябко повела плечами – погода в середине апреля стояла мартовская, ночью морозы опускались до минус десяти по Цельсию, или до минус восьми по дореволюционному Реомюру.

– Значит, до вторника, Сергей Олегович?

– До вторника, Глаша. Отдыхай, набирайся сил.

– Куда уж, – Глаша похлопала по сумке, – ещё девять писем, четыре газеты и три журнала, сегодня уже не понесу, а завтра, перед Пасхой, отдам, тогда и отдохну. В городе будете али куда уедете?

– Куда же я денусь, – Сергей улыбнулся. – Завтра поезд приходит с корреспонденцией из Ленинграда, учётчики выйдут, кто сможет, кассир тоже никуда не денется. А потом снова пошло-поехало, народ отгуляет и в понедельник потянется с письмами. Да ещё телеграфисты опять закидают спецбланками, придётся нарочных вызывать, без меня никуда.

– Совсем вы себя не бережёте, – Глаша стрельнула глазами.

Новый начальник окрпочтамта Сергей Олегович Травин, не в пример старому, был человек видный и привлекательный, сотрудниц за мягкие места не хватал, липкими руками под платья не лез, но и монахом, по слухам, не жил, крутил шашни с местной учителкой. Правда, поговаривали, не всё между ними ладно. Не будь у неё самой ревнивого хахаля из таможенного управления, она бы за этим товарищем Травиным приударила всерьёз, окрутила бы так, что никуда бы не делся. А так максимум, на что она могла рассчитывать, так это на небольшую интрижку, тут Глаша была мастерицей.

– Приходите в клуб Урицкого, там мы нашу, комсомольскую пасху будем отмечать, – сказала она, – ну и те, кто рядом работает, подтянутся, начальство опять же. Будет весело, сначала от комитета партии Роберт Баузе выступит, потом от комсомола Витя Мирошкин, ну а после будут танцы и чай с калачами. И лимонад, говорят, минводзавод новый выпустил, крем-сода, обещали напоить.

– Непременно такое веселье не пропущу, – пообещал Сергей. – Заодно прослежу, чем вы там в нерабочее время занимаетесь.

– И зазнобу вашу приводите.

– Постараюсь, – Травин улыбнулся. – Хотя зачем, столько молодых и красивых девушек будет, вон как ты, а я со своим самоваром.

Глаша кокетливо улыбнулась, мысленно похвалила себя и пошла прямо, на Октябрьскую улицу, чтобы, свернув потом налево, выйти за Окольный город к Пролетарскому бульвару. Сумка почти не оттягивала плечо, обычно почтальоны разносили газеты и письма до обеда, но эта суббота пришлась на Страстную, в почтовой конторе останется только дежурная смена – так товарищ Травин называл тех, кого заставлял по составленному им графику работать в выходные, а значит, и завтра, и в воскресенье, на Пасху, никто корреспонденцию горожанам не разнесёт. Поэтому она забрала те адреса, что были от неё неподалёку, остальные почтовые работники поступали так же, сначала из-под палки, а потом втянулись, и соседи им уважение за это оказывали, да и перепадало иногда или монеткой, или продуктами, если письмо важное или журнал интересный.

Собственная трамвайная линия у Пскова была ещё со времён самодержавия, но ей в основном пользовались приезжие, да те, кому надо было добраться с одного конца небольшого по размерам города до другого. Первый маршрут, соединявший вокзал и слободу Белинского, шёл в сторону скотобойни через мост, а второй по улице Алексеевской доходил до полотняной фабрики. Рядом с торговой площадью, буквально в двух шагах от почтамта, два маршрута трамваев соединялись. Сергей общественным транспортом пользоваться не стал, во-первых, погода действительно была хоть и прохладная, но всё равно весенняя, а во-вторых, зачем отдавать гривенник кондуктору, если быстрым шагом можно вполне дойти до дома за десять минут.

Он вышел на Советскую улицу, свернул налево, миновал бывшее пожарное депо с пристроенной каланчой и правление лимонадного завода, в лавке напротив окружного суда купил жестяную баночку чая, фунт ветчины, четверть фунта сливочного масла, бутылку молока, кулёк мармелада фабрики «Симон» и два калача, спустился по улице Урицкого, обогнул здание первой единой трудовой школы, в которой служила его почти уже бывшая подруга сердца, на секунду притормозил, решая – зайти или не зайти, решительно мотнул головой, перешёл на бывшую Георгиевскую, ныне Калинина, и, пройдя немного по ней, постучал в окно первого этажа дома номер девять.

– Граждане Кикоины!

Через некоторое время створка чуть приоткрылась, а потом настежь распахнулась, на улицу выглянула растрёпанная женщина в цветастом халате.

– Ох, это вы, Серёжа. Я уж думала, кто из чужих ломится.

– Свои. Держите, письмо от сынка вашего.

Женщина протянула руку, ухватила конверт.

– А шейнем данк. Чаю не хотите с берцелем? Только вчера испекла.

– Домой тороплюсь.

– Ну тогда зай гезунд. И скажите Любе, чтобы домой шла немедленно.

– Обязательно, – Травин не успел на шаг отойти, как окно с треском захлопнулось.

После Баториевого пролома город перетёк в Алексеевскую слободу, по левую руку, в направлении завода «Металлист», виднелись высокие здания и производственные трубы, а по правую, до реки Великой, раскинулась типичная русская деревня – с одноэтажными бревенчатыми домами, курами, огородами и банями, которые топили по-чёрному. Один из таких домов достался Травину, считай, почти задаром, за один бумажный червонец в месяц – владелец, работавший на пивоваренном заводе, прошлой зимой утонул, унаследованный дом поделили между собой два сына. Младший уехал на заработки в Ленинград и возвращаться не собирался, а старший жил в соседней, через забор, избе. Наследство продавали, но численность псковского населения, выросшая за последние несколько лет, замерла и даже уменьшилась, те, кто помоложе, перебирались в областной центр, пожилое поколение от отсутствия жилья не страдало, поэтому покупателей пока что не было. Вот и пустили жильца из приезжих, чтобы зря имуществу не пропадать, и не пожалели, правда про себя перешёптывались, что глуповат – чужой дом за свой счёт принялся ремонтировать, стены конопатить да полы перетягивать, даже малую печку переложил, разве ж с посторонним имуществом так поступают. Но чего ещё от этих приезжих из Москвы ждать, лопухи.

Пятистенок делился на две части – тёплую и холодную. В центре тёплой части стояла огромная печь, у окна – стол с тремя стульями, у противоположной стены ещё один стол с примусом, шкаф с резными шишечками, комод и сундук, два дальних угла были выгорожены дощатыми стенами. В холодной части между хозяйским сеновалом, который в апреле уже опустел, и ещё одной небольшой печью стоял мотоцикл с коляской и гордой надписью INDIAN на бензобаке, в ближнем углу – двухпудовая гиря Песковского литейного завода, под балкой висел мешок с песком. В дальнем углу под деревянным люком был устроен ледник.

В тёплой части за столом сидели две девочки, одна лет восьми-девяти, светловолосая, в полосатом платье, и вторая постарше на несколько лет, с тёмными волосами и карими глазами, они листали толстую книгу, перешёптывались и смеялись. Рядом лежали исписанная наполовину тетрадь и учебник арифметики Рашевского.

– Привет, дядя Серёжа, – светловолосая девочка вскочила, забрала покупки. – Я кашу пшённую сварила. Что ты принёс? Ветчину? Ух здорово, а то мы тебя ждали, аж живот сводит.

– Клади всё на стол, – Сергей прошёл в свой отгороженный угол. – Люба, твоя мама сказала, как я тебя увижу, отправить домой.

Темноволосая приподнялась.

– Не торопись, я до дома ещё с полчаса буду идти, а то и дольше, ешьте, меня не ждите. Никто не заходил?

– Варвара Алексеевна не заглядывали-с, – светленькая девочка лукаво улыбнулась, Люба прыснула. – Дуются. Только, дядя Серёжа, если ты с ней не помиришься, она мне опять «посредственно» будет ставить, а я всю таблицу умножения выучила и задачки правильно решаю. А так получается, что Люба со мной занимается зря.

– Оценки, Лиза, не главное, – Травин положил в портфель полотняные штаны, фуфайку и банное полотенце. Общественные бани работали до девяти вечера, стоили двадцать копеек, но, если сунуть сторожу сверху гривенник, можно было хоть всю ночь плескаться. – Главное – как ты свои знания сможешь применить.

– А я стишок новый выучила, про тебя, – похвасталась Лиза. – Рассказать?

– Давай, – Сергей пошарил в комоде, мыло заканчивалось.

– Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне, с цифрой пять на медной бляшке, в синей форменной фуражке? Это он, это он, дядь Серёжа почтальон.

Сергей засмеялся. Этот стишок он в детдоме учил. Точнее говоря, будет учить лет через семьдесят. Воспоминания подступили и так же быстро отхлынули, вызвав приступ головной боли.

В детдоме в России, только не советской, а вполне капиталистической, в 1997 году его звали Женей Должанским, а шесть лет назад он оказался в этом времени в теле контуженого и практически мёртвого красноармейца, Сергея Олеговича Травина. Это – почти всё, что он мог припомнить без прострела в голове, доводящего до потери сознания. Образы прошлой жизни и Травина, и Должанского всплывали временами, реагируя на те или иные события, и он старался не ворошить в памяти то, что, кроме газет и ламповых радиоприёмников когда-то, есть интернет и телевидение, что люди могут летать не только на дирижаблях, но и в космос, и что у прежнего Должанского не было одной ноги после одной неприятной заварушки в маленькой тропической стране. А вот стишок всплыл, как и образ учительницы начальных классов. Сергей усилием подавил попытку вспомнить её имя и фамилию, поморщился.

– Опять голова болит? – Лиза посмотрела на настенный шкафчик с аптечкой, где рядом с жестяной баночкой аспирина стоял пузырёк лауданума.

– Пройдёт, – Травин покачал головой из стороны в сторону, покрутил, разминая шею, боль это не снимало, зато помогало отвлечься, – пропарюсь, и пройдёт.

– А наш учитель трудового воспитания, – девочка разложила кашу по тарелкам, – говорит, что часто мыться – вредно.

– Чуковского наизусть учить заставлю, – пообещал Сергей. – «Мойдодыра».

– А я знаю, знаю! – Лиза забралась на стул и начала декламировать: – Одеяло убежало, улетела простыня…

– Всё, всё, верю, – Травин засмеялся, с тех пор как немота у девочки прошла, болтала она почти без умолку, навёрстывая упущенный год. – Великий умывальник убегает. А то баня закроется, и мочалка его покусает.

Общественные бани номер четыре находились прямо на берегу реки Великой, рядом со сплавнями Двинолеса. На Страстной неделе посетителей было немного, кроме Сергея, ещё пятеро.

– Фомич здесь? – спросил он у мужичка, отпаривающего пятки в шайке с кипятком. – У себя? Как пар?

Тот кивнул на дверь в парную, поднял большой палец вверх.

Провинциальная медицина молодой Советской власти ещё не отряхнулась от суеверий прошлого и, по воспоминаниям Травина, не сделает это и через сто лет. Костоправы и знахари в глубинке были куда авторитетнее врачей, если заболел зуб, его заговаривали до черноты, и только потом рвали, привязав бечёвку к наковальне, больную голову лечили капустой и конским навозом. Им же растирали грудь при бронхиальной астме, лечили сыпь и снимали жар. Только особым упорством Советской власти достигалась победа над такими болезнями, как оспа, тиф, родовая горячка и чума, народ сопротивлялся изо всех сил.

Костоправ Прохор Фомич Мухин, в отличие от большей части своих коллег, был человеком просвещённым, шесть смен в неделю работал санитаром в морге при Второй псковской совбольнице, любил декламировать Ахматову, почти забытого Блока и модного Маяковского, а людей мял для души с четверга по воскресенье. За полтинник – меньше не брал принципиально, душа требовала. Мял качественно, со знанием дела, после парной тело становилось податливым, расслабленным, и массаж получался поистине целебным.

– Ну что ж, товарищ красный командир, приступим, – ростом костоправ был на голову ниже Сергея, в плечах на две ладони шире, мощными узловатыми пальцами мог пулю расплющить. – Засиделась жопа на начальственном кресле? Физический труд – вот что из аблизьяны человека сделало, не в кабинетах просиживать надо, в поле с косой выйти поутру, на зорьке, размахнуться, землю-матушку почувствовать.

– Сам давно в поле-то был? – Травин улёгся на высокую деревянную скамью, положил руки вдоль тела, а голову на сложенное полотенце. – Небось, только через реку те поля и видишь.

– Не всем такое счастие дано с природой слиться, – Прохор примерился, приложил ладони к лопаткам Сергея, нажал, позвонки хрустнули. – Запустил себя, гражданин начальник, а всё потому, что один ты, аки перст. Жениться тебе надо, как революция того требует. Слышал стишок Володьки Маяковского?

– Нет, – ответь Сергей по-другому, тот всё равно бы рассказал. Но ещё выспросил бы, откуда он его знает.

– Надо мной луна, – начал заунывно декламировать костоправ, – подо мной жена, одеяло прилипло к жопе, а мы все куем и куем детей назло буржуазной Европе.

И первый рассмеялся. Травин его поддержал, стишок и вправду был забавный.

Они познакомились во время Карельского восстания, Травин служил командиром взвода, а Прохор простым красноармейцем. Откликался Мухин исключительно на отчество, имя и фамилию предпочитал пропускать мимо ушей. Тому Сергею, из двадцать первого революционного года, это казалось естественным, а нынешнего не волновало – у каждого свои скелеты по шкафам разложены. Главное, что они вместе резали белофиннов, плохого ничего друг другу не сделали, спины товарищей прикрывали и от опасностей не убегали. После этого несколько лет Травин о нём ничего не слышал, и вот на тебе, столкнулся зимой лоб в лоб в мануфактурной лавке на Великолуцкой, она же Советская.

Уехав из Рогожска, Сергей некоторое время пожил в столице, понадеявшись восстановиться на старой работе, но в Московском управлении уголовного розыска шли чистки и сокращения, пришлось поработать вахтёром на фабрике «Красная заря», выпускающей трикотажные изделия. Лиза так и осталась с ним, после Гражданской архивы находились в беспорядке, в деле красного командира Ильи Сергеевича Артоболевского никаких указаний на близких родственников не было, возможно, они остались по другую сторону баррикад – в Гражданскую и не такое случалось. Так что девочку в очередной раз признали сиротой и снова поставили Травина перед выбором – опека или детская трудовая коммуна, а детские дома Сергей недолюбливал с детства. Опеку продлили быстро, один красный командир воспитывает дочь другого красного командира, это воспринималось как должное и вполне естественное.

В Москве, со стремительно прибывающим населением и очень медленно растущим жилым фондом, найти угол становилось всё тяжелее, койка в общежитии, которую Сергей раньше занимал, на него и ребёнка рассчитана не была, плата за отдельную крохотную комнату съедала чуть ли не треть небольшой зарплаты, а служебное жильё обещали дать не раньше середины следующего года. Выручали товарные станции, где всегда требовались грузчики.

– Езжай в провинцию, – посоветовал ему старый товарищ из угро, с которым Травин играл в бильярд по выходным, – там и места много, и еда под ногами сама бегает, а ставки почти такие же, устроишься по восьмому или девятому разряду. Сходи в наш отдел кадров, к Лосеву, помнишь его?

– Ну да.

– Ему постоянно разнарядки присылают, коли есть потребность в спецах. У тебя ведь характеристика с прежнего места хорошая?

Характеристика была просто замечательная, Травин сам её напечатал на одном из бланков, прихваченных из кабинета Йоси Беленького, с такой характеристикой можно было прямо в Совнарком идти. Правда, непосредственно в Совнаркоме его не ждали, а вот Наркомпочтелю требовался ответственный сотрудник с опытом хозяйственной работы, правильного происхождения и поведения во время Гражданской войны. Ставка шла по прежнему двенадцатому, а теперь десятому разряду, выходило почти сто десять рублей, по провинциальным меркам деньги совсем неплохие. То, что этот сотрудник ничего не смыслит ни в почтовых переводах, ни в распространении займов индустриализации среди подписчиков газеты «Псковский набат», окрсвязь не волновало – раз уж кухарка смогла бы, при должном старании, управлять государством, то почему бывшему управдому, инспектору коммунхоза и начальнику гаража не руководить почтальонами и телеграфистами.

Так Травин и появился в Пскове под новый, одна тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Город ему понравился. С одной стороны, обжитой, губернский, с каменными особняками, мощёными улицами и даже трамваем, с фабриками и заводами, домами культуры, кинотеатрами, парками и садами, а с другой – небольшой совсем, всего-то тридцать тысяч с небольшим жителей, живущих в основном на участке, зажатом между двух рек – Псковы и Великой. И воздух здесь, несмотря на промышленность, был свежий, и рыба нажористая, и зайцы в лесу водились, только что не с кабана размером, ко всему люди тут жили приветливые и по-провинциальному неторопливые.

– О чём задумался, командир? – Фомич разминал пальцы. – Никак о мировой революции?

– О ней, – Сергей поднялся, голова словно и не болела никогда, тело стало лёгким и послушным. – Такой талант пропадает здесь, тебе бы в Москву надо, там озолотишься.

Говорил он это не в первый раз, костоправ только отшучивался. Вот и сейчас рукой махнул.

– Нежные нэпманские телеса мять не для нас. Вот твою мышцу сгребёшь, чувствуется силушка народная, мощь, а там что, косточки хрупкие, чуть нажал, и тю, нет нэпмана. Ко мне тут артельщик ходит, из пришлых, петроградских, так визжит, словно дюшка, вот уж стыдобища-то. Но упорный, собака, я с него пятёрку беру, не отстаёт ни в какую. Жёнку свою молодую притащил, эта шлында мне опосля первого раза проходу не даёт, говорит, всё брошу, мужа и детей его сопливых, берите меня всю, сбежим, мол, в Ленинград. А на хрена она мне сдалась, неужто окромя неё в Петербургах баб нету. Ну что, ещё парку? Пар сегодня хороший, дерево выдержанное, дубовое, Макар Пантелеймоныч своё дело знает, несмотря на все катаклизьмы. Дуй в парную, погрей косточки минут десять, а потом опять на лежанку.

– Может, хватит? – Травин потянулся, лёгкость, посетившая тело, упорно не проходила. – Кто у тебя сегодня?

– Ещё одно начальственное тело из парткомиссии, его к десяти обычно «паккард» привозит, хоть и не гнушается Альберт Давидыч с народом побыть, но любит, когда народа этого поменьше. Так что ещё один заход, командир, и до следующей пятницы ты будешь совершенно свободен. И чист, как чекист.

Из двадцати семи оборудованных рабочих мест, разбросанных по двум этажам, подвалу и большому фойе Псковского окружного почтамта, в Страстную субботу было занято пять, две молодые девушки с комсомольскими значками на платьях разбирали новую корреспонденцию и раскладывали по ящикам почтовых отделений, одновременно регистрируя в толстых тетрадях, ещё одна, постарше, сортировала газеты и журналы на длинном столе. Помощник Травина, Семён Циммерман, тщедушный мужчина сорока пяти лет с карими печальными глазами, в вязаной синей кофте и неопределённо-серого цвета брюках, ожесточённо спорил с телеграфистом, зачитывая куски статьи Владимира Добровольского «Рывок к звёздам» из свежего выпуска журнала «Авиация и химия». Семён служил на почтамте ещё с дореволюционных времён, имел доступ ко всем доходящим до Пскова научным журналам, очень интересовался достижениями цивилизации, и из-за этого некоторые подписчики получали издания в потрёпанном виде и с задержкой.

– Товарищ Циммерман, – прервал его Сергей. – Ты когда отвлечёшься от глобальных проблем современности, проверь списки адресатов в Моглино. Снова жалобы поступают – приносят письма и газеты не в те дома.

– Ничего я не с глобальными проблемами, – Семёна иногда сбивали с толку выражения нового начальника, прежний был проще и понятнее, – мы тут с Николаем обсуждаем, можно ли двигатель внутреннего сгорания на ракету поставить. Вот Добровольский считает, как и я, что в безвоздушном пространстве этого недостаточно будет, и ссылается на Циолковского. Коля, сейчас я тебе ещё кое-что почитаю, и ты поймёшь, что не прав. А списки, Сергей Олегович, я сверил, там родственники живут, фамилии одинаковые, и имена тоже, и приезжих много, особенно военных, вот в Моглинском отделении и путают. Да ты же сам там был в феврале, товарищ Травин, видел, что творится.

– Может, ещё раз съездишь?

– А толку? Нет, давай лучше ты. И вообще, ты ведь в клуб собирался? Так иди, я тут посижу.

– На пару часов, – Травин поднялся. – Покажусь и вернусь.

– Да хоть до завтра не приходи, – Циммерман потёр воспаленные глаза, – ничего тут не случится. Да, Авдотья Ниловна?

Та, что постарше, кивнула, не отрывая взгляда от разложенных стопками журналов, она шевелила губами, читая названия, и боялась сбиться.

– Эх, Сёма, разве ж я тебя без присмотра тут оставлю, с нашими красавицами, – Сергей снял с вешалки куртку, – за тобой глаз да глаз нужен, улетишь ещё с ними в космос на ракете с бензиновым мотором внутреннего сгорания, люди без журналов и газет останутся.

Девушки захихикали, одна из них, светленькая, с вздёрнутым носиком, чуть покраснела, бросила на Семёна короткий взгляд. И Семён покраснел, уткнулся в журнал, принялся водить пальцем по строчкам. Личные отношения подчинённых Сергея волновали мало, лишь бы на работе не сказывались, но этот намечающийся служебный роман имел все шансы в рабочий процесс вмешаться – жена Циммермана, женщина внушительной комплекции и плохого характера, работала в соседнем здании, в редакции газеты «Псковский набат», и могла эти отношения задавить физически вместе с влюблёнными. Терять помощника Травину не хотелось, Семён разбирался в почтовом деле куда лучше своего начальника.

От почтамта, где работал Сергей, до клуба было триста с небольшим шагов по мощённой булыжником мостовой. Клуб Урицкого находился в здании бывшей духовной семинарии рядом с церковью Николая Чудотворца, внутренние помещения, перестроенные новой властью, пытались изгнать из себя религиозное наследие, но оно то тут, то там себя проявляло – ангелами под потолками, крестами на дубовых дверях, изречениями на старославянском и древнегреческом вперемешку с силуэтами голых женщин, вырезанными на скамьях и партах.

Мероприятия, отрицающие Пасху, начались в полдень, комсомольцы и прочая молодежь из разных учреждений, которых здесь было в избытке, набились в бывшую семинарию битком. И не только молодёжь, хватало начальников средней руки, вышедших из комсомольского возраста, для которых это собрание было поводом провести день культурно. Сначала перед пёстрой аудиторией выступил секретарь Псковского окркома партии Баузе, уложившийся в десять минут – ёмко, образно и с латышским акцентом он рассказал о партийной работе на местах и о борьбе пролетариата за мировую революцию. Точно такую же речь он произнёс за полчаса до этого в центральном клубе ВЛКСМ, в час дня с ней же его ждали в клубе железнодорожников, там организацией угощения занимался пивной завод. Вслед за Баузе начальник окр финотдела Смирнов минут двадцать пытался связать один революционный тезис с другим, зрители было приуныли и хлопали вяло, но потом на сцену, затянутую кумачом, поднялся комсомольский секретарь Мирошкин и рассказал несколько анекдотов антирелигиозного содержания.

– Пусть они там празднуют свою Пасху, – заявил он в конце, – у нас своя есть, комсомольская. Старые порядки нам как корове седло и собаке пятая нога, поэтому, товарищи, будем есть, пить, веселиться и ниспровергать устои. Да? И не забывайте, ночью крестный ход, все комсомольцы должны быть на улицах возле учреждений культа и вести разъяснительную работу. Брошюры раздавайте, которые в коридорах лежат, проводите беседы, но чтобы никаких драк и бороды служителям культа не драть. Ясно?

Зал дружно согласился, Мирошкина сменили артисты из театра имени Пушкина с куплетами, в бывшей трапезной с утра расставили столы и открыли общественный буфет, самовары слегка подустали кипеть, завод искусственных минеральных вод прислал свою продукцию, а кондитерская фабрика – свою, ну и нехитрая мясная закуска от охотобщества на деревянных досках в самый строгий день поста вроде как бросала вызов религии, равно как и предстоящие танцы. Высокое начальство уехало, и веселью уже ничто не могло помешать.

Травин появился аккурат к тому моменту, когда артисты раскланялись, к слегка поредевшей аудитории вышли ребята из кружка самодеятельности завода напитков и бодро запели частушки на антирелигиозную тематику. Народ по одному-два человека потянулся из зала к кренделям и чаю, на первом этаже в платном буфете торговали водкой и пивом, многие принесли с собой натуральный продукт – жидкость разной степени мутности и крепости, и градус праздника подскочил на порядок. Комсомольцы старались как могли, в трапезной тренькала балалайка, в соборном зале стучали ложки, кто-то пытался подобрать на рояле что-то подходящее моменту, в просторном фойе на первом этаже трое сотрудников окрпросвета играли джаз на саксофоне, трубе и ударных.

Работники и особенно работницы почтамта тоже не обошли антипасху стороной, присутствия Травина они поначалу стеснялись и прятали стаканы, но потом одна из сотрудниц, бойкая Риточка, раскраснелась и потребовала выпить с ней на брудершафт.

– Как так можно, Сергей Олегович, – возмутилась она, когда тот взял стакан с лимонадом местного завода напитков. – Может, хоть сегодня?

– Нет, сегодня не получится, – Сергей подмигнул, выпил лимонад, поцеловал Риту в губы, та с готовностью ответила, потом побежала к подружкам, они хихикали и пытались на него не смотреть.

Сергей прошёлся по этажам, почти отбился от студенток педучилища, стайками шнырявших по коридорам, налил себе чаю в стакан, примерился к бублику с маком. Народу было много, и он спустился к буфету на первый этаж.

– Товарищ почтмейстер, – директор станции связи Соколов занял позицию у буфета ещё в полдень. – Вы избегаете! Па-апрашу!

– Ты же знаешь, Егор Кузьмич, – Сергей вздохнул, – я крепче кваса ничего не пью.

– Возражения не принимаются, – главный телефонист попытался чмокнуть Травина в щеку, но промахнулся, незлобиво махнул рукой и переключился на знакомого из окрстатуправления.

– Вот ведь черти, набрались изрядно, – послышался голос сзади. – Куда только влезает.

Травин обернулся – инженер типографии «Псковский набат» подобрался почти незаметно. Вадим Петрович Леднёв переехал в Псков из Ленинграда в начале февраля и жил неподалёку. Инженер, по его собственным словам, воевал на германском фронте, был отравлен хлором, комиссован в чине поручика, и изо всех сил старался выглядеть видавшим виды отставным офицером. Идеально ровный пробор чёрных с сединой волос, строгая, с иголочки одежда, едва заметная хромота, нарочитая скупость и отточенность движений портились излишней суетливостью и болтливостью. Алкоголь Леднёв не употреблял, это их с Травиным сблизило.

– Выходной, отчего не выпить рабочему человеку, – пожал Травин плечами. – Вас-то как сюда занесло, в этот безбожный вертеп?

– Теперь, мой дорогой Сергей Олегович, модно быть атеистом, а христианином даже вроде как неприлично, к тому же мои подчинённые здесь, не стану же я их бросать одних, так сказать, на амбразуру зелёного змия. Да и супружница моя решила развеяться, разогнать тоску, буквально днями в город вернулась из экспедиции. Вы ведь не знакомы? Дарья Павловна, душа моя, позволь познакомить тебя с чудесным человеком.

Услышав имя, Травин вздрогнул. Воспоминания попытались нахлынуть, но ударившись о жёсткий самоконтроль, отступили. Жена Леднёва ничем не напоминала исчезнувшую Белову, невысокая, полноватая, с грубыми чертами лица, завитыми в локоны чёрными волосами и заметными усиками над верхней губой.

– Мы ведь в Ленинграде, в старой столице обитали, Дарья Павловна в театре служила, так бросила всё и примчалась за мной, как жена декабриста, – гордо сказал Вадим Петрович. – Смотрите, Сергей, не влюбитесь, я жутко ревнив.

– Постараюсь сдержаться, – пообещал Травин, заработав заинтересованный взгляд женщины.

– Сергей Олегович у нас по учебной части, – пояснил Леднёв. – Его дама сердца учит детей в школе, очаровательная девушка из бывших, большая умница. Вы ведь с собой её привели?

– Нет, – Сергей равнодушно пожал плечами, – мы расстались.

– Как же так? – инженер, казалось, разволновался, даже руками всплеснул. – Такая чудесная пара. Жаль, очень жаль.

– Обычное дело, – жена Леднёва презрительно усмехнулась. Голос женщины совершенно не подходил к тому, что она говорила и как выглядела – бархатный, терпкий, затягивающий в себя, он мигом перекрывал все недостатки внешности, у Травина даже мурашки по спине пробежали. – Одумается и вернётся, не переживайте, молодой человек. У нас, женщин, в голове черт-те что творится, иногда нужен хороший пинок, чтобы всё правильно улеглось. Верно, Ва-адюша?

– Да, – восторженно подтвердил Вадим Петрович. – Ох, Сергей, смотрите, не упустите счастье своё, хватайте, как я схватил.

Травин пообещал именно так и поступить и решил, что пора с весельями заканчивать. Глаша, которая сюда его так зазывала, сама не появилась, не то чтобы Сергей на что-то надеялся или планы строил, но был слегка разочарован. К тому же рабочий день ещё не закончился, съёжившийся коллектив требовал присмотра, мало что там Циммерману в голову взбредёт, устроит революцию в отдельно взятом почтамте.

Он вышел на улицу, застёгивая кожаную куртку на тёплой подстёжке.

– Травин? – невысокий человек средних лет стоял на углу почтамта, чуть покачиваясь. От него разило спиртным.

– Да.

– Сволочь ты, Травин, – незнакомец говорил с южным акцентом.

– Ещё раз такое скажешь, ударю, – предупредил Сергей. – Подумай, может, спросить чего хочешь полезное?

Тот вместо ответа икнул, опёрся о стену. У него был нос с выраженной горбинкой и густые сросшиеся брови, в сочетании с низкой верхней губой и широким выдающимся подбородком они выдавали уроженца одной из закавказских республик.

Травин обошёл его и направился к крыльцу.

– Погоди, – вдруг крикнул кавказец. – Стой.

– Что? – Сергей повернулся с предпоследней ступеньки.

Незнакомец стоял метрах в десяти, расставив но ги для равновесия, в руке у него чернел револьвер.

Глава 2

Травин открыл глаза, сознание было ясным и чистым, он отлично помнил всё до того момента, когда из дула пистолета вылетела пуля. Недавно, буквально прошлым летом, его уже пытались убить, после чего он очнулся, зафиксированный в кровати сотрудниками милиции.

– Тогда я тоже был потерпевшим, – пробормотал Сергей, усаживаясь на слишком мягком матрасе, тот вместе с пружинным основанием провисал, словно гамак. На этот раз его не привязали. – Вот что значит другой город и другие правила.

Кровати с никелированными шишечками стояли в два ряда, по шесть в каждом, широкий проход между ними был покрыт красной ковровой дорожкой. Возможно, это весна действовала на жителей Псковского округа оздоравливающе, но кроме Травина, в палате лежал только один пациент, точнее говоря, сидел и хлебал из тарелки.

– Здорово, браток, – радостно поприветствовал он Сергея, подняв ложку. Капли супа упали на заляпанную майку. – Ты как?

– Нормально, – Сергей не торопясь встал. В правом боку чуть тянуло, аккурат в том месте, куда летом бандит ножиком попал, дышалось тяжело, толстая повязка на лбу норовила сползти вниз. – Вроде в грудь стрелял, а болит живот.

– Это с голодухи, видать, – жизнерадостный пациент часто закивал головой. – Меня тоже крутило, как бревном завалило на распилке, а сейчас вона, жив-здоров. Эй, ты ложись, я сестричку сейчас позову.

– Я сам, – Травин покачал головой, слегка надавил на печень. Острой боли не было, неприятные ощущения чуть усилились, да и только. Залез пальцем под повязку, нащупал ссадину. – Где она, твоя сестра?

– Комната ихняя справа по коридору, – сосед отставил пустую тарелку и пододвинул другую, с пшённой кашей, отломил от хлебной краюхи кусок. – А то я мигом.

– Справлюсь. День какой сегодня?

– Так ведь эта, светлый вторник, – охотно ответил пациент. – Значитца вот, разговляемся, понимаешь, пост кончился, можно и пожрать. Но лепила сказал, тебе пока нельзя.

– Придётся с ним серьёзно побеседовать, – Травин подошёл к двери, потянул её на себя. – Я без пропитания оставаться не могу.

На самом деле есть Сергею не хотелось до лёгкого чувства тошноты. Голова внезапно начала кружиться, используя стену коридора как опору, он кое-как добрался к полуоткрытой двери. В сестринской было пусто, на сколоченном из обструганных досок верстаке стояли подносы с марлевыми бинтами и бутылочки с прозрачной жидкостью, на письменном столе, покрытом тёмным лаком, две чашки в горошек соседствовали с тарелкой, на которой лежали нарезанный маленькими кусочками серый хлеб и почти целый бублик.

– Не вовремя я, – Травин развернулся, чтобы уйти, но тут к горлу подступил комок, в груди что-то сжалось, он опустился на стул. Сознание норовило ускользнуть и только напряжением воли держалось, перед глазами поплыли мушки, перекрываемые чернотой. – Что со мной творится?

Страха смерти он не ощущал, и не из таких передряг выбирался, хотя и в его будущее время медицина тоже была не ахти какой, а уж в первой трети двадцатого века загнуться можно было от любой болячки.

В комнату не торопясь вошла совсем молодая девушка в белом халате, увидев бледного, держащегося за грудь больного, она выбежала и вернулась почти тотчас с высокой женщиной постарше. Та быстро проверила у Травина пульс, осмотрела глаза, сунула в уши дужки стетоскопа и приложила металлический кружок к груди пациента.

– Нашатырь.

Сергей аж голову вздёрнул, когда ему сунули под нос пузырёк с запахом аммиака.

– Ну вот, сейчас станет лучше.

И вправду, голова чуть прояснилась, комок за грудиной начал исчезать, темнота от глаз отступила, он сжал и разжал кулаки, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Так и помереть недолго, – наставительно сказала врач. Она с трудом затянула на плече Травина резиновую манжету. – Кто вам разрешил по коридорам разгуливать? За такое, товарищ больной, мы вас быстро выпишем и отправим домой, здесь надо соблюдать порядки.

Говорила женщина громко, каждое слово било молоточком по голове, голос у неё был низкий и хрипловатый, в нём слышались командные нотки.

– Домой, значит, домой, – просипел Сергей.

– Смотри, Наденька, какой шустрый, – женщина холодно улыбнулась, проверяя показания манометра, вернула стетоскоп на шею. – Домой он рвётся. Нет уж, товарищ… Как зовут больного?

– Сергей Олегович Травин, – без запинки произнесла Наденька.

– Нет, товарищ Травин, – непоследовательно сказала женщина, – домой вы не пойдёте. С таким давлением не ходят, а ползают. Кто его врач?

– Сергей Павлович.

– Доктор Иноземцев сегодня отдыхает по причине бурных праздников, лечить вас буду я. Где бумаги пациента?

– Сейчас принесу, – Наденька выпорхнула из комнаты.

– Спасибо, доктор, – Сергей попытался встать. – Если бы не вы, то всё, конец мне окончательный. Но теперь я полностью здоров.

– Не люблю таких больных, себе на уме, – женщина нахмурилась, на высоком лбу появилась вертикальная складочка. На вид ей было за тридцать, лицо с высокими скулами, крупным носом и пухлой нижней губой, большие чёрные глаза чуть косили, густые тёмные волосы доктор завязывала в пучок. – Я – Елена Михайловна Черницкая, с этой минуты ваш лечащий врач. А это значит, Сергей Олегович, что слушаться вы должны меня беспрекословно, если хотите выйти отсюда живым и здоровым. Ясно?

– Вы, похоже, пока не знаете, чем я болен, – Травин встал, голова всё ещё кружилась, но на ногах он мог стоять и медленно ходить.

В комнату вбежала Надя, сунула докторше папку.

– Обожди, – Елена Михайловна резко хлопнула рукой по столу, от этого жеста Сергей остановился, настолько он был неожиданным. – А ну сядь, сейчас выясню, что с тобой.

Травин усмехнулся и подождал, пока женщина быстро просмотрит несколько исписанных листов, но садиться не стал. Читала доктор, почти не двигая глазами и держа лист на вытянутой руке, словно охватывала текст целиком.

– Давайте сделаем так, – предложил он, когда Елена Михайловна принялась за записи по второму разу, – вы тут пока почитайте, а я пойду домой, и если вдруг мне станет плохо, вернусь.

– А давай, – женщина решительно мотнула головой. – Надя, готовь документы гражданина к выписке, видишь, он практически здоров. Ничего, что у него сотрясение мозга и сердце останавливалось два раза, еле с того света вернули, наблюдение необходимо, но пусть он лучше идёт и помирает. Так, товарищ Травин?

– Так, – Сергей кивнул. – Того света нет. И с чего бы это у меня сердце остановилось?

Вместо ответа женщина встала, подошла к нему со спины и ткнула кулаком в лопатку. Травина от боли аж качнуло.

– Это меня пулей так? – предположил он. – Странное место, вроде в грудь стреляли.

– Это вы так о ступеньку приложились, хоть и спиной, но ушиб миокарда налицо, шутить с этим не советую, а мозг, – сказала врач, – можно не проверять, нет его у вас, товарищ пациент.

– Вы у нас знаменитость, – Наденька принесла Травину тарелку с пшённой кашей и кусок хлеба с маслом, задержалась в палате, уселась на краешек кровати и смотрела, как Травин ест, – как же, из-за любви пострадали.

– Давай на «ты», – предложил ей Сергей, – а то каким-то пережитком буржуазного прошлого себя чувствую. Из-за какой любви?

– Так этот, кто в вас… в тебя стрелял, он же думал, что ты невесту у него увёл.

– Невесту? – С Варенькой Лапиной, учительницей Лизы, они расстались не очень хорошо, но это произошло буквально на днях, и никакого жениха у неё не было.

– Глашу.

– Какую Глашу? – тут уж Сергей ничего не понимал.

– Почтальоншу вашу, ну или кем она работает.

– Кассиршу.

– Да. В общем, она пропала.

– Так, – Травин внимательно посмотрел на Наденьку. – Ты с чего взяла, что Глаша пропала? Это раз. И второе, раз уж ты всё знаешь, расскажи-ка, почему в меня кто-то стрелял?

– Вот ты непонятливый, – Наденька прыснула, сморщила носик. – Сильно головой ударился о колонну, видать. Я же сказала, у Глаши был жених, который в тебя стрелял, потому что думал, что она с тобой сбежала. А потом оказалось, что не с тобой, и Лакоба уже два раза приходил извиняться, очень беспокоился, что ты помер.

– Лакоба – это жених? – уточнил Сергей.

Наденька кивнула.

– И следователь приходил, но только один раз. И ещё Фомич из второй городской заходил, санитар, очень они с доктором ругались, мол, лечат тебя неправильно.

– Так ты Фомича знаешь?

– Когда на курсах в морг ходили, там он нам показывал всё. Ой, и девочка твоя как узнала, что тебя ранили, так отсюда только на занятия и уходила.

– Лиза?

– Она.

– Я ей всыплю, – пообещал Травин. – Так что, ревнивец этот Глашу-то нашёл?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.