Марина Зилотина
Кого ты видишь? Я ошибка. Книга пятая

Гордон

Глава 0. Нулевой меридиан

Ночное небо взрывалось неоновыми всполохами. На фоне голографической иллюминации занесенные снегом, разоренные руины выглядели зловещей декорацией. За мостом, там, где кончался контур моего щита – начало марта. Затяжная злющая зима. Привычная реальность. Казалось бы, откуда в средней полосе России северное сияние?

Так выглядит завеса аномалии – геопатогенной зоны, провала в невидимый духовный мир с его извечным противостоянием добра и зла, где статус индивида определяют его паранормальные способности и выбор.

Огляделся – я на дне воронки, практически погребенный под древесными рогатинами, пластами взорванного задубевшего снежного наста и промерзшего дерна. Два могучих дуба выворочены с корнями. Досадно. За ними – увитый ссохшимися плетями хмеля и плюща, амфитеатр, единственная уцелевшая колонна, чудом сохранившийся донжон водонапорной башни местного «Камелота».

Эти мрачные развалины помнят меня другим. Сейчас я экзорцист, а когда-то был медиумом, одержимым демоном. Внешне – авторитарный бизнесмен с темной, скандальной репутацией. В духовном измерении – вампир со всеми перспективами серийного убийцы, диссидент без будущего и надежды.

Моя человеческая вторая половина вторглась в существование циничного вампира, когда я на пределе возможностей бойкотировал проклятую судьбу, посвятила себя монстру с разрушенной душой и вытащила меня из бездны.

Голос сорван. Ноги затекли. Грудь горела рваными проточинами. Я лежал на тайном полигоне, где спускал пары, в лично сотворенном блиндаже, среди вечной мерзлоты, где-то, даже не на краю физического мира и хрипло выл: не геройски, без пафоса и вечных фильтров:

– Ты права, родная. Дело не в демонах. Мой характер – вот корень зла. – Мы прошли через нечеловеческие испытания, наши жертвы состоялись, мы были свободны, безумно влюблены и наконец могли быть вместе…

Если бы силы ада не решились на реванш.

– Спорное оправдание. – Сил не осталось даже материться. – Я… растерялся. Лгал ей. Скрылся за гордыней. Боялся показаться слабым? Поплатился. – Грязное прошлое отомстило, бесцеремонно вторгаясь в крепость вчерашнего вампира неизвестным диверсантом, высмеивая мой криминальный авторитет и самоуверенность. Страх за нее стал моей новой одержимостью и поглотил всю рациональность. Не в состоянии разобраться в себе, со своими взбесившимися способностями, чувствуя себя опасным, я ушел, чтобы не вернуться, бросил все, думал – жертвовал собой, отвлекая бесов на себя, закрывал к ней доступ…

– Как я мог так ошибаться? – Бороздя каменные пустоши Заполярья, я встретился со своими страхами. Демоны-хедхантеры потеряли стратегическую фигуру в моем лице, а я похоронил себя, но обрел крылатого наставника, призвание и понял: моя вторая половина – та уравновешивающая сила, что делает из монстра Воина. Без нее я просто взрывоопасный псих с потенциалом неуправляемой черной дыры.

– И вот блудное чудовище вернулось… – Злой хохот неврастеника спугнул дремлющее воронье. Я ржал бы до колик, если бы не треснула губа. – Не прошло трех месяцев, и вот он, я: голодный монстр, в ломках и на транквилизаторах.

Меня не ждали. Я думал, раз моя – имею право на нее.

– Наивный. Вторая половина – не приговор, а выбор. Это я – аномалия, завишу от нее. А она свободна. – Ослепленный ревностью, я не знал, чем для нее обернулся мой откат. – Безумец! – Оказалось, предал и подставил под удар.

Пока я буксовал и гонялся за призраками прошлого, озверевшие демоны, упустившие адепта, отыгрывались на его брошенной человеческой половине…

Обледенелые комья земли раскрошились в бесчувственных пальцах и пропали в крепчающем буране. Воронка увеличилась в диаметре. Чтобы не уничтожить площадку к чертям собачьим, переключился на анализ.

Бриги прилетели с юга и вместо ожидаемой помолвки нашли дочь в коме, после передозировки со следами морального и физического насилия, в реанимации одну. Все улики указывали на абьюзера жениха, который оказался недоступен. Она чудом выжила, но я потерял ее.

Дело было даже не в моих преступных заблуждении, бегстве и предательстве. По неизвестной для меня причине любимая женщина была убеждена, что настоящий ее убийца – я и отрицала само мое существование. Под запретом на приближение, разбитый отдачей, я уже не претендовал на нее, а выяснял: кто действительно стоял за покушением на ее жизнь и так продуманно меня подставил.

После неудачной операции Камилла скрывала свое пограничное состояние и, глуша себя лекарствами и дикой занятостью, лихорадочно спешила жить: рисовала, танцевала, самозабвенно отдавала себя другим, была в окружении друзей. Ночью, сбрасывая маску железной леди, беззащитная, страдала от демонических атак.

Я видел все. Из коммуникативного канала наша связь стала пуповиной жизнеобеспечения, благодаря которой я переживал все, что происходило с моим недоступным донором.

Не в силах вмешаться, я сходил с ума и саморазрушался. Служение экзорциста без стабилизирующей половины оказалось неподъемной пахотой. Жизнь превратилась в военный полигон. Небо затянулось гарью и воем бесов над болевым порогом. Остались только аномалии, разъяренная демоническая мерзость и постоянная мобилизация. Дома – в мире материальном, меня никто не ждал. Почти никто. Была пара спутников – вина и постоянная физическая боль.

– И если бы не компаньон… – Во внутреннем кармане завибрировал телефон. Максим беспокоился. Даже через разбитость и беспросветную тоску я нашел силы усмехнуться. Я привязался к этому запущенному пареньку с огромным комплексом неполноценности из группы риска, которого я нашел у Барина в деревне. Он был одним из первых заданий экзорциста и сейчас жил со мной, помогая пережить сложный период и не отъехать с полной безнадеги. Внешне похожий на Марка Брига – покойного брата Камиллы, Максим неожиданно стал поводом, что позволил мне снова попасть в поле ее зрения. Бриги узнали в нем своего «навсегда» двадцатилетнего близнеца, потерянного три года назад и приняли сироту как сына.

Мой же пожизненный запрет на приближение обжалованию не подлежал. Камилла боялась меня, презирала, отвергала на уровне инстинктов, но проигнорировать мою смерть под оборотнями не смогла.

За эту ночь я успел умереть и воскреснуть, получить прощение и столкнуться не только с оборотнями и неуловимым мстителем, но и с ее… «телохранителем».

Последний раз я видел его в морге. Гибрид Георгий Княжин, в прошлом – медиум маньяк и организатор преступной группировки, невероятным образом и не без вмешательства Камиллы, обрел искупительную миссию, перевоплотился в генетически усовершенствованную версию себя и, известный как доктор Джорж Принц, прилетел из Гамбурга в день моего побега.

– Отче, Ты же несерьезно? Мой мертвый враг живой?! – Приветственный хук в челюсть убедил меня с порога и заставил считаться с Воином. Все это время, скрывая свою личность, беззаветно преданный ей, немец жил в доме Бригов и из ее убийцы стал другом, лечащим врачом, единственным доверенным лицом. – Какой-то сюр. Теперь он – ее защитник. А я так и числюсь палачом?

Я не надеялся, но девочка была справедлива – увидела настоящего убийцу – признала мою невиновность, в отличие от «доброго» доктора. Поэтому непримиримые враги и соперники в прошлой одержимой жизни мы так и остались… врагами, сплоченными одной целью – защита любимой женщины.

Она простила, дала мне шанс. Благодаря ее непостижимой вере в мое призвание я расправил крылья оправданным, целым и неуязвимым…

Я прикрыл глаза, остервенело закусил кулак. Внутри кипели слова гибрида: «Снова тебе отдала все силы…», – меня восстановила, но сама она сгорела за эти несколько месяцев демонических атак.

– Инсульт. – Слово – страшное, как приговор вырвалось с облачком пара. Вьюжило. Не чувствуя мороза, рухнул на колени, скорчился на дне глубокой выбоины. За непроницаемым щитом отпустил эмоции и выпал… Я рычал, глотая яростные слезы беспомощности и гнева. – Отче, не моя воля…

Бог был милостив ко мне. Она выкарабкалась, а я отказался от себя. Чтобы восстановить мозговое кровообращение, запрограммированную гибель клеток и некроз тканей, я должен был уничтожить саму первопричину – психическую травму – удалить всю информацию о последнем кровавом демоническом терроре оборотней. И обо мне.

– Это было единственным и правильным решением. – Я не сомневался. Выкорчевывая из сердца страх неизвестности, обессиленный, цеплялся за корни, обдирая ладони, ползком выбирался из воронки и убеждал себя, чеканя вслух. – Пусть я снова для тебя убийца. Докажу. Невиновен. Изменился. Верну тебя!

Внутри натянулась связующая нить: «Проснулась? Так рано?! Слишком рано! Я не готов», – мобилизованный, застыл рептилией среди развороченного Камелота. Глаза превратились в рудимент, принимая ментальные картины. Вокруг бесновалась вьюга, а я видел…

Она бежала. Ночью. Босиком по снегу. Очнулась с прежними воспоминаниями и сбегала. От меня.

Не выдержал. Материализовался в саду Гордонов. Несколько километров на одном дыхании и хрупкое тело в моих руках. Уже не контролируя себя, отчаявшийся и невменяемый, я все не мог остановиться, жадно согревая ее поцелуями.

– Домой, воробушек. В тепло… – нес в дом, проваливаясь в рыхлый снег. Она давилась в истерике, брыкалась. Я что-то бормотал, жил моментом. Сумасшедший.

Мерзлую пустошь оглушило девичьим визгом:

– Не смей до меня дотрагиваться! Я запрещаю… – Морозная мартовская ночь разлетелась льдистыми осколками, попадая точно в цель – сердце монстра, которое еще недавно глохло, собираясь уйти вслед за той, кто являлась смыслом жизни.

Я знал, на что шел, структурируя ей избирательную амнезию, когда, хладнокровно стирал из ее памяти файлы, послужившие травме. Без событий последних суток теперь я для нее…

– Чудовище! – Вырвалась. Ее знобило. Она держалась на ногах только благодаря горячке, захлебывалась брезгливостью, сдерживала позывы рвоты и рычала. – Умру, но не стану твоей бесправной, зомбированной собственностью!

Попятилась. Поймал, охрип, проталкивая через сужающееся горло жалкое:

– Ты дала мне шанс. Вспомни…

– Твоя Камилла умерла. Я не она! – плеснула в лицо, словно кислотой и тут же потеряла силы. Перед глазами все поплыло. Меня било отдачей, рубило ее запретом. Действуя на инстинктах, обвился коконом вокруг своего сокровища. Она сжалась затравленным зверьком в кольцах гигантской анаконды и захлебнулась беззащитным всхлипом. – Не прикасайся. Слышишь? Ненавижу…

Мгновенно перевоплотился человеком, и меня повело. Упасть не позволили. Мелькнули осеняющие крылья херувима. Ее перехватил мой старший друг, соратник Илия. Меня оттеснили двое. Я ждал их как родных. Для Камиллы они числились реабилитологами: психолог Артем Зорин и ее лечащий врач, нейрохирург Джорж Принц. Я же видел их сущность – ангелы-хранители, благодаря которым она выжила и до сих пор дышала. Без меня.

Уже который час одичавшим ящером я метался перед закрытой дверью нашей спальни, снова под запретом, осужденный, изолированный.

Очухался, когда поскользнулся на собственной крови: «Натекло…», – рваные раны оборотней до сих пор сочились. Чертыхаясь, отправился к бару.

В доме было темно и тихо. Максим с собакой уехали к Бригам, отвлекая на себя грозных педагогов. Бывший гибрид под личиной доктора отслеживал каждый вдох своей пациентки. Где-то там остались оборотни, за стеной охранной аномалии огрызались бесы, но особняк Гордонов превратился в крепость и числился неприкосновенным субъектом Неба¹. Сам поселок стал зоной демаркации².

Соорудив нехитрый тампонаж из кухонного полотенца, я всматривался в аномальное северное сияние над темным садом и давился коньяком. Илия встал за спиной. Рядом воплотился второй хранитель – ее душеповеренный «таксист» Артем и, выражая негласную поддержку, похлопал меня по плечу:

– У тебя остались сутки, чтобы подготовиться к откату.

– Думаю, это меньшая проблема. – Запинающимися ногами я подорвался к ее телефону, открыл почтовую программу. Тринадцать писем с темой «Я». Рука дрогнула, я осел мимо табурета, теряя телефон. – Она проснется и… Это все, что она будет помнить обо мне.

Бесстрастный херувим, утративший способность удивляться, присвистнул, поймал меня у напольной плитки, мягко отправляя в кратковременное забытье:

– Тебе надо восстановиться…

Кухня стала тесной для трех Воинов. Сквозь пелену я почувствовал жжение в груди. Бывший гибрид перехватил одновременно с бутылкой и ее телефон.

– Да чтоб тебя имели псы! Увидь я это раньше, преподобный, тебя бы не было в живых! – Воздух сгустился, заискрил. Крылатый рефери успел выставить щиты. Родной матерный не вязался с резким лающим акцентом немца. – С-сука… Зашью тебя, и будешь доказывать отсутствие своей вины…

Щелчок зажигалки, и я провалился…

Камилла

Глава 1. Пробуждение

Свет скупо падает сквозь высокое стрельчатое окно. «Ранние сумерки или рассвет?» – за щелями вертикальных жалюзи метет рыхлый снегопад. Белая венецианская штукатурка стен с эффектом мрамора, матированное фактурное стекло шкафов-купе и высокий зеркальный потолок делают просторную комнату просто необъятной. Сонную тишину периодически нарушает таймер масляного обогревателя. Тепло. Комфортно. Тело пребывает в неге, как после острого приступа болезни. Окинула незнакомое помещение размытым взглядом, убедилась, что его стерильность не является признаком больничной палаты, с облегчением сомкнула тяжелые веки, снова проваливаясь в сон.

Бредовые сновидения на зыбкой грани с явью развеял деликатный стук в дверь. После продолжительного ожидания в комнату бесшумно заглянули.

– Ну наконец-то! Ты только перекуси. И снова баиньки. Я сам готовил…

– Ты?! – Смущенно кивнул, с подносом в руках переступил порог, и ободренный моей удивленной улыбкой, поспешил ко мне. Пелена блаженной неги спала, и меня накрыло паникой. – Марк? Я в больнице? Меня похитили?! А ты… Господи, опять?!

– Похитили?! Бог с тобой. Конечно, нет! – Тот, кто был моей единственной опорой аккуратно водрузил на свободный край гигантской, идеально заправленной постели поднос и настороженно понизил голос. – А раньше похищали?

С подозрением пробежалась взглядом по бокалу с соком, фруктовому салату и румяной творожной запеканке, политой ванильным соусом, пытаясь угадать свою партию и его невербальные посылы.

– Трижды.

– Кто? – Брат прятал глаза и, занимаясь незатейливой сервировкой, прозаичным тоном вытаскивал из меня всю информацию, которую мы оба выучили:

– Они не представлялись. Ты находил меня. А те числились погибшими при неизвестных обстоятельствах. – Марк вскинул брови, рассматривая меня в упор, и я психанула, нарушая установленный нами протокол. – Маркос! Перестань! Ты же знаешь, я ничего не помню! – Силы изменили, как и севший голос. – Где мы?

Потянулась к навязчиво ноющим глазам, словно вместо родных мне вставили два мутных протеза. Он осторожно отвел мои руки:

– В безопасности. – Задумчивый близнец что-то набирал в телефоне. Я не узнавала на себе длинную, декорированную яркими принтами батистовую тунику.

– Сколько я проспала? – Попыталась собрать длинные волосы, приподняться на локтях. Марк успел поймать мою безвольно падающую, тяжелую руку. Вслух вырвалась ироничная усмешка. – Ой, на этот раз как-то тяжеловато возвращаться…

– На этот? Двое суток. – забеспокоился, помогая мне удобно устроиться в подушках и предположил с какой-то обреченностью. – И ты ничего не помнишь, да?

– Почему ничего? Тебя я точно помню. – Успокаивая встревоженного брата, решилась пошутить, отправляя ему в рот, наколотый на вилку, сочный кусочек запеканки с изюминой. – Вот. Твоя десятая часть от всего, чем я владею.

Брат ошеломленно следил за моими действиями, а я старалась запустить то немногое, что осталось от мыслительных процессов. Тщетно. Оперативная память отсутствовала вследствие неожиданного сбоя.

Видимо, у меня был недопустимо идиотский вид, что Марк, не разжевывая, проглотил кусок и протянул бокал с соком:

– Я должен позвонить. – Его поведение казалось неестественным, а краткий диалог и вовсе озадачил. – Она меня не узнает. Считает, что в больнице. И даже…

– Конечно, узнаю. Макушка, где родители? – Я ковырялась в запеканке, слизывая соус. Марк потел и, не отрывая взгляда от блаженной сестры, слушал абонента. Коньячные глаза все сильнее выражали нехарактерную растерянность:

– Как ей помочь? Кто ты? Люк?!

– Какое странное имя, – сделала глоток бодрящего грейпфрутового фреша и, похоже, совсем обескуражила взволнованного брата:

– Она говорит такие вещи… Тут точно без побочки? У Джоржа спрашивал?

– Люк и Георгий. И кто нам эти Люцифер и Победоносец? Твои новые друзья? Ты не рассказывал. Видимо, на этот раз я выпала надолго?

– Насчет Георгия – не знаю. Он твой друг. Но Люцифер?! – Марк переспросил настолько потрясенно, что я подавилась соком. – Лука Гордон не просто друг.

– И чем господин Гордон так отличился?

Он избавил меня от бокала, подал салфетки и отчеканил:

– Он – мой спаситель.

– Ох, Марк. Очередной Миссия? Спасает только Бог. Это не человеческая компетенция. Ты сам учил меня. – Моя печальная улыбка развеялась.

Гордость и будущее Бригов в лице моего идеального близнеца снял рубашку:

– Смотри! Вот весь я. Вот кем я был. И чем должен был закончить. Ты разве это узнаешь? – Под глухой басовитый рокот я смотрела на изуродованные запястья, изрытые шрамами вены, рубцы на шее и груди…

В ушах набирал силу грохот шторма. Глаза заволакивало сырым туманом. Сердце захлебывалось в скорби. Набат в висках погружал в другую страшную реальность.

– Замолчи! – Схватила его руки…

Перед глазами проявлялись его вспоротые вены. Слух резал жуткий смех. Кровь заливала пол, мою одежду… Он не замечал ни боли, ни отчаяния и ликовал в горячке: «Живи за нас обоих!» Вспышками било по нервам и слепым глазам: похоронная процессия, постаревшие родители, свежее надгробье, мраморная плита с краткой эпитафией и сигнальные огни на посадочной полосе аэродрома дождливого неприветливого города… Нет, городов… Бега.

В сознании господствовал хаос. Жестокие игры моего воображения сменялись бредом. Прошлое вторгалось в настоящее и, преломляясь, создавало иллюзорную действительность. В ушах звенело, глаза ломило от напряжения. Зажала голову, повалилась на подушки и потребовала у сурового призрака кошмарного прошлого:

– Ты галлюцинация? Или я… умерла? – Меня уже укачивали на живой груди. Я ревела в голос. – Маркос! Не бросай меня! Я одна. Совсем одна. – В макушку завибрировал родной певучий рокот: «Не одна. У тебя есть я», и я впопыхах искала доказательства его материальности: родинка над правой бровью, единственная ямочка, жесткий креативный ежик. Пальцы лихорадочно бегали по его лицу, а я все больше убеждалась в помешательстве. – Кто ты? Тебя не должно быть!

Визави с вымученной светлой улыбкой не развеял опасений.

– Меня и не было бы. – Усадил в подушки, дал воды, бережно промокнул лицо влажными салфетками и, возвращаясь к пуговицам рубашки, озвучивал чудовищную автобиографию. – Тридцать семь неудавшихся попыток. Травился газом, химикатами. Резал вены, глотал режущие предметы, душился, тонул, прыгал с высоты. Девять переломов. Четырнадцать раз в реанимации. В психушке признали годным и выписали в армию. Мать убил своим рождением. Батя отрекся и упился до смерти. Прогнивший дом отняли. Вот, кем я был. Выродок.

– Ты?! – я перестала дышать. Таинственный брюнет с безупречной внешностью продолжал шокировать контрастом мрачной исповеди:

– Я, девочка, я. – тоскливо улыбнулся, взял в горячие ладони мои дрожащие пальцы. Шершавые мозоли щекотали чувствительную кожу. Мягкие человеческие поглаживания согревали, возвращая в реальность. Черная ирония в его голосе уступила место железной убежденности. – Меня проклял даже отец. Я не осуждаю. Кому я нужен? А Люк вернул. Да, спас Бог. Но его руками. Будто я не знаю, что у него был выбор, что он жертвовал собой? Но Люк не отказался от меня.

Меня трясло. Он приставил к моим губам стакан воды и виновато проурчал:

– Я был у Бригов. Прости. Знаю, тебе больно. Но я не буду спекулировать на твоих чувствах. Не буду казаться лучше. Планка слишком высока. До Марка мне не дотянуться. – Вытирая слезы, запротестовала. Собеседник снова предупредительно удержал мои руки: «Не три», вздохнул и решился. – Я не Марк. Невероятно. Но так случилось. Внешне мы похожи. И если разрешишь, я стану лучшим братом. Нет, не близнецом. Я старше на год.

Совсем стемнело. Он включил небольшой ночник из цельного куска розовой гималайской соли. Я заметила верхушки веточек дивных орхидей. Проследив за моим заинтересованным взглядом, брюнет поднес объемную напольную вазу:

– Это от Луки. Я их привез из ресторана. Ты забыла.

Отвлекаясь от потрясения, коснулась упругих стрел с жемчужными бутонами, вдохнула аромат белоснежных роз. Атмосфера букета показалась знакомой:

– Забыла? Странно. Действительно, мои.

– Не только они, – он вышел на середину залы, окинул пространство благоговейным взглядом, доверительно прошептал. – Это – ваша спальня. Когда Люк дома, практически отсюда не выходит.

«Люк и наша спальня?! Какой-то у этого дурной запах», – я закапалась в лиловых шелковых подушках. Клон брата остановился между витражами, раздвинул панели купе, неожиданно шагнул внутрь, щелкнул выключателем. Щурясь от яркого света, по размытым очертаниям определила еще одно помещение, где по периметру тянулись опасно перегруженные стеллажи, комоды, кронштейны…

– Твоя гардеробная. Люк каждый день делает тебе подарки. – Ощущение золотой клетки усиливалось. Юноша помог подняться, трепетно поддерживая под локоть, подвел к распахнутой сокровищнице, сам почтительно остался у витража. – Вот. Может, так вспомнишь? Он любит тебя. Как сумасшедший.

Только из уважения к собеседнику я смотрела на склад, где в идеальном порядке были расставлены брендовые парфюмерия, косметика и аксессуары в подарочных упаковках и безуспешно пыталась поймать малейшую ассоциацию.

Брюнет чувствовал себя неловко, но терпеливо ждал.

– Так как мне называть вас?

Певучий бас не задержался:

– Макс. Максим Тушин. Люк представил нас на бенефисе. Помнишь?

– Увы. – Прячась за цветами, сосредоточенно раздумывала над природой странной амнезии. Чувство явного подвоха нарастало. «Двойник Марка? Да вы совсем меня за дуру держите, господин Гордон? Банальная тактика с подставным лицом – ловкий ход переключить мое внимание, чтобы остаться самому в тени». – Ни вас, ни бенефиса. А чем я занимаюсь?

– Ты профессионально танцуешь. – Я все мучила глаза, чтобы сбросить мутный серый фильтр. Мои руки снова аккуратно поймали на полпути к лицу. – А еще ты потрясающий художник.

«Танцор, который путается в своих ногах и не может самостоятельно дойти до туалета и художник с нарушением цветовой чувствительности?!» – внутри сработала сирена. Критичное сознание уже обрабатывало информацию, обдумывая варианты побега. Скользя безучастным взглядом по кронштейнам, где в шокирующем множестве висели новые зачехленные вещи, машинально приоткрыла ящик ближайшего комода. «Сексапильное белье, французские гарнитуры, чулки… А это что?» – в крикливом разноцветии лежал невзрачный бумажный сверток.

Подцепила записку. Глаза тянуло. Буквы расплывались, пока не сформировались в размашистый продавливающий почерк с острыми углами: «Прими ее, она так много расскажет обо мне». Брезгливо сдвинула в сторону демонически гранатовый зашнурованный корсет. Края шуршащей рисовой бумаги развернулись сами. Вещь была не новой. Обтертая временем и, вероятно, частым использованием, поскрипывающая и остро пахнущая древесно-дымным удом, рукоятка, любовно перевитая кожаными ремешками.

«Плеть?! Кожаная кошка!» – резко задвинула ящик и, роняя букет, попятилась к кровати. Простодушный юноша забеспокоился:

– Камилла? Тебе нехорошо? – Неискушенный вид собеседника снимал с него все подозрения. Улыбнулась озадаченному юноше только уголками губ:

– Все в порядке. Максим? Так, вы не против «Макушки»?

Собеседник зарделся, но ответить не успел. Дверь бесшумно растворилась. В проеме вырос напряженный бледный незнакомец. Взгляд на силуэт, и я оказалась в дальнем углу за необъятной кроватью:

– Марк? Ты говорил – мы в безопасности? Кто это? Он мне не нравится. – Сердце тревожно забилось. Не усугубляя моего неловкого положения, брюнет гигантскими шагами обходил ковер-монстр и отвечал из коридора:

– Что ты, Камилла! Это же Люк. Твой Люк.

Растерянность мгновенно испарилась. Сиамская кошка встала на дыбы:

– Этот?! – Реакция на типа с голодным взглядом была непримиримой оппозицией на интуитивном уровне. Броня. Минутное противостояние, и я устало усмехнулась в хищные глаза с разгорающимся неоновым свечением. – Нет, это не Люк. Это – Люцифер, Навуходоносор, преподобный Легион… Как вы предпочитаете, господин Гордон? Или без личностей? Просто, серийный убийца?

Безмолвный визави сгруппировался, словно держал удар на ринге:

– Откуда ты пришла на этот раз, Любовь моя? – Рухнул на колени. Неуловимое движение. Его куртка оказалась на полу. Футболка просочилась сквозь пространство. По атлетической груди отвратительными взбухшими проточинами расползался нечеловеческий пятипалый след когтей. – Верни меня, родная…

Еле выговорила:

– У-убирайся, – вгорячах схватила с кровати покрывало. Рукав туники задрался и оголил гематому на внутренней стороне локтя. Ужаснулась. – Плеть! Ты бил меня?!

– Никогда! – съежился и пояснил упавшим голосом. – Это твоя плетка.

– Что-о? Я – садистка?! Господи! Что ты со мной сделал?

– Нет-нет! Плеть принадлежит тебе. Но ты… Ты никогда ею не пользовалась. – Я попала в Зазеркалье, а обделенный крепкой лаской стенал. – Вспомни меня!

Он вцепился в поседевшие виски. В сознании, словно на экране монитора, появилось всплывающее окно: «Сохранить прошлую сессию?» Отвечая: «Ок», – я боролась с дурными подозрениями: «Сколько раз меня вот так перезагружали?»

Вдох…

По босым ногам уже гулял ледяной сквозняк. Огляделась. Продуваемый темный коридор. Стремительно коченея, пошла за тихим удаляющимся голосом:

– Может, тебе еще и видео скинуть, чем мы занимаемся? Она моя! Любовница. Жена. Мечта. У моей идеальной женщины есть только один недостаток… Да, я! Блядь… Я! Думаешь, я позволю повториться вашей скандальной румбе?! – Я узнала этот циничный баритон. Внутри разразился шторм. Осознавая всю безвыходность ославленного положения, медленно сползла по стене. – Отступи как мужчина. Или привычки, Филя, беспокоят? – Гордон остановился у кабинета, облокотился о косяк и, привычно постукивая рукояткой плети о бедро, угрожающе оскалился. – Мой тебе совет, вали отсюда и не свети своей роскошной задницей, чтобы не привлечь внимание прежних теневых клиентов. Обернись. Молоко для сына убегает. Намек понял? Береги своего дружка. Уж очень он непоседливый.

Усмехающийся диктатор зашел в кабинет, дверь не закрыл. Я пыталась совладать с путающимися мыслями, а Гордон отвечал на другой звонок. По громкой связи:

– Где моя дочь?

– Она устала. Спит.

– Если бы ребята не подтвердили, что она уехала с тобой… – Тон Брига поднялся на октаву выше. Гордон перебил:

– Она поехала сама. По доброй воле.

– Только из-за Максима мы сняли запрет на приближение. Иначе ты бы уже был заключен под стражу и звонил своему адвокату.

– Все это ошибка.

– Это ты – ее ошибка, – отец сделал акцент. Но лжец играл ва-банк:

– Мы вместе. – «Чистый блеф», – тон Гордона не менялся. Отец откашлялся:

– Вы поговорили? – Слушая недоверчивого отца, я пробиралась на ощупь по стене. Приоткрытая дверь. Светодиодная настольная лампа на струбцине для малой хирургии. В холодном световом пятне – фрагмент кожаного кресла и широкого письменного стола. Аптечка, разорванная пачка стерильных салфеток, антисептики, шприцы, раскрытый малый медицинский набор оперативных инструментов, многочисленные ампулы. В нос ударил запах спирта. Гордон сидел спиной к приоткрытой двери и, сноровисто орудуя инструментами, отчитывался:

– Я ничего не знал. Поступил преступно. Я страшно виноват, но не могу к ней даже подступиться. А она глушит обиду цейтнотом и убивает себя. Ее активная деятельность и колоссальная физическая нагрузка только усугубляют ситуацию. Ей нужна восстановительная терапия…

Отец резко парировал:

– В январе она проходила обследование в Европе, ей назначен курс. Ее состояние наблюдают реабилитологи. Доктор Принц – нейрохирург. Зорин – ее нейропсихолог, помогает Камилле избавиться от тревожности, восстановить контроль эмоций. Именно благодаря его консультациям мы избегаем сложностей в коммуникациях с ней. Ребята работают в команде, исходя из ее состояния и составленного курса реабилитации. Гордон, все под контролем.

– Только не моим. Поэтому железная леди игнорирует все предписания врачей и живет одним днем, держась за счет упрямства и силы воли. Сама она не согласится, но если вы разрешите, я заберу, вылечу ее. Отдых, сон, щадящий распорядок дня, полноценное питание, смена обстановки…

– Проконсультируйся с ее лечащим врачом. Если Джорж сочтет допустимым твое участие и разрешит… – Бриг красноречиво не закончил фразу. Гордон скинул в ванночку пинцет, зажал виски свободной рукой. Секундная заминка. Его передернуло, но он подавил гнев по поводу упущенной позиции бессменного консультанта и смиренно согласился:

– Конечно. Мы на связи. Только с его позволения. – Маска Пьеро слетела, он раздраженно швырнул плеть в угол кабинета. Но глухой бас отца изумил:

– Мы подумаем об этом.

«Стоило появиться скользкой лживой анаконде, и я снова вещь?! Бесправная вещь в руках психопата и обманутых им родителей… – давясь беззвучными рыданиями, я понимала, что у любого предательства есть основание. – Нет, я не жертва. Не позволю себя ломать. Бежать!» Слезы лили по щекам, глаза тянуло, в чугунном черепе готовилась к рождению сверхновая…

– Я вымаливаю у нее прощение. – Голос блестящего афериста правдоподобно дрожал, а я задыхалась от ужаса: «Да ты мне ненавистен! Обнадежил моего несчастного отца. Чудовище! Умру, но не стану твоей собственностью!» – Позвольте о ней заботиться. Она моя, единственная…

– Методом перебора что ли определил? Разочаровался в своих любовницах?

Гордон проглотил злую усмешку отца и выпалил:

– Позвольте забрать ее, как любимую жену.

– Если справишься – номинально у тебя есть наше согласие. – Слова отца доносились сквозь нарастающий звон в ушах. Я старалась не хлюпать носом: «Ну как же так? Как они все ему простили?» – Дерзай. Сегодня ты вернул мне сердце. И я хочу уже не одного сына, а двоих.

«Вот и причина. Я не в счет», – преданная, проданная, как рабыня на невольничьем рынке, я боролась за каждый вздох. Скрывая растроганность, отец прочищал горло и скупо выражал общую признательность от лица семейства. Где-то фоном звучала музыка, смеялся Джорж, ему подвывала Лика, Артем возился со щенками, щебетала мама: «Макушка, как ты относишься к средиземноморской кухне? Тогда к ужину наше семейное блюдо. Каре ягненка в фундуке. Ты мой мальчик… Глеб! Макушка любит готовить. Мои мужчины, собираемся на кухне…». Бриг скомкал прощание и отключился.

Воздух кончался: «Какая сложная многоходовка, господин Гордон. Нашел замену мне, даже Марку! А следующий шаг? Убедить всех, что я сумасшедшая? Придумает мне психическую травму, которая не совместима с социальной активностью, и закроет в психушке?»

Гордон потерял третий шприц и, выругавшись, сдавленно застонал. Еще недавно уверенные, крепкие руки било высокочастотным тремором. Зашить себя самостоятельно ему не удавалось. Мое паническое расстройство отступило на второй план. Взгляд вместо окровавленных тампонов, хирургических инструментов и использованных шприцев, разбросанных по рабочему столу, перетек выше.

Ноут, флешка, наши телефоны. Он активировал мой телефон, зашел на электронную почту, и на изогнутом экране монитора с большой диагональю появились видеофайлы с темой «Я»: его связи, зверства, извращения… Мужчины, женщины и подростки, почти дети… «Персональные» и групповые порно сессии, и даже оргии, где он в главной роли – вампира, садиста, доминанта. Увы, не архив прошлой жизни. Судя по датам съемок – настоящие будни одержимого урода.

– Это… Я?! – Закусил кулак и молча просмотрел подборку роликов своего хоумвидео. Меня мутило, я не отслеживала объем информации, отравляющей сознание последние четыре месяца. Поставил на паузу, с гнусным чавкающим звуком втянул клыки, обтер о белоснежную салфетку окровавленный кулак и резюмировал. – Представляю, как ты ненавидишь меня, родная. Даже не за эту ложь. Что взять с чудовища? А за то, что разрушал тебя как личность, заставил презирать себя, ломать, когда не могла оставить умирать и позволяла существовать такому уроду дальше.

Испуганно замерла. Гордон грубо выругался, и я смогла вздохнуть. Мое присутствие оставалось необнаруженным.

– Твою же мать… Предпоследний ролик перед бенефисом?! И это последнее, что она помнит? Вот и откат. Из ада. – Гордон скинул в металлическую ванночку зажим с окровавленным тампоном и, сипло взвыв от боли, зажал переносицу. – Но добрый доктор прав. Это не внушение. Это я. Материальный.

«И до Джоржа добрался?!» – осознавая масштабы его ментальной диктатуры, машинально следила за нервно барабанящими пальцами по подлокотнику.

– Письма отправлены с разных фейковых ящиков, все зареганы на неизвестном почтовом сервере. Территориально за границей. Для следственных органов недоступны. Даже если удастся технически отследить подставного отправителя, то реальную личность установить невозможно. Мне нужен ее ноутбук, флешки, телефоны – все! Уничтожить эту мерзость. – Гордон отфильтровал файлы по дате и открыл последний: «Этот я еще не видела». – Так, спокойно. Ищем след.

Смотрели оба, не дыша. Камера фиксировала время съемки. Дата совпадала с моментом моего пробуждения в его доме после четырех дней бреда.

Девочка задумчиво крутила тяжелое помолвочное кольцо на безымянном пальце, отвлеклась на посторонний звук и, пытаясь приподняться, вздрогнула. В тени материализовался обнаженный хозяин дома.

Гордон поморщился и глубоко затянулся дудкой, глуша приступ брезгливого кашля, а я вросла в ледяной пол, когда увидела это чудовище со стороны…

Распущенный, голодный, бездушный психопат. Все тот же искусственный больной взгляд, транслирующий откровенную похоть и вседозволенность. Зрелое античное лицо искажено презрительной усмешкой. Сильные руки скрещены на груди. В облике какая-то поврежденность. Во власти этого монстра находилась доверчивая девочка с глазами-звездами, что излучали абсолютные любовь и принятие.

Сердце замерло от страшного предчувствия: «Мозг милосердно отключил часть воспоминаний?»

Хищник медленно опустил руки, группируясь для атаки. По бедру нетерпеливо постукивало его излюбленное орудие Британской инквизиции – плеть-кошка с девятью хлыстами. Удивление на побледневшем лице жертвы сменилось настороженностью: «Люк?» Прыжок…

Я прикусила щеку, чтобы не заверещать. Неуравновешенный сосед по камерному «кинотеатру» приватного сеанса взорвался. В меня летели зажимы, скальпели, хирургические тупые двузубые крючки, ножи, пинцеты… Моргнула, хромированная шрапнель застряла в куполе вибрирующего щита. Телекинетик методично собрал, застывший в воздухе медицинский инструментарий. Я мысленно перекрестилась, благодарная, что не оказалась в момент детонации рядом с самим подрывником. Гордон упаковал операционный набор, швырнул в стол, вколол себе микс транквилизаторов, отбросил шприц-пистолет. Три глубоких вдоха, он преодолел аффект, возвращаясь к просмотру добытого вещдока.

Плеть скользила по обнаженным плечам. Теплый сливочный оттенок ее кожи становился молочным. Монстр разглядывал подопытную зверушку с каким-то больным плотоядным интересом, словно примерялся к препарированию. Рукоять поднялась по шее, медленно прошлась по подбородку, замерла на скуле: «Начну с мордашки», и вдруг хлестко ударила по пересохшим губам…

Я зажала рот одновременно со своим экранным двойником. За стеной горько выли. Я сосредоточенно дышала. Последний вдох, и снова свободна – никаких эмоций, самоосуждения, долгов: «Он ошибка. Переживу. Благодарю за опыт». Губы, горящие фантомной болью, сложились в замороженную полуулыбку.

Та влюбленная, зависимая от прихоти чудовища, дурочка еще искала смысл в его действиях. Съежилась в подушках и с подозрением вглядывалась в…

– Да она же смотрит в мое лицо. Мое!

На дне стеклянных глаз застыло абсолютное безумие. Монстр замахнулся.

Его прототип поставил видео на паузу, доказывая в пустоту:

– Не я! Это не я!

«Может, вы, господин Гордон, заразились избирательной амнезией от Стаса Шульгина, когда падали с ним с башенного крана пару месяцев назад?» – актер был органичен. Игнорируя разыгранный шок, я равнодушно открывала для себя причину своих многочисленных подкожных кровоизлияний.

Мимолетная заминка. Прислушиваясь, спугнутый хищник вытянулся в стойку. Вдруг серия неуловимых ударов – жестких, яростных, с профессиональной точностью садиста. Пряча в ладонях лицо, девочка сжалась в подушках, группируясь в маленький беззащитный комочек.

– Безумец! – Гордон выскочил из кресла и взревел, как дикий зверь. – Ну почему я был таким слепым? Гога! Слышишь? Почему ты не убил меня?

«Гога?! Господи, надо бежать от этого хронического шизофреника», – попятилась, оставляя в поле зрения только монитор. Гордон сорвался к экрану, максимально приближая контейнер с капсулами. С минуту изучал содержимое, не отрывая взгляда от изображения, выдвинул верхний ящик стола. На стол один за другим летели ополовиненные флаконы из темного стекла и блистерные упаковки:

– С-сука! – Гордон схватился за виски и вдруг встал на колени. – Отче! Если Ты еще меня слышишь… – Исповедь была тихой. Я почувствовала себя гнусно, сделала шаг назад, и он замер, снова преображаясь в опасного хищника. Прислушиваясь, медленно повернул голову к дверному проему. «Да ты не чувствуешь меня?!» – фыркнув, Гордон подтвердил гипотезу и вернулся к прямой улике преступления.

Повелительное: «Пей!», и доминант исчез. Девочка отняла дрожащие ладони от лица и с трудом сглотнула. По пальцам бежала кровь. Внешне без синяка, только небольшая припухлость выдавала нижнюю губу, но внутри слизистая была разбита. Она бегло осмотрела себя и, путаясь в простынях, ошпаренной кошкой выпрыгнула из кровати. Голые ноги, исполосованные багровыми синяками подогнулись. Упала на пол.

Гордон синхронно покачнулся и охрип:

– В чем ты? Я боялся тебя коснуться, чтобы переодеть, умыть. Боялся даже рядом встать, чтобы не задеть детонацией. А эта мразь все время была рядом?!

Размазывая слезы, голодранка доползла до подоконника и захватила свои «обезболивающие». Шаг, и она споткнулась снова. Контейнер закатился за ведра с ненавистными цветами. Меловое лицо все резче контрастировало с медленно наливающейся кровавой струйкой. Справляясь с болью, «пользованная девка» шарила по полу в поисках контейнера. Стараясь не смахнуть ни одного букета, только благодаря выбросу адреналина и стрессовой реакции, принудительная фармакологическая наркоманка смогла добраться до ванны, повисла на ручке и снова потеряла равновесие…

– Боже правый… Как. Ты. Выжила? – «Заблуждаетесь, господин Гордон. Не выжила». Мгновение, и неуправляемый монстр смел все, что было перед ним, рванул на себя окно. Массивный стол врезался в дверь и проломил ее. Уже исчезая по коридору, я слышала вопль раненого чудовища, сотрясающий стены дома. – Аа… Где ты, мразь? Я не знаю кто ты, что ты такое. Но я найду тебя!

Стекла атриума дрожали. Чудовище продолжало бесноваться, а я босиком сбегала с лестницы. Слабое зрение компенсировалось обостренными тактильными ощущениями. Под ладонями холодные металлические перила, фактура батистовой туники на разгоряченной коже, за спиной – тяжесть развивающихся влажных волос. Инстинктивно шарахаясь от полыхающего камина, рысью пересекала неосвещенный холл, судорожно справлялась с двойным замком, вырывалась на морозный ночной воздух.

Выскочила на дорожку. Мертвый сад. Фоном корявых силуэтов – неоновая мистерия. Небо гудело от напряжения, прокатываясь багровыми всполохами и, разражаясь отголосками далекого грома, бросало цветные отсветы на снег. Он казался коралловым. Воздух остро пах разреженным озоном, словно в преддверии грозы: «В марте?» Скользя по снегу, отстраненно видела себя со стороны.

Длинная сорочка развевалась на ветру, пеньюар сползал с плеч и стелился, как невесомый шлейф. Ночное небо наливалось вспышками, точно передавая определенный шифр: «Северное сияние? Здесь?» Под ревущим возмущенным небом по мерзлой пустоши бежала девушка. В голове ускоряющимся пульсом отдавались касания по обжигающему снегу. Ворота. Последний шаг…

Меня снес вихрь.

– Не могу потерять тебя! – Синяки под потухшими глазами. Лицо перекошено страхом. Надломленный голос. Седина еще белее. Не обращая внимания на мое сопротивление – рев. – Не смогу! Не переживу. Уже не чувствую. Теряю!

– Не смей до меня дотрагиваться! Я запрещаю! – Скачок. Душная сумрачная спальня огласилась моим визгом. Давясь в истерике, ворвалась в реальность.

Вдох. Синие глаза напротив. Та же комната, но двумя сутками позже.

– Такси и дверь найду сама. Не провожайте, господин Гордон. – Соскочила с кровати, жестом потребовала свой телефон. Хозяин в сердцах повысил голос:

– Я – Люк! Твой Люк!

– Я вас не знаю.

– Да не страдаю я расщеплением личности! – взвыл, отлетел на безопасное расстояние, с чувством хватил кулаком о стену. – Это был не я! – Инстинктивно закрылась от осыпающейся штукатурки. Осел на пол. – Прости, родная! Тот – не я!

– Который из них? Тот, что выгнал из дома, как использованную проститутку или тот, кто бил? – Оттянула нижнюю губу, демонстрируя на слизистой неровный белесый росчерк его пера. Рептилия увеличилась в габаритах и окаменела. В фосфоресцирующих глазах – ни намека на рассудок. Я промокнула губы тыльной стороной кисти и сухо отклонила апелляцию. – Плеть твоя. Как и твой автограф.

Покерфейс удержать не удалось. Отвращение тошнотой подступило к горлу. Зажимая рот ладонью, попятилась. Перевоплощаясь человеком, обеспокоенный Гордон вскочил за мной:

– Я найду его. Только покажи мне. – Рядом находился совершенно незнакомый, опасный человек. «Человек ли?» – критичный разум подкинул очередные доказательства его произвола. Выкрикнула:

– Не подходи! Не ройся в моей голове! – Меня трясло. Капитулируя, он поднял руки. В тень отступить не успел. Приступ панической атаки сдавил легкие. Снова сорвалась на визг. – Вон!

Источник моего расстройства растворился в воздухе, и я смогла вдохнуть полной грудью. Успела ввалиться спиной в ванную, зафиксировала дверь и разрыдалась, даваясь рвотой и слезами над унитазом…

Я слышала рингтон своего телефона, словно он лежал под дверью, жалобные завывания Жака. Меня все это время жестоко рвало. Организм освобождался от всего, что в состоянии блаженной амнезии я успела допустить в себя, чередуя в оригинальной последовательности: молочная вода, слезы и цитрусовая горечь…

Усилием воли заставила себя преодолеть рецидив фобии, похожий уже на приступ нервной булимии, прополоскала рот, умылась. Взгляд в зеркало, и я отшатнулась: «Это хотя бы объясняет слабое зрение, туман в глазах и острую реакцию на яркий свет. Бежать!» – кровоизлияния практически затопили белок. Сосредоточилась на дыхании и решилась выйти за дверь. Хищник затаился и следил за подслеповатой жертвой из самого затененного угла. Не поднимая красных глаз, быстрыми шагами пересекла комнату, выскочила на лестницу, три пролета, атриум, холл… Снова впечаталась в тень с дикими синими галогенами:

– Вспомни. Ты дала мне шанс.

– Проститесь достойно, Господин Гордон. А не в своем духе психопата. – Слова вылетели сами. Зажмурилась, сглотнула и услышала звук подъезжающей машины. Сумеречный атриум осветили адаптивные биксеноновые фары. На дорожку перед парадным входом, въехал автомобиль.

– Артем?! – осеклась, обреченно глядя на свой телефон в руках расчетливого инсинуатора. Дежавю. Красный Audi Q5 Sportback и за рулем невозмутимый водитель. Только сам хозяин стоял на коленях, ко мне лицом. С безжизненным лицом. Меня выворачивало от одного лишь осознания, что я малодушно оправдывала и покрывала этого маньяка, убийцу, седого педофила: «И только Бог знает, кого еще!» Перед глазами снова всплыли грязные сцены его извращенных игр: «Слава Богу, желудок пуст уже, как два часа», – я выбежала на крыльцо, позабыв о скандальном виде. Легкая туника взметнулась на злом буранном ветре пестрым сарафаном, таким же чуждым, как бразильский карнавал среди вечной мерзлоты. В спину прилетело: «Только не беги!», и я сиганула с обледеневшего крыльца. Артем вышел из машины с моим полушубком и успел поймать меня на последней ступеньке. Зубы стучали:

– А Д-джорж? – Благодарно забирая из его рук спасительный флакон мятного эфирного масла, справлялась со рвотными спазмами и опасно гудящей головой.

– Особенности национального менталитета не позволяют нашему Herr Doktor нарушать порядок и личные границы, вторгаясь без назначения на чужую территорию. – Намек на улыбку тронул только умные глаза, но в голосе звучал сарказм. – Ждет тебя. – Кивнул на плотную тонировку задней полусферы.

Перед лобовым стеклом медленно проплывал почерневший частокол заснеженной непроходимой чащи. В глаза был направлен диагностический фонарик, уверенные чуткие пальцы прощупывали пульс. Я нервно тасовала зеркальные очки, запасной телефон, футляр с наушниками и старалась усидеть на месте, чтобы не сорваться босиком домой. Вдруг смазанная вспышка. В свете фар на дороге материализовался монстр, уперся в передний бампер:

– Не отпущу! Родная, вспомни! – Его трясло в пароксизме наступающей мутации. Я испугалась за Артема, но мужчина, неизменно отличающийся профессиональным тактом и бесстрастностью, сжал руль обеими руками и удивил:

– Знаешь, на что это похоже? Казнь. Не совершай ошибки. Не простишь себе.

Покосилась на Джоржа. На квадратных скулах играли желваки. Смотря перед собой, он растирал мои обмороженные стопы и цедил по слову на ломаном русском:

– Отключи эмоции. Выслушай его. Будь объективной.

«Объективной?» – вцепившись в ремень безопасности, я смотрела на голого по пояс психопата посреди сумеречного леса, под ледяной метелью. Обернулась – позади остался темный трехэтажный особняк. Развела руки, хмуро оглядела себя – грудь под видимым лазерным прицелом, как живая мишень, на которой сошлись два синих диода. С сомнением перевела взгляд на водителя, потом на толерантного немца:

– А вас ничего не настораживает?

Тишина. Мужчины единодушно выразили солидарность.

«Невеста мрачного жнеца» задрала рукав туники, засветила синяки, уникальные линзы³ на весь глаз цвета клюквенного морса и процитировала:

– А причиной всему мои колоссальные физические нагрузки и цейтнот?

Джорж разжал челюсти и, не хотя, признался:

– У тебя был микроинсульт. – «До или после того, как я сюда попала?» – напрягла глаза и, разглядывая гематомы на внутренней стороне локтя, раздраженно вздохнула. Наблюдая, как я морщусь, но упорно прощупываю следы от катетеров в промежуточных венах локтя и предплечья, серьезный доктор не выдержал испытания моим обострившимся слабоумием. – Бриги не знают. – «О, это уже не аргумент», – моя скомпрометированная репутация даже не упоминалась. Усмехнулась, и Джорж повысил голос, заканчивая монолог с нелогично восходящей интонацией. – Постельный режим и реабилитация не обсуждаются. Ты остаешься.

– Я не бездомная. – Все больше убеждаясь в низости Гордона, проглотила оскомину и, с иронией вспоминая уроки Ивана по подготовке к военному положению и сбору «тревожного чемодана», уже отстраивалась от мужчин за зеркальными очками и наушниками. – Как я вообще здесь оказалась? И почему ты это допустил?

Ходатайственная речь немца стала походить на четкие пулеметные очереди:

– Я не PR-менеджер, а врач. Мой приоритет – твои здоровье и безопасность. Это закрытая частная территория. Здесь ты можешь взять паузу и восстановиться без свидетелей. Частичная утрата цветовосприятия носит временный характер. Никто не будет тебя беспокоить ни звонками, ни визитами. К тому же… – Вскинула ладонь в стоп жесте, но прагматичный немец оставался верен своим принципам. – Юридически и на законных основаниях этот дом принадлежит… – Адвокаты седого психопата пропали за громкими низкочастотными басами моих наушников.

Доктор Зорин вышел из машины, спокойно встал рядом с хозяином усадьбы и, привлекая внимание невменяемого типа, сочувственно похлопал по обнаженному плечу. Я сдержала слезы: «Что ж, уважаемые, я считала вас друзьями. А вы только… реабилитологи. Курс окончен».

Сдержанный Артем передал мне телефон, забытый у Гордона, и сел в машину. Sportback дал задний ход и, огибая окаменевшего идола, бесшумно покатился по утопающей в снегу дороге. Я боялась обернуться. В голове стучало хриплым баритоном: «Докажу, что невиновен. Я верну тебя!» Взгляд в зеркало дальнего вида, и я вздрогнула. Смотрела на сгорбленный темный силуэт, застывший среди морозного сумрака. В багровом свете задних фонарей выделялись только человеческие глаза: «Ты дала мне шанс. Помни лишь это, Любовь моя».

Гордон повалился на колени и пропал за налетевшим снежным вихрем, а я смогла логически оформить подозрение, что тревожило меня все это время: «Глаза! У Гордона они синие, живые. А те – стеклянные бусины странного бутылочного оттенка. Словно на них поверх наложен фильтр… Личина? Оборотень?! Боже…».

Глава 2. Произвол

Проверила журнал звонков и ужаснулась. К такому рабовладельческому произволу я оказалась неготовой. Инквизитор ответил всем, а с кем не общался лично – писал в чатах. «Половина контактов заблокирована, треть удалена, часть – помечена как спам. Почтовый ящик вычищен», – с горечью посмотрела на телефон и оставила его в столе, достала раритетный телефон Марка и активировала давно забытую симку.

Успела закинуть в багажник три подрамника, и на въезде перед домом затормозил черный Nissan Patrol. На дорожку спрыгнул взвинченный Максим. Один.

– Пообщаемся в следующий раз, – поприветствовала гостя издалека, с дежурной улыбкой указала на парадную дверь. – Ключи у тебя есть. – Села за руль.

Юноша обогнул два фонаря и вырос перед рольставнями гаража:

– Уезжаешь?! Но тебе нельзя!

Справилась с собой и спокойно посмотрела в глаза кроту Гордона:

– Тебе же нужны мой ноутбук и флешки? Они в библиотеке. С паролем придется повозиться. Может, Джорж подскажет? – выдохнула и вставила ключ-карту.

Оставляя за собой бульвар, шлагбаум, лес, смеялась сквозь слезы, вспоминая настороженных родителей, нервничающих врачей. Теперь под негласным запретом на приближение оказались все, кто вернул Гордону кредит доверия, и пока конфликт не перешел в силовую фазу, я ушла. Ни кем ни рискуя, ни разоблачая, ни доказывая. В уголок личного пространства, чтобы принять решение.

Тревожный взгляд оторвался от зеркала дальнего вида, и я выдохнула: «Хищник вычислил бы меня везде. Уже вычислил. Если бы… смог».

Выехала на трассу и поняла, что с трудом управляю автомобилем, в городе – не вижу светофоров. «Боже…», – честно старалась не паниковать, сжимая свой символ веры – старенький телефон брата. Ощущая абсолютную беспомощность, припарковалась на обочине, сползла на руль и завыла:

– Почему ты сразу не убьешь меня, садист? Отрываешь мушке лапки по одной и наблюдаешь. – Слезы капали на сведенные в замок пальцы, а я рыдала в голос, подавляя яростное и глупое желание – разодрать глаза в попытках убрать плотный серый фильтр. – Полноценный ценитель жизни превратился в тень. Разрушенную тень с ограниченными возможностями. Это твоя цель? Уже ни есть, ни спать, ни танцевать, ни водить, ни доверять, ни семьи, ни здоровья, ни друзей… А теперь навязываешь мне – колористу, свой мрачный мир, лишенный красок?! Ненавижу!

Подняла лицо – перед лобовым стеклом мир размывался еще больше. Сумерки, световыми пятнами разгорающиеся фонари и тени…

«Транспорт, люди, существа?»

Экран кнопочного Siemens ожил: «Детка, я с тобой», а вместе с ним и мои внутренние опоры. «То, что запретишь – не состоится. Верь. В себя», – слова еще бежали по экрану, а я расправила плечи.

– Ну и что вы будете делать со своими неограниченными полномочиями, господин Гордон, если ваш гипноз на меня не действует? Я запрещаю тебя.

Вдох полной грудью. Свободна от оков: ни страхов, ни долгов и ложных обязательств, ни слабости, ни зависимости – ни от людей, ни от обстоятельств. Открыла планер: «Через час деловая встреча. В девять – творческий штурм. Завтра в первой половине дня сдаю эскизы. Стоит заказ на серию этюдов. Чудо, что в технике гризайль⁴. Через две недели госэкзамены. Потом диплом. Фотосессия, выставка, впереди два турнира. В Казани и Воронеже. Я не потерянная девочка. Не позволю управлять собой».

Через два часа Jaguar добрался до окраины города и въезжал на узкую улочку частного сектора. Март удивил резкой оттепелью. Дорогу развезло. На раскисшем снегу – мусор и оттаявшие нечистоты. Все запахи обострены. Воздух пропитан характерным душком куриного помета, навоза, сырой коры деревьев и оттаявшей канализации. Захолустье. Спрятала чуткий нос в благоухающем распушившемся меху чернобурки и припарковалась перед последним домом, опасно расположившимся прямо над обрывом, переходящим в глубокий тридцатиметровый карьер. В двухэтажном домике-скворечнике меня ждали.

Дверь скрипнула, приглашая присоединиться к многочисленной незнакомой компании. На меня не обратили внимания. Я уже решила попрощаться с пунктом творческой сублимации⁵, но путь к отступлению отрезал неврастеничный возглас:

– Моя Весна! Ты пришла на звуки посвящения твоего преданного менестреля!

Глаза гостей заметались, пытаясь определить обладателя лестного статуса, а я выбегала на вечерний воздух. Сесть в машину не успела. Друзья художники без вопросов уже извлекали из багажника громоздкие подрамники, папки с эскизами, этюдник, три загрунтованных холста и планшет:

– Подруга, задержалась. Он без тебя не собирался начинать. Совсем окосел.

– Патрик?! – Я растерянно застыла у открытой дверцы. В контражуре появился сам виновник вечера. «А где мой хиппи, обвешанный фенечками, в длинном обляпанном джинсовом плаще, со спутанными рыжими копнами, обтертым этюдником и гитарой за плечами?» – в светлой сценической рубахе, шейном платке маэстро вышел из дымного прокуренного пятна света, опустился в снег на одно колено и благоговейно приложился к моей поледеневшей кисти:

– О, Эвтерпа! – Повлажневшие глаза, детская святая непосредственность. Затаил дыхание. – Моя Муза, ты вдохновила меня на этот творческий вечер.

Я прикусила щеку, но патетику восторженного друга сбили ироничные коллеги:

– Слышь, фронтмен, балалайку-то не урони. Открой ворота. Загони машину. Камилла, ты же надолго?

– Пока не найду квартиру. – Парни присвистнули. Патрик устремил на меня блаженные глаза. Я представила заунывные депрессивные речитативы в течение нескольких часов подряд и, стряхивая грязную снежную кашу с ботинок, уже садилась в машину. – Извини, не знала, что у тебя праздник. Заеду в другой раз.

Костя сбросил свой сценический образ, возмутился и преградил дорогу:

– Мы же договаривались! Я тебе звонил два дня. А там какой-то маньяк все отвечал: «Ты будишь нас четвертый раз. Камилла отдыхает. Мы не спали ночь. Мужчина ты, или либидо потравило наркотой? Должен понять или приехать объясниться?» А я не понял. Кто это? С кем ты зависала? – Копируя интонацию психотерапевта самозванца, Костя опасно балансировал гитарой на нестройных ногах, а я зеленела: «Негодяй». Вслух процедила:

– Ты ошибся номером. – Нерешительность осталась в прошлом. Распахнула дверь уникальной мастерской, которую ребята арендовали у вдовы недавно почившего знаменитого художника. Шаг, и я окунулась в тяжелый дух перегара, неслабой курительной дряни и гогота шумной компании. Костя, пошатываясь, плелся следом, придавая мне ускорения компрометирующими предположениями:

– Да? А автоответчик твой. – Я обернулась через плечо. Яркий свет упал на сердитое лицо, и Костя присвистнул. – Ох, ни хрена себе, глаза… Не, реально? Че за секс-машина, что тебя так закоротило на пару дней? И Бриги о нем так лестно пели… – Я оступилась в сенях и снесла банку с олифой. Закатывая жестяную банку обратно в покосившуюся этажерку, Костя рассеянно кивал. – Я и домой к тебе звонил. Да и Ник четыре раза. Проверить, из каких источников деза. И нас так ко-о-онкретно убедили… – Испепеляющего взгляда оказалось достаточно, чтобы протрезвевший Патрик уже тащил меня к гостям, лично представляя каждому. Тот факт, что «Весна» была похожа на разбуженную гарпию с красными глазами, ни у кого не вызвал вопросов. У депрессивного менестреля и муза была соответствующая.

Маэстро сел на единственный в доме высокий стул с гнутыми лакированными ножками, ударил по струнам и заголосил самопальный хит на ломаном английском. От такого аудио-напалма сработала сигнализация не только моего Jaguar. К стихийным «овациям» присоединились сирены соседских автомобилей и возмущенный лай собак. Константин не сконфузился побочным сопровождением, продолжая испытывать терпимость соседей своим средством самореализации.

Подпевающая публика рукоплескала. Особо эксцентричные натуры пустились в пантомиму и, отдавливая ноги таким же обкурившимся собратьям, превращали импровизацию в сумасшедший фарс. Ничего удивительного в их поведении не было. Чтобы пережить тот бред, которым «самовыражался» Патрик, адепты театральной студии по кругу затягивались набитой в самокрутку, дрянью, и непрестанно ржали. Одна я не вписывалась в формат отрыва в стиле «алкотреш». На общем фоне мистерии мой трезвый вид выглядел до безобразия вызывающим. Под какофонию я проскользнула наверх в мастерскую, прошла вглубь и устроилась с этюдником на подиуме.

К полуночи мне стало очень скверно. Не спасали даже шумоподавляющие наушники. Гости гуляли на первом этаже, а я сидела наверху в пыльной, пропитанной запахом масляных красок, мастерской среди пустых мольбертов и беспощадно вколачивала отповедь в несчастный этюд: «Лжец! Я не твоя собственность. Тебя больше не существует. Не существует! Я одна».

Согрелась зеленым чаем. Нестройные аккорды оборвались. Смолкли бурные дебаты припозднившейся компании. Невменяемая ватага решила продолжить гуляния на улице. Ребята открыли настежь окна на первом этаже, поднялись в мастерскую и заняли рабочие места. Сам музыкант осенил нас своей персоной самым последним – манерно появился с гитарой наперевес, прошел к подиуму, настроил свет. Я недоверчиво следила, как маэстро искусно укладывает на моем плече складки невесомой драпировки.

– Всего несколько часов. Ты будешь работать, а я тебя писать. А фон и детали сделаю потом. – В глазах добродушного рыжего прохвоста светился эстетический восторг. Невольно усмехнулась. Патрик расхаживал с гитарой среди мольбертов, примеряясь к натуре. – О, Эвтерпа! Твой античный профиль, классические черты лица, прямой пробор, лента в волосах, складки белоснежной греческой туники падают с плеча. Золотые нити вплетаются в орнамент. Волшебные глаза. Длинные ноги перевиты шнурами высоких кожаных сандалий. Изящные линии тела. О, жительница Эллады! Откуда на земле такое совершенство? – Закрылась от него палитрой и не успела выставить единственное условие: «Тишина», а художественный гений самозабвенно ударил по растянутым струнам. – Боги! Какое удивительное сценическое перевоплощение! Я видел твою румбу. Массовый стояк. А сейчас ты здесь, моя Эвтерпа⁶. И снова эта грустная мистическая полуулыбка! Такая целомудренная, девственная красота…

Парни ругнулись, перекрикивая вдохновенного маэстро:

– Ты согласилась на его диплом?! Камилла, взвесь риски. Он же не заткнется! – Не ошиблись. Пока придворный трубадур был занят декламацией своего произведения меланхолического оттенка, я выучила его наизусть с единственной целью – отпугивать злых духов.

– Так всегда будет? – Нервы не выдержали, когда очередное депрессивное завывание совпало с неприятным открытием: «Забыть лекарства дома?!» Голова раскалывалась, в глазах постепенно проявлялись темные провалы, но нарастающий шум в ушах я впервые посчитала избавлением.

– Ты – моя Муза! Я посвящаю тебе душу, творчество, самого себя.

– Возьму тайм-аут. – Судя по выражениям лиц остальных пострадавших, подобные мысли посещали не одну меня. – Никита, побудь временно «Весной». Сама Муза не в состоянии дослушать посвященный вой.

Маэстро делал быстрые техничные талантливые наброски, чередуя их с балладами. Критика только подогревала его жажду творческого самовыражения:

– Тебя не втыкает? Напишу элегию… – бросил кисти на палитру. Расстроенная гитара опять надрывно застонала. Я пожалела, что не позволяю себе нецензурно выражаться. Отвела бы душу. Мои собратья по несчастью так и поступили. Громче всех был сам Никита.

Бряцание прекратилось. «Поздно», – в ушах поднимался ассоциированный шум. Приступ мигрени неуклонно приближался к критическому рубежу. Голова закружилась, в горле ком, перед глазами – языки огня. Не справляясь с дрожью, потеряла несколько кистей и опрокинула банку с водой: «Срочно на свежий воздух».

– Камилла? Ты как? Два часа. Вся бледная. Мы сами уберем. Отдохни. Плед на софе. – Обеспокоенные парни оторвались от холстов. Буквально выдыхая дым и гарь из своих кошмаров, я накинула прямо поверх муслиновой туники меховой жилет, приклеила картонную улыбку и, отшучиваясь, пятилась к лестнице:

– Я знаю, как порадовать мальчиков и взбодрить приунывшего певца. Ребята, пицца? В машине. Сидите. Я сама. – исключила свидетелей очередного приступа и понеслась. Два пролета ветхих скрипучих ступеней. Бревенчатые стены. Сени, масляные краски, химические реактивы. Сердце тревожно зачастило. Окружающее становилось призрачным. Видоизменялись акустические феномены. Голоса друзей отдалялись. Одинокие бытовые звуки застывшего захолустья, переполох разгульной компании, сирены где-то на шоссе – все становилось неотчетливым. Сочная ночь превращалась в зернистые разводы. Цвет пропал. Совсем. Время остывало в черно-белой ретроспективе. «Теперь я окончательный дальтоник. – уже на ощупь положила коробки с пиццей на капот. В кармане вибрация. – Кнопочный Siemens?!»

«Беги! Немедленно», – интуитивно обернулась…

Два темных силуэта за спиной. Гнусавый голос:

– А вот и наша фея. В свадебном платье. Ждала?

Ноги подкосились. Теряясь в нереальности происходящего, запротестовала:

– О, нет, только не снова. Марк! – Крик застрял в горле. Удар. Второй, еще… Голова взорвалась от острой боли. Сознание оказало услугу – самоустранилось и нарушило ощущение собственного тела. Оглушенным свидетелем я наблюдала, как корчилась на снегу под разъяренной тварью, беспомощно закрывалась от ударов, беззвучно шептала разбитыми губами: «Не хочу видеть… Это лишь кошмары».

Голос пропал. Осталось только жжение влажных огненных лент и боль.

– Нет, не спрячешься, живучая сучка. Все будешь чувствовать. По частям ра…

Второй отшвырнул бестию и раздраженно потребовал:

– Нас ждут. – Над ухом лязгнули челюсти. Безвольное тело уже волокли по снегу. Остервенелая тварь метнулась тенью:

– Отдай мне. Ты обещал.

– Не здесь. – В лицо ударил влажный затхлый воздух. Задыхаясь от боли, давясь кровью, через густой туман отстраненно отмечала… Удалялся домик, таяли темная обшарпанная улица, раскисшее месиво полинялого снега. Дальше – безжизненная степь на порывах мокрого колкого ветра. Перебранка продолжалась. – Не успеем. Я сказал им – ждать. А кто-то их увел.

– И он возвращается. – Рассекая влажный фронт, свирепая тварь воровато оглядывалась. Похитители развили невероятную скорость. Гнусавый огрызнулся:

– Он идет. Ты наследила. Ее кровь. Двинутый откос. Закончим там.

Свинцовое небо давило на крутой склон. Под неестественным углом со мной прощались: два одиноких могучих дерева, мертвая Луна, на самом краю пропасти вытоптанный пятачок под сильным уклоном к глубокому карьеру, длинноствольная старая береза. Монстры остановились. Повизгивая от нетерпения, фурия вцепилась в мои волосы, оголила шею. По гортани стекала кровь, но я закашлялась от шока. Гнусавый разодрал свой бушлат и полоснул по собственной артерии. Снег протравило ржавчиной. К лицу неумолимо приближалось истекающее побежалое запястье:

– Твоя кровь мне не нужна. Сам напою мою фею. Обручусь с невестой. – Я задержала дыхание, до боли сжала разбитые губы, гнушаясь даже запахом: «Гниль, псина… Опарыши?!» – рефлекторно содрогнулась. Монстр осатанел и скомандовал поскуливающей твари, срываясь на фальцет. – Рви! На живую уговора не было.

Сонные артерии взбухли и откликнулись отчаянной пульсацией.

– Не отдам! Остальных берите. А я хочу ее! – тварь угрожающе зашипела. Мелькнула занесенная когтистая лапа. Судорожный вдох отбитой грудью…

Когти потеряли жертву. Я упала в снег. Монстров тряхнуло. Ударная волна. Пространство поколебалось. От ствола коряжистого дерева отделился силуэт.

– Моя территория, – существо приближалось пружинистой походкой и раскатисто рычало. Совершенно лысый череп, квадратные, плотно сжатые челюсти рыхлого, изрытого оспинами лица с грубыми, примитивными чертами. Неестественно легко касаясь снежного покрова, широкоплечий исполин не оставлял следов и шел наперерез через откос. Демоны во плоти позиции не сдали. Совершая маневр, тяжеловесный монстр резонно заключил. – Моя территория. Моя добыча.

Похитители замешкались только на мгновение:

– Твоя? Ну что ж, лови! – На шее сомкнулись костлявые пальцы. Обреченно закрыла глаза. Толчок. Нарастающее ускорение. Скорого приземления не последовало. Распахнула глаза. Вокруг сгущалась темнота. Карьер. Бездонная пропасть приближалась. Уши заложило от нарастающего давления. Сердце отсчитывало последние удары…

Какой-то миг, и голова едва не лопнула от декомпрессии. Я резко дернулась в конвульсии, взмыла вверх. Мощный зверь сорвался за добычей. Настигая жертву в нечеловеческом прыжке, подбросил в воздухе и, поймав, припечатал массивным телом к обледенелому стволу единственной березы. Разодрал тунику, прошелся шершавым языком по ребрам, спустился к прессу и вернулся, облизав добычу до виска.

– Избиение младенцев? Ублюдки. Два сломанных ребра и внутренние гематомы на органах-мишенях. – Франкенштейн гортанно прохрипел, сплюнул мою кровь и, обтирая рот, сканировал заплывшие кровоизлияниями глаза. – Оборотни. Вам только гадить по притонам. Не понимаете никакого толка в изысканном вине.

Береза опасно сотрясалась и гудела на ветру. Жертву душили спазмы. Дыхание было затрудненное, поверхностное, частое. Многострадальную грудину пронизывали горячие волны. Возвращаясь из коматозного состояния, сердце бешено разносило кровь по венам, готовясь к предстоящей болевой атаке.

– Девчонку не отдам! – бросил голодным тварям и наклонился к самому уху. – Не обессудь, златоглазая моя, что смогу – сделаю. – Я зажмурилась, а он взревел. – Стоять, смердящие скоты! – С возмущенным воем пятачок атаковали оба монстра.

Псы грызлись в нескольких шагах. Вампир оттеснял их к краю пропасти вправо от березы. Я цеплялась непослушными руками за обледенелый ствол и с ужасом смотрела в пропасть. Полная Луна. Блики на стволе. Береза самоубийца, застывшая в предвкушении прыжка. Бездна, так радушно раскрывшая гнетущие объятия. Рядом три кровожадных существа, делящих одну добычу – меня. Никакой надежды. Грохот потасовки стал отдаляться. Оборвался одинокий визг бестии, скомкались проклятия гнусавого. В обрыв скользнули две тени и растворились в темноте…

Мои временные диссоциативные расстройства себя исчерпали. Я приняла эту реальность, подтянулась по стволу и на трясущихся ногах встала на край обрыва.

– А вот и папочка, златоглазая моя… – потирая загривок, лысый монстр осекся. – Однако! Неужели решишься? – заподозрил мои намерения и усмехнулся. – Совсем девчонку довели. Защитники, вашу мать…

Не отвечая, заступила за площадку, проваливаясь в рыхлый, оседающий в пропасть, сугроб. Вампир застыл у снежной вспаханной гряды и тихо предупредил:

– Мы не одни. – Плюнул и укоризненно всплеснул руками. – Ладно. Я все равно тебя поймаю. Но тебе нужно кое-что узнать. Это заставит тебя цепляться за жизнь обеими руками. – Алчные глаза фосфоресцировали, соперничая свечением с лысым черепом. – Малышка, мы встречались. И если бы не твой преподобный…

«Мой?! Никогда!» – оступилась. Молниеносное движение. Площадка под вибрирующим куполом. Я в клетке. Вампир внутри в считанных метрах от меня:

– Как же мы сегодня без охраны? Его дисквалифицировали эти? – кивнул в сторону пропавших оборотней. – Или ты сама?

– С-сама? – я еле ворочала разбитыми опухшими губами, а на внутреннем экране проецировались синие глаза. Человеческие. Убитые раскаянием. Мое оцепенение перетекало в неуправляемую панику.

Лысый монстр медленно приближался:

– Ты вольна, а у него нет выбора.

– По-о-очему? – Обхватила ствол окоченевшими руками и, преодолевая нарастающую боль в ребрах, встала на носочки над пропастью. Франкенштейн незаметно двигался ко мне по воздуху и аргументировано рассуждал:

– Он не от мира. Аномалия. Я знал его вампиром. Но попирая все законы, хищник вырвался и выжил. Однако человеческой плоти невозможно удерживать сверхъестественный потенциал. А он живет и владеет страшной силой. В чем причина? Ты! Ты – его донор и стабилизирующая половина. Без тебя он обречен. Если только… – Смазанное перемещение. Оскал над ухом. – Не восстанет вот таким чудовищем.

Монстр резко развернулся, вскинул руки:

– Покажись. – Увеличился в размерах, деформируясь вширь и… «Ждал?» Прикрывал спиной. Вдруг стали проявляться очертания – тот же обнаженный психопат Гордон. Лишь глаза смущали: «Какие-то больные. Не его». Навалилась тяжесть. Купол над нами потемнел. На белом фоне снега нефтяные черные разводы обволакивали контур. Два призрака вынырнули из карьера, обретая плотность рядом с восставшим Легионом. Стенки щита отразили первые удары, треща как кипящее машинное масло, а я оказалась под защитой лысого вампира, задыхаясь от запаха мазута и дикого абсурда.

Шепот шлифовальной шкуркой прошелся по ушам:

– Давай, девочка, зови своего хищника. – Я бросила взгляд на фигуру и впечаталась в ненавидящие искусственные фары вместо синих глаз. Лысый усмехнулся. – Своего. Этот… – прочитал в моих глазах догадку: «Оборотень?!», и подтвердил. – Фальшивка. За этим вас и травят…

Вампира заглушило режущим низкочастотным гулом. Пространство над полем пошло светящимися трещинами. Небо обуглилось. Разверзлась брешь. С характерным клекотом на снегу стали проявляться… Вороны. Нет, не вороны… Демоны. Пузыри по контуру взрывались, обдавая миазмами беснующихся снаружи тварей. Но само чудовище оставалось неподвижным. Вокруг него собирались тени, выстилая алебастровую кожу инфернальными доспехами. Хищное воронье заполонило небо. Над головой истеричное карканье и пернатый черный хаос. Абстрагируясь от творящегося ужаса, я вопила в седую темноту:

– Люк! Поднимись! Живи! Сражайся! Боже, помоги ему! – Голос сорвался, но я раскаивалась и умоляла. Франкенштейн отражал разряды и забавлялся моей паникой:

– Даже перед смертью просишь не за себя? Если бы в меня так кто-то верил… – Снисходительный рокот окрасился отчаянием. – Ведь знал, сукин сын, что без тебя не выживет! Его завалит любая сволочь. Даже эта облезлая шваль. – замер, превращаясь в слух, и неутешительно покачал головой. – Суки, все продумали. – Потер запястье, глянул в небо и задумчиво выпустил облачко пара: «Эта плоть живая?!» – И пусть мне зачтется, Судьба моя. Я здесь задержался.

Опустил руки и исчез.

Маски палачей превратились в оскалы. Скачок ко мне…

Безвременье мертвой тишины оглушило издевательским хохотом:

– Да ты течешь?! Думаешь, я не чую твой лисий дух? Сбрось личину. – Франкенштейн возник за спинами оборотней. Потянуло жженой резиной. Запах менялся, пока не превратился в удушливый землисто-прелый и смутно знакомый: «Как фиалки… Фиалки с кладбища?!» Скулы свело рвотным спазмом. Уже через жуткую головную боль разобрала лающее тявканье. Обнаженная фигура потеряла материальность и атаковала. Два монстра ринулись ко мне.

Звериные глаза пугали. Смешалось все: зловоние, оскалы… Удар! Едва не сорвалась с обрыва. Щит выдержал. Твари просочились сквозь него и… потерялись. Вдох. Рассерженные оборотни материализовались за внешним контуром, снова бросились на штурм.

Фоновое потрескивающее гудение превратилось в грохот сталкивающихся льдин. Жесткая корка слежавшегося снега вспарывалась по всему пространству поля и поднималась в воздух. Ледяные снаряды решетили площадку перед березой. С неба сыпались мертвые птицы со свернутыми шеями и бегающими глазами. Снег сплошной стеной навалился на купол щита, погребая меня заживо под толщей смерзшейся коросты. Над головой ругательства, визг, карканье. За внешним контуром пикирующие тени – вороны. Я съежилась на снегу скользкого крохотного пятачка, засыпанного птичьим пометом, перьями, трупами. Контур щита сужался. Туника рвалась в клочья от гуляющих когтей и клацающих пастей. Меня временно спасал меховой жилет. Вампир сошелся с неуловимой тварью в рукопашной.

Воздух кончился. Щит лопнул. Подброшенная в воздух, я успела сжаться. С двух сторон в меховой жилет вцепились когти. Еще один, свободный вдох. Чернобурка разлетелась в клочья. Я обхватила ствол…

Какой-то миг, и по глазам ударил цвет. Небо налилось алмазной киноварью. Пространство рассекли снаряды. Оборотней отбросило в сырую мглу. В ночной синеве фрагментами проявлялись странные фигуры, дырами взрывались радужные аномалии, то поглощая, то выплевывая два плазмоида. Перед глазами вибрировал голубой барьер. За ним – хищным ахроматом⁷ ярились демоны.

Подтягиваясь по стволу, краем глаза ухватила – вампира сбили. Масса теней вокруг него росла, мутировала…

«Гильотина?!» – дернулась за барьер к нему:

– Вставайте же! Вставайте! Очнитесь!

Он открыл глаза, а я попятилась. Надо мной воплощалось настоящее чудовище. В руках плеть. Девять хлыстов. Узнаваемый замах. Сверкнули тяжелые остро граненые гайки на концах. Ослепительная вспышка…

Мелькнула широкая спина. Иллюзорного Легиона снесло в обрыв. Защитник канул с ним. На стволе – параллельные кровавые следы разъяренной кошки⁸.

Сердце дрогнуло. Что-то вылетело из карьера и упало рядом. Напрягла глаза. К ногам катилась голова. Лысый череп Франкенштейна. Я захлебнулась воплем:

– Нет! Нет!! – Снег подо мной просел. Проваливаясь в пропасть, съезжала по стволу, скорбя навзрыд. – Ты Бог живых! Вспомни о нем. Пощади…

Закашлялась кровью. Пытаясь удержаться, вцепилась в корни, оглянулась – материю пространства располосовала мгла. Под ногами разверзлась необъятная дыра. Оттуда – ядовитые глаза. Показалась занесенная культя с когтями. Миг, и чудовище взбрыкнуло. Неутоленный вой пропал в тумане. Меня оторвало от ствола. Оглушающий хруст. Береза, сокрушенная под корень, рухнула с обрыва. Сильные руки, живое стаккато пульса, шепот:

– Дыши… Только дыши. Я держу тебя…

Глава 3. Отставка

Очнулась от сонного паралича:

– Марк! – Губы не слушались. Голосовые связки тоже. – Где мой телефон? – В поле зрения попал протянутый айфон, на экране вызов. «Люк?! Уже успел вбить свой номер», – отпрянула, беспорядочно шаря по постели. – Нет! Старенький кнопочный Siemens. Его телефон! Марк! Макушка… Хочу домой. – Сердце ныло: «Выпал! Потерялся! Последняя связь с Марком оборвалась».

Дрожащие руки накрыло горячей ладонью:

– Все хорошо. Ты дома. – «Марк?» – взгляд на заботливо склоненное мужское лицо. Миг узнавания. Отдернула руки, спрятала под одеялом, прекращая истерию:

– Максим? Где Джорж? Артем? – обозначила дистанцию официальным тоном.

Поддерживая скованный торс, Максим укладывал меня обратно в постель:

– В больнице, на дежурстве. Скоро приедут. А Люк…

Оборвала. Хрипло, грубо:

– Господин Гордон меня не интересует. Живой и ладно.

Максим поднес к пересохшим губам соломинку, вставленную в стакан с водой:

– Ты помнишь? – Кивнула, силясь не шарахнуться от непрошенного патронажа. – Все? – Насторожилась. Стакан отвергла и бегло оценила: «Ребра, ноги, правая рука? Повязки и тугой корсет. На физиономию, разукрашенную синяками, лучше не смотреть. Били по лицу. Качественно и с любовью».

Ворвались напуганные родители. Лика оттесняла от изголовья смущенного Максима, тычась мокрым носом в мои ладони. Мама гладила волосы. Успокоить страждущую публику не удалось. Перед глазами – ужас двинутого откоса.

Отец нарушил затянувшуюся паузу:

– Как ты?

Беспамятное состояние не давало возможности оценить перспективы нового положения. Сейчас важно было знать, что известно им.

– Что я пропустила?

Отец откашлялся и, пряча глаза, передал мне подвывающего альбиноса:

– Мальчики сказали, ты поехала за пиццей. Ночью подморозило. Дорога обледенела. А на светофоре у моста столкнулись два фургона и междугородний автобус. Их занесло прямо на компанию. Они шли по шоссе…

«Что-о?! Подождите! – на совпадение уже не надеялась. – Компанию?!»

– Да, молодые ребята из театральной студии. А по словам Гордона… – «И снова этот вездесущий! – откинулась обратно на подушки. – Непревзойденный драматург, мастер художественного вымысла». Сглатывая вязкую слюну, вникала в смысл. – Ты была рядом, выскочила из машины, чтобы помочь, но тебя задело осколками. Слава Богу, просто придавило. Был взрыв.

«Меня там не было. Я была с Франкенштейном, оборотнями и этой надушенной копией. Или… Господи», – просыпаясь, сознание восстанавливало хронологию и обрабатывало проступающие детали черно-белого кошмара, а потом и трагически яркого ночного шоссе, перекрытого машинами. Голос задрожал:

– Жертвы?

Отец погладил засопевшего на моем плече щенка, вздохнул и сдался:

– Семнадцать. Мужчина и трое парней в реанимации. Состояние тяжелое. Остальные с легкими ранениями. Ты сутки провела в травматологии. Но Джорж решил, что дома тебе будет лучше. Детка, помнишь? – Бриги натянуто ждали.

Машинально ощупала припухшие, на удивление, целые губы, кивнула:

– Хочу побыть одна. – Балансируя на краю скорбной рефлексии, переходящей в истерику, пересадила в руки Максима щенка, закрыла глаза, требуя уединения.

Свет приглушили. Дверь закрылась. Попыталась сосредоточиться на осколочных воспоминаниях, но вместо деталей об аварии путалась с какой-то психоделией. Внутри все сжималось от душераздирающего вопля:

– Аа… Казнила. Отреклась. – В голубоватом куполе бесновалась анаконда. – Задыхаюсь. Не чувствую ее. – Вздрагивая рваными конвульсиями, монстр метался в ограничивающем пространстве и ревел трансформированным голосом. – Где ты?

Интуитивно понимала – зовет меня, но была нема. Колоссальное напряжение сдавило трахею и грудь невидимой тугой повязкой, не позволяя даже всхлипнуть. Только беззвучно двигала губами: «Оставьте его, оставьте. Он же страдает».

– Ушла. Исключила меня из жизни. Ну почему ты сразу не убьешь меня? Сама… – изможденное чудовище рычало, пытаясь пробиться сквозь прозрачный купол щита. Рядом неуловимыми призраками кружили существа:

– Гордон, спокойно. Она еще жива. Мы ищем. Соберись. – монотонный рокот уговаривал, взывал к рассудку одичавшего создания. – Остановись! Дыши. Дыши.

Монстр был невменяем:

– Запретила. Запретила! Слеп, я слеп! Я ее не вижу! Я бессиле-е-ен…

Не в состоянии вымолвить ни слова, тянулась на эти вопли: «Ему же больно. Отпустите…». Пол, стены вибрировали. Стенки щита истончались от его метаний.

– Не справляюсь. Вколи мне. Выруби меня. С-сука, пока не разнес здесь все…

– Ты аномальный метаболизатор⁹. На тебя ничего не действует. Одна она…

– Аа… Не сдержу. Детониру-у… Уходите! – Барьер снесло. Белых призраков отбросило за границы аномалии. Крики, стримеры, разряды, гул, чертыханья, звон битого стекла… Вдруг вакуум. – Родная! Отзовись. Прошу. Верни меня… – рычание перешло в жуткий звук. «Плач?!» – через запекшиеся губы прорвалось сдавленное:

– Люк!

Уже между сном и явью все ярче разгорались синие софиты:

– Смилуйся над моим безумием. Виновен! Во всем виновен я! Только не гони.

Прикоснулась к суровому лицу. Грудь сдавило. В глазах напротив – трепет, сострадание, вина, а я все хныкала:

– Тесно. Мне тесно в теле. Хочу освободиться. Хочу домой. – Сотая попытка расправить плечи, вздохнуть отбитой грудью… Тщетно. Скованность как клетка.

– Я – твой дом. Вспомни, любимая. – Ощущение связанности стало гнетущим. Протест вылился в рык и вырвал из галлюцинации, но хриплый баритон перекочевал в реальность. – Тише, воробушек. Все уже прошло. Это только фантомная боль от переломов. Впусти. Я помогу. – Сфокусировала зрение: «Он настоящий?!» Поцелуй на лбу. Жадно втянул мой запах…

Рассудок капитулировал перед животным страхом:

– Не подходи! – Гордон чудом не пробил стеклянную стену эркера. Я инстинктивно съежилась в подушках. Ребра прострелило. Незваный визави иронично улыбнулся, сел на полу, утирая кровь с разбитой губы, а меня трясло. – Вон из моей головы! Я запрещаю. Тебя запре… – Страх в его глазах, и я осеклась: «Господи, что со мной?» Сознание закоротило паникой. Схватилась за виски. – Прости. Авария. Это тоже… Ты? Он? Те? – сжала кулаки, гася эмоции. – Кто же они?

– Оборотни. Участь молодежи была предрешена. – отвернулся, справляясь с тремором, и выдавливал по слову. – Среди них были одержимые адепты. Собирали себе трапезу. Творческий вечер был лишь поводом. Они даже не старались. Ты сама пришла.

– Не старались?! – Ужасаясь, цеплялась за здравомыслие и боролась с вонючим клеймом: «А вот и наша вдохновительница», но проигрывала.

– Я ликвидировал их засады везде, где ты могла потенциально появиться. – С трудом сглотнул. – А о мастерской никто из нас не знал.

– Как они на меня вышли? Что им надо?

– Я. Я – экзорцист. Ты – моя вторая половина. Ударят по тебе – достанут и меня. – Не выдержал, вскочил на ноги. – Жила бы себе тихо, смирно, как…

– Твоя сексуальная рабыня?

– Как жена!

– Исключено. – отзеркалила. Глубоко вздохнул, сжал кулаки, обуздал себя:

– Ты связана со мной. Это спланированное похищение. – Нервно хохотнула: «Сам не убил, с врагами поделился. Поразительный прогресс в развитии!» – Но кто-то их спугнул, увел из дома. Иначе бы они вырезали всех, включая художников и весь поселок. Ты успела выйти из мастерской и спасла жизни друзей. Но не себя.

Перегруженный механизм психологической защиты дал сбой. «Других берите, а я хочу ее», – сознание раздвоилось и пошло по двум параллелям.

– Черно-белый негатив? Авария и похищение происходили одновременно?

Молча согласился и уточнил:

– Авария – официальная версия. Де-факто – диверсия. Оборотни обеспечили себе прикрытие, оставили исполнителей. Началась бойня. Сами вышли на тебя. Дом и карьер были отрезаны аномальной зоной. Авария происходила на границе. Большинство подростков удалось спасти. Но тебя подставил. – Я слушала уже с закрытыми глазами. Он цедил сквозь стиснутые зубы, растягивая слова и оглушая звуки. – Пока устранял адептов, пробивался через демонический заслон и катастрофу, Брустрем пожертвовал собой. – Характерное шипение нарастало, превращаясь в гремучий треск. – Как ты могла мне запретить? Ты должна помнить, что мы…

– Нет никакого мы! – Сигнал у ворот предотвратил взрыв. Рассредоточенный взгляд в никуда, и медиум завис. Пользуясь кратковременной заминкой монстра, я оборвала его пароксизм¹⁰. – Я вообще ничего не должна. Тем более, тебе.

Низложенный диктатор «вернулся», обуздал хищную сущность, но продолжал давить:

– Мы. Связаны. И между нами остается корреляция¹¹.

– Пошел ты… Корреляция?! Что это вообще такое? Единственное, с чем ты поздравил «дуру» перед отъездом – связь прошла. И ты свободен от меня, что и наглядно доказал. – Гордон запротестовал, я обрубила. – Допустим, физически издевался надо мной не ты. Ты убил меня морально. Ничего не говори! Нет связи между нами! Ты не чувствовал меня. Совсем! Даже, когда я находилась в коме! Когда я… – разрыдалась. Решительный жест остановил гостя на полпути. – Уходите, господин Гордон. Причина моих слез – не вы. Мне есть, кого оплакивать.

Гордон огрызнулся:

– Не сомневаюсь. Может, нам еще специалиста ждать? Откуда будет следующий? Куда ты собиралась сбегать от меня на этот раз? – Стук в дверь. Рептилия встретила хмурого немца ядовитым пафосом. – А, Георгий! Вы же позволите вас так называть? Или по-братски, Гога. Был у нас такой один. А ваша Мила-я похоронила его прошлым сентябрем. Жаль, я не знал. Сейф в морге бы ему арендовал. Посмертно.

Невольно протянула руку к Джоржу, опасаясь непредсказуемых последствий. Деликатная ласка молчаливой поддержкой коснулась кисти. В ладонь вложили чашку с теплым молоком, на тумбочке оставили две бутылки с водой. Пока делала осторожные глотки, доктор перехватил вторую руку, профессионально пробежался чуткими пальцами по лучевой артерии, определяя пульс, ободряюще кивнул. Улыбка, адресованная только мне, исключила токсичных очевидцев. Ошиблась.

– Зайди, Гордон, успокою лучше галоперидола¹². Камилла, осмотр, процедуры и обед. – Резкий лающий акцент. Гордон зарычал, немец даже не взглянул на девианта, готовя растворы для инъекций. – Ну что, идем в душ или накормить тебя?

Прекращая брачный танец язвящих альфа-самцов, перевела тему:

– Что ты будешь делать с компроматом. Ведь я могу оказаться только одним из моря адресатов. Есть первоисточник. Если дела на основании этих роликов не возбудить, но это может попасть к кому угодно: от прессы, интернета, родителей, твоих деловых партнеров. А последний ролик… – Джорж незаметно ввел иглу в вену локтевого сгиба, я перестала дышать: «Только не к Ивану!» – Когда ты говорил с Иваном? – голос сорвался, зажала рот ладонью, боясь проявить мокрую слабость, и вознегодовала. – Он не рассказал бы про кузена. Сам.

– Зачем мне медиатор, когда рядом сам оппозиционер?

Доктор перевел на джокера недобрый взгляд патологоанатома. Я вмешалась:

– Джорж, если тебя не затруднит, свари мне свой волшебный бульон.

Немец вышел. Борясь с горечью, потратила последнее самообладание:

– Всего два вопроса, господин Гордон. Где они сейчас? И что они такое?

– Ушли из города. Территория зачищена, – зло отрезал. Я закусила одеяло, сдерживая слезы. Тяжелый выдох у окна, и инквизитор изменил тональность. – У всех монстров один бэкграунд¹³. Медиумы: колдуны, ведьмы и прочее аномальное отребье, развившие в себе сверхъестественный потенциал. Те, кто не справился с испытанием ментальной властью и влиянием, стали адептами демонов. Вампирами и оборотнями. Видовой вражды нет. Каждый сам за себя. Все решает сила индивидуума. У них разные источники питания. Вампиры существуют за счет крови. Оборотни питаются сексуальной энергией, через совокупление. У сильнейших есть астральное перевоплощение. И только единицы могут реализовать это тело материальным. – Анаконда продемонстрировала длинный раздвоенный язык и сфокусировала на мне прицелы с хищным вертикальным зрачком. – Но оборотни – это не ликантропия¹⁴. В отличие от вампиров, у которых есть трансформированная форма… – Моя рука вскинулась на рефлексах, предупреждая появление четырехметрового эксгибициониста. Медиум со свистом втянул воздух, но продолжил. – Сильные оборотни способны принимать чужие образы. Личины.

– Чей они принимают облик? Людей, животных? Всех?

– Нет. Только образы своих жертв и… – Его лицо как-то странно посерело. «Так, я не хочу заниматься регрессией¹⁵ и вскрывать его прошлые травмы…». Бывший вампир громко сглотнул. – Или партнеров.

– Копайтесь в своих многочисленных любовницах, господин Гордон. – От отвращения передернуло. Пустой желудок, изнасилованный спазмами, взбунтовался. Вскочила с кровати и, путаясь в ногах, рванула в ванную. Шаг за дверь. Протяжное яростное: «Блядь!», но крушений не последовало. Монстр сдержался.

Морщась, избавилась от повязок и корсета. Благословила заботливого инкогнито и легла в теплую пенную ванну. Зашла мама. В руках айфон. Видеосвязь.

– Слава Богу! Она жива! – экспрессивная рыжеволосая амазонка заголосила. – Он нас не пускает! Ни меня, ни Филиппа, ни кабальеро, ни твоих хипарей с расстроенными балалайками. Совсем отбитый! – «Джорж?!» – перевела шокированный взгляд на Тамару Львовну и дернулась. – Седой! Твой бывший папик.

Я ушла с головой под воду. Визг рассерженной Валькирии, и меня выловили:

– Он уехал, – мама поджала губы.

Кира бомбардировала мою психику:

– Хоть руки-ноги на этот раз остались? Сама убью престарелую скотину.

Мама намеревалась осадить резкую подругу, я переключила внимание обеих:

– Кира, все потом. Лучше расскажи, как дела у Тоника, с издательством? – Чтобы не травмировать мамину нежную душевную организацию, тактично освободилась от ее участия и криво приводила себя в порядок. Тараторя, Кира замечала все: красные глаза, желтоватые разводы сходящих синяков, бьющий руки психогенный тремор¹⁶. Не сдержалась:

– Ну, мать Тереза, и тебе, конечно, больше всех надо. Совсем родителей не бережешь. – Укоризненный взгляд на ортопедический корсет, и Кира нахмурилась. – Фен покрепче перехвати. И успокойся. Не маньяка же ждешь в гости. – Сердце оборвалось. По щекам побежали соленые дорожки. Воздух кончился. – Что с тобой? Ты побледнела. У тебя кровь носом… – Кира растерялась.

Удивляясь неадекватной реакции организма, я отняла ладони от лица, машинально промокнула кровь, связь отключить не успела. В ванну ворвалась стихия. Тесные объятия, сильные руки и шепот с хрипотцой:

– Дыши, родная. Дыши со мной. Я здесь. – Многострадальную грудь закрыл горячий обнаженный торс. Долгожданное облегчение, свободный вдох, и меня прошило: «Он голый? Это не формация. Мутировал?!» Скачок, эркер. Монстр с человеческими беспокойными глазами укладывал меня в постель, подтверждая подозрения. – Связь не прошла. – Неоновая вспышка. У окна проявился силуэт – деловой мужчина. Собранный. Одетый. Прямо с совещания. – Я к тебе припаянный.

– Ты меня слышишь?!

– Вот так откровение! – печально усмехнулся. – Да я не только слышу твой каждый вздох, но с некоторых пор еще и вижу! – Гордон превращался в рептилию с остекленевшими глазами, а я осознавала масштабы вторжения в мою частную жизнь. – Это уже не связь, а неотъемлемая часть моей физиологии. И трансляция не подавляется. Только в невменяемом состоянии ненадолго забываюсь. Пью и не просыхаю. И снова пью. Но каждую ночь вижу, как ты кричишь в кошмарах. Знаю, что колешь обезболивающие, забросила седатики и уже неделю сидишь на психотропных. Не спишь, не ешь, сознательно себя изматываешь, чтобы только отключиться и не видеть… их. Зато днем звезда сияет. Лихорадочно. Для всех.

– За нарушение неприкосновенности частной жизни предусмотрена уголовная ответственность¹⁷. – Нервно справляясь с непослушными рукавами кимоно, я прятала страх и уязвимость. – Был бы человеком – ответил по закону. Но ты всего лишь…

Расхаживая вдоль окна, монстр любезно подсказал:

– Аномалия. Поэтому вынужден смотреть на твоих уродов, слушать все это дерьмо и сатанеть! – болезненно скривился и прошипел. – Вот и проклятье первой ночи. Вкус твоей крови до сих пор на языке. Идиот, был невменяемым. Брал как варвар, но даже предположить не мог, что не мутация была причиной. Я вспомнил все! Как проклинал себя за твою «сладкую и обжигающую» боль, зализывал разрывы девственного лона, но дышать не мог: «Я желанный. Твой, избранный мужчина». – Остановился, закрыл глаза. Суровое лицо исказило судорогой улыбки:

– Помню, как ты смеялась над моим виноватым выражением лица, когда каждое утро я менял наше постельное белье. Потому, что ночью, даже после душа, просто не мог… остановиться, насытиться тобой. Врастал в тебя. – Я вспыхнула. Он сглотнул, бредя наяву хриплым полушепотом. – Ты засыпала. Уставшая, проваливалась в сон. А я не мог справиться с собой, подстраивался под изгибы расслабленного тела. Сам отключался только под утро слитым, спаянным, в тебе. Я старался, осторожничал. Но ты просыпалась. Всегда моей.

Он встал лицом к окну, скрестил руки на груди, раскачиваясь с пятки на носок:

– Я уже не представлял, как мне удавалось хранить тебя, будучи вампиром? Просто находиться рядом, разговаривать о чем-то, даже спорить? Когда вкусил, уже себе не принадлежал. Меня ломало. Сейчас понимаю. Дурак, скрывал свою зависимость, тормозил себя, держал лицо. Лучше бы я выглядел нелепо, жалко, может быть, как озабоченный мудак, но был с тобой каждую минуту. А сейчас?

Я не смотрела на него, дышала через раз, справляясь со страшным чувством омерзения. Закусила губу, зажмурилась, оттягивая приступ рвоты и его долгожданную очищающую пустоту. Он почувствовал даже затылком.

– Это не простая тошнота, а реакция. На меня. – развернулся монстром и повысил голос, отвечая на свой вопрос. – Сейчас тебя выворачивает от одной только мысли обо мне. А я кричу ночами: «Вспомни нас!» Да, мне остается лишь орать, до одури орать, ненавидеть каждого, на кого ты просто посмотрела и молиться… Блядь, молиться! Чтобы не убить их! Посмотри, в кого я превратился! – Застыл у мольберта, пугая ввалившимися глазами. Искаженное ревностью, бескровное лицо соперничало по бледности с побелевшими висками.

– Ты болен. – не сдержалась. «Зря!» – только спровоцировала умалишенного:

– Да я псих! И даже согласен стать вуайеристом! Но только не свидетелем твоего убийства! – Неуловимое перемещение, я прижата к изголовью. Аристократичные пальцы лихорадочно кружили по лицу, шее, запутывались в волосах. Глаза с вытянутым зрачком подозрительно влажнели. Монстр жадно внюхивался в мою кожу, раздвоенный язык скользил по шее. Циничный грубый баритон перевоплощался в хриплый стон. – Ты хоть понимаешь, что я пережил, когда увидел в их руках тебя? Лучше бы я стал свидетелем твоей измены…

Буйный психопат нарвался:

– Измены?! Чудовище! – Пощечина была слабой, но отрезвляющей. – Утверждаешь: «Твоя половина»?! Да ты относился ко мне, как к бесполезному, бесправному червеобразному отростку. Твой аппендикс. Вот кем я была. – Голодный взгляд рептилии упал на мои губы, и плотоядный нрав мгновенно отступил. Клыки пробили раздвоенный язык. Хищник обессиленно закрыл глаза, выпустил из рук негодующую жертву и попытался возразить. Я отмахнулась. – Твоя Камилла умерла. Я? Не люблю и не страдаю. Вообще не чувствую тебя. Проблемы со слепой кишкой? Все просто. Отсекается, и живи дальше. Но ты даже мою смерть обратил в повод для шантажа. Негодяй. Я узнала правду только от того несчастного. А ты предъявляешь мне претензии? На основании чего? Девиантной аномалии?! Бред!

Идол с маской вместо лица вонзил клыки в ладонь, вернул себе контроль:

– Виновен. – Обострившиеся желваки, испарина на лбу, трепещущие ноздри – само воплощение кающегося грешника. Машинально разглаживая смятое им покрывало, отстраненно рассуждал. – Все тот же лживый, малодушный монстр. Боялся показаться слабым. Думал, увидишь растерянным – разочаруешься во мне. Уйдешь. Не стал дожидаться приговора…

«Нет, господин Гордон, я вам не судья», – сняла с себя обязанности духовника, отгородилась.

Даже всепоглощающая любовь в пору моей наивности не делала меня слепой. Гордон всегда поступал по своему произволу, был и оставался циником. Десятилетия борьбы с одержимостью наложили фатальный отпечаток на его характер. «Но жить с этим характером теперь предстояло мне», – отвернулась. Резко. Импульсивно. Бунтуя даже против его присутствия. И провалилась…

Лица беззаботных талантливых парней, флиртующих девчонок, надежда в глазах грузного вампира, его надломленное: «Если бы в меня так кто-то верил…», и контрастом – маски палачей…

Подняла глаза, застала конец монолога:

– …Спрятался за маской высокомерного ублюдка и дезертировал. – он отстранился, поправил на мне одеяло и пошел к темному окну. Меня потряхивало. Перспективы кабального будущего с аномальным психопатом и абьюзером были ужасающими. Смирилась:

– Прости. Вспылила. На двинутом откосе я оказалась по своей вине.

Кутаясь в покрывало, приготовилась к тираде.

– Не оказалась бы, не спровоцируй я тебя. – Гордон не отводил взгляда от окна. – Ты меня не слушала? Я больше ни на что не претендую. Ты свободна.

Еще не веря, шепотом, на ощупь вела дознание:

– Но он говорил, что без меня ты…

Гордон вымучено усмехнулся, но запнулся только на мгновение:

– Он… заблуждался. Вторая половина – это выбор. Я не стану шантажировать тебя. – Слова звучали неубедительно, но дышать стало легче. Он сосредоточенно смотрел перед собой. – Я смогу выжить. Принять твой выбор. Не хорони себя. Будь далеко. Отсюда. От меня. Счастлива. С достойным. Я буду жить уже и этим.

Окрыленная драгоценной свободой, я затаила дыхание:

– Благодарю за честность. – Он метнул в меня хищный взгляд исподлобья. Глаза потемнели до синего марева. Я была готова бежать, но помня про охотничий азарт, приняла тяжелое решение. – Если у меня есть выбор, я им воспользуюсь. Только ради родителей окончу университет и уеду сразу после защиты.

– А пока? – Баритон сломался. – Позволишь тебя видеть?

– Даже не обсуждается. Постскриптум. Я сама подготовлю родителей.

Королевские сапфиры потухли. Но Гордон принял достойно категоричную отставку, ограничился понимающим кивком и вышел за дверь.

Под вечер зима снова заявила о себе морозом, тупой изводящей болью, лихорадкой. Я сопротивлялась. Победили антибиотики, жаропонижающее и куриный бульон, сваренный единственным доверенным лицом – доктором, который стал мне другом. Внимательный, предупредительный, беззаветно преданный делу, тактичный Джорж. Внизу горел камин. Лика дремала на шкуре у окна, скрываясь в моей комнате от малышей. Шум двигателей перед домом: «Разъехались». Молчаливые мужчины освободили гостевую парковку. Остался только черный Nissan Patrol и мой Jaguar.

Звонок. Кира ворвалась в эфир рассерженной Валькирией:

– Почему этот матадор вломился в твою ванную? – «Вопрос заслуженный».

– Кира, ты делаешь неправильные выводы. – Я старалась держаться ровного тона, чтобы не спровоцировать рецидив нервного истощения. Раскрасневшаяся феминистка катала шарики из теста для своих учеников и яростно кидала их на пол.

– Неправильные?! Он. Был. Голый! – Я не собиралась оправдываться, но нетипичное поведение Киры настораживало. – А как же Филя? Твой Филипп! Или ты использовала фрика и весь свой генофонд, чтобы заставить ревновать папика?!

Я пришла в себя и осадила:

– Филипп не фрик! Не смей называть его тем, кем он не является!

– Уже нет? – зло усмехнулась. – Больные бальные, вдвоем что ли лечились? Это твоя терапия танцующей вагины возымела такой невероятный резонанс?

– Кира, остановись.

– Да что ж они все готовы служить тебе? Волшебные золотые глазки? Или твой наивный альтруизм? Стараешься возвысить, видишь в каждом рыцаря. Рядом с тобой даже самый отстойный хмырь чувствует себя героем и стремится соответствовать высокому стандарту. Или… – Кира играла нефритовыми шариками¹⁸. – Ты стимулируешь их через секс? – Вопрос конфиденциально решить не удалось. Разговор был доступен ушам заинтересованных ревнивых очевидцев. Пульс зачастил. Я зашипела на девицу с длинным языком:

– Кира, замолчи!

– Думаешь, я не знаю про твое искусство владения интимными мышцами? – Кира паясничала с веерами. – Наша уникальная леди Бриг в совершенстве владеет секретами науки соблазнения. Да за одну ночь с такой искусницей… – Барышню несло. Я не выдержала. Стыдливо отключила звук и, преодолевая страшную крепчающую неловкость и головокружение, опустилась на пол:

– Чтобы стать моим партнером, надо обладать не меньшей уникальностью. – я решилась озвучить свои пуританские взгляды, однажды высмеянные известной личностью. – Меня даже обвиняли в старомодности. Но я ищу моногамных отношений. – Кира саркастично хмыкнула: «Это ты про своего папика что ли?» Я сосчитала до пяти, выдохнула. – Если мой мужчина, то только безраздельно мой. И убереги меня, Боже, от случайного выбора! – Брезгливую судорогу сдержать не удалось: «Он – ошибка. Переживу». Сосредоточилась на Кире. – Что происходит?

Кира очнулась, рассеянно опустила глаза на учиненный беспорядок за столом:

– Я пересмотрела свои взгляды. – Подруга уже размазывала по лицу косметику. – Твой папик прав. Они потенциально опасны. Я не хочу притянуть к себе маньяков. – «Занавес! Он и с ее мозгами поработал», – притупляя потрясение, я проглатывала залпом вторую бутылку воды, а в голове выстраивалась чудовищная логическая цепочка: «Я был везде, где ты могла теоретически появиться…».

– Студия? Филипп?! – Рванула к экрану, захлебываясь водой. – Кира, кто о нас с Филиппом спрашивал? Свои? Чужие?

– Да все! Вы же так отожгли! После бенефиса все думают, вы пара.

– Пара?! Нет! Мы друзья. Между нами платонические чувства.

– Не платонические. Тоник всем кричит, ты его мама.

– Ребенок называет меня феей. Это не значит… – «Фея?!» – грудь прострелило. «Я устранял их засады…». Голова раскалывалась. «Он не угрожал! Предупредил открыто. Береги сына?! Боже, они в опасности!»

– Кирочка, берите Тоника и уезжайте. Пожалуйста! Возьмите отпуск.

– Уже два дня. В студии опять ремонт.

Я схватилась за виски, срываясь на крик:

– Уезжайте! Куда угодно…

Видя мои панику и слезы, покрасневшая Кира не стала задавать вопросов:

– Я за Тоником, – собираясь на ходу, отрапортовала. – Вот и звоню. Сам Филипп не может достучаться. Уезжаем. Срочные съемки для рекламы. Далеко. В замке Гарибальди. Клиент «Риэлтерская палата», организует тур. Филипп без тебя. Как хореограф. – кивнула на мою дверь, виновато прошептала. – Прости, душенька.

Я обернулась. Проем загородил Максим и удивил безапелляционным тоном:

– Уважаемая Кира, Камилла устала. Спасибо за звонок. – подошел, отключил связь. Взгляд на меня, и тон поменялся. Спокойно, доверительно. – Люк в курсе. Он был у Покровских. Первым. – Даже не намек. Я стиснула зубы, проглатывая стон:

– Спасибо. Ты передай ему. – Загнулась на кровати, решила дать волю слезам, скрываясь от реалий в тайной комнате¹⁹…

Максим опустил жалюзи, включил теплую золотистую подсветку, укрыл ноги меховым пледом. Выйти не успел. Снова звонок. Судорожно вздохнула, впитывая домашний островок уюта, и ответила под недовольное покашливание:

– Ками-и-лла… – Костя изрядно запинался. Несистематическое употребление наркотиков чудом спасало впечатлительного эксцентрика от зависимости. Подобный стресс грозил оказаться роковым. Я не ошиблась. – Все на кладбище. Вчера Ленку. Сегодня парней. А я не смог. Сбежал…

– Костя! Приезжай! Давай, я вызову тебе такси. Останешься у меня. Ты где?

Скептично скрещенные руки на груди, хмурый взгляд – Максим врос в проем.

Нетрезвый Костя неразборчиво лепетал:

– Извини, все лезу со своей херней. А у тебя, как это… психическая травма. Приезжал ко мне. Твой. Ну, тот, с которым ты зависала. Зверь. Почернел с горя. А сам седой. – На заднем фоне какой-то шаркающий звук жутко раздражал. Бросила:

– Я быстро восстановилась. Так где ты?

– В мастерской. Один. Я совсем один. По-о-оговори со мной. – Я подорвалась к нише купе под завывание скорбящего друга. – Я не должен был их отпускать.

Страж тактично вышел за дверь. Я впопыхах переодевалась, уговаривая:

– Костя. Послушай меня. Ты не виноват. – Покачнулась. В глазах потемнело. Невнятное траурное блеяние забивалось непрестанным шмыганьем. Я стояла с ослепшими глазами, просчитывая методы вывода его из депрессии. Известный психонавт отличался крайней эмоциональной неустойчивостью. Еще одно потрясение я не могла себе позволить.

– Не смогу жить с таким грузом. Всех подвел. Звоню попроща-а…

Связь оборвалась. Балансируя на трясущихся ногах, ухватилась за перила, съехала с лестницы, выскочила в гостиную. Невозмутимость Максиму изменила:

– Да ты бессмертная?! Тебе нельзя вставать! – он тщательно контролировал слова, сдерживая негатив. Не стала спорить. Развернулась и по стене в гараж:

– Папа? Мама? – Хватая ключи от машины, объяснялась в пустоту. – Я должна ехать. Мой друг погибает. В страшной депрессии. Может наделать бед… – оглянулась. Мрачный Максим поднимал рольставни гаража:

– Родители в университете. Ребята уехали на похороны. Не доступны. Я с тобой. – Голос названого брата звучал ровно, питая утраченную рациональность.

– Не заступайте полномочия, Максим. Вы мне не брат.

– Забота о тебе, о Бригах – моя личная инициатива, считай это бескорыстным служением. Моя благодарность за новую судьбу. – Запрыгнул на место штурмана.

– Рада за вас и ваш обретенный новый смысл. Но не надо причинять добро.

– Я не крот. И я не буду разрываться между Гордоном и тобой. Я выберу тебя. – Брюнет пристегнулся с железной решимостью и предупредил. – Я поступаю так, потому что он этого хотел. Надеюсь, ты уже выросла из кризиса подросткового бунта и противоречий. – Не давая опомниться, протянул свой телефон. – Хочу, чтобы ты знала, кому я присягнул на верность. – Включил видео. – Всего несколько минут.

Сдержанные, серьезные мужчины закрыли за собой парадную дверь, твердыми, уверенными шагами спустились с крыльца. Мигнул фонарь. Погасли остальные. Изображение зарябило. «Помехи? – угадала характерное смазанное движение и убедилась. – Не помехи. Это сцепились два фантома».

Дом пропал за щитом. Первый разряд рикошетом ударил в коммуникационный кабель. Камера фиксировала дриблинг двух аномальных субстанций. Энергетическое противостояние…

Я открыла рот, не отрываясь от экрана под тревожный бас над ухом:

– Это видео с моего Nissan Patrol. Тестировал новый регистратор. Смотри.

Бывший немец обнажил узнаваемый оскал альбиноса Boa constrictor²⁰ и приложил за грудки Анаконду, шипя в такую же оскаленную морду:

– Что. Ты. Несешь? – Серия ударов, размытые следы неуловимых перемещений, треск, шипение, множественные разряды. – Ты хоть понимаешь, что больше ни слова не сможешь стереть из ее памяти? Из-за тебя все оказались под опалой. Девочка не стала спорить, закатывать истерики. Она просто закрылась от всех щитом. Исчезла… На хрен! А если она что-то запретит… – Анаконда поймала хук под гневное шипение. – Мы ее чуть не потеряли!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь – Царства Божьего (библейская терминология).

Вернуться

2

Здесь – зона временно оспариваемой территории, до установления постоянной границы.

Вернуться

3

Склеральные линзы, позволяющие достичь изменения цвета белковой оболочки глаза.

Вернуться

4

Вид живописи, при котором изображение создается разными тонами одного цвета, обычно серого, винного или сепии, что приближает гризайль к графике.

Вернуться

5

Здесь – тип защитного механизма психики, способ преобразования беспокойства и избыточной энергии в полезное русло.

Вернуться

6

В греческой мифологии муза лирической поэзии и музыки.

Вернуться

7

Здесь – черный из двух ахроматических цветов: белый и черный; не имеют температуры, насыщенности и прочих характеристик цвета.

Вернуться

8

Здесь – плеть – кошка с девятью хвостами – оружие Британской инквизиции.

Вернуться

9

Здесь – пациент с повышенной скоростью переработки лекарственного средства.

Вернуться

10

Здесь – процесс превращения, мутации.

Вернуться

11

Здесь – взаимозависимость, аналог мгновенной Кармы.

Вернуться

12

Нейролептик.

Вернуться

13

Здесь – одно прошлое, background – накопленный опыт, уровень образования, культурное развитие, которые повлияли на формирование личности медиума.

Вернуться

14

Здесь – клиническая ликантропия – психиатрический синдром, при котором у пациента возникает бредовая идея – он превратился в волка.

Вернуться

15

Здесь – регрессионная терапия – погружение в прошлое. С целью увидеть и «вспомнить» любое событие текущей жизни, включая детство, младенчество и даже внутриутробный период.

Вернуться

16

Дрожание, возникающее на почве невротических нарушений.

Вернуться

17

Статья 137 УК РФ.

Вернуться

18

Один из тренажеров вумбилдинга.

Вернуться

19

Здесь – состояние рефлексии, внутреннее пространство для диалога с Богом, своим Я.

Вернуться

20

Boa constrictor – удав обыкновенный, неядовитая змея средних размеров родом из Центральной и Латинской Америки. Здесь – астральное воплощение медиума.

Вернуться