Георгий Лопатин
Экспедиционный корпус

Иллюстрация на обложкеИвана Лицука

© Георгий Лопатин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

«Что за черт?..» – с вялым беспокойством подумал Климов, чувствуя, что его грубо тормошат чьи-то руки.

Перед глазами все плыло, а сама картинка воспринималась стоп-кадрами, в голове шумело, присутствовала общая дезориентация, но он, хоть и с трудом, все же смог разглядеть, как два человека в каких-то комбинезонах, подхватив его за руки и за ноги, сняли с гостиничной кровати в египетском отеле, где он остановился по пути в Европу, и положили на пол. Впрочем, оказалось, что не на пол, а на носилки, ибо эти двое присели, после чего встали, и Антон взлетел. Также он заметил, что эти двое в костюмах медицинских работников скорой, если судить по красному знаку на груди.

«Отравился чем-то? Или ковиднулся? Так вакцинировался же… – снова подумал он. – И потом, как узнали про мое состояние?..»

Но додумать эту мысль не получалось. Мысли вообще двигались тяжело, более того, пошли провалы в восприятии реальности, потому как в следующий раз он обнаружил себя внутри машины скорой помощи. Только ничего сказать и спросить не успел: один из медиков приложил к его лицу кислородную маску, и Антон, вздохнув пару раз, снова отключился.

Очередное пробуждение. Его снова куда-то несли, перед глазами небо с редкими белесыми тучами. Кто-то что-то сказал, похоже, заметили, что он опять в сознании, шедший рядом медик снова протянул к его лицу маску. Климов, даже с задурманенным сознанием наконец поняв, что это похищение, возможно, что его собираются разобрать на органы, попытался отвернуться от нее головой, но безуспешно. Тогда постарался не дышать, только имитировав дыхание, и потом симулировать отключку, но не получилось. Тот, кто шел с баллоном с усыпляющим газом, оказался профессионалом и сразу заметил уловку «пациента». В солнечное сплетение прилетел сильный удар, Антон скрючился от боли, рефлекторно выдохнув, а потом, естественно, глубоко вдохнул и снова уплыл в небытие, ибо на лице в этот момент снова оказалась маска.

Снова пробуждение. В ушах стоит гул самолетного двигателя, да и глаза через все ту же пелену подсказывают, что он в самолете, причем не один. Вот напротив еще несколько бедолаг связанных в креслах сидят. Еще удивился, что на голове нет мешка, чтобы похищенный ничего не заметил.

Впрочем, наоборот, все логично. Ибо глаза первыми выдают состояние человека. Да и какой смысл похитителям особо шифроваться, если это «черные трансплантологи»? Их пациенты после потрошения не выживают. Сложно жить без почек, печени, сердца и легких, а также без капли крови, особенно если она у тебя редкой группы.

Снова куда-то тащат. Нет, на этот раз везут на каталке по коридору, перед глазами солнцами проплывают лампы освещения, что подтверждало мысли о том, что его сейчас будут потрошить.

«Вот и имей после этого крепкое здоровье, – с трудом проскользнула мысль. – Был бы я сейчас больным, никто бы мной не заинтересовался…»

Снова беспамятство.

Но с новым пробуждением все резко изменилось. Мысли обрели кристальную четкость, казалось, он никогда раньше не мыслил столь ясно. Глаза тоже все хорошо видели, и слух не подводил.

Климов обнаружил себя сидящим в одних трусах в каком-то кресле, с надежно зафиксированными руками и ногами, а также грудью, так что не дернуться. Голова тоже в тисках, не пошевелить. Только глазами и можно двигать.

Слева на столике стоит мощный ноутбук, провода от которого тянулись как к датчикам, коими облепили его тело, так и к аппаратуре над головой. Ее он увидел в отражении большого зеркала напротив, как в американских «полицейских фильмах» в допросной. Чем-то эта штуковина напоминала то, куда по доброй воле сунул свою голову Шварценеггер в фильме «Вспомнить все», чтобы получить ложные воспоминания о том, как он прекрасно провел отпуск на Марсе.

– Клиент в норме, – прозвучало на английском.

Ну да, Антон Климов знал не только английский, но и французский, и даже немного немецкий, его еще в школе учил. Мать с отцом у него происходили из дворянских родов, о чем он узнал в девяностые, когда это не только стало можно обнародовать, но даже и модно искать дворянские корни. Все это время знание этих двух иностранных языков являлось обязательным в семьях предков: по линии матери изучали французский, по линии отца – английский. Также его научили хорошо играть на всяких пианино с роялями, а главное – на гитаре. Этакий последний рубеж, показывавший, что они не как все остальные, а на ступеньку выше – аристо.

– Что происходит? – спросил он все-таки, но по-русски.

Ему никто не ответил, подошедший человек в белом комбинезоне только ввел ему в вену какой-то препарат, отчего Климов словил если не приход, то что-то похожее, в глазах замерцали разноцветные пятна, сознание одновременно поплыло и в то же время оставалось четким.

– Начинаем…

На голову опустили этот колпак со сложной электронной начинкой, а перед глазами поместили экран, на котором также замерцали какие-то картинки. Это на некоторое время снова спровоцировало у него провал в восприятии реальности, а когда вновь пришел в себя, услышал вполне русскую речь, чистую, без тени акцента…

– …Антон, ты решил вернуться на Родину, чтобы защитить ее от врагов, засевших в Московском Кремле… Ты хочешь…

Снова замерцал видеоряд, на экране, быстро сменяя друг друга, появлялись фотографии различных политических и военных деятелей. А вкрадчивый голос продолжал что-то вещать, и создавалось впечатление, что это голос самого Климова, его желания, его цель…

Неожиданно сильно тряхнуло, аж подбросило. Раз, другой. Столик с ноутбуком упал, с криком свалился вкрадчиво нашептывающий ему текст гипнотизер. Что-то заскрежетало, звонко лопнуло зеркало, за которым действительно обнаружилась небольшая комната, правда пустая. Свет, ярко вспыхнув в плафонах, погас, в голове Климова в этот момент словно граната взорвалась, и он отключился… но как-то странно, так как ощутил себя парящим словно в невесомости и одновременно летящим со сверхсветовой скоростью.

Бам!

Снова вспышка, и Антон открыл глаза.

– Что за черт?.. – пробормотал он непослушными губами, обнаружив себя в… где-то.

Деревянные досочки на стенах с обшарпанной краской неопределенного цвета. Тусклый свет даже на вид старинной лампы и какой-то неровный: то ярче светит, то тусклее. Над головой нары с деревянным набором или что-то вроде этого. С трудом повернув голову, увидел иллюминатор и сумрак за ним.

– Где я?.. – прохрипел он.

– Ну ты даешь, Михаил Антонович! – послышался веселый голос, и в следующий момент сверху показалась голова молодого мужчины с пижонскими усиками. – На корабле, где же еще?! Но так пить ты заканчивай, а то еще немного – и имени своего не вспомнишь!

«Какой еще Михаил Антонович, если я Антон Михайлович?» – все еще плохо соображая, подумал Антон и провел правой непослушной рукой по лицу, чтобы хоть немного разогнать кровь и избавиться от поганого ощущения, что у него вместо лица маска.

Но рука так и застыла в районе рта.

«Что за черт? Откуда у меня усы? Терпеть не могу эту волосню на губе…»

Провел языком по зубам и попытался резко принять сидячее положение, ибо зубы оказались не его. Не тот прикус, и пломба отсутствовала.

Попытка сесть почти удалась, вот только в глазах от резкого движения потемнело, и, наверное, все это вместе что-то сдвинуло в голове. Внутри черепа словно очередная светошумовая граната рванула.

– М-м-м… – схватившись за голову обеими руками, застонал Антон, падая обратно на подушку, едва удержавшись, чтобы не заорать в полный голос.

Сверху спрыгнул сосед по каюте.

– Что с тобой, Михаил?! – спросил он обеспокоенно.

– Все… в… порядке… – раздельно ответил Антон, только что осознавший, что он теперь действительно Михаил Антонович Климов и плывет на пароходе во Францию в составе экспедиционного корпуса Российской императорской армии.

«Ну хоть звание идентично – капитан, – отстраненно подумал он, параллельно вспоминая, что так звали брата прадеда, который погиб как раз во Франции в одной из случившихся там мясорубок. – Хотя нет, он штабс-капитан, а это… на ступеньку ниже, старлей на наши деньги. Или нет… это штабс-капитан – капитан, а капитан – это, по-нашему, майор. Вот, блин, нагородили с этими званиями!»

– Точно? – не отставал сосед, оказавшийся штабс-капитаном Гуманюком Иваном Петровичем, с совсем уж здоровенными усищами, как у Буденного, кои ему совсем не шли. – А то ты побледнел весь… белее простыни стал…

– Нормально. Все прошло…

Наверное, сосед и дальше бы докапывался, но тут дверь в каюту открылась, и внутрь, о чем-то весело болтая, валились еще два офицерских тела.

1

– Пойду свежим воздухом подышу… – сказал своим соседям Антон и, накинув китель, на котором над белым значком мальтийского креста на левом кармане а, сверху на банте болтался одинокий крест с мечами, покрытый красной эмалью, поспешил покинуть каюту.

Ему требовалось пережить и осмыслить все с ним произошедшее в одиночестве, чтобы никто не доставал пустыми разговорами, во время которых он мог сорваться и наговорить того, чего говорить не следует, тем самым испортив отношения с окружающими.

На палубе оказалось не протолкнуться от солдат, реально яблоку негде упасть. Многие курили, другие занимались починкой формы, играли или еще какими-то своими делами занимались. Климов поспешил пройти к носовой части и подняться на бак, где кучковались офицеры. Офицеры тоже курили, о чем-то переговаривались, слышался тихий перебор гитарных струн.

– Господа… – нейтральным тоном поприветствовал он всех скопом и занял относительно свободный пятачок, не примкнув ни к одной из групп, тем самым показывая, что сейчас не расположен к общению с кем-либо.

Опершись руками о теплый металл фальшборта, Антон невидяще уставился вперед. А по обе стороны, что называется на расстоянии вытянутой руки, медленно проплывал песчаный берег.

«Суэцкий канал», – определил Антон.

Собственно, маршрут доставки Первой особой бригады выбрали не самый короткий. Сформировав ее из запасных полков под Москвой, дальше по железной дороге погнали через Самару (где подобрали второй полк бригады, сформированный там же), Уфу, Красноярск, Иркутск, Харбин в Далянь, там погрузились на французские пароходы с заходом в Сайгон, Коломбо и Аден, сейчас вот по Суэцкому каналу идут, а конечным портом прибытия должен стать Марсель.

«Через Америку с выходом из Владивостока, через Панамский канал было бы, наверное, быстрее, – подумал он вяло. – Полтора месяца уже в пути… Или канал еще не достроен?»

Этого факта он не помнил, а спрашивать, естественно, не стал. Не до каналов ему сейчас было.

Осознать факт попадания было тяжело. Чужое время, другие реалии.

– Проклятье… – Антон зажмурился и встряхнул головой.

Что с ним произошло, особо не думал. Вариантов немного.

После сокращения армии Табуреткиным – он же Мебельщик, он же Султан[1] – Климов уволился из армии в звании капитана ВДВ, только-только получил это звание, но найти себя на гражданке так и не смог. Карьера охранника его не прельщала. Потыкавшись, помыкавшись, решил попробовать себя во французском Иностранном легионе. Деньги там платят неплохие плюс гражданство французское дают по окончании второго контракта, а это уже совсем другие перспективы, чем после службы в той же ЧВК.

Отбарабанив три контракта, один пять лет и два по три года, быстро добравшись до звания сержант-шефа, Антон решил уволиться, поскольку денег скопилось прилично (особо не тратился, опять же удачно вложился в биткоины на начальном этапе), можно пожить для себя, и вот тут-то и начались проблемы. Отпускать его не хотели. И дело не в том, что из него такой уж превосходный заместитель командира взвода получился. Русских сейчас вообще пытались всячески удержать в легионе, в отличие от тех же окраинцев, коих, наоборот, в массовом порядке увольняли досрочно.

Ну да, началась СВО на Окраине, и франки не хотели, чтобы русские легионеры усилили собой силы Российской армии. Даже предлагали различные заманухи вроде улучшенного контракта с обучением в офицерской школе для получения первого офицерского звания, что вообще-то редкость редкостная, но Климов уперся рогом.

Ехать на СВО он особо и не думал. Много непонятного и нелогичного там для себя видел Антон. Например, почему до сих пор не раздолбаны мосты по Днепру и продолжается подвоз боеприпасов к линии соприкосновения со стороны окраинской армии? Ведь достаточно разрушить мосты, уничтожить остатки боеприпасов на складах восточнее этой реки – и все, нацики окажутся безоружными и сами отступят от Донбасса. Да, останется один, что идет по плотине, но его и контролировать легче.

Но Антон отмахнулся от вопросов загадочной тактики и стратегии, применяющейся на Окраине Генштабом России. Тем более что это все осталось далеко в прошлом… или в будущем – тут как посмотреть.

Франки в конце концов его отпустили, но напоследок подгадили, не дав воспользоваться транспортом легиона, чтобы добраться до Франции, а выпнули за территорию базы в одной из африканских стран, где он проходил службу. Так что пришлось добираться самому через Египет, где его и перехватили.

Сейчас он пытался разобраться с настоящим.

Ясно, что из подобных ему и, скорее всего, беглецов, кои сдернули от частичной мобилизации за границу, где их прихватили за яйца, иностранные спецслужбы готовили зомби с помощью нейропрограммирования по какой-то новой методике с медикаментозным и аппаратным усилением. Вернулись бы такие «добровольцы» вроде Антона и «раскаявшиеся» на Родину, последних, естественно, всех простили бы, а потом начали бы срабатывать внедренные в мозги программы. И тут остается только гадать, что и кому вложили. Вот его, например, нацеливали на диверсию в Кремле.

«Хотя как бы я туда попал? – подумал он. – Ну да мало ли?.. Вдруг удостоился бы награждения самим ВВП?»

Не ново, кстати. Американцы давно этим балуются, с семидесятых годов, начали с синтетических наркотических препаратов вроде ЛСД и, надо думать, достигли за это время определенного прогресса.

Потому со стороны наших власть и бабло имущих надо быть полными дебилами, чтобы отправлять своих детей учиться за границу, где им хорошенько прокомпостируют мозги, делая своими марионетками, которые станут искренне считать, что поступают по собственной воле.

«А со мной так и вовсе какая-то петрушка вышла… Землетрясение как-то сыграло свою роль. По всей вероятности, колпак этот электронный вывел мозги на иной уровень работы: мощный электромагнитный удар перегрузил устройство, и как-то это все заставило отбросить мою информационную матрицу в брата прадеда – наверное, ближайшее родственное вместилище, что находилось поблизости территориально…» – размышлял он.

Выводы так себе, основаны на слишком большом количестве допущений, если не сказать хуже – на притягивании за уши, но иного объяснения у него не имелось. Да и не важно это все стало. Что случилось, то случилось, и этот факт теперь не отменишь. Сейчас следовало подумать о том, что делать дальше.

В окопы Первой мировой, или, как сейчас говорят, Великой войны, – защищать лягушатников – ему хотелось попасть еще меньше, чем в окопы СВО. Там хотя бы бронежилеты выдавали, а тут кроме каски Адриана из жести в полмиллиметра толщиной ничего не светит, и придется ловить пули голой грудью.

«Или выблевывать легкие из-за горчичного газа, он же иприт, или хлора», – подумал Антон, поморщившись.

Невольно подумалось, что на самом деле вся эта СВО началась не только и не столько для защиты жителей Донбасса от фашиков (восемь лет утирались, позволяя фашикам глумиться над людьми, и ничего, а тут вдруг подорвались и как давай защищать), сколько из-за пиндосовских биологических лабораторий. По-видимому, разведка получила данные, что там приготовили что-то совсем забористое и готовы выпустить как бы случайно, типа из-за аварии, как это сделали с коронованным вирусом в Китае, где все произошло, дескать, по халатности сотрудников. Тем более что делали так на Окраине уже не раз. Сколько вспышек атипично протекающих, казалось бы, хорошо знакомых болезней произошло у соседей, что очень плохо поддавались лечению?..

Но тогда следовало бы и в других странах лаборатории разгромить: в Казахстане, Грузии, Армении, Азербайджане, Таджикистане и Узбекистане.

«Или там пока для нас не так все страшно в плане биогенной опасности из-за отсутствия в тех странах достаточного количества подходящего биологического материала для натурных испытаний? Ведь русских оттуда большей частью в девяностые выгнали ногой под жопу, а те, что остались, полной картины не дадут, да и слишком подозрительно окажется, если заболеют лишь русские, а автохтоны – нет…» – подумалось ему.

Встряхнув головой и прогоняя неактуальные сейчас мысли, Климов пытался понять, что ему делать в данный момент.

«Попробовать свалить с этой войны? – подумал он. – А как?»

Выпрыгнуть с борта даже ночью не вариант. Заметят и выловят. Да и нет смысла рвать когти в данном регионе. Слишком уж тут… нездорово, во всех смыслах этого слова. Подцепить лихорадку или еще какую дрянь раз плюнуть, а лечат тут, прямо скажем, посредственно. Да и средств нет, чтобы тут же убраться куда подальше в более цивилизованные места. Это в будущем здесь рай для отдыхающих, а сейчас та еще жопа мира с кучей всяких бандитских шаек.

«Во Франции?.. – обозначил он в мыслях следующую возможность побега. – Уже реальнее…»

Там, особенно в Париже, офицеры окажутся по большей части предоставлены самим себе: ну как же, типа честь, долг и все такое прочее, дескать, лучше сдохнуть, но не посрамить чего-то там. Антон хоть и имел дворянские корни, но для него это осталось пустым звуком, не проникся. Хотя видел и таких, что, узнав о своей дворянскости, начинали изображать из себя невесть что, выглядело глупо и противно.

«Останется только раздобыть достаточно бабла, и можно делать ноги в ту же Америку, будь она неладна. Пистолет есть, грабанем банк – и вуаля! Я свободен, словно птица в небесах!..» – повеселев от найденного выхода и в общем-то принятого решения, спел мысленно строчку из песни Кипелова Климов.

Личное оружие у офицеров имелось, это солдатам его предстояло получить во Франции. У реципиента так и вовсе два ствола в чемодане заныкано. Один табельный револьвер – наган 1895 года, а второй – маузер С-96, трофей, так что можно с двух рук палить!

Мысль пойти на преступление – ограбление – не вызывала у него ни малейшего внутреннего отторжения. Лягушатники (и не только они) по факту грабили Российскую империю, через продажных чинуш продвигая свои проекты по завышенным и невыгодным ценам, через грабительские кредиты, так что это будет где-то даже справедливо, если часть награбленных средств вернется в руки одного из ее подданных.

«А в США, или, как сейчас говорят, САСШ, найду чем заняться, тем более что общие вехи развития мне более-менее известны, так что не пропаду», – подумал он.

2

– Господин штабс-капитан… – Кто-то тронул Антона за плечо.

– А? Что?! – развернулся он и увидел перед собой поручика Василия Бодько.

Тут он осознал, что его окликали несколько раз новым именем, да он не отреагировал.

«Надо забыть свое старое и перестраиваться на новое, – подумал он. – Теперь я не Антон, а Михаил».

– Прошу прощения… – смутившись, произнес поручик. Но его можно понять, совсем молодой парнишка, и двадцати нет, и еще не принимавший участия в боевых действиях.

– Говорите, господин поручик.

– А что за песню вы напели?

«А я, ептыть, вслух, что ли, пел?! – мгновенно покрылся холодным потом Михаил, потому как если песню спел вслух, то и остальные свои мысли мог озвучить, а это уже даже не залет, а… перелет. – Надо себя лучше контролировать».

Быстро осмотревшись по сторонам, Михаил… теперь уже именно Михаил Климов увидел, что на него смотрят с любопытством и ожиданием, а значит, ничего такого крамольного он все же не ляпнул, забывшись.

Гитара тоже, кстати, играть перестала.

– Не могли бы вы спеть эту песню нам, господин штабс-капитан? Мы ее не слышали…

– Э-э…

Собравшиеся офицеры одобрительно загудели: дескать, спой, птичка, спой, красава.

– Да, Михаил Антонович, спойте, – поддержал офицеров подошедший полковник Нечволодов, командир Первого особого пехотного полка. – А то скука просто невыносимая, а у вас, оказывается, есть никому неизвестная песня… и возможно даже не одна. Не хорошо так с обществом поступать, оставляя нас в неведении касательно своих поэтических талантов!

– Но я… – Михаил хотел сказать, что песня не его и он не помнит весь текст, только отрывки. С запоминанием текстов стихов и песен у него действительно имелись некоторые трудности. Но сейчас вдруг понял, что помнит эту песню от начала и до конца, даже более того, и многие другие тоже, что оставили в его душе определенный отпечаток, сильно понравившись в свое время, так что он слушал их много-много раз.

«Это мне такой бонус с абсолютной памятью небеса прописали?» – с восторгом подумалось ему, ибо бонус был бы очень в тему.

Впрочем, губу с огорчением пришлось закатывать обратно. Память оказалась далеко не абсолютной. Попытка с ходу вспомнить текст песни Кати Лель «Муси-пуси» с треском провалилась.

«Но, может, это потому, что я ее ни разу не дослушал до конца?» – подумал он с надеждой. Но как показала еще одна попытка вспомнить песню той же исполнительницы, «Джага-джага», что он имел несчастье дослушать до конца, все равно не смог.

Ему протянули гитару.

– Хорошо…

Михаил, взяв гитару и присев на кнехт, перебрал струны, подтянул немного парочку и, не испытывая ни малейших неудобств от публичного выступления, запел, подражая автору песни, не опасаясь дать петуха, ибо из памяти реципиента знал, что голос у тела хороший.

Надо мною тишина, небо, полное дождя,
Дождь проходит сквозь меня,
Но боли больше нет.
Под холодный шепот звезд
Мы сожгли последний мост,
И все в бездну сорвалось.
Свободным стану я от зла и от добра,
Моя душа была на лезвии ножа…

Когда закончил, на судне стояла практически мертвая тишина, если не считать каких-то технических звуков. Потом слушатели взорвались криками горячего одобрения. Аплодировали.

– Ваша песня, Михаил Антонович? – спросил полковник Нечволодов.

– Моя, Михаил Дмитриевич, – присвоил себе авторство Климов. Потому как свалить на кого-то другого авторство не получится. Ну и чего греха таить, подумал, что, а вдруг за счет этого сможет что-то для себя выгадать, скажем, благожелательное отношение полковника, а значит, сможет с большей вероятностью дать увольнительную в город погулять, если вдруг с этим окажется все же строго, чем можно воспользоваться для побега. Правда, для закрепления положительного отношения придется еще несколько концертов устроить, и лучше если на них будет присутствовать еще и сам генерал-майор Лохвицкий – командир Первой особой пехотной бригады.

– Очень необычно… очень… ново… оригинально… Есть у вас еще что-то?

– Есть несколько, – кивнул Михаил, понимая, что если сказал «а», то надо говорить и «б», потому как не может человек сочинить всего одно произведение; если уж талант есть, то он раскроется, как взорвавшийся снаряд осколками, вопрос лишь в количестве этих осколков, десяток или сотня, а также в качестве: может, из десятков песен всего одна – хит, как, собственно, частенько и бывает.

– Что же вы от нас скрывали свои таланты, Михаил Антонович? Столько кукуем на этом судне… Право слово, это где-то даже грешно… но, впрочем, неважно. Спойте еще что-нибудь, Михаил Антонович, у вас очень хорошо получается, да и песни свежие.

– Просим! Просим! – загалдели офицеры.

И даже солдаты что-то одобрительно загудели внизу.

«Ах да… попаданец же, как же без песен? Но Высоцкого я вам петь не стану», – мысленно усмехнулся Климов.

Мысленно перебрав композиции, решил на этот раз остановиться на Александре Розенбауме с его «Нарисуйте мне дом».

За второй пошла третья, потом четвертая, пятая… Шли разные исполнители, вроде «Комиссара», «Любэ», Лозы и даже «Технология».

На девятой Михаил решил немного похулиганить, но так, без фанатизма, и кивнул солдату с гармонью.

– Дай-ка, братец, свой инструмент…

Обучаясь в музыкальной школе, Михаил помимо рояля с гитарой, на которые его, собственно, записали, чтобы там зашлифовали домашнее обучение, освоил – пусть и на любительском уровне – гармонь с аккордеоном, барабаны, и даже при случае мог на скрипке сбацать. Ну и чисто для прикола балалайку освоил. А вот что ему не давалось, так это духовые, все эти трубы, кларнеты и флейты с прочими саксофонами.

Взяв гармонь и на разводе пройдясь по кнопкам, затянул песню Леонида Аграновича «Не грусти». Ну и под конец вжарил песню Ники «Подари мне поцелуй», слегка переделанную под мужской вариант исполнения, как изначально, наверное, и была написана. Эти две песни больше солдатам зашли. Но и офицеры приняли вполне благосклонно.

– Все, господа, на этом, пожалуй, давайте закончим наш импровизированный концерт… а то еще немного, и просто голос сорву.

Горло и вправду драло с непривычки. Опять же прокуренным оказалось, и «прокопченные» связки заболели.

«С куревом, кстати, надо завязывать», – подумалось ему.

Офицеры разочарованно погудели, сожалея, что такой интересный концерт закончился так быстро, но отпустили.

Чтобы не пристали с разговорами на поэтические темы, в которых он ни в зуб ногой, Михаил поспешил покинуть палубу: дескать, в гальюн срочно потребовалось. Действительно зашел, снизил уровень жидкости в организме и отправился обратно в каюту, по пути усваивая биографию реципиента.

Климов Михаил Антонович, тысяча восемьсот восемьдесят шестого года рождения… тридцатого октября.

«Это значит, что мне сейчас… двадцать девять… Ну неплохо, сбросил десяток… с хвостиком лет…» – подумал он.

За печами реципиента значились Первый кадетский корпус и Павловское военное училище. Учился в целом неплохо и закончил училище по второму разряду. Потихоньку рос в званиях и на момент начала Первой мировой являлся поручиком Двадцать девятого Черниговского пехотного полка.

Контужен 07.03.1915 у деревни Зиомек; остался в строю. Прошел 26.04.1915 Особый Царскосельский эвакуационный пункт и был направлен в Царскосельский лазарет № 44; проходил лечение в Царскосельском лазарете № 33, откуда выбыл в действующую армию 08.11.1915 в звании штабс-капитана. 21.01.1916 переведен в Первый особый пехотный полк.

Чуть ли не главным критерием, по которому отбирали в него офицеров, было знание французского языка. А он его знал хорошо. Хотя у большинства офицеров с этим все же оказалось не ахти. Кто бы мог подумать это при втором-то критерии?! Вторым критерием служило дворянское происхождение, хотя хватало уже и не дворян, и только потом учитывался боевой опыт. Но и без боевого опыта брали, как того же поручика Бодько, не иначе по чьей-то протекции. Ну как же, во Францию поедут, ля-мур тужур.

Офицеров вообще гребли в корпус отовсюду, набирая, что называется, с бору по сосенке, лишь бы удовлетворяли этим критериям и не опозорили Россию перед сверхчеловеками… которых поехали спасать от других сверхчеловеков.

Из наград успел заработать орден Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом, а также орден Святой Анны тоже четвертой степени с надписью «За храбрость».

Не женат и даже не имеет сердечных привязанностей. В общем, положился на волю родителей: кого сосватают, на той и женится. На редкость в этом плане пофигистичный человек с ровным отношением к женщинам, он их где-то даже побаивался.

Соседи по каюте, к счастью, угомонились, и общаться с ними не пришлось, так что Климов завалился на свою койку.

«А ведь скоро революция… – безэмоционально подумал он. – Разруха. Миллионы погибших. Да и потом…»

Все-таки предстоящая весьма трагическая история страны пробила скорлупу отрешенности, и Михаил болезненно поморщился.

По поводу революции у Михаила Климова сложилось сложное мнение. Царский режим сгнил до основания, тут вопросов нет, и спасать его не то что нет смысла – вредно. Да и как спасти того, кто не хочет спасаться? А чтобы спастись, нужно измениться, а меняться дворянство не желало.

«Да и что я могу в этом отношении сделать? – снова подумал он с некоторым неудовольствием внутри. – Ничего».

Но и большевиков Михаил тоже не поддерживал. Слишком они, получив первый успех, заигрались в мировую революцию, разжигая ее за счет средств России, и в итоге все спустили в унитаз. Потом, конечно, когда остались с голой жопой, спохватились, но опять же действовали, словно руки из этой самой жопы растут, используя самые неэффективные решения из возможных. Словно специально выбирали.

Климов будто наяву представил себе бредовую картинку, как в Кремле заседает правящая верхушка из революционеров. Перед Сталиным лежит несколько проектов, и он, попыхивая трубкой, спрашивает:

«А какоэ из ных самоэ затратноэ в рэализации и нээффэктывноэ в работэ, товарысч?»

«Вот это, товарищ Сталин, под номером шесть. Заводы будут, как вы любите, самыми большими в мире, управляемости никакой, логистика хуже не придумать, модернизация фактически невозможна без остановки всего производства, и хватит одной вражеской бомбы, чтобы парализовать работу всего завода и целого сектора экономики, с ним связанного. Мы ведь их строить будем поближе к врагам, чтобы их бомбардировщики точно до них долетели!»

«Вот его и рэализуйтэ. Когда война начнэтся, угробим эсшо туэву хучу срэдств на ых эвакуацию, и палавыну заводов патэраэм в дарогэ».

«Слушаюсь, товарищ Сталин!»

«Есть предложение, как еще хуже сделать, товарищ Сталин», – предлагает еще один деятель, лысоватый и колобковатый, вскакивая со своего стула.

«Гавары», – сверкнув желтыми палпатиновскими глазами, кивнул Сталин.

«Давайте запустим кампанию по перевыполнению плана! Назовем это стахановским движением! Тогда станки без нормального обслуживания будут ломаться на порядок чаще, люди уставать сильнее из-за переработок, и как результат лавинообразно возрастет травматизм на производстве, а также процент брака с нынешних шестидесяти процентов поднимется до девяноста! Под это дело можно фабриковать дела по статье «Диверсия» или объявлять гондурасскими шпионами и всех оставшихся еще у нас специалистов и высококлассных рабочих загнать в тайгу, чтобы валили лес тупыми топорами и кривыми пилами без зубьев, или вовсе расстрелять как врагов народа!»

«Мнэ нравитса ваша ыдэя! Дэйствуйтэ, товарысч Кукурузов!»

То же самое с производимой по лицензии продукцией. Складывалось впечатление, что из всех возможных вариантов выбирали самые хреновые. Те же грузовики ГАЗ-А, в девичестве «Форд», к примеру, маломощные, сложные и ломкие.

И вот такой дебилизм с чудовищно неэффективным освоением средств творился всю историю, пока у власти стояли коммунисты.

– Тьфу…

В общем, поддерживать он их тоже не видел ни малейшего смысла, чтобы потом за счет России поднимать все эти нацокраины, строя заводы, раздавать им территории (не только Окраина приросла окраинами, но и Белоруссия с Казахстаном, да и внутри много чего перераспределили, той же Чечне кусок прирезали), дабы потом они со всем этим добром откололись. Тут требовалось осуществлять третий вариант, только его не просматривалось.

3

Пока шли от Суэцкого канала до Марселя, Михаил Климов, когда позволяла погода и общая обстановка с волнением на море (все-таки весна, и это время на Средиземном море не самое тихое), успел провести еще несколько концертов, добавляя к уже озвученным песням по две новые.

– У вас определенно талант, господин штабс-капитан, – отметил его генерал-майор Лохвицкий.

– Благодарю, ваше превосходительство.

Но вот затянувшееся путешествие, длившееся пятьдесят шесть дней, осталось позади, и утром двадцатого апреля 1916 года показался Марсель.

Солдатам спустили приказ:

– Надеть выходное обмундирование и прифрантиться, уложить вещевые мешки и приготовиться к получению оружия.

К офицерам этот приказ также относился, так что люди принялись менять форму, в которой они провели все плавание, на новенькие комплекты. Империя, чтобы не ударить в грязь лицом – кто-то все-таки понял, что выглядеть солдаты после перехода будут мятыми и закопченными, не имея возможности толком постираться и отгладиться, – снабдила бойцов двумя комплектами полевой формы, и даже на дополнительную пару сапог расщедрились.

На носовой палубе, поблескивая начищенными трубами, построился оркестр полка. Город приближался. Вот стала видна пестрая толпа людей, запрудившая весь порт. Вскоре можно было уже различить радостные лица женщин, приветствовавших корабль. Впереди них, у канатов, сдерживающих толпу, стояли цепи французских солдат в синих мундирах и красных шароварах. Повсюду виднелись русские и французские флаги.

Солдаты под что-то бравурное, играемое французским оркестром, наверное, все-таки гимн Российской империи, начали спускаться по поданным трапам с пароходов, тут же выстраиваясь поротно.

– Становись! Напра-во! Шагом марш!

Михаил, как и предыдущие командиры рот, а он сам командовал четвертой ротой первого батальона первого полка, также повел своих солдат к пакгаузам, где получали французские винтовки и подсумки, но без боеприпасов.

– В колонну становись! – звучал приказ полковника Нечволодова.

Солдаты строились на просторной припортовой площади поротно и побатальонно уже с оружием.

Французское снаряжение оказалось хорошо подогнано – черные подсумки, совсем не похожие на русские, а какие-то квадратные, две спереди, а одна сзади на плечевых ремнях, поддетые на поясной черный ремень, сидели хорошо на стройных фигурах отборных русских солдат.

С корабля вынесли полковое знамя при двух ассистентах в сопровождении знаменного взвода, вооруженного русскими винтовками. Впереди четко шагал адъютант полка с клинком, взятым подвысь. Полковой оркестр заиграл встречный марш. Знамя пронесли по всему фронту полка. Солдаты сопровождали святыню торжественным взглядом. Чувствовалось, что в этот момент они испытывали искреннее чувство преданности своему знамени. Знаменщик полка, могучий, самый высокий в полку солдат, тяжело и твердо ступал своими огромными сапогами по камням набережной, чуть подрагивая головой в такт шагу. Белое с узором полотнище шелка, обрамленное золотой бахромой и кистями, тяжело колыхалось на древке.

– Полк! Шагом марш!

Практически сразу полк, выйдя из района порта, вступает в центральную часть города.

Климов, слегка поворачивая головой, осматривался по сторонам и слегка презрительно кривил губы.

Все балконы и окна домов украшены гирляндами разноцветных флажков союзных Франции стран, но больше гирлянд из русских и французских флажков. Много цветов, зелеными кружевами спускающихся с балконов. В марширующие колонны под восторженные приветственные крики полетели цветы, зелень и флажки.

– Вив ля Рюси!

Вдоль колонн понеслись вестовые с переданным от генерала приказом:

– Отвечать ответным приветствием «Да здравствует Франция!» и кричать «ура».

Загромыхали ответные солдатские крики.

После этого возгласы марсельцев учащаются: «Вив ля Рюси!», «Вив ля Рюси!»

– Ур-ра-а-а! – заорали в ответ солдаты.

«Дебилизм какой-то, – удрученно подумал Михаил. – Будто не на войну, а уже послевоенный парад победы проходит…»

Генерал-майор Лохвицкий между тем обменивался приветствиями и рукопожатиями с французским генералом и мэром города. И вот полк уже двинулся дальше, проходя церемониальным маршем перед властями города.

– А это точно русские идут? – услышал Михаил одну из француженок, что задавала вопрос своей подруге. Говорила громко, почти кричала из-за общего гвалта вокруг.

– Почему ты спрашиваешь?!

– Ну, они же должны быть бородатыми, косматыми и медведеобразными… как на картинках! Помнишь, как в учебниках нарисовано?!

– Так то картинки…

Дальше Климов уже не услышал и снова скривился. Ну да, представляли, что русские – это такие дикари… бородатые, как кавказские горцы из глухих аулов сейчас.

Пока шли, солдаты, которым быстро передалось восторженно-праздничное настроение встречающей толпы, украсили свои винтовки цветами, а офицеры обзавелись букетами цветов в руках. Лишь Михаил сбрасывал себе под ноги всю ту зелень, что ему пихали в руки, и с каким-то мстительным наслаждением давил ее сапогами.

Всех этих европейцев Климов ненавидел до глубины души. И правителей, и простых тупых обывателей, выродившихся непонятно во что с этой толерантностью и попытками легализовать педофилию. В свое время, будучи молодым и глупым, он восторгался Европой: ну как же, свобода, законность, порядок и все такое прочее, чего так жаждали считавшие себя демократической общественностью. Сам либералом себя считал и даже голосовал за «Яблоко».

Но постепенно восторги стали проходить, чем дальше, тем шире открывались его глаза на происходящее. Образ Европы потускнел, особенно с началом второй чеченской кампании, когда отъявленных террористов-головорезов, взрывавших дома, захватывавших театры, школы и больницы, принимали в верхах президенты с министрами и называли повстанцами. Этого он понять уже не смог.

Так-то он считал, что раз хотели чеченцы независимости, то пусть бы они ее получили. Право народа на самоопределение как-никак. Бориска с дирижерской палочкой в своей трехпалой клешне опять же сам вякнул: дескать, берите суверенитета, сколько сможете унести… понимаешь, но так, чтобы все чеченцы из России умотали к себе в Ичкерию. А то республики вроде отделились, получили долгожданную свободу, а народ оттуда в Россию прет косяком.

Еще кто-то хочет независимости? Да и валите! Никому вы на самом деле не нужны. Пиндосы с гейропейцами, поимев вас во все щели и выдоив досуха, только потом подотрутся вами же и выбросят на помойку…

Но окончательно он разочаровался в либеральном движении, так что слово «либерал» стало для него синонимом слова «предатель», когда все эти либералы начали уже не стесняясь бегать в посольства западных стран с протянутой рукой. Даже главный яблочник в этом отметился…

И Михаил тогда все никак не мог понять: почему либерал не может продвигать патриотическую повестку, отстаивая интересы своей родной страны? Почему либералы обязательно ложатся под коллективный Запад и активно ему подмахивают при этом, обсирая собственную страну? Это ведь тем более удивительно, что именно они в начале девяностых захватили власть! Но как оказалось, ничего толкового сделать не смогли, только разворовали государство и снова упустили бразды правления. Слабаки, только и способные что тявкать, а как доходит до дела…

Ведь такой шанс представился Белому, одному из лидеров либерального движения, коего выбрали не то мэром, не то губернатором, и что же? Разжирел как свинья за считаные месяцы, а потом и вовсе поймали за руку со взяткой, как мелкого мошенника. Ведь знал же, что за ним станут следить особенно тщательно и ему нужно быть святее Папы Римского, но все равно не удержался от соблазна хапнуть. Ну разве не дурак?

В какой-то момент заведенная толпа смешалась с русскими солдатами, и полк, сбившись с шага, вскоре встал. Солдат угощали сигаретами, дарили шоколад, печенье. Откуда ни возьмись появились ведра и кувшины с вином, сидром, и вот уже солдаты утоляют жажду. А кое-где француженки уже обвивают нежными руками крепкие шеи русских солдат, и раздаются звуки поцелуев. Солдаты теряются, но все же отвечают полной взаимностью.

Особенно активно француженки вешались на солдат первой роты первого батальона, прозванной ротой великанов, ибо туда отобрали солдат с ростом как минимум сто восемьдесят сантиметров, в то время как средний рост составлял сто семьдесят сантиметров плюс-минус, и больше в минус, чем в плюс.

Кинулась и на Михаила какая-то француженка, но он ее мягко перехватил и не дал состояться поцелую, перенаправив на ближайшего солдата.

– Право слово, что вы ведете себя как бука, Михаил Антонович?! – Поручик Бодько, опьянев от происходящего, да и винца хлебнуть успел, позволил себе несколько фамильярное обращение с командиром.

Самого Василия, как и еще пару младших офицеров четвертой роты, еще одного поручика и подпоручика, молоденькие француженки зацеловали так, что на лице «живого» места от «ран» не осталось, все заляпано «кровью» помады.

– Французский насморк не хочу подхватить, господин поручик, – с ироничной усмешкой ответил Михаил Климов. – Кто их знает, кем они работают? Может, это проститутки из ближайшего борделя? Не забывай, город портовый, и тут их много как нигде, и сношаются они с моряками со всего света, пропуская через себя как минимум по десятку клиентов в день! А так поцелуют – и у тебя сифилис, или гонорея, или все сразу. Согласись, обидно обзавестись сими срамными болезнями, да еще вот так…

Поручик сначала вылупился на Михаила глазами по пять рублей от изумления, потом до него дошла вся опасность, и от следующей желающей его поцеловать мамзели он принялся отбиваться руками и чуть ли не ногами, между делом пытаясь лихорадочно оттереть носовым платком с лица помаду.

В конце концов французов удалось оттеснить, и полк продолжил марш. Так, провожаемая ликующим населением, бригада прибыла в расположенный рядом с Марселем лагерь Мирабо, обнесенный каменной стеной с массивными железными воротами.

4

Но если кто-то подумал, что на этом все закончится, то нет: не прошло и часа, как горожане буквально осадили лагерь, словно вражеское войско. Будто бомбы, через стену полетели сначала все те же треклятые букеты, а за ними корзины со всякой снедью. Потом и вовсе марсельцы пошли на штурм, откуда-то взяли лестницы и, приставив их к стенам, полезли наверх, откуда передавали вино и пили сами.

Продолжался этот бардак около часа, пока наконец подоспевшие полицейские не оттеснили всю эту восторженную до помешательства братию, что перепилась собственным вином, от стен лагеря, дав наконец солдатам нормально устроиться в бараках-казармах и отдохнуть.

Для офицеров, естественно, подготовили условия получше. Правда, никто задерживаться в лагере не собирался, все хотели после длительного плавания погулять по городу во всех смыслах этого слова.

– Сегодня и завтра отдыхаем, – сказал генерал Лохвицкий. – Сегодня только разгрузят наши пароходы, а завтра имущество загрузят на паровозы…

Все понятливо кивнули. Помимо солдат везли всякое имущество бригады вплоть до собственных полевых кухонь.

Климов тоже выбрался в город, подумав: «При желании можно свалить хоть сейчас…»

Искушение было велико, но делать это именно сейчас не стоило. Без значительных средств далеко не убежишь, а идти на дело, когда полиция на усиленном режиме службы, – верх безрассудства.

Бухать с остальными в Старом квартале, где располагались бордели, Михаил не стал и, осмотрев доступные достопримечательности до сумерек, вернулся в лагерь, где оказался самым старшим офицером, если не считать заявившегося в лагерь военного агента Игнатьева Алексея Алексеевича с каким-то кавказцем в звании ротмистра, что пытались наладить кормежку личного состава. Пришлось ему впрягаться в это дело.

Офицеры после вчерашней затянувшейся попойки и легкого опохмела под вечер двадцать первого числа шумели, активно обсуждая устроенную русским частям встречу, и лишь Михаил, взяв стул, пристроился в темном уголке с бокалом вина и медленно его попивал. Но как ни пытался он изобразить из себя невидимку, его, конечно же, не оставили в покое, особенно учитывая его совсем не восторженное поведение, и, естественно, потребовали пояснений.

– А вы почему столь хмуры, Михаил Антонович?! – докопался до него слегка перебравший вина командир первой роты первого батальона капитан Генроз.

– Я не хмур, Виктор Францевич.

– Как же не хмуры?! Вот сидите тут, как Кащей, и зыркаете темным глазом…

– И правда, господин штабс-капитан, – поддержал капитана Генроза еще один офицер, полковник Лисовский, военный прокурор при особой бригаде, в котором видимо из-за профдеформации личности, проснулся профессиональный интерес к нетипичному поведению «подозреваемого». – Что это на вас нашло?

«Вот блин, и смотрит, падла, словно я уже совершил какое-то преступление, – мысленно хмыкнул Михаил. – Так вот, я пока еще только раздумываю над этим…»

Наездом этой парочки заинтересовались прочие офицеры и выжидательно уставились на Климова. Мысленно сплюнув, он ответил:

– А чему я, собственно, должен радоваться, господа?

– Но ведь такой восторг…

– Восторг местных я понять могу, – перебил какого-то младшего офицерика Михаил. – Особенно мужиков. Как они отдаривались паршивого качества винцом, сигаретами да шоколадками за то, что мы и наши мужики поедут вместо них на фронт подыхать да дышать ядовитыми газами, коими нас, конечно же, попотчуют германцы. Я даже могу понять восторги женщин, ведь опять же мы, а не их мужья, братья или отцы поедут на ту же войну, где не по ним будут стрелять из пулеметов и накрывать «чемоданами», разрывая в ошметки. Да, они нам искренне благодарны за то, что именно мы будем подыхать вместо них. Как не так давно вместо них подыхали какие-то индусы, а когда те кончились, привезли негров из Западной Африки, а когда и они кончились, привезли негров из Восточной Африки, а когда и те закончились, привезли индокитайцев, таких смешных узкоглазых ребят в соломенных шляпах, а когда и эти закончились… угадайте с трех раз, кого привезли подыхать вместо жабоедов? Правильно, господа! Нас! Вот я и думаю: а кем мы тогда являемся на фоне всех этих сипаев из французских колоний? Не такими же сипаями? Мне вот интересно: их встречали с таким же размахом и радостью на улицах?

Офицеры начали недоуменно и хмуро переглядываться, о чем-то вполголоса заговорив между собой.

– Вы пьяны, господин штабс-капитан, и говорите глупости, – произнес ледяным тоном полковник Щёлоков Иван Иванович, начальник штаба бригады. – Мы не сипаи, а выполняем союзнический долг!

– Именно, господин полковник! Именно! Долг! – распалился Михаил Климов. – Россия так должна Франции, как земля крестьянину, что решила расплатиться всеми нами! Нехай, бабы еще нарожають…

Михаил уже понял, что сорвался, говорит что-то не то, не тем и не там, но остановиться не мог. Да и зачем? Все равно скоро свалит отсюда, так что можно напоследок резануть правду-матку, выплеснуть весь негатив, копившийся в нем все это время. А то видеть все эти наивно-восторженные рожи было просто невыносимо. Так что, демонстративно сделав глоток из бокала, пока полковник от возмущения хватал ртом воздух, продолжил:

– Вот эти все буржуа, что так радовались нашему прибытию и были нам благодарны за то, что станем подыхать вместо них… А скажите мне, а точнее, ответьте себе на вопрос: а насколько далеко распространяется эта их благодарность по отношению к России? Или дальше сифилисного поцелуя и корзинки с печеньем, – кивнул он на вазу такого подаренного печенья, – да бутылки с вином дело не дойдет?

При словах о поцелуе вздрогнул поручик Бодько и рефлекторно потер губы рукавом кителя.

– Ведь часть из них владеет облигациями госдолга России. Так ли далеко распространяется их благодарность, что, может, они порвут все эти бумажки? Ах нет?! Ну конечно же нет! Благодарность благодарностью, а деньги деньгами. Как говорят у нас, дружба дружбой, а табачок врозь! Вот и получается, господа, что мы не только будем лить за них свою кровь, но они, выжив за наш счет, с России еще станут дополнительно тянуть деньги в качестве дивидендов по этим облигациям. Может, ответит мне кто-нибудь, сколько сотен миллионов рублей реальным золотом Россия платит только по процентам? Хорошо устроились лягушатники, вы не находите? И подумайте еще вот над чем: нас ведь поставят не на второстепенный фронт, туда они, надо думать, собственных граждан отведут, что для них гораздо ценнее пришлых и которых можно не жалеть.

Зал погрузился в тишину, что с каждым мгновением становилась все более гнетущей. Все переваривали сказанное Михаилом, и, судя по тому, как все сильнее сдвигались их брови к переносице, до них начинала доходить вся глубина и абсурдность сложившейся ситуации.

«Зря… все-таки зря…» – снова раскаивался в содеянном Климов, глянув на комсостав бригады, а выражение их лиц не сулило ему ничего хорошего, по крайней мере, от некоторых из них.

Не смог удержаться: тело реципиента, его гормоны, общая горячность все-таки влияли на подселившееся сознание. Тут еще винца хлебнул, совсем раскрепостился…

Хотя, увидев легкую грустную усмешку генерала Лохвицкого, удивился.

«Готовит мне какую-то особенно пакостную каверзу или… согласен?» – недоуменно подумал он.

Покопавшись в памяти, выудил несколько сказанных еще на пароходе генералом фраз, из которых следовало, что Николай Александрович являлся противником посылки русских солдат во Францию.

– Вы говорите недостойные русского офицера и благородного человека гнусности! Я буду настаивать, чтобы вас отстранили от командования боевым подразделением и… перевели в маршевый батальон! Там найдутся более достойные офицеры, что смогут повести солдат в бой и отличиться, не посрамив знамя бригады!

«Паскуда… как же я тебя… люблю! Обеими руками за!» – мысленно засмеялся Михаил.

Перспектива командовать ротой обозников его ничуть не пугала, даже радовала. Подальше от окопов и вшей, в атаки ходить не надо. Лепота! Это в том случае, если ничего не получится с бегством. Мало ли…

– Не стоит так горячиться, дорогой Иван Иванович, – похлопал по плечу начштаба подошедший генерал Лохвицкий. Михаил при этом встал со стула: сидеть, когда перед тобой стоит генерал, даже в неформальной обстановке, это уже оскорбление. – Михаил Антонович – храбрый и достойный офицер и искренний патриот России, его награда тому свидетельство. У каждого может иметься свое мнение… пусть оно и было сейчас высказано в несколько резкой форме.

«Ну зачем?!» – мысленно с разочарованием простонал Михаил, ведь если бы его перевели в маршевую роту, то просидел бы в ней до конца войны, ничем не рискуя и не ввязываясь в авантюру с ограблением банка, коя хрен знает как может в итоге закончиться, он ведь все-таки не грабитель.

– Я же вас прошу, господин штабс-капитан, больше не позволять себе таких эскапад, – обратился уже непосредственно к Климову генерал.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Покиньте наше общество, господин штабс-капитан! Немедленно! Вы мне омерзительны! – буквально выкрикнул взбешенный полковник Щёлоков, что, как оказалось, являлся тем еще франкофилом, готовым вогнать в землю тысячи русских солдат во имя милой Франции.

– Как пожелаете…

Михаил Климов даже подумал в том плане, что оно и к лучшему.

«Хоть не будут больше доставать с музыкальными вечерами, достало играть и петь для этих снобов…» – сплюну, он, выйдя из здания.

Впрочем, бойкот офицеров, что активно попытался инициировать начштаба, продлился меньше суток, толком даже не начавшись. Все-таки головы у офицеров на плечах имелись, а в этих головах хоть маленько, но присутствовали мозги, коими они даже иногда пользовались по прямому назначению, так что сказанное Михаилом, влетев в одно ухо, не вылетело из другого, по крайней мере, не полностью, а частично впиталось в иссушенные уставом мозги, заставив их работать, с трудом, но осмысливать услышанное. А осмыслив всю пикантность своего положения…

До бунта, конечно, не дошло, даже отдаленно им не пахло, но вот восторгов все же сильно поубавилось. Так что когда погрузились в составы и поехали на север, смотрели из окон вагонов на встречающих их на каждой станции радостных французов как… Ленин на мировую буржуазию. Генералу Лохвицкому даже пришлось вмешаться и приказать вести себя с встречающими их бригаду людьми более радушно.

– Улыбаемся и машем, улыбаемся и машем, – усмехнулся на это Михаил, вызвав нервные смешки у тех, кто его услышал.

К концу пути в провинцию Шампань, куда их, собственно, и везли в район городка Верден, возле которого происходила в данный момент основная движуха окопной войны, Михаил Климов снова стал своим в доску, если не считать нескольких отъявленных франкофилов во главе с полковником Щёлоковым, что его показательно игнорировали.

5

Вечером двадцать третьего апреля бригада вошла в пределы военного лагеря Майльи, представлявшего собой скорее военный городок. Располагался он в тридцати километрах от Шалона-на-Марне.

До вечера размещали личный состав по казармам. Заселились сами офицеры. То, что этот лагерь Майльи – военный городок, сказано не для красного словца. Тут действительно располагались нормальные жилые дома, в которых ранее проживали французские офицеры с семьями. Французы большей частью уже покинули территорию, и их квартиры теперь отдавали в распоряжение офицерского состава бригады.

Младшие офицеры селились по четверо в квартиру, штабс-капитаны и капитаны с подполковниками расселялись по двое, а полковники, ну и, конечно же, генерал занимали квартиры единолично.

Под самый вечер запланировали провести общий молебен по случаю благополучного прибытия.

– Становись! Оправиться!

Солдаты привели себя в порядок, одернув форму и разгладив складки.

– Смирно! На молитву, шапки долой!

Сняв фуражку и, как положено, разместив ее на сгибе левой руки, Михаил крестился в положенных местах, мысленно матерясь, а не молясь. Для него вся это церковная ритуалистика – лишь потеря времени, особенно учитывая, что он сам считал себя атеистом. Но делать нечего, приходится выполнять бессмысленные ритуалы, которые, если подумать, то собственно к вере не имеют никакого отношения. Можно подумать, богу есть какое-то дело до того, кто, как и сколько раз осенил себя крестным знамением или поклонился. Глупость ведь! Ты или веришь, или не веришь, все остальное от лукавого.

Протоиерей Цветаев Николай Иоаннович протяжно тянул молитвы, ему помогал полковой священник Барсов Дмитрий Дмитриевич, что зыркал на солдат взглядом комиссара, определяя, нет ли симулянтов или еще каких проявлений ереси. Климова аж передернуло от такого преображения, казалось бы, обычного попика-тихони.

Еще один священник из второго полка в пику коллеге из первого, отличавшегося крупным телосложением, но не жирным, вел себя как обычно. Более того, на его груди болтался Георгиевский крест, и вот он у солдат пользовался гораздо большей популярностью.

Климову все это было до фонаря, но что-то зацепило его взгляд в действиях рядом стоящего фельдфебеля Прокопия Анисимова. Вот после очередных дребезжащих завываний протоиерея новая порция крестных знамений.

«Не понял…» – подумал Михаил.

Фельдфебель в момент прикосновения ко лбу поджимал большой палец поближе к ладони, и вместо трехпальцевого крестного знамения получалось двуперстное.

«Раскольник? То бишь старовер, что ли?» – подумал Климов. Собственно, ему было глубоко наплевать на то, какую версию христианства исповедуют его временные подчиненные, он здесь ненадолго. Да даже если бы задержался, и в этом случае тоже было бы наплевать.

Просто вспомнил такой фактик, что, когда к власти придет Временное правительство и отменят обязательное посещение служб, то ходить на них станет в лучшем случае пятая часть, остальные на это дело забьют болт. Вот эти, что поджимают палец, и прочие, что еще как-то выкручиваются, те и забьют. В общем, получалась не самая приглядная картина, если подумать. Лишь пятая часть православного населения империи относит себя к последователям официальной РПЦ, а остальные держат фигу в кармане.

«Чего потом удивляться, что как бы коммунисты начнут взрывать храмы? Но при этом почти не трогали мечети и синагоги… – подумал он. – Не коммунисты, а вот эти вот вынужденные притворяться староверы различных течений и начнут жестоко мстить официалам за свое притворство и вынужденный грех лицемерия…»

Чтобы не привлекать к себе внимание ни священников, ни собственных солдат, Михаил, особо не вертя башкой, искоса понаблюдал за личным составом не только своей, но и соседней, третьей роты в момент крестных осенений. Заметил еще несколько человек, что проделывали тот же финт, что и фельдфебель.

Наконец вся это мутная бодяга закончилась.

– Накройсь! Смирно! Вольно! Разойтись!

6

Первым в лагере из высокопоставленных чинов отметился представитель русского главнокомандования генерал Жилинский Яков Григорьевич, являвшийся прямым начальником русских частей во Франции.

Офицеры встретили его, скажем так, прохладно, да и сам сноб еще тот, так что надолго не задержался, даже на ужин не остался. Получив отчет о путешествии от генерал-майора Лохвицкого, он тут же отбыл обратно в Париж. Был бы он хорошим военачальником, то его во Францию с глаз долой, из сердца вон не отправили бы.

Как позже узнал Климов подоплеку дела, 19 июля 1914 года Жилинского назначили главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Из-за ошибок, допущенных им в военном планировании во время Восточно-Прусской наступательной операции, потерпела поражение Вторая русская армия, около шести тысяч военнослужащих которой погибли, почти пятьдесят тысяч попали в плен. Следом за ней потерпела поражение и Первая русская армия, ранее успешно продвигавшаяся по Восточной Пруссии. В результате чего был сорван захват Восточной Пруссии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду министр обороны А. Э. Сердюков.

Вернуться