# Прошлое мстит

Эмили Гунис

1969 год. Бесследно исчезает из имения «Дом викария» шестилетняя дочурка миллионера Ричарда Хилтона – Элис. В ее похищении обвинили деревенского подростка Бобби Джеймса и, несмотря на его уверения в собственной невиновности, на долгие годы упрятали в тюрьму. Однако Элис так и не нашли – ни живой, ни мертвой…
Наши дни. Из «Дома викария» вновь пропадает девочка.
Полиция пытается найти ее, но терпит поражение.
Дочь Бобби, известный архитектор Уиллоу Джеймс, ведущая застройку на землях имения, обнаруживает загадочное письмо. Она начинает вести расследование и понимает, что между двумя исчезновениями существует тесная связь, уходящая корнями в далекое прошлое…

Emily Gunnis

The Midwife`s Secret


© Emily Gunnis Ltd, 2021

© Перевод. А. Воронцов, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

* * *

> Посвящается Грейс и Элеоноре – моим вдохновительницам

> Никто не наносит большего вреда католической вере, чем повитухи.

> Генрих Крамер и Якоб Шпренгер. «Молот ведьм»

> Любимые не могут умереть,

> Ибо Любовь есть Бессмертие.

> Эмили Дикинсон


## Пролог

Понедельник, 8 января 1945 года.

Кингстон, близ Льюиса,

Восточный Сассекс


– Они уже здесь! – Тесса Джеймс выглянула из окна спальни, когда две полицейские машины подъехали к Дому викария. При виде сверкающих огней она вздрогнула, развернулась и кинулась обратно к своему шестилетнему внуку, который съежился на лестничной площадке, дрожа от страха.

– Бабуля, мне страшно! Я не хочу оставаться один в темноте! – Альфи уставился на нее льдисто-голубыми глазами, как и у всех в семействе Джеймс, так пристально, что ей показалось, будто мальчик сейчас просверлит в ней взглядом дыру.

Он вцепился в руку Тессы, когда она сдвинула верхнюю ступеньку, открыв доступ в небольшую комнатку под лестницей – тайник священника, достаточно просторный, чтобы вместить матрас и кое-что еще. Тесса обнаружила его совершенно случайно, переехав в этот почти заброшенный коттедж, когда была беременна матерью Альфи – более двух десятилетий назад.

– Полезай сейчас же, быстрее! – поторопила она.

Зная, что выбора у него нет, мальчик неохотно юркнул внутрь и сразу обернулся, чтобы взглянуть на бабушку, собираясь разреветься. Черные волосы обрамляли его лицо.

– Альфи, послушай меня! Ты можешь вылезти отсюда только в самом крайнем случае. Ты должен сидеть тихо, чтобы тебя никто не заметил. У тебя достаточно припасов, чтобы продержаться пять дней. Я отправила маме срочную телеграмму, она знает, что ты здесь. Мама приедет за тобой гораздо раньше, возможно, уже завтра.

– А вдруг она не вернется? Что мне тогда делать? – Внук начал всхлипывать.

– Она вернется, Альфи!

Тесса вытерла его слезы, думая, что нужно успеть задвинуть крышку потайной комнаты, прежде чем ворвется полиция и увидит лаз. В отсутствие матери Альфи, которая работала домашней прислугой в Портсмуте, Уилфред Хилтон без колебаний отправил бы мальчика, своего незаконнорожденного внука, за границу. И никто, вероятно, о нем бы никогда больше не услышал.

– Ты обещаешь, бабуля? Я знаю, что ты всегда держишь слово! – Слезы оставляли дорожки на его щеках, испачканных после игры в поле.

Альфи забежал в дом, спасаясь от дождя, примерно в то же время, когда служанка Хилтонов, Салли, промокшая до нитки, забарабанила в дверь.

– Вы должны прийти, миссис Джеймс! – произнесла она в панике, запыхавшись от бега через лес, который находился между Тисовым поместьем и Домом викария, где они жили. – Миссис Хилтон рожает, и ребенок застрял. Доктор говорит: она умрет, если процесс затянется. Доктор сказал, чтобы я привела вас. Он не знает, что делать.

У Тессы сжалось сердце при мысли об Эвелин Хилтон, терпящей столько страданий от рук доктора Дженкинса.

– Салли, ты же знаешь, что мистер Хилтон запретил мне приближаться к его жене. У меня не было никаких договоренностей с миссис Хилтон. Работа доктора заключается в том, чтобы благополучно принять ребенка. – Сдерживая слезы, она попыталась закрыть дверь перед девушкой.

– Пожалуйста, доктор умолял меня, чтобы я вас привела! – настаивала Салли. – Он сказал, что берет на себя всю ответственность за это и сам сообщит мистеру Хилтону о своей просьбе. Прошу вас, миссис Джеймс, она истекает кровью. Доктор говорит, вы единственная, кто может спасти ее. Умрут и она, и ребенок, если вы откажете. Я с трудом выносила ее крики, но сейчас она затихла, а это пугает еще сильнее.

– А где мистер Хилтон? – поинтересовалась Тесса.

– Он уехал после того, как вы поругались по поводу продления вашей аренды Дома викария. Представляете, сегодня утром пришла телеграмма, что молодой хозяин Илай убит в бою. Миссис Хилтон ужасно огорчилась, у нее начались схватки вскоре после ухода мистера Хилтона. Я позвонила доктору Дженкинсу, как мне велели, но ребенок идет ногами вперед, а доктор сказал, что он этого не ожидал. Он постоянно кричал на меня, чтобы я нашла хозяина. Я смотрела повсюду в Кингстоне – и в «Розе и короне», и в конюшнях. Обыскала всю округу, но он исчез. – Салли начала всхлипывать в отчаянии. – Пожалуйста, спасите ее, миссис Джеймс! Прошу вас! – Она цеплялась за руки Тессы, мягко выталкивающие ее за дверь. – Ричарду всего шесть лет, он останется без матери!

Илай Хилтон убит… Тесса никак не могла в это поверить. Возлюбленный Беллы, отец Альфи, погиб на войне, которая почти закончилась. Тесса находилась рядом, когда Илай появился на свет, а вскоре после этого родила собственного ребенка, Беллу, и дети были неразлучны всю жизнь. Она относилась к Илаю как к сыну, и теперь, пока служанка стояла под дождем и умоляюще смотрела на нее, Тессе стало трудно дышать. Однако не оставалось времени на переживания, некогда было кричать, плакать и рыдать. В ней нуждались там.

– Альфи, сиди тут, в тепле, и поддерживай огонь, – велела она внуку, натягивая тяжелые черные сапоги и укутываясь в шаль, прежде чем выйти в бурю.

Тесса благополучно приняла двух предыдущих детей Эвелин – Илая и его младшего брата Ричарда, – но в обоих случаях роды проходили непросто. Эвелин была из тех женщин, чьи схватки кажутся бесконечными – субтильного телосложения, с узкими родовыми путями. Помощь ей требовала большого терпения, которого, была уверена Тесса, не хватало доктору Дженкинсу. Эвелин необходимо иметь возможность двигаться во время родов – обоих предыдущих детей она родила, стоя на четвереньках на полу своей спальни в Тисовом поместье. Тесса боялась, что доктор Дженкинс зафиксирует ее на кровати и попытается вытащить ребенка с помощью щипцов.

Пока они бежали от опушки леса по каменной подъездной дороге к огромному особняку георгианской постройки, воспоминание об утренней ссоре с Уилфредом Хилтоном наполнило Тессу тоской. «Я хочу, чтобы вы и этот бастард убрались из Дома викария и с моей земли! – заявил он. – Вы позорите церковь и мою семью! Я вижу, как вы пытаетесь прятать женщин, у которых вызываете выкидыши. Неужели вы думаете, что, если привести их сюда под покровом ночи, мы ничего не заметим? Вы – наш позор, миссис Джеймс, с вашими секретами, травками и всякими зельями. Нам нужны настоящие врачи, такие как доктор Дженкинс, а не богопротивные колдуны вроде вас, распространяющие в нашей общине свою ненависть к традиционной медицине, как злокачественную опухоль».

С тех пор как Тесса стала повитухой, женщины часто обращались к ней с вопросами, как избавиться от младенцев, растущих внутри них. Она всегда выслушивала с сочувствием, хотя знала, что это незаконно. За провокацию выкидыша сажали в тюрьму. Однако закон был менее сильным сдерживающим фактором, чем ее инстинкты – Тесса посвятила себя спасению жизни детей, а не ее прекращению, и потому предлагала вместо этого утешение. Она слушала и не осуждала, зная, что у женщин есть веские причины на то, чтобы не хотеть ребенка – либо уже слишком много детей, о которых нужно заботиться, либо предыдущие роды так подорвали здоровье, что еще одни могли убить мать, а без нее какая участь ждет других детей? Тесса давала таким женщинам травы, рекомендовала их пить, чтобы вновь вызвать месячные, но они, как правило, не помогали. Многие женщины пребывали в отчаянии и угрожали покончить с собой. Такие беспокоили Тессу больше всего. Если она отказывала им в помощи, они могли наглотаться отбеливателя или пытались сделать аборт сами с помощью иглы или вязального крючка, или любыми иными способами, которые часто приводили к ужасным последствиям. Это был мир для мужчин, и немногие знали, какую боль испытывают женщины ради их удовольствия.

«Чему же научили доктора Дженкинса на медицинском факультете? – спросила она Уилфреда Хилтона. – Сколько детей он принял? В университетах не учат, как успокоить мать, едва достигшую возраста деторождения, которая вот-вот умрет от боли при родах. Или женщину, которая не может вытолкнуть своего ребенка, потому что ее родовой канал слишком узок».

«Постыдитесь, миссис Джеймс! Вы околдовали женщин этой деревни своим языком. Я хочу, чтобы вы уехали завтра же».

Пока Тесса проходила через дом и поднималась по лестнице к спальне Эвелин, ее подгоняла мысль о кровотечении. Ребенок идет неправильно, а Эвелин, ослабевшая от потери крови, похоже, не в силах вытолкнуть младенца. Как бы Тесса ни относилась к Уилфреду Хилтону, она должна попытаться помочь своей подруге.

Но ничто не могло подготовить Тессу к той сцене, что ждала ее в спальне. Никогда за тридцать лет работы повитухой Тесса не видела столько крови. Белые простыни Эвелин и ее бежевая ночная рубашка полностью пропитались красным. Эвелин лежала посреди кровати с балдахином, бледная и безжизненная, с ногами в стременах, а доктор тянул и тянул ребенка – его головка все еще находилась внутри.

– Ради всего святого, сделайте же что-нибудь! – вскричал доктор, заметив Тессу. – Плечи застряли, я никак не могу вытащить! Я сделал надрез, но все равно не идет! – Он смотрел на Тессу снизу вверх, тяжело дыша от напряжения, его руки были по локоть в запекшейся крови.

Тесса бросилась к Эвелин и осторожно вытащила ее ноги из стремян. Она поняла с первого взгляда на нее и на всю эту кровь, что мать спасать слишком поздно. Но ножки ребенка двигались, насчет него еще оставалась надежда. Тесса быстро ощупала живот Эвелин в поисках плеча младенца, а затем надавила на него чуть выше тазовой кости.

– Что вы делаете? – спросил доктор, задыхаясь. Его лицо было багровым и покрытым испариной.

– Вывихиваю плечо ребенка из сустава, – ответила Тесса. – Помогите мне поставить Эвелин на четвереньки.

Доктор смотрел на нее, вытаращив глаза.

– Я не стану этого делать! Я больше не хочу иметь к этому никакого отношения! – Он подхватил свой саквояж и пулей вылетел из комнаты, мелькнув белой рубашкой, забрызганной кровью Эвелин.

Тесса смотрела ему вслед, понимая, что это означает, – доктор обвинит ее в том, что натворил сам, и на этом ее работа повитухи завершится. Она взглянула на Эвелин, затем на Салли, которая съежилась в коридоре, тихо плача.

– Помоги мне! – крикнула Тесса. Девушка замерла от страха. – Салли, ты упрашивала меня прийти. Пожалуйста, ты нужна миссис Хилтон.

Салли посмотрела на Тессу, кивнула и приблизилась.

Вместе они перевернули Эвелин. Затем Тесса запустила руку в ее чрево и с большим трудом развернула ребенка.

– Тужься, Эвелин! – прошептала она на ухо подруге при следующем приступе боли. Эвелин собрала последние силы, пока Тесса тянула, как только могла, и ребенок наконец вышел – прелестная девочка с бледными длинными конечностями и посиневшими губами, похожими на розовый бутон.

Прошли долгие минуты, пока Салли рыдала в углу, а Тесса сидела на полу, дуя в рот малышке и потирая ее мягкий животик, отчаянно пытаясь вдохнуть жизнь в ребенка. Вскоре она сдалась и, обернувшись, увидела, что Эвелин перестала дышать.

Она не заметила, когда Уилфред Хилтон вошел в комнату в сопровождении доктора Дженкинса, который прятался за ним, но не было ни криков, ни ярости: он не обратил на нее никакого внимания и приблизился к своей жене, глядя на ее фарфоровую кожу, затем на свое безжизненное дитя, прежде чем натянуть простыню на лицо Эвелин. Тесса поднялась и положила мертвого ребенка в колыбельку возле двери.

– Что здесь делает Тесса Джеймс, доктор Дженкинс?

– Она ворвалась силой, мистер Хилтон. Когда я уходил, миссис Хилтон и ребенок были еще живы, – угодливо ответил доктор.

– Салли, позвони в полицию! – велел Хилтон.

Сердце Тессы сжалось от страха. Она могла думать только об Альфи, сидевшем сейчас в одиночестве возле камина в Доме викария; внуке, от которого отрекся Уилфред Хилтон, готовый на все, чтобы избавиться от него.

– Оставайтесь на месте, миссис Джеймс! – крикнул Хилтон, но она не стала мешкать. Зная, что нужно делать, Тесса протиснулась мимо мужчин, сбежала по лестнице и выскочила на подъездную дорогу. Она не останавливалась, пока не добралась до почтового отделения в деревне Кингстон. Одежда и руки Тессы еще были в крови Эвелин, когда она писала срочную телеграмму своей дочери в Портсмут:


«Моя дорогая Белла! Немедленно возвращайся домой. Альфи ждет тебя в нашем тайном месте. Мама».


На дрожащих ногах Тесса поспешила домой, к Альфи, который крепко спал возле камина.


– Это полиция, открывайте!

– Бабуля, обещай мне, и я поверю! – Мальчик умоляюще смотрел на нее из потайной комнаты.

Тесса ответила не сразу, опасаясь, что обещание станет ложью, но хуже, намного хуже было оставлять шестилетнего мальчика одного на несколько дней в темноте и в страхе, что за ним никто не придет.

– Обещаю, – наконец произнесла она, решив, что, если Белла не вернется в деревню через пять дней, она сама скажет полиции, где Альфи. Иначе для ребенка это станет смертным приговором. Она сделает все, что в ее силах, чтобы мальчика не забрали в приют, как, без сомнения, планировал Уилфред Хилтон, но рисковать его жизнью не будет.

Тесса наклонилась и обхватила лицо ребенка ладонями.

– Альфи, если тебя кто-нибудь увидит, тебя заберут. А Уилфред Хилтон проследит, чтобы тебя упрятали куда подальше. Мама не сможет найти тебя. Этот тайник – наша единственная надежда.

Бах-бах-бах!

– Мы знаем, что вы там, миссис Джеймс! Открывайте!

– Ты должен быть храбрым. А теперь возьми ключ и запрись изнутри. – Тесса сняла с шеи изящный старинный ключ с выгравированной ивой на головке и протянула его Альфи.

– Выходить можно только по крайней нужде, но постарайся этого не делать, – строго добавила она.

Тесса начала закрывать крышку тайника, вспоминая тот день, когда впервые обнаружила его. Она решила отполировать ступени из темно-красного дерева и, сильно нажав на верхнюю, услышала щелчок отошедшей пружины. Тесса взяла свечу и забралась внутрь. Помещение представляло собой небольшое пространство, едва достаточное, чтобы лежать, но почему-то не вызывало клаустрофобии. В торце находилось маленькое оконце, сложенное из голубых стеклянных блоков того же пронзительного оттенка, что и глаза Альфи и Беллы. Комнатка оставляла ощущение домика на дереве, логова, убежища. Тессе сразу пришло в голову, что это может пригодиться ей в работе – для женщин, кому нужно где-то спрятаться, пока их организм восстанавливается от разрушительных последствий деторождения или выкидыша. Для женщин, которые не могли вернуться домой к своим опозоренным родным или жестоким мужьям.

Бах-бах-бах!

– Откройте дверь, миссис Джеймс, иначе мы ее вышибем! У вас десять секунд. Девять…

– Ты носишь фамилию Джеймс, Альфи. Ты должен быть сильным. Я люблю тебя.

Мальчик снова взглянул на нее, и внезапно взявшаяся в нем словно из ниоткуда сила преодолела ужас, его тельце перестало вздрагивать от отчаяния. Доверие и мужество поддерживали его. Альфи сел прямо – он отпускал свою любимую бабушку.

– Больше всего на свете? – тихо произнес он, вытирая слезы рукавом.

– Пять…

– Больше всего на свете. Держись, мама уже в пути. Сиди тихо, дорогой. – Тесса целовала его лицо снова и снова, ощущая на губах соленые слезы внука.

Бах-бах-бах!

– Я выхожу! – крикнула Тесса. Она закрыла тайник и подождала, пока не услышала, как Альфи поворачивает ключ.

Щелк!

– Три…

– Я иду, пожалуйста, не ломайте дверь!

– Две…

Прошло менее часа с того времени, как Тесса стояла возле постели Эвелин; с тех пор, как подруга истекла кровью у нее на глазах. С тех пор, как она положила безжизненного ребенка Эвелин в колыбельку рядом с кроватью.

– Одна!

Тесса открыла входную дверь, и ее сразу ослепили огни двух полицейских машин. Четыре полисмена ворвались в маленькую кухню, освещенную пламенем камина.

– Тесса Джеймс, вы арестованы по подозрению в непредумышленном убийстве Эвелин Хилтон. Вы имеете право хранить молчание, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

– Где мальчик? – спросил один из офицеров, когда его коллеги пронеслись мимо них к лестнице.

– Со своей матерью, – тихо ответила Тесса.

– У нас имеются инструкции отвезти его к опекуну, Уилфреду Хилтону! – заявил полицейский.

– Что ж, вы не сможете, его забрали, – произнесла Тесса.

– Когда? Мы знаем, что ваша дочь работает в Портсмуте. Как вам так быстро удалось доставить к ней мальчика?

– Его нигде нет! – Другой полицейский появился рядом с ними, запыхавшись после обыска дома.

– Я посадила его в поезд.

– Ему всего шесть лет! – Офицер с усами и зловонным дыханием наклонился ближе, пристально глядя на Тессу. – Вы лжете нам, миссис Джеймс! Мальчик здесь. – Он повернулся к коллеге: – Отвезите ее в участок и посадите на ночь в камеру. Утром я ее допрошу. Я могу ждать тут всю ночь, если потребуется, пока ребенок не вылезет из своего укрытия.

Тесса в последний раз переступала порог своего любимого дома и чувствовала, как ноги подкашиваются от потрясения и усталости. Доктор Дженкинс даст против нее показания, а Уилфред Хилтон в лепешку разобьется, чтобы поддержать его. Она никогда не вернется в Дом викария.


Альфи молча и испуганно наблюдал через голубое стеклянное окошко, как полицейская машина отъехала, увозя с собой его бабушку. Он просидел в темноте несколько часов, едва дыша, пока полицейские грохотали вокруг, выкрикивая его имя, топая по полу и колотя по стенам. Вскоре они затихли. Однако Альфи все равно сидел тихо, зная, что снаружи по-прежнему находится еще один полицейский автомобиль – он видел его через окошко потайной комнаты. Альфи лежал в темноте, думая о своей матери. Когда взошло солнце, он стал молиться изо всех сил, чтобы телеграмма, посланная бабушкой, дошла до матери в это утро; чтобы та поспешила собрать сумку и села на ближайший поезд в Кингстон, и добралась до него прежде, чем наступит еще одна долгая, ужасная ночь.

## Глава первая

Ванесса

Четверг, 21 декабря 2017 года


Ванесса Хилтон стояла на опушке леса, соединяющего Тисовое поместье с Домом викария, и смотрела через поля на заброшенный дом, за которым сверкало зимнее утреннее солнце. Застройщики уже огородили его красно-белой лентой, и огромный желтый кран возвышался рядом со стенобитной машиной, ожидая удара шаром по стенам здания, на снос которого ее сын Лео еще не получил разрешения.

Ванесса видела, как двое мужчин в касках и с планшетами указывали на крышу, расхаживая вокруг дома, явно обсуждая и планируя, как его лучше сломать. Дом викария находился в центре участка, который, по словам Лео, необходимо очистить для строительства десяти новых частных домов. Без сомнения, это дело обещало быть выгодным для всех, но Ванесса не могла припомнить, чтобы кто-нибудь спрашивал на это ее согласия. Впрочем, может, и спрашивали, а она забыла. Застройщики казались ей акулами, кружившими вокруг добычи, их стремление избавиться от старого дома было очевидным.

Ванесса посмотрела на свои черные кожаные туфли, промокшие насквозь, и поняла, что ее ноги онемели. Она обулась неподходящим образом для пеших прогулок и не могла вспомнить, зачем вышла из дома. Наверное, просто выбралась на улицу, чтобы увидеть свою внучку, Сиенну. А может, ей хотелось сбежать от мужчин в доме, пакующих ее пожитки. Она чувствовала усталость от постоянных попыток вспомнить. Доктор советовал ей быть терпеливой к самой себе. Предупреждал, что будет все труднее вспоминать имена людей и слова, которые вертятся на языке, однако далекое прошлое останется совершенно нетронутым в ее сознании. В итоге Ванесса помнила то, что хотела бы забыть, и забывала то, что нужно помнить.

Она предполагала, что обсуждала со своей семьей продажу поместья, но не могла вспомнить сам разговор – лишь болезненное ощущение, что все это происходит вокруг нее, как наводнение, которое нельзя остановить. Разговоры, на которые она не могла повлиять, появляющиеся и уходящие перевозчики, фонтанирующие идеями архитекторы, проводящие совещания в кухне. Бессилие и беспокойство следовали за ней повсюду, как тень. Новый день начинался с тревоги, которая постепенно овладевала каждой клеточкой ее тела так, что вечером, ложась в постель, Ванесса едва дышала от страха перед тем, чего не могла вспомнить. Она должна съехать, она понимала это. Но не могла вспомнить почему.

– Мама! Ты здесь, на улице? – Ванесса слышала, как Лео звал ее, но решила не обращать на него внимания. Дом был слишком переполнен суматохой, люди суетились, подготавливая ее переезд. Она чувствовала себя пауком, которого выметают веником за дверь – в глаза все были вежливы и добры к ней, предлагали бесчисленные чашки с чаем, но совершенно очевидно желали избавиться от нее и нажитых ею вещей как можно быстрее. Ванесса часто спрашивала Лео, куда они переезжают, однако его ответа не помнила.

Ванесса повернулась и зашагала обратно через лес. Кроны деревьев аркой смыкались над головой. Наверное, Элис проходила под этими же самыми ясенями в тот вечер, когда пропала. В такие холодные ветреные дни они шуршали ветвями, будто шептались, пытаясь ей что-то сказать. Если бы только она могла спросить их, что они видели в тот последний вечер Элис. Где она шла, когда исчезла в снегу. Они были свидетелями, как на нее наткнулся соседский сын Бобби, последний, кто видел Элис перед тем, как она исчезла. Бобби Джеймс… Даже сейчас, когда разум Ванессы пребывал в постоянном тумане, она знала, что никогда не забудет его имя и лицо. Что случилось с Элис позднее? Почти пятьдесят лет спустя Ванесса так и не приблизилась к разгадке тайны. Она знала лишь то, что мальчик рассказал полиции: ее шестилетняя дочь побежала за своим щенком к Дому викария. И больше ее никогда не видели.

Ванесса кинула еще один взгляд назад, на старый дом – возможно, в последний раз. Вспомнила, что планерка назначена на следующий день – Лео говорил об этом утром, – и знала, что если они получат разрешение, то не станут тянуть со сносом. Глядя на ветхое здание в лучах утреннего солнца, она не сомневалась, что это не займет много времени. Никто не жил в Доме викария с той ночи, когда произошло несчастье с Альфи Джеймсом – в ту же ночь, когда исчезла Элис. Это случилось почти пятьдесят лет назад, и за этот период некогда красивый дом постепенно пришел в состояние полной разрухи. Теперь он привлекал лишь подростков и бродяг, они разжигали костры на пустующем нижнем этаже и жались вокруг огня поближе друг к другу – разбитые окна и сломанная входная дверь являлись слабой защитой от ветра и дождя.

Сама Ванесса не была внутри несколько десятилетий – это вызвало бы слишком много воспоминаний о той ночи, которую она всю жизнь пыталась забыть. В течение первых десяти лет после исчезновения Элис она снова и снова прокручивала в голове каждую секунду, предшествующую пропаже дочери: что такого она не увидела или не заметила, что не сделала, чтобы сберечь ее. Это постепенно сводило Ванессу с ума. Теперь она не могла вынести ни малейшей мысли об этом. Предпочитала вспоминать Элис на территории Тисового поместья. Во время долгих прогулок представляла, как девочка бежит впереди в своем любимом красном пальто, задает бесконечные вопросы, смеется, вертится, скачет. В глубине души ей казалось, будто Элис все еще существует где-то, в другом мире, в ином месте. Только это место было недоступным для Ванессы. Пока.

Ей следовало бы так же радоваться, как и Лео, предстоящему сносу Дома викария. Этот дом служил постоянным напоминанием о семействе Джеймсов, которое вошло в их жизнь после окончания Первой мировой войны и было неразрывно связано с ними – трагедией – навсегда. Но почему-то мысль о том, что здание будет снесено, печалила Ванессу сильнее, чем можно было предположить. Это было грубое напоминание о течении времени, о том, что мир движется дальше, пока она застыла на месте.

Когда Ванесса добралась до противоположной стороны леса, впереди показалось Тисовое поместье и Сиенна, ее семилетняя внучка, спешившая навстречу на красном велосипеде. Так сильно похожая на Элис, что это было почти невыносимо. Не только длинными светлыми волосами, но и бесстрашием, любознательностью, озорными искорками в голубых глазах.

– Привет, бабуля! – крикнула она. – Папа искал тебя.

– Неужели? – произнесла Ванесса. – Будь осторожна, дорогая, здесь скользко. А разве тебе сегодня не в школу?

– Да, мама как раз одевается, – ответила девочка, разворачиваясь на дороге.

Ванесса тяжело вздохнула. Внезапно ею овладела усталость. Понимая по тяжести в ногах, что гуляла слишком долго, она вернулась в дом. Войдя в дверь и положив перчатки, Ванесса услышала, как Лео тихо разговаривает по телефону в своем кабинете.

Проходя мимо старинного позолоченного зеркала высотой в человеческий рост, которое было отвинчено от стены и стояло наклонно, Ванесса осознала, что пожилая дама с сутулыми плечами, хрупкой фигурой и тонкими светло-седыми волосами – она сама. Ванесса остановилась и взглянула в лицо своему отражению, несмотря на отчаянное желание отвернуться. Она никогда не была классической красавицей, но умела извлечь максимум из того, что имела: приятных черт лица и широкой улыбки, не подводившей хозяйку, если той требовалось добиться желаемого. «Улыбка на мегаватт», называл это Ричард, от которой его сердце будет замирать, сказал он ей в тот вечер, когда они встретились.

Ванесса была высокой. «Верблюжонок», как прозвал ее отец из-за длинных загорелых рук и ног, которыми, как она помнила, Ванесса крепко обхватывала его, когда он сажал ее на закорки во время долгих прогулок. Его интерес к ней как к единственному ребенку дал Ванессе непоколебимую веру в себя и бесконечный запас позитива, который не иссякал – вплоть до той ночи, когда исчезла Элис.

Густые длинные светлые волосы теперь стали тонкими, почти белыми, и были подстрижены коротко в попытке скрыть их плачевное состояние. Кожа была бледной, почти прозрачной, а ключицы проступали под блузкой. Ванесса внимательно разглядывала себя в зеркале, ее зеленые глаза хмуро смотрели на нее в ответ. В юности их сравнивали со сверкающими изумрудами, теперь же они больше походили на мутное бутылочное стекло. Старость жестока, предупреждала Ванессу мать, но в молодости старость казалась чем-то посторонним и бесконечно далеким от нее, а теперь внезапно наступила.

– Совещание назначено на завтра. Спасибо. Я дам тебе знать, как только появятся новости. Нет, я не предвижу никаких проблем. Глава архитектурного департамента намерен это одобрить, а это означает, что дела на мази. – Через полуоткрытую дверь Ванесса слышала напряжение в голосе сына. Он поднял голову и увидел мать, а через несколько секунд закончил разговор и, взволнованный и хмурый, вышел в коридор.

– Как ты себя чувствуешь, мам? – спросил он, слегка запыхавшись.

– Я в порядке, дорогой, спасибо. – Ванесса сняла куртку и повесила ее на вешалку. Та была переполнена одеждой, и когда Ванесса пристроила свою, другая упала.

– Эта штука вот-вот опрокинется, – вздохнула она. – Было бы неплохо, если бы Хелен изредка наводила порядок.

– Извини, мам, я сам все приберу. – Лео с кряхтением поднял пальто, валявшееся около его ног.

– У тебя и так достаточно дел, – заметила Ванесса. – Я не знаю, как ты все успеваешь.

– Ничего, мне не трудно. – Он нахмурился. – Я не знал, куда ты подевалась. Ты ходила где-то целую вечность. Я добрался до края леса, но тебя не увидел.

Ванесса улыбнулась сыну. Лео был высоким, как и его отец, и несмотря на то, что скоро ему должно было исполниться шестьдесят, до сих пор сохранил густую копну светлых волос, ниспадавших на его улыбающиеся зеленые глаза. Он унаследовал суровую красоту Ричарда, его кожа выглядела обветренной от жизни, проводимой под открытым небом, но на этом сходство между отцом и сыном заканчивалось. Ричард был чрезвычайно самоуверенным, вспыльчивым, как бык нападавшим на жизнь и на всех, кого в ней встречал, почти не обращая внимания на хаос, который оставлял после себя. Лео, напротив, от рождения был склонен к тревогам, беспокоился о том, что люди, в первую очередь отец, думают о нем, и принимал все близко к сердцу. Он провел бо́льшую часть своей взрослой жизни, пытаясь разгрести беспорядок в делах, который для Ричарда был нормой, но недавно Ванесса поняла, что он дошел до точки. Продажа поместья теперь оставалась их единственным выходом, и он чувствовал себя неудачником.

– Я просто хотела побыть одна, – объяснила она. – Тебе не нужно так сильно обо мне беспокоиться. У тебя хватает забот, ты себя совсем не бережешь.

– Я в порядке. Сегодня утром у меня последняя встреча в деревенской ратуше, и я хотел убедиться, что ты хорошо себя чувствуешь, прежде чем уйду.

Ванесса окинула взглядом коридор: перегруженная стойка для пальто, кучи прогулочных башмаков, покрытых грязью; поводков для собак, шляп и перчаток на грязном полу из черно-белого кафеля. Лео вечно работал, пропадая либо на ферме, либо на бесконечных встречах с архитекторами и чиновниками-планировщиками. Тогда как Хелен, его жена, казалось, просто порхала вокруг целыми днями, как птица со сломанным крылом, давая знать о своем присутствии, суетясь над вещами, которые не требовали ее внимания, и забывая про те, какие в нем нуждались. Их дом напоминал свалку, и уборкой в нем пренебрегали. Хелен готовила для Сиенны, но для Лео редко, и хотя Сиенна была одета безукоризненно, Лео всегда выглядел ужасно. Хелен управляла жизнью Сиенны, как военным кораблем, однако Тисовое поместье и дом, который Ванесса лелеяла всю свою жизнь, явно не представляли для нее интереса. Каждый день у Ванессы разрывалось сердце от того, что Хелен так очевидно не могла дождаться, когда же избавится от дома, судя по всему, намереваясь прибрать деньги к рукам.

Словно прочитав ее мысли, Хелен появилась в коридоре, заставив Ванессу вздрогнуть.

– Доброе утро, Ванесса, – тепло поздоровалась она. – Извините, я не хотела вас напугать. – Ее взгляд упал на туфли свекрови. – Господи, да вы насквозь промокли! Вы, наверное, замерзли. Лео развел огонь в гостиной, скорее идите туда.

– Хорошо, спасибо, Хелен.

Ванесса разглядывала невестку чуть дольше, чем следовало, словно искала ключ к разгадке того, что творится на самом деле в глубине этих голубых глаз. Она не хотела смутить ее, но Хелен напоминала ей мышь, которая завела привычку являться к ней в кухню каждый вечер. Она садилась в углу и смотрела телевизор за компанию с Ванессой, пока однажды не исчезла так же внезапно, как и появилась. Обычно Ванесса притворялась, будто глядит на экран, хотя на самом деле следила за зверьком, пытаясь понять его. Мышь выглядела милой и невинной, однако постоянно была начеку, в любую секунду готовая броситься наутек, пошевеливая усами. Было трудно не провести сравнения с мышиными чертами лица Хелен и ее суетливыми манерами.

Ванесса не понимала, что все-таки Лео нашел в Хелен. Она не испытывала к невестке особой неприязни, но в той мало к чему можно было привязаться. Хелен не показывала свое истинное лицо и, похоже, остерегалась даже собственной тени. Лео мог бы жениться на любой другой – каждая девушка, с кем он заговаривал, таяла в его присутствии, и судя по тому, как им интересовались подруги Ванессы, любая из их дочерей не отказалась бы от возможности его очаровать, однако Лео выбрал Хелен, на которую нельзя было по-настоящему обидеться и которая не могла как следует постоять за себя в споре. Сейчас Хелен было пятьдесят три, но она до сих пор чем-то напоминала ребенка и в определенном смысле казалась более уязвимой, чем Сиенна, которая появилась весьма неожиданно, когда Хелен исполнилось сорок шесть. Хелен отчаянно стремилась всем угодить, улыбка не сходила с ее губ, но никогда не достигала ее печальных глаз.

– Вы видели Сиенну, когда гуляли? – спросила Хелен, входя в гостиную в сопровождении Ванессы. Она подошла к окну и машинально передвинула журналы на кофейном столике в углу. Одна беспорядочная куча поближе к другой, подумала Ванесса.

– Да, она каталась на велосипеде. Но тебе ведь пора везти ее в школу, не так ли? – произнесла Ванесса, взглянув на часы.

– Думаю, Лео захватит ее по дороге на свою встречу, – ответила Хелен.

– Может, ты сама ее отвезешь? Лео выглядит очень замотанным, похоже, рабочие вопросы его не отпускают.

Хелен вяло улыбнулась и начала собирать различные школьные принадлежности, разбросанные по комнате, складывая их в рюкзак дочери. Сиенна – это единственное, что интересует Хелен, подумала Ванесса, наблюдая за ней. Невестка редко общалась или встречалась с подругами, они с Лео не устраивали званых обедов и не выбирались в паб. Ее мир вращался вокруг послешкольных кружков Сиенны, игр на свежем воздухе и домашних заданий. Хелен следила за дочерью, как ястреб, вкладывая в нее каждую унцию своих сил. У Сиенны не было ни единой мысли, о которой не знала бы Хелен. Она до сих пор часто спала вместе с дочерью, в то время как Лео ночевал один. Ричард не потерпел бы такого даже на одну ночь, не говоря уж про семь лет. Возможно, у нынешнего поколения иное к этому отношение, но так повелось еще с тех пор, когда Сиенна была совсем крошкой. Ванесса часто задумывалась, не потому ли Лео слегка холодноват с дочерью. Сиенна обожала отца, а тот всегда выглядел отстраненно рядом с ней, и Ванессе приходило в голову, что возможная причина в том, что ее внучка встала между ним и Хелен. Лео часто повторял, что не любит детей, и вдруг в возрасте сорока пяти лет Хелен объявила о своей беременности. Лео не был суров к Сиенне, отнюдь нет, однако редко играл с ней и не казался особенно любящим или заинтересованным отцом, каким Ричард был с Элис. Впрочем, сразу после родов Хелен почти не подпускала Лео к дочери.

В свои самые мрачные моменты Ванесса думала, что это зависть вызывает у нее раздражение при виде того, как Хелен носится с Сиенной. Она считала, что у них с Элис были прекрасные отношения, но суть в том, что Хелен никогда не потеряла бы Сиенну. Ни за что на свете. Она не выпускала ее из виду слишком надолго. Вероятно, причина, по которой Хелен постоянно следила за дочерью, как раз и заключалась в исчезновении Элис. Хелен видела, что́ потеря ребенка сделала с матерью мужа; последствия пропажи Элис сопровождали их всю жизнь в Тисовом поместье, по сей день, несмотря на то, что миновало почти пятьдесят лет.

– Хорошо погуляли? – спросила Хелен, наблюдая в окно за Сиенной и своим вопросом возвращая Ванессу в настоящее.

– Да, я ходила к Дому викария. Там все готово к сносу.

Хелен медленно повернулась и посмотрела на нее, покраснев, но ничего не сказала.

– Странно, что от дома, когда-то полного жизни, осталась только холодная, пустая оболочка. Я понятия не имею, что произошло с семьей Джеймсов – Нелл и Бобби, так ведь их звали? Ты не знаешь, Лео?

– О чем, мам? – Сын появился в дверях, озабоченно хмурясь. – Хелен, ты не видела мои ключи от машины?

Его жена продолжала разглядывать Ванессу.

– По-моему, они на столе в столовой.

– Посмотри под кучами бумаг и газет, – посоветовала Ванесса. – Меня бы не удивило, если бы Бобби Джеймс находился в тюрьме. Ужасный ребенок, устроивший пожар в коровнике. Ты помнишь, Лео?

– Смутно. – Он покосился на Хелен, которая повернулась к ним спиной.

– Смутно? Я никогда этого не забуду. Он явно решил сжечь животных заживо. Ричард подоспел вовремя. – Ванесса нахмурилась. – А ты куда собрался?

– Я же говорил тебе, мама. Сегодня последнее совещание по земельному планированию в деревенской администрации. Завтра День «Д».

Хелен прошмыгнула мимо них с рюкзаком Сиенны.

– Почему бы тебе не позволить Хелен самой отвезти ребенка в школу? – спросила Ванесса сына. – Я бы быстренько поджарила для нас завтрак.

– Я куплю что-нибудь после собрания, мама. Хелен, ты приготовишь маме завтрак? Мне пора идти, иначе опоздаю. – Лео наконец нашел ключи и кинулся к выходу.

Ванесса обернулась, когда Сиенна ворвалась в комнату.

– Пока, бабуля! – воскликнула она, бросаясь в объятия бабушки, ее щеки раскраснелись от холода.

– Пока, дорогая, желаю тебе чудесного дня.

– Увидимся на собрании, Хелен! – крикнул Лео. – Я займу для тебя стул.

Ванесса посмотрела на невестку, которая, похоже, пребывала в своем обычном настроении. Ей не нравилось находиться рядом с Хелен, когда та была молчалива и задумчива; она опасалась того, что происходит под поверхностью. Ванесса всегда остро осознавала факт, что не вполне доверяет этой женщине, но по-настоящему не понимала почему, и это вызывало у нее чувство вины и опустошенности.

– Пойду прилягу, пожалуй, – произнесла она. – Ноги гудят, я гуляла дольше, чем нужно.

Ванесса остановилась у подножия огромной широкой лестницы, ведущей на верхний этаж дома. В большом георгианском поместье чувствовалось запустение. Краска на окне рядом с тем местом, где она стояла, давно облупилась; ковер на ступенях выглядел выцветшим и потертым, а несколько плиток под ее ногами потрескались. Отопление всегда работало слабо, если вообще работало, и в доме постоянно было холодно.

Ванесса начала медленно подниматься по ступеням, на каждой из которых что-то лежало – книги, предметы одежды и газеты. Она пробегала взглядом по отслоившимся обоям, украшенным разнообразными большими картинами и огромными зеркалами, пока не добралась до верха, где на полу у стены стояла фотография Ричарда и Лео. Это был черно-белый снимок, они вдвоем на тракторе, и Ванесса хорошо помнила тот день. Стоял жаркий июльский полдень, Лео тогда было года четыре, и Ричард посадил сына к себе на колени, чтобы тот мог управлять. Лео плакал все это время, желая поскорее слезть, а Ричард потерял терпение и шлепнул его. Ванесса тогда была беременна Элис и решила устроить семейный пикник в обеденный перерыв – Ричард все дни напролет трудился в поле, несколько недель подряд. Лео не хотел идти, и Ванесса знала, что в итоге все закончится слезами, но все равно пошла и повела сына, потому что ей было одиноко – удел жены фермера.

Как и она сама, Лео ненавидел жизнь на ферме. Однако в отличие от нее не пытался скрыть это. Он плакал, если падал, поднимал рев, если за ним гнался кто-либо из животных или когда пачкал руки. Элис, напротив, любила сельскую жизнь так же сильно, как отец. Чем страшнее приключение, тем лучше. Они с Ричардом обожали друг друга, и Элис расплакалась бы, если бы отец отправился куда-то без нее. Как только Элис научилась ходить, она всюду сопровождала отца, возвращаясь домой на его плечах после кормления коров или починки забора, такая чумазая, что Ванесса едва могла разглядеть ее лицо.

– Еще, папочка! – была коронная фраза Элис всякий раз, когда Ричард подбрасывал ее в воздух, или сажал на высокий забор, или перекидывал через канаву, отчего она всякий раз падала и ушибалась, а Ванесса в ужасе отшатывалась. Но через мгновение дочь уже отряхивалась и снова протягивала руки: – Еще, папочка!

Ванесса добралась до двери в свою спальню и замерла, как всегда, чтобы взглянуть на портрет Элис. На картине, которую она заказала, дочь была изображена в красном праздничном платье – как в ту ночь, когда пропала.

– Мамочка, почему мне нельзя остаться в комбинезоне? – послышался высокий голосок.

Ванесса посмотрела вниз и увидела зеленые глаза своей девочки, вопросительно глядящие на нее, пока дочь поднималась на площадку. На одной руке Элис несла красное платье, на другой – голубое атласное, и была в комбинезоне, пропитанном грязным растаявшим снегом после игры на улице. Вокруг губ виднелись пятна чего-то, похожего на шоколадный торт, а щеки и кончики пальцев покраснели, когда она вошла в теплое помещение. Ванесса взяла холодные ладони дочери и сжала в своих, растирая, чтобы согреть. Серебряный браслетик-цепочка Элис с болтающейся буквой «А», который Ванесса подарила ей на Рождество, сверкал под светом ламп.

В спальне Ванесса медленно приблизилась к окну и посмотрела вниз на подъездную дорожку. Сиенна помахала ей из окна машины. Ванесса помахала в ответ, и, когда автомобиль скрылся за углом, лицо девочки все еще мелькало перед ее внутренним взором.

Как же похожа на Элис, думала Ванесса. Она так похожа на Элис, что это почти невыносимо.

## Глава вторая

Уиллоу

Четверг, 21 декабря 2017 года


Каблуки Уиллоу Джеймс громко цокали, пока она поднималась по деревянным ступеням и пересекала сцену актового зала Кингстонской администрации, в котором проходили сотни рождественских спектаклей, летних ярмарок и вечеров игры в бинго.

Положив свои заметки на кафедру, Уиллоу спрятала дрожащие руки за спину и посмотрела на море лиц, глядящих на нее в ожидании. Она решила одеться элегантнее, чем обычно, но вдруг почувствовала неловкость из-за своего наряда – недавно купленного темно-синего блейзера и белой блузки от «Зара», узких джинсов и коричневых сапог. Уиллоу придала феном волнистость своему черному каре, нанесла любимую помаду «Шанель» нежно-телесного оттенка и темно-серые тени, подчеркивающие ее льдисто-голубые глаза. Но теперь она беспокоилась, что выглядит слишком формально. Уиллоу всегда старалась выглядеть попроще для встреч с жителями деревни, чтобы не казаться им чересчур официальной, но сегодня решила, что заключительная презентация оправдывает боевую раскраску.

Питер, смотритель здания, сообщил ей с гордостью, что выставил более сотни стульев перед выступлением. Все они теперь были заполнены, а запоздавшие слушатели все еще прибывали, толпясь в дверях. Питер, добродушный мужчина с седыми волосами и улыбающимися глазами, поведал, что занимает должность смотрителя почти сорок лет.

Стоя в ожидании, пока стихнет шум голосов, Уиллоу оглядела аудиторию в поисках знакомых лиц и заметила своего босса, Майка Скотта, разговаривающего по мобильному телефону. Их клиент, Лео Хилтон, с кем они больше года работали над планами жилищного строительства стоимостью в пять миллионов фунтов, только что прибыл и пробирался по проходу, чтобы сесть рядом с ним. Майк, как обычно, был свежевыбрит и одет в свою неизменную черную водолазку, джинсы и черное пальто. Лео, будто для контраста с ним, был в непромокаемой куртке, высоких ботинках и бейсболке. Место по другую сторону от Лео оставалось свободным – для его жены, предположила Уиллоу. Она встречалась с Хелен пару раз, мимолетно, и помнила ее как тихую женщину с тонкими чертами лица, которая не принимала большого участия в проекте.

Двумя рядами дальше сидел Чарли, приятель Уиллоу, и его родители – Лидия и Джон. Они гордо улыбались ей, оживленно общаясь со своими друзьями и соседями из Кингстона, где прожили более десяти лет. Джон ободряюще подмигнул Уиллоу, а Лидия помахала.

Вскоре в зале воцарилась тишина, лишь где-то сзади требовательно кричал маленький ребенок. Уиллоу глубоко вздохнула и заставила себя улыбнуться.

– Приветствую всех и благодарю за то, что пришли. – Хотя она наклонилась к микрофону, ее голос звучал тихо в переполненном помещении.

– Мы вас не слышим, уважаемая! – прокричал мужчина с задних рядов, и собравшиеся жители деревни снова стали перешептываться между собой. Уиллоу ощутила, как ее лицо вспыхнуло, а по коже побежали мурашки, когда она взглянула на Майка, хмуро наблюдавшего за ней.

Она начала возиться с микрофоном, безрезультатно постукивая по нему, пока Лео не выскочил на сцену и не включил его.

– Вот так, – сказал он, подмигнув ей. Пряди светлых волос выбивались из-под его кепки.

– Благодарю, Лео! – произнесла Уиллоу, и микрофон визгливо зафонил.

Она заметила, как женщины средних лет из первого ряда с обожанием смотрели на Лео, пока тот спрыгивал со сцены и возвращался на свое место. На каждом собрании, которое Уиллоу проводила вместе с ним, Лео, казалось, производил необычайный эффект на людей – как на мужчин, так и на женщин. Он излучал обаяние, но не напоказ; держался тепло, дружелюбно и предупредительно, часто запоминая мельчайшие подробности из жизни людей. Лео открыто говорил о собственных недостатках – какой он неорганизованный, рассеянный и забывчивый, – но всегда старался изо всех сил помочь. Ему не помешало бы подстричься, Лео часто появлялся в поношенной одежде, однако был очень хорош собой, напоминая Уиллоу ковбоев из вестернов, которые любил смотреть ее отец. Сиенна обожала Лео, хотя тот, похоже, никогда не был особенно увлечен дочерью. Он на нее не сердился, но, если Сиенна забиралась к нему на колени во время деловых встреч и задавала вопросы, Лео редко обращал на нее внимание. А если она скакала вокруг, когда Уиллоу с Майком приезжали к ним на участок по рабочим вопросам, то отправлял ее обратно в дом. Впрочем, что я в этом понимаю, подумала Уиллоу. Ее отношения с собственным отцом определенно оставляли желать лучшего, так что она имела мало положительного опыта.

Уиллоу вздохнула и заново начала свою речь.

– Доброе утро и большое спасибо, что пришли сюда в такой холодный декабрьский день. – Ее голос гремел по залу, микрофон наконец ожил. – Это прекрасное свидетельство замечательной сплоченности общины Кингстона, места, которое я хорошо узнала за последний год. И очень приятно, что многие из вас выбрались ознакомиться с нашим окончательным вариантом этого впечатляющего строительства. Завтра он будет представлен архитектурному департаменту.

Уиллоу глубоко вздохнула и, осмотревшись, поймала взгляды нескольких местных жителей, с кем работала в прошлом году: выслушивая их и развеивая озабоченность по поводу увеличения интенсивности дорожного движения, к которому приведет строительство; встречаясь с ними за кофе, чтобы погасить их страхи насчет утраты здания деревенской ратуши; обсуждая вопросы о плане развития территории, чтобы передать их сотрудникам отдела по охране окружающей среды в Брайтоне, с которыми она находится в крепких, доверительных отношениях, для достижения различных компромиссов, устраивающих всех участников.

– Теперь, на заключительном этапе проектирования, надеюсь, вы понимаете, как мы благодарны каждому из вас, кто обратился к нам, сотрудничал с нами и поддержал точку зрения нашего архитектурного бюро – плечом к плечу с мистером Лео Хилтоном, разработавшим этот долговременный, взаимовыгодный и впечатляющий новый проект для Кингстона. Я знаю, многие из вас глубоко опечалены тем, что вместо этой прекрасной деревенской ратуши и Дома викария, которые так дороги вам, здесь вскоре появится нечто иное. Но, уверяю вас, мы внимательно выслушали все пожелания и сегодня хотим предложить вашему вниманию презентацию нового общественного центра с библиотекой. Как мы надеемся, он станет точкой притяжения для всех жителей деревни.

Уиллоу повернулась к экрану проектора и продемонстрировала первое изображение. Ей потребовался месяц, чтобы полностью разработать весь проект, состоявший из десяти частных домов и «общественного хаба», как любил называть его Майк. Однако этому предшествовали двенадцать месяцев борьбы: сбор экспертных заключений, составление отчетов, победа над различными консультантами, от кого зависело утверждение планов, и – наиболее сложное из всего – привлечение на свою сторону местных жителей, чтобы они не возражали против реализации проекта. А он вышел на финишную прямую, и до его одобрения оставалось лишь двадцать четыре часа.

– Не мог бы кто-нибудь погасить свет? Спасибо, Питер, вы мой герой! – произнесла Уиллоу, когда тот показал ей большой палец с противоположного конца зала и щелкнул выключателем, погрузив всех присутствующих во тьму. – Надо будет подарить вам супергеройский плащ на Рождество! – добавила она, и зрители заулыбались.

Уиллоу начала свой доклад, сопровождая его изображениями на экране, но первая же картинка «Коттеджный поселок “Тисовое дерево”: реализованная мечта» вернула ее в тот день, когда Майк вызвал ее к себе в кабинет и объявил, что ей дают первый крупный самостоятельный проект. После без малого пяти лет попыток Уиллоу как-то проявить себя, пока она изготовляла чертежи для других архитекторов, застряв за своим столом и лишь изредка выбираясь по особому приглашению на строительные площадки и встречи с планировщиками, но в то же время отчаянно желая создавать собственные пространства и не получая на это шанса, ей поручили разработать с нуля проект стоимостью в пять миллионов фунтов.

– В общем, задача непростая, Уиллоу, – сказал Майк, наклонившись через стол. – Мы сносим не только занесенное в охранный список георгианское поместье, освобождая площадку под новые дома, но и коттедж викария с деревенской администрацией, чтобы привести в порядок дорожную инфраструктуру. – Он постукивал ручкой по блокноту, пока не продырявил страницу. – Это здание относится к заповедной зоне, однако оно блокирует весь участок. Мы не можем строить вокруг него. Большой красивый особняк считается сердцем деревни, его все любят, поэтому тебе нужно спроектировать новую застройку таким образом, чтобы она выглядела гораздо интереснее нынешней. Позднее нам потребуется найти консультанта по охране окружающей среды, и он объяснит, что проект улучшает и сохраняет территорию, а также нескольких специалистов-экологов, которые подтвердят, какой она будет зеленой.

По мере того как Майк продолжал, до Уиллоу начинало доходить, что дом, который шеф описывал как «сердце деревни», кажется ей пугающе знакомым. Очень быстро ее энтузиазм сменился страхом, а по шее поползли мурашки.

– Очень важно – и мы надеемся, что это дело как раз по тебе, – получить согласие местных жителей и убедить их, что существующее здание торчит там как бельмо на глазу. Кроме того, разумеется, тебе нужно найти инженера-строителя, который заявит, что оно разваливается. Это будет нелегко.

– Ты говоришь о Тисовом поместье? – уточнила она, широко раскрыв глаза.

– Хорошо, что ты его знаешь. В общем, понимаешь, с чем мы столкнулись. – Майк взъерошил свою свисающую челку и откинулся на спинку кресла.

– Почему Лео Хилтон хочет снести его? Оно принадлежало его семье много поколений. Его мать ведь еще жива? – Уиллоу не могла скрыть своего удивления.

Майк нахмурил брови.

– Думаю, мать Лео Хилтона не входит в число проблем, которые нам придется решать в данный момент. Он упоминал, что она плохо себя чувствует, и у него есть доверенность, вот и все, что имеет значение. Ты так говоришь, будто знакома с этой семьей, ты их откуда-то знаешь?

– Конечно нет. Просто родители моего приятеля живут в Кингстоне, они упоминали Тисовое поместье. Хилтоны там отлично известны, – добавила она, чувствуя, как краснеют щеки.

– Хорошо, если твои близкие живут в Кингстоне; возможно, они помогут нам заручиться поддержкой местных. Ну а если данный проект представляет для тебя какие-то сложности, я могу предложить его Джиму. Я-то полагал, ты будешь на седьмом небе от счастья.

У Уиллоу вертелся на языке вопрос – обязательно ли сносить Дом викария, в котором ее отец провел первые тринадцать лет жизни, но это вызвало бы много подозрений. Она выяснит это достаточно скоро. На мгновение Уиллоу задумалась, не спрашивал ли Лео Хилтон конкретно о ней, но она не была уверена, что он вообще знал о ее существовании, не говоря уж о месте работы. А если даже и знал, зачем ему разыскивать ее?

Пока Майк внимательно смотрел на Уиллоу с прищуром, постукивая пальцами по подлокотнику, она едва сдерживалась, чтобы не заявить, что не сможет этим заняться. Мысли лихорадочно метались: ей представился шанс проявить себя после стольких лет учебы и студенческих долгов. Даже уже получив диплом архитектора, Уиллоу старалась, чтобы ее воспринимали всерьез в отрасли, где преобладают мужчины. А теперь внезапно проект, о каком она могла лишь мечтать в начале карьеры, оказался преподнесен ей на блюдечке, но с оговоркой, что придется работать с Хилтонами – семейством, которое, по сути, сломало жизнь ее отцу.

– Я очень рада, Майк, спасибо большое, – произнесла она. – Наверное, просто слегка ошеломлена. Это весьма неожиданно.

– Верно, – хмуро согласился он. – Ну, не настолько уж и неожиданно. Ты усердно работала, Уиллоу, и мы чувствуем, что ты готова, а если вдруг нет, то мне важно знать это сейчас.

– Безусловно я готова! – заверила она, пытаясь не думать о разговоре, который ей предстояло по этому поводу провести с отцом. Уиллоу боялась этого разговора, а теперь, когда проект был почти завершен, надеялась вообще избежать.

Но за прошедшее время, пока ей удавалось выбросить из головы мысли об отце, туда словно прокрался другой человек. Шестилетняя Элис, младшая сестра Лео Хилтона, сбежавшая от родителей во время новогоднего праздника в Тисовом поместье, в последний день 1969 года. «Неразгаданная тайна исчезновения Элис Хилтон», как называли это газетчики. Девочка пошла искать в снегу своего щенка и, прежде чем пропасть в ночи, столкнулась с молодым Бобби Джеймсом – отцом Уиллоу. Он снова и снова повторял полицейским, что не знает о дальнейшей судьбе Элис, но те нашли его носовой платок с пятнами ее крови, и по сей день, почти пятьдесят лет спустя, полиция – и Ванесса Хилтон – подозревали, что он имеет какое-то отношение к ее исчезновению. Несколько лет назад Уиллоу узнала, что ее отец тогда был уже хорошо известен полиции, поскольку огреб неприятностей из-за поджога коровника Хилтонов. Она была уверена, что это произошло случайно, но, когда потребовала от отца объяснений, тот замкнулся. Полицейские давили на него три дня и три ночи, заставляя признать вину в исчезновении Элис, пока он не сорвался и не набросился на дознавателя, швырнув стул в окно комнаты для допросов. После чего Бобби Джеймса отправили в исправительное учреждение для несовершеннолетних преступников, где над ним ежедневно издевались и избивали охрана и заключенные, пока он наконец не вышел оттуда три года спустя.

Уиллоу представляла эту сцену в полицейском участке так ясно, словно находилась там сама. Она знала, что ее отец не причинял вреда Элис, но понимала также, что, когда он вот так отказывается говорить, его молчание легко принять за чувство вины. Уиллоу пыталась бороться с этой чертой его характера, однако отец наотрез отказывался обсуждать события минувших дней, как бы она ни умоляла.

В конце концов Уиллоу сдалась. Нежелание отца рассказывать о своем прошлом вызывало в ней глубокую обиду, которая и заставила ее согласиться на проект «Тисовое дерево». Вероятно, работая на Хилтонов, она сумеет найти какие-то следы его жизни в Доме викария, узнает что-нибудь о Лео, об Элис и обо всем том, о чем отец никогда не говорил с ней. После жизни среди секретов это была слишком заманчивая возможность, чтобы отказываться.

Но почти сразу после того, как Уиллоу согласилась вести проект, Элис Хилтон стала являться к ней во сне – всегда в красном платьице, которое, как писали газеты, было на ней в ночь исчезновения. Отныне пропавшая Элис постоянно незримо присутствовала в жизни Уиллоу. Сейчас ей было бы пятьдесят четыре года, но, исчезнув, она навечно застыла во времени – шестилетней девочкой в красном одеянии.

Во время посещений объекта, пока они просматривали планы Тисового поместья, Сиенна, дочь Лео Хилтона, порой показывалась наверху – копия Элис с портрета, висевшего в холле, отчего по рукам Уиллоу пробегали мурашки, и она заставляла себя не глазеть на девочку.

Дверь актового зала внезапно хлопнула, и появилась Хелен. Ее бледные щеки залились краской, когда присутствующие обернулись к ней. Она заозиралась в поисках Лео, тот помахал ей, и Хелен направилась к нему вдоль ряда, шепотом извиняясь перед привставшими людьми.