Сергей Главатских
Очевидное-Невероятное

Сергей ГЛАВАТСКИХ

ОЧЕВИДНОЕ-НЕВЕРОЯТНОЕ.

Роман.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

«ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ».

1.

РУКОПИСЬ ИЗ БАНКИ.

Меня зовут Зигмунд Фрейдович Дзержинский. Вы не представляете, как я рад, что мы наконец-то встретились! Я много бы отдал, чтобы узнать, какая временная пропасть пролегла между нами – просто для понимания, насколько изменился язык общения на данном, конкретном участке суши, ведь от этого в немалой степени будет зависеть, дойдёт ли до адресата самоё содержание этих строчек или нет? Мне также не известно, кто вы: мужчина или женщина, старик вы или молодой человек, какого вы роду-племени, и что за намерения имеете относительно сего послания! Я даже не знаю, прочтёте ли вы его до конца или бросите на полуслове, а то и используете по иному (санитарно-гигиеническому) назначению, – ничего этого я не знаю, и не могу знать, но мне верится отчего-то, что интерес ваш к рукописи, по мере погружения в текст, не угаснет и в результате мы расстанемся друзьями.

Первый вопрос, который у вас неизбежно возникнет при обнаружении рукописи: «А почему, собственно, в банке?». Ну, так он самый простой. Во-первых, сообщение моё оказалось слишком большим по объёму, на что я, если честно, не рассчитывал. Сначала, как водится, пытался запихнуть рукопись в бутылку, но затея эта провалилась. И тогда я подумал, что «слава Макинтошу!», я ведь ни разу в своей жизни ничего не размещал в банке, как это делают многие достойные люди, и вот теперь у меня есть прекрасная возможность восполнить этот недостаток! И, да, про Макинтоша, вы не в курсе – это наш теперешний магистральный Бог. Но об этом будет отдельная глава, может быть, основополагающая во всём послании.

Теперь, что касается содержания и формы. Я, конечно же, постараюсь описать события в том порядке, как это было на самом деле. Выдержать точную хронологию мне помогут мои внутренние переживания, которые органично вытекали одно из другого, и каждое из которых никак не могло возникнуть прежде, чем появилось предшествующее ему. Подобный принцип построения композиции мне близок и понятен более всего и если ум ваш настроен скорее на иной, модернистский нарратив, то, увы, рассказ мой, вероятнее всего, вызовет у вас лёгкое раздражение. Что до формы, то и тут я не собираюсь искать что-то новое, а с удовольствием воспользуюсь привычной структурой повествования, состоящей из глав и частей, которых, как это случается чаще всего, будет две.

Пару слов о том, кто я таков и что из себя представляю. Ранние годы: садик, школа, институт, всё, как у всех, поэтому ничего интересного. Считаю эту часть

2.

жизни бессознательной. Мы ведь толком почти ничего не знаем о детском периоде человечества, правда? Всё на уровне общих представлений: как-то одевались, что-то ели, жили в пещерах, пачкали стены своим древним граффити и пусть не всегда гигиенично, но зато успешно размножались. Для многих из нас такие понятия, как мезолит, неолит, и, уж, тем более, извините, палеолит, всего лишь смутные образцы малоупотребимой, почти абсценной, лексики! Узнаем что-то новое – хорошо, нет – нет. Довольствуемся тем малым, что доступно исторической науке и живём всё дальше и всё хуже, совершенно при этом, не смущаясь собственного беспамятства. А, может быть, как раз благодаря ему.

По-настоящему я начал что-то значить в собственных глазах в тот момент, когда впервые утратил истинный смысл происходящего вокруг меня. Тот «Я», который, когда-то ходил в садик, в школу и в институт и смотрел из меня на мир своими удивлёнными смышлёными глазами, однажды просто убежал из меня, не оставив мне ничего из того, что я успел узнать и понять. Вы не представляете, как сильно я растерялся в этот момент! Однако, я растерялся бы ещё больше, знай я тогда, что моё «Я», сука такая, бросило меня не навсегда, а будет потом время от времени напоминать о себе краткими, ничем немотивированными визитами! И вот это, скажу я вам, самая жуткая и самая невероятная вещь во всей моей истории!

Но моя внутренняя растерянность, это бы ещё ладно, видели бы вы, какие мощные колебания вызвало моё новое состояние в среде тех, кто считал меня столпом трезвости и благоразумия! Для ясности дела привожу один только эпизод. Был день рождения какого-то моего то ли друга, то ли недруга, не помню. Для меня и те, и другие всегда были овощами с одной грядки. Позвали – пошёл. Сидели у него (неё) на даче, много ели и ещё больше – пили. И вот какой-то очередной тост, я беру бокал, поднимаюсь и вижу за столом десять обезображенных трупаков! Трупаки хохочут, хрюкают и, простите, пукают. Я тогда иду на кухню и выбрасываю из окна всю выпивку, какая была в доме! Ящик водки и два – вина! Эти – в шоке! Типа, ты чё быкуешь, с баобаба рухнул! И пендаля мне – дуй отсюда, кака вологодская! Я, помню, такой недовольный остался – почему «вологодская»? Ну и пошла молва по губернии!

Тут кто-то из особо участливых потащил меня к Важному Специалисту по душевным расстройствам и тот, с нескрываемой скукой выслушав мою печальную историю, вполне определённо высказался на предмет отправки меня в Специальное Заведения Закрытого Типа с труднопроизносимым названием.

По честности я немного засомневался.

– А, может, лучше сразу пристрелить?

– Вас то, может, и лучше, – согласился душевед. – Но вот что делать с ним, в смысле, с беглецом? Где искать? Как воздействовать? А ведь главный герой этой трагической саги именно он. Не вы, он. Понимаете? Поэтому вы нам интересны, как приманка. Путь один: придётся ловить на живца! Чтобы было виднее, назначим вас на высокую должность, так что с внешней стороны вы даже выиграете. Плохо разве?

Он говорил с тою же непогрешимой убеждённостью, с какой звучит для каждого из нас стартовая фраза всей нашей жизни: «Ма-ма мы-ла ра-му!»

На прощание, и это мне запомнилось особенно отчётливо, специалист доверительно похлопал меня по плечу и прямо посмотрел в мои потухшие глаза.

– Скажите честно, Зигмунд Фрейдович, ведь есть у вас ощущение, что вы сбросили с себя шкуру доисторического животного и вышли из пещеры на солнечную сторону жизни?

3.

– Такое ощущение у меня есть, – согласился я, – правда оно пока как-то слабовато.

А ещё именно от него я впервые услышал своё настоящее имя, и оно мне не сразу понравилось, было ощущение, будто где-то прямо возле самого уха блямкнула ненастроенная струна! Фамилия определилась уже по прибытию на место моего нового существования, но как раз к фамилии я привык даже раньше, чем её произнесли вслух.

После визита к Важному Специалисту моё, хоть к тому времени и весьма изменённое сознание, стало выстраивать какую-то промежуточную образную систему. Эта промежуточность чувствовалась буквально во всём, и хоть я вышел на солнечную сторону, тени от несуществующих предметов и явлений, тем не менее, возникали вокруг в огромном количестве. Чего стоили, например, надоедливые сгустки прошлого, чаще всего не моего, а чьего-то, говорившие со мной хоть и на доисторическом, но вполне понятном мне наречии! Они помогли мне разглядеть в хаосе окружавшей меня действительности знакомые очертания пра-пра-пра-родительского дома, вождя племени, смачно пожирающего у костра олений масол, а ещё – старейшин, расположившихся по обе стороны от босса и жадно потакающих его начальственным инстинктам. В отблесках костра звёздно искрились на груди вождя боевые и трудовые знаки отличия, а голову его украшал красноармейский шлем, сильно испачканный кровью то ли оленя, то ли старейшин.

Ко мне подбежала худая бледная девушка с глазами мыши, угодившей в мышеловку, в которой я не сразу узнал свою младшую сестру. Или, может быть, не свою, а – соседа. На девушке был поношенный свитер с ожерельем из птичьих перьев, брюки-клёш, обувь на толстой подошве и фенька на длинноволосой голове. В одной руке она держала гитару с проломленным барабаном, в другой, папиросу, плотно набитую дурью.

– Дай прикурить, – попросила меня сестра, тряся папиросой, словно знаменем победы.

Я, помнится, сразу подумал о Жанне Д, Арк.

– Вон же, – сказал я, потрясённый тем, как в человеке одновременно могут уживаться первобытный страх и суетливое позёрство зарапортовавшегося гопника, – целый костёр. Работает круглосуточно, без перерывов и выходных!

– Ну да, ща-ас… – Сестра покосилась на вождя, раздираемого диким приступом кашля, и лихо сплюнула сквозь щербинку в верхнем ряду, после чего я понял, что это вообще ничья не сестра – ни моя, ни соседская, а самая, что ни на есть, Йоко Оно. – Думаешь, кто-то позволит! Знаешь ведь, огонь этот священный и используется исключительно в ритуальных целях!

В подтверждение её слов к костру вышли два гвардейца в киверах, эполетах и аксельбантах и дежурно замерли в протокольных позах. Даже тот факт, что бесчувственное тело Великого Орденоносца с копытом в глотке в это же самое время суетливо укладывали на носилки в преддверие прибытия «Скорой», не поколебал их решимости стоять тут до окончания ледникового периода! Или его начала – я в этом так толком и не разобрался. Поняв, что теперь ей уж точно ничего не обломится, безутешная вдова Джона Леннона отобрала у дерущихся старушек остатки оленя, и громко крикнув «Намасте!», скоропостижно удалилась прочь!

– И всёже, – подумал я после её ухода, – эта Йоко Оно какая-то промежуточная, и потому неубедительная!

В ней, конечно же, было больше моего представления о ней, чем её самой.

Почему среди прочих картин периода промежуточности, мне запомнилась именно сцена у родового костра, я не знаю, ведь архетипические сгустки прошлого,

4.

мне думается, предъявляли моему неустойчивому сознанию и куда более драматические сюжеты!

Именно тогда впервые появилось у меня желание как-то описать происходящее: не в назидание кому-то, но просто – в собственное пользование, однако последовавшие за этим события были столь впечатляющими и яркими, что пришлось на какое-то время забыть о своих литературных амбициях и, как говорится, с головою окунуться в бурлящую пучину жизни!

Довольно важным во всей моей истории мне представляется День Отъезда.

Не берусь сказать точно, откуда именно забирали меня представители Ведомства Важного Специалиста, – с той поры и до конца своих дней я мысленно обращался к нему с большой буквы, – но, помню, было уж как-то слишком грустно и одиноко. Собрались все, кому я когда-либо был дорог, включая съеденного оленя, а это значит, что только он и пришёл.

Я вернул благородному животному недостающее копыто, отнятое у него моими соплеменниками исключительно в целях собственного выживания, обнял его за могучую шею и спел на ухо:

Вернись, лесной олень,

По моему хотенью,

Умчи меня олень,

В свою страну оленью!

Где сосны рвутся в небо, где быль живёт, и небыль,

Умчи меня туда, лесной олень!

Животное живо откликнулось на мой призыв и, переломившись в передних ногах, гостеприимно предоставило мне спину. Но кто ж позволит? Только взобрался, сняли, гады, и пересадили в специализированную колесницу с мигалкой, показав тем самым, что моя личная солнечная сторона находится в противоположной стороне.

Как только олень ускакал в свою страну оленью, его сменила Жанна Д, Арк, но только не та – с проломленной гитарой, а настоящая – с проломленной головой. За её спиной смутно маячили стражники, они о чём-то переговаривались меж собой на средневековом французском, и при этом то и дело посматривали на часы. Как оказалось, современный Rolex неплохо гармонировал с гремучими латами и хорошо просматривался сквозь прорезь забрала!

Девушка подошла к машине вплотную, дохнула на стекло и нарисовала там сердечко. Я не мог отвести он неё восхищённого взгляда! Где-то на одной из пожелтевших семейных фотографий с отгрызенным уголком я видел эту ямочку на подбородке. Видел эту упрямую чёлку и оттопыренные уши.

– Желаю вам приятного пути, – обратилась она ко мне звонким девчёночьим голосом. – Тем более, что он у вас единственный.

– А у вас? – спросил я бедняжку на всё том же средневековом французском – мне так была нужна её поддержка! – Разве что-то поменялось бы в мире, не сгори вы на костре в свои четырнадцать? А так – поиграли бы с подружками в «классики». Потом вышли бы замуж, познали радость материнства! Ходили бы по утрам на сельский рынок за сыром и фруктами!

Может, ответь мне она тогда, что-то бы и поменялось в моей жизни, но девушке не дали, ибо пробил её час, да и мой тоже.

Час Rolex!

Тут делаю важную оговорку. Я прекрасно понимаю, одно дело выражать мысли в устной форме и совсем другое – излагать их на бумаге. Кстати, как она? Не

5.

слишком пострадала от времени? Мне почему-то кажется, что листы должны были слегка подъистлеть и это даже хорошо, это придало бы всей моей истории

дополнительное правдоподобие! Разве нет? Впрочем, так ли это важно? Понятно, что куда больше меня волнует качество текста. Не знаю, насколько он выдержан стилистически, не берусь судить. Скорее, это работа дилетанта, может, графомана. Даже допускаю, что графомана в квадрате! Да, наверное. Типа, когда-то прочитал единственную книжку и, с удивлением открыв вполне доступную простоту ремесла, попробовал сделать то же самое. При всех входящих, впрочем, на то лишь уповаю, что послание моё не лишено искренности и неизменного стремления к точности изложения фактов, деталей, а, главное, чувств.

Итак, отъезд. Ждал ли я ещё кого-то? Мне кажется, нет. Как только меня усадили в машину, мне тут же сделалось спокойно и даже умиротворённо. Жанну увели на костёр, я же откинулся на спинку сидения и вытянул ноги настолько, насколько позволяли мне размеры катафалка.

Мысль о катафалке пришла мне в ту секунду, когда я писал эти строки. Тогда я просто вытянул ноги и получил от этого удовольствие. И вот же додумался: а вдруг каждый из тех, кому предстоит вытянуть ноги в катафалке, получает от этого удовольствие? Ну, просто потому, что, в отличие от тех, кто его провожает в последний путь, в своём собственном измерении, он трактует текущее событие абсолютно не так, как они и просто тупо ловит кайф от такого положения вещей?

– Ну как, Топор Валерьяныч, – обратился ко мне одноглазый человек – один из двух, сопровождавших меня в поездке. – Вы готовы?

– Зигмунд Фрейдович, – поправил я надзирателя, совсем на него не обидевшись. Сумасшедший, что возьмёшь!

– Да хоть Иисус Иосифович, в вашей нынешней системе координат это не имеет никакого полового значения!

Надо отдать ему должное, одноглазый вступил со мной хоть в какой-то диалог, хотя, судя по его профессионально отрешённому виду, вовсе был не обязан этого делать.

Сопровождающие заняли свои места – один с шофёром, другой – напротив меня и мы тронулись в путь.

2.

ШИРОКА СТРАНА МОЯ РОДНАЯ.

Пока машина добралась до места, мы проехали очень много стран и государств с разной степенью развитости, – как живут в них люди, было видно сразу. Три названия я запомнил на всю оставшуюся жизнь: Ликино-Дулёво, Курово-Александровское и Усолье-Сибирское. Последнее почему-то запало в душу более прочих!

– А как называется наша страна? – поинтересовался я у сидящего напротив человека с козлиной бородой.

– Очевидное-Невероятное, – через паузу ответил за козлобородого одноглазый. – Довольно распространённое название для этих мест.

Он «выловил» моё изображение в зеркале заднего вида.

– Что такое? Не понравилось?

6.

– Вообще! – возмутился я и тут же понял, что давно уже не возмущался чем-то или кем-то. Как и не восторгался. Значит, чувства мои потихоньку возвращаются, а вот радоваться этому или нет, я пока не понимал.

– Хочу вас предупредить… – способ общаться через зеркало, видимо вполне устраивал одноглазого. – Вы слышите?

– Каждое ваше слово, отдаётся во мне многократным эхом, – искренне заверил я моего собеседника.

– Хочу вас предупредить – там, куда мы едем, система «нравится-не нравится» не работает! И чем раньше вы к этому привыкните, тем мощнее и непоколебимее будет Держава!

– Чья?

– Ваша, Зигмунд Фрейдович, ваша. Чья же ещё?

– Позвольте полюбопытствовать… – Прежде я никогда не выражался в таком духе и то, что я обратился к собеседнику подобным образом, вызвало у меня спазм в голове. В его голове, похоже, тоже. – Но если не действует эта простейшая система, тогда на что же мне рассчитывать? На проживание в хлеву и питание из корыта?

На этот раз ответил козлобородый.

– Если произнесёшь ещё хоть одно слово, идиот, – пообещал он, даже не открыв глаз, – я выброшу тебя из машины на первой же помойке!

Странно, подумал я, но почему именно на помойке? Это ж дополнительные трудности – ты уже готов выбросить человека, а помойки нет. Жди теперь! Глупость какая-то!

Больше не говорили. Козлобородый вновь предался грёзам, а одноглазый, прикрепив к лобовому стеклу бумажку с тестом, стал тренировать зрение единственного глаза.

Я глядел за окно на пустынные луга, голые берёзовые рощи, на серое низкое небо и пытался анализировать своё нынешнее положение. Но умение анализировать, в отличие от способности радоваться за улетевших дятлов или сожалеть по поводу опустевших дупел, к тому времени ещё не вернулось и было похоже, что это навсегда. Я подумал, что все самые важные качества, свойственные моему организму забрало с собой сбежавшее «Я», оставив мне на прожитие только самые необходимые для жизни способности – те, которые позволят мне просто не умереть с голода или не утонуть в ванной. Как раз то, что требуется для укрепления Державы.

Машина, меж тем, выкатила на крутой берег реки, дорога теперь пролегала по самому краю обрыва, казалось, одно неверное движение или даже, просто вздох, и ты вместе со всей этой кучей железа и человеческого материала кубарем полетишь в пропасть! Значит, страх тоже вернулся и вот в этом уж точно нет ничего хорошего!

За рекой простиралось огромное, ровное, как столешница, поле до горизонта. Поле будто выгладили утюгом и хорошенько отпылесосили. И это было даже пострашнее, чем дорога по-над пропастью!

А ещё я вдруг как-то сразу, в одно мгновение почувствовал какую-то, блин, невероятную, первоначальную тишину! Как вам это слово – первоначальную? На первый взгляд, оно кажется совершенно неуместным, правда? Но, если задуматься, то уже не придёт в голову какого-то более точного определения, чем это! Одним словом не берусь вам объяснить это как-то более грамотно с психологической точки зрения, но я почувствовал в этой тишине что-то такое, что существовало ещё до того, как возник весь этот бардак! И что интересно, тут же нашлось объяснение! Ну, конечно, подумал я, это же естественно – в пределах такого вот бесконечного, почти космического простора, разве может существовать вообще какой-то звук? Да

7.

будь это хоть всемирное землетрясение или цунами, бесконечное пространство пустоты просто поглотит всё это на корню. Поглотит и не заметит!

Однако, объяснение – объяснением, но испугался то я здорово!

В поисках хоть чего-то живого и привычного я повернулся в противоположную сторону и страх мой возрос многократно! Откуда что берётся – слева от меня, всего в нескольких сантиметрах от обочины, прямо на глазах вырастала отвесная горная круча, уходящая настолько высоко, что не было видно края! И вот теперь представьте: справа обрыв, внизу река, как мне подсказал позвоночник, довольно полноводная и глубокая и, наконец, неприступные горы, а между всем этим, на узком жизненном пространстве – дорога. И твоя машина на ней! И вот ты едешь куда-то и, когда всё это закончится, ты не знаешь. Плевать уже даже, куда и зачем именно ты едешь, молишь Бога только об одном – доехать бы!

Уж, не на этот ли путь намекал Важный Специалист?

Стоп! А что думают на тему окружающей действительности мои почтенные спутники? Уж эти-то наверняка должны блажить на весь свет и рвать на себе волосы! Ну, или на мне!

Я поглядел на соседа – козлобородый спал так глубоко и беззаботно, что хотелось немедленно составить ему компанию. Что до одноглазого, тот по-прежнему увлечённо тренировал всевидящее око! Судя по буквам, произносимым вслух, он так и не продвинулся ниже первой строчки.

Но был же ещё водитель – скажете вы. С этим то что? А ничего! Позже мне объяснили, что маршрут от Офиса Важного Специалиста до Очевидного-Невероятного отлажен настолько, что никакого водителя и не требуется! Вот так. И вообще, как рассказали мне мои новые знакомые, роль водителя в обществе сильно преувеличенна.

– Вы ж проехали как-то полдороги, и вас совершенно не волновало, кто там, за рулём? И есть ли там вообще кто-то?

– Верно. Но только до тех пор, пока ситуация не вышла из-под контроля!

– О, да! И тогда последнее упование на мастерство шофёра, не так ли?

– Именно!

– То есть, на человеческий фактор?

– То есть, да.

– А известно ли вам, многоуважаемый, Зигмунд Фрейдович, что в восьмидесяти случаях всех смертельных аварий, причиной трагического конца служит как раз-таки человеческий фактор? Человек – существо слабое и непредсказуемое. Может, у него жена загуляла? Или ребёнок заболел? Может, сон плохой увидел? И ещё – миллион всяких «может»? Так вот вы и подумайте – может, ну его, на фиг!

Аргумент, конечно, весомый, что там говорить, но там – на дороге, разве могло мне прийти в голову что-нибудь подобное!

«Это что же получается, – подумал я тогда, – вся эта экстремальная ситуация касается исключительно меня одного?»

Короче, сижу и глазами хлопаю. Повторяю, как заведённый: Ликино-Дулёво, Курово-Александровское, Усолье-Сибирское! Ликино-Дулёво, Курово-Александровское, Усолье-Сибирское! Ликино-Дулёво, Курово-Александровское, Усолье-Сибирское!

И уже, когда подумал, что всё – конец света, уже руки на груди сложил, чувствую внутри приятное и, как бы сказать… понятное тепло. Вот! Знаете, будто грелку проглотил! Качаюсь в такт движения, машина идёт ровно, плавно и никакой опасности больше не существует. Была, да вся вышла. Наверное, что-то подобное

8.

испытывают космонавты, когда преодолев земную гравитацию, погружаются в невесомость! Это, знаете, что было? А вот никогда не догадаетесь. Это оно тогда первый раз меня и посетило, моё «Я». Устроилось на насиженном месте и просто так, будто ничего особенного, будто мы в домино играем, бормочет:

– Ну что, чувак, обкакался?

– Близко к тому, – признаюсь, а сам ещё не до конца понимаю, кто это.

– Объясняю: все эти твои неожиданные переживания – исключительно результат нашей встречи! Просто ты посмотрел на всё моими глазами.

Только тут понял – кто это!

– А, может, моими?

– Да нет, чувак, именно что – моими, а это, поверь, не одно и то же. Теперь ты понимаешь, от чего я тебя избавил?

Тут машину качнуло, да так, что козлобородый ударился ухом об дверь. Проснулся и орёт – какого, типа, хера? И – в лоб отточенным движением. Мне хоть и больно, но сижу, молчу. Делаю вид, что на Луне.

Одноглазый защитился.

– Отстань от него, в этом месте всегда трясёт. Забыл?

– При чём тут! Ты послушай, чё он несёт!

– Ну и несёт, – сказал одноглазый, – и что? – Потом снова буквы называет. –Е…М…Ш…К… С сумасшедшего какой спрос!

Послушал малость – вроде угомонились. И машина снова перешла в плавный режим. Настолько плавный, что я ещё подумал – какое ровное переключение скоростей, прям ни сучка, ни задоринки!

– Давай потише, – попросил я «Себя». – Ты ещё здесь?

– Здесь, – сказало «Я», – но только на минуту. Значит, слушай и запоминай. Тот мир, который ты только что видел – он и есть то, что существует на самом деле.

– Да ну? – удивился я.

– Болт гну! – Ёрничать в такой ситуации! – Надо тебе это?

– Мне? Нет.

- Вот я от тебя и ушёл. Поэтому и ушёл, понимаешь? Чтобы ты с ума не сошёл! Мир – это белый лист и каждый из нас разрисовывает его кистью своего воображения. Когда краски заканчиваются, на помощь приходят общественные институты со своими законами, императивами и моральными кодексами. А ещё есть политика, история, Фонды спасения и прочая мишура! Красок, знаешь, сколько? Боюсь, что никто этого не знает! А, главное, человеку уже никогда не вырваться из этого бесконечного художественного процесса. Но попадаются редкие идиоты, типа тебя и вот тогда с ними происходит нечто вроде того, что сейчас произошло с тобой. В смысле, со мной. Это я для примера, ты, надеюсь, понял? Так что давай, скажи мне «спасибо», чувак, и до новых встреч! Рисуй дальше! И убери ты руки с груди – смотреть противно! Раз, два, три!

Открываю глаза и о, восторг, о, небеса – всё, как прежде! Даже ещё лучше! Просматривается буквально каждый листик на дереве! Каждая росинка на травинке переливается всем цветами радуги! И их гораздо больше, чем принято считать – цветов этих! И всё в кайф! Как-то в детстве родители возили меня в Польшу. Всего-то – в Польшу. Но и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что кроме серого цвета существуют ещё и красный, и голубой, и чёрт его знает, какой ещё! Без названия! И мне, пацану без слуха и голоса, всё время хотелось петь! Тогда – не стал Постыдился. Чужбина всё-таки! А тут, сидя на заднем сидении спец автомобиля, несущего меня по просторам родимой стороны, я не сдержался и заорал во весь голос:

9.

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

Что было с моими сопровождающими – вы не представляете! Козлобородый бросился меня душить, одноглазый через сиденье разводил ему руки, оба ругались матом и плевались ядовитой слюной. Машина тормознула посреди небольшого населённого пункта и только тут ребята слегка поостыли.

– Ну его на фиг, – сказал козлобородый в сердцах, поправляя на поясе рубашку. – Перекур!

И они оба куда-то отошли. Выйдя из машины, я понял, что – в небольшой магазинчик, стоявший прямо у дороги. Ясно, что остановка плановая, это значило, опоздай машина хоть на минуту, меня точно бы придушили! Не сомневаюсь – придушили и сказали бы, что так оно и было! И никакое «Я» бы меня не спасло – вот ведь беда! Но только оно об этом, конечно же, не знает! Это детская болезнь любого «Я» – считать, будто оно бессмертно!

Впрочем, что-то оно для меня всёже сделало! Или сделал? Я – это вообще он или оно? Как правильно? Вопрос, конечно, интересный, но тогда я думал совсем о другом. Я думал о невозвратимых утратах, которые бы я понёс в случае собственной смерти. Вот просто – даже в течение ближайших пяти минут! Ну, во-первых я никогда бы не увидел этого райского уголка с пряничными домиками, бисквитными тротуарами и вечнозелёными скверами, источающими божественные ароматы ладана и смирны! Чего стоил один только магазинчик, куда, измученные моим нервическим поведением, простодушные русские пареньки ушли, чтобы прикупив на последние копейки пачку «Примы», устало опуститься на карамельную завалинку шоколадного сельпо и обильно пустить дым в глаза! Улица «Дары Волхвов» – прочитал я на табличке, прикреплённой к леденцовой стене магазина гвоздём из сусального золота! Конечно, меня здорово тянуло попробовать всё это великолепие на зуб, но я твёрдо решил не поддаваться ложному искушению и оставаться возле машины. Понятно, что столь ослепительная картинка, возникшая перед моим изумлённым взором, являлась прямым следствием недавней встречи с предательски сбежавшим «Я» и мне не оставалось ничего другого, кроме как мысленно поблагодарить его за заботу! Но вот вопрос: откуда «Я» вообще мог знать, как пахнет смирна?

Сопровождающие, видно, были абсолютно спокойны за мою персональную сохранность и стойко отбывали, отмерянное им служебным предписанием, время. У самого входа в магазин скособочились несколько столиков, укрытых брезентовым навесом, навязчиво сообщающим посетителям о жизненной необходимости непрерывного употребления Кока-Колы. Скособочились – по-моему, неплохо. А? Вообще-то, столики как столики. Но, когда скособочились, всё же как-то лучше! Скажите? Извините, продолжаю.

С неохотою, но с необходимостью парни пропустили по бумажному стаканчику «Американо» и съели по огромному сэндвичу с тунцом, заев всё это, на всякий случай (какой случай?) порцией картофеля-фри. Я с облегчением перевёл дыхание – ароматы фастфуда окончательно вернули меня на грешную землю!

Выкурив по второй, они, наконец, решили продолжить путь.

– Хоть бы кусочек хлеба завернули, – проворчал я, садясь в машину.

Но мне не ответили.

Тогда я спросил, долго ли ещё?

10.

– Где-то час, – расщедрился одноглазый. – Но я бы на вашем месте не слишком то спешил.

Машина тронулась и каждый вернулся к своему привычному занятию. Через несколько километров встали на железнодорожном переезде. Ждали уже несколько минут, а поезд всё не шёл и не шёл. Семафор нудно мигал предупреждающими огнями и от этого у меня вскоре начало рябить в глазах. Одноглазый, однако, счёл это зрелище не только забавным, но и практичным.

– Левый, правый. Левый, правый, – повторял он вслед за сменяющими друг друга красными кружками.

– Когда я вижу проходящий поезд, – сказал я, почувствовав, что одноглазый вполне удовлетворён ходом эксперимента, – меня всё время тянет куда-нибудь уехать. Неважно, просто запрыгнуть в вагон и – только меня и видели! У вас такого не бывает?

– В детстве я был слишком любопытным пацаном, – казённо, будто делал доклад, сказал одноглазый. – Левый, правый… Левый, правый… Никому не верил на слово, всё хотел увидеть своими глазами и потрогать своими руками. Каждый раз, делая мне очередную примочку и или накладывая повязку, родители предупреждали, что ничем хорошим это не кончится. И были правы. Левый, правый… Левый, правый… Кто-то сказал, что если долго смотреть на огонь, увидишь картину происхождения Вселенной. Я пытался раз, другой, третий… Ничего! Может, надо просто поменять угол обзора, подумал я и как-то во время похода, оставшись у костра на ночное дежурство и в сотый раз не достигнув желаемого эффекта, я приблизился к огню настолько, что напрочь спалил себе глаз отскочившей искрой. После этого случая я стараюсь на всё смотреть издалека, при том, что возможности мои, как вы сами понимаете, сократились ровно в два раза!

Я такой человек, что мне нельзя ничего рассказывать. Или показывать. Слишком погружаюсь в сюжет. Например, выходя из кинотеатра, потом долго ещё не могу сообразить, где я и что я. Пока придёшь в себя, отстроишься, а там уж какая-то новая история, и ты снова в ней с потрохами. Так на реальную жизнь ничего и не остаётся. Может, когда моё «Я» говорило обо мне, как о конченном человеке, намекало именно на эту мою дурацкую способность? Или, точнее, изъян?

Так вот и тут – и поезд прошёл, и шлагбаум открыли, и проехали уже достаточное количество пути, а я всё сидел, ослеплённый случайной искрой из костра!

Потом, когда проснулся козлобородый, я, поглядев на его скульптурный профиль, подумал, что он слишком трагически относится к действительности, ведь «трагедия» в переводе с древнегреческого означает ничто иное, как «песнь козла».

Мы уже почти достигли цели, я это чувствовал кожей, как у нас пробило колесо. Собственно, именно это и разбудило козлобородого.

– Не ссать, – успокоил спутников одноглазый. – Пункт назначения на другом берегу, осталось только перейти через мост.

– Я бы мог поменять колесо, – предложил я ребятам. – У вас же есть запаска?

– Замена колеса не предусмотрена регламентом, – доложил козлобородый, забирая сумку из багажника. – Позвоним из лечебки, чтобы прислали техпомощь.

– Откуда? – не понял я.

– Это я не вам, кочумайте!

– Фамилия такая – Кочумайте, – пояснил одноглазый и последовал примеру коллеги. – Литовская. А ещё есть другая, похожая: Забирайте. Так что, забирайте свой чемодан, Багратион Наполеонович, и трусцой по сопкам. Представьте, что мимо вас промчался ваш любимый поезд.

11.

Вот ведь странно, правда? Как только речь заходит о психушке, каждый раз неизменно возникают образы Наполеона, Ленина и Петра Первого! Один и тот же спаянный коллектив единомышленников. О чём это говорит? Знаете, у меня сестра в детстве рисовала дом в виде окна и крыши. Больше ничего её не интересовало – ни стены, ни крыльцо, ни двери. Ни даже печная труба! Окно и крыша! Таково было её исчерпывающее представление о доме.

Через пять минут неспешного хода мы вышли к берегу реки, видимо, той самой, которая давеча так сильно напугала меня. На берегу, у каменного основания деревянного моста располагалась, собранная из полусгнивших щитов, будка с пустым флагштоком – незавершённое пристанище то ли лодочника, то ли паромщика, то ли перевозчика душ. Небритый, худой старик в тельняшке с эполетом, галифе и шапке-ушанке, вышедший нам навстречу, свидетельствовал скорее в пользу последнего варианта. Немного смущал огромный армейский барабан, висевший на ремне через плечо и неизбежно наводящий на мысль об «отставной козе». Однако, в целом, образ перевозчика выглядел довольно убедительно и радовал глаз своим природным естеством, как, например, та же река, будка или мост. При ходьбе старик заметно подпрыгивал, демонстрируя тем самым, крайнюю, максимально лютую степень похмелья.

– Привет небесному воинству! Чет-нечет! – безучастно проклацали стариковы челюсти. – Очередная, стало быть, заблудшая душа?

При этом он даже не посмотрел в мою сторону, видимо, душа настолько заблудилась, что и поиски отменили!

– Здравствуй, Хранитель, – поздоровались проводники по очереди и приняли в свои ладони его дрожащую дружественную длань. – Напоролись на кавалеристский разъезд маршала Муската.

– Мюрата, – поправил старик. – Он тут всех достал! Этого трактирщика давно уже пора отправить к его трактирным праотцам!

– Теперь у нас одна дорога – через твой мост. Пустишь, али как?

Одноглазый расстегнул сумку и вытащил оттуда поллитровку босяцой водки. В том, что это водка, я не сомневался, не смотря на то, что поверх оригинальной этикетки была налеплена другая, корявыми буквами сообщавшая, что в бутылке МАЛАКО.

– Старость – не радость, – пояснил Хранитель больше себе, чем кому-то. Будто извинялся. – Иных напитков организм ужо не приемлет!

«А ребята то тупые, – подумал я о сопровождающих. – Людей возят, а писать грамотно не научились!»

– Ну, так что, Хранитель ценностей, – напомнило о себе «небесное воинство», – пустишь на мост?

– Ничего не выйдет, чет-нечет! – Челюсти старика, казалось, двигались сами по себе, безотносительно воли их носителя. – Французское ядро угодило прямо в центральную опору, прореха в три метра. Перепрыгнете?

– Вот чёрт!

Козлобородый спустился вниз по берегу метров на пятьдесят, за это время старик в один глоток наполовину осушил бутылку и удовлетворённо хрюкнул:

– Парное!

– Ну, – крикнул одноглазый. – Что там?

– Ничего хорошего! – Отозвался козлобородый и скрестил руки над головой. – Придётся огибать по суше!

12.

– Лодка есть, старик? – Одноглазый помог обмякшему от молока, Стрельцу опустится на лежащее тут же бревно. – Должна быть, ты ж перевозчик, мать твою, или кто?

Старику заметно полегчало. Дыханье его стабилизировалось, челюсти обрели необходимую координацию. Это значило, что всё сказанное им с этой минуты согласовано с его сердцем и умом! Об этом также говорил и тот факт, что Хранитель с сознанием дела водрузил на переносицу оправу с притороченными на изоленту душками. Стёкла в оправе, разумеется, отсутствовали.

– Сколько я вас знаю, ребятки? – говоря, старик то и дело поглядывал на бутылку. – Сто лет?

Его настрой не сулил ничего хорошего, это я понял сразу.

– Дашь лодку, – сказал одноглазый, – получаешь во… вторую бутылку молока. Молоко – мечта! Только что из-под коровы!

Козлобородый поспел как раз на конец фразы и внёс свою лепту:

– А нет, вернёшься обратно в Очевидное-Невероятное. Готов ты к такой развязке?

Старик приподнялся, подложил под себя шапку и сел обратно. По лицу его наперегонки стекали бодрые капли пота.

– Лодка есть, чет-нечет! – На всякий случай он крепко прижал бутылку к груди, давая понять, что разлучить их теперь, чет-нечет, может только смерть! – Камышинную затоку знаете?

– Ну? И при чём тут?

Парни занервничали. Пока всё ещё короткий весенний день заканчивался, встречать ночь в холодном поле явно не входило в их планы.

– Там она. На приколе. С вёслами, всё как полагается. Вчера с полудня в Тарутино плавал – за ряженкой, обратно обессилел. Хотел сегодня с утра забрать, да забрало заело!

Хранитель закудахтал, явно довольный своею шуткой.

– Так что, сходите сами, парни. Крепкие, здоровые – чего вам! Десять минут туда – десять обратно! Прямо рядом с Шевардинским Редутом. Лодка хорошая, не волнуйтесь. Десятерых таких, как вы – кабанов выдюжит! Быстрее начнёте – быстрее закончите! А неофита оставьте, я постерегу.

Для меня это было достаточно странно, но парни согласились! Что-то в речи Хранителя их явно подкупило, может, Шевардинский Редут?

Сопровождающие сняли сумки, и, пригрозив старику на ход ноги, твёрдой поступью отправились искать судно.

– Ну вот, а теперь поговорим в соответствующей манере.

Старик похлопал ладонью по бревну, приглашая меня присесть.

Там вдали за рекой загорелись огни. Огни Очевидного-Невероятного. Здесь на склизком речном склоне они казались такими тёплыми и дружественными, так манили к себе, что хоть не перебирайся через реку вплавь. На секунду я даже представил себе, что это огни Лас-Вегаса. Но у Хранителя на этот счёт, похоже, было иное мнение.

Я сел рядом.

– Обиделись, небось, за «заблудшую душу»?

– Сначала обиделся, – признался я честно. – По привычке. Так уж у нас принято – сперва обижаемся, а после думаем – за что.

– Вот-вот… Рад, чет-нечет, что вы это понимаете… Молочка?

Он протянул мне бутылку.

– Только Кока-Кола, – отказался я. – И только диетическая.

13.

– Вот ведь беда какая… – Искренне посочувствовал Хранитель. – Будете там, – он кивнул на другой берег, – позвоните химику, он вам любую бодягу враз нахимичит.

– Химику? – не сразу сообразил я.

– Ну да, – сказал Хранитель. – Дмитрию Ивановичу. Запомнили?

Старик отпил из бутылки и громко икнул.

В организме у него что-то забулькало, заурчало, забродило. Он внимательно прислушался к внутренним процессам, будто пытался расшифровать некое важное послание.

Вспомнив, что не один, перевозчик рассказал мне о конечном пункте моего назначения. По его словам, это вовсе не спец учреждение с почтовым адресом, географическими координатами и техническим паспортом. Так считают многие, но это заблуждение – пускай думают, как им удобно, даже самое понятное и распространённое мнение это только личное впечатление о чём бы то ни было, но миру от этого ни холодно, ни жарко. А это и есть – целый мир!

– Относитесь к нему, как к единственно возможному жизненному пространству во всей вселенной и это подействует на вас лучше всякого элтацина. Мне надо, чтобы вы именно это поняли. Вернее, не так! Мне надо, чтобы это поняли именно вы! Я сразу, как только вас увидел, утвердился в смутном сознании, что с вас может начаться совершенно новый этап в истории Очевидного-Невероятного. Скажите мне по правде – вы готовы в это поверить?

– Во что?

– В невероятное, которое в нашем случае вполне очевидно. Вам обязательно нужно в это поверить! А будет нелегко, против вас у них найдётся целый государственный аппарат, без него не может функционировать ни одно живое общество. Так что придётся с этим смириться. Идите-ка сюда… – Он жестом попросил меня придвинуться к нему насколько можно близко. – Но вот с чем вы не можете и не должны соглашаться, так это с их системой вывесок и обозначений! Просто попробуйте оставить вещам их привычные названия, и может, тогда осколок ядра минует беднягу Багратиона, а генерал Кутайсов вернётся к своей Анастасии живым и здоровым!

Не смотря на полную кашу в голове, я уже собирался дать старику клятвенное обещание спасти героев, но в это время в тёмном небе прямо над нами пролетел самолёт и этот звук сильно привлёк его внимание.

– Вы слышите? – спросил меня шёпотом Хранитель. – Уже в который раз! Может быть, вы скажете мне, что это такое?

Я прям опешил!

– Значит, вы тоже не знаете?

– Да как же не знаю, – соврал я. – Знаю, да ещё как! Это шум, который издаёт Млечный Путь! То есть, Молочный. И услышать его способен лишь тот, кто пьёт много молока.

– Ну вот, и вы туда же, чёт-нечет! – повеселел Хранитель. – А ведь это же всего лишь удивительный аппарат, который летает без, чьей бы то ни было, помощи. Сам летает. Понимаете? Стало быть, это… Са… мо…

– Лёт! – закончил я.

– Браво! – закричал Хранитель и, обняв одной рукой за плечи, другой отчаянно похлопал меня по груди, да так крепко, что я закашлялся. – Браво, мой друг, вы прошли и этот тест! – Он взболтал содержимое бутылки и осушил её до дна. – Говно, а не молоко – как минимум, вчерашнего надоя! – От возбуждения глаза Хранителя сверкали в темноте, как две ракеты, одновременно пущенные над полем боя! – А

14.

ведь они считают меня неполноценным мудаком, недостойным их гражданства! Представляете, втихушку вручили мне этот берег, будку и этот никудышный мост, по которому за всё это время не пробежала ни одна собака! Поняв, что я близок к тому, чтобы раскусить их подлый обман, эти ублюдки запустили в окрестные леса полчища французов и тут же зачем-то… Зачем? Вы наверняка видели флагшток над будкой? Так вот, чет-нечет, как только враг понёс первые потери и я водрузил знамя второй гренадерской дивизии, они тут же, за каким-то дьяволом, поменяли его на стяг четвёртой пехотной! Тайно, суки, под покровом ночи! Представляете? Но они не учли обретённый опыт партизанской войны! Вот, смотрите…

И он вытащил из кармана большой ржавый гвоздь.

– Не было никаких ядер, чет-нечет! Это я разобрал мост. Все гвозди покидал в реку, как вещественные доказательства! Оставил только два. Как вы думаете, сударь, где второй?

– В шине нашей машины!

– Верно!

Тут я на всякий случай отодвинулся подальше.

– Вы истинный патриот! Гиб-гиб…

И мы грянули троекратное «Ура».

– Теперь вот что… – То, о чём он хотел сказать, видно, требовало от старика большего душевного усилия, а, значит, и дополнительной порции молока. – У меня к вам частная просьба, мил человек… Есть там у них одна особа весьма романтического склада. Увидите, передайте ей поклон. И сии вирши.

Хранитель прокашлялся, выкатил грудь «колесом» и поправил эполет.

– Прошла борьба моих страстей,

Болезнь души моей мятежной,

И призрак пламенных ночей

Неотразимый, неизбежный!

И милые тревоги милых дней,

И языка несвязный лепет,

И сердца судорожный трепет,

И смерть, и жизнь при встрече с ней…

Исчезло всё! – Покой желанный

У изголовия сидит…

Но каплет кровь ещё из раны,

И грудь усталая и ноет, и болит!

Тут старик разрыдался не на шутку!

– Запомнили?

– Ещё бы! – вдохновенно соврал я.

– Вот и ладно… – Хранитель немного успокоился, подождал пока обсохнут слёзы и мечтательно посмотрел вдаль. – Завтра снова в бой. Жалко, силы на исходе. Мне б подмогу какую-никакую… Хоть бы один пехотный полк!

А через минуту прибыла лодка. Сопровождающие покидали в неё свои сумки, помогли мне взобраться на борт и уже в полной темноте мы, наконец, отчалили от берега. Когда лодка достигла середины реки, я невольно обернулся назад – там, на, продуваемом всеми ветрами, берегу, под обезглавленным флагштоком величественно возвышалась могучая фигура Воителя в треуголке, которую я давеча так тупо и так подло принял за шапку-ушанку!

– Благодарю за службу! – Пронеслось над взбудораженной вёслами, речной гладью. – Завтра же стану хлопотать перед Его Сиятельством о присвоении вам

15.

ордена Святого Андрея Первозванного! А будет оказия, милости просим под наши знамёна! Лишний штык – врагу кирдык!

И где-то там – далеко-далеко, в звёздной глубине несколько раз гулко ударил колокол!

3.

ВКП(б)

Позволю себе в этом месте небольшую передышку – думаю, самое время взглянуть на описываемые события трезво и беспристрастно. Иногда по ходу дела мне кажется, что я не удосужился объявить вам какое-то важное условие, не приняв которое, вы не сумеете до конца проникнуться самой атмосферой происходящего и тогда упустите нечто важное, ведь атмосфера, – мне пришло это в голову прямо сейчас, – это, собственно говоря, и есть то главное, ради чего я задумал осуществить столь сомнительную затею, а именно – стать писателем? Теперь вы видите, даже для меня многие вещи становятся очевидными непосредственно в процессе написания текста, так чего уж там требовать от вас?

Конечно, посмотри я на карту местности, я бы удивился, как это так: населённый пункт под названием Очевидное-Невероятное находится от города всего в часе езды, а добирались мы туда минимум полдня! И река, преградившая нам путь, совсем не по пути! А Усолье-Сибирское? Это ж вообще Иркутская область! Край земли! И так – чего не коснись! Несостыковки, несообразности, несовпадения! И вот главный вопрос: имеет ли тогда хоть какой-то смысл всё, что произошло со мною после того, как меня, задремавшего под монотонные удары весла, почти что на руках вынесли из лодки мои сопровождающие? Или состыковки на этом месте заканчиваются? Или точнее так: заканчивается привычный взгляд на то, что считается несовместимым с единственно возможным и только поэтому достойным вашего внимания? То есть, я предлагаю поменять вам взгляд на суть вещей, чтобы сохранить хоть какой-то интерес к моему рассказу? Что-то меня эта формулировка не устраивает. Да и вас, уверен, тоже. Вот что – давайте попробуем всё, что произошло до моего прибытия в Очевидное-Невероятное просто иметь ввиду. Так, на всякий случай. Возможно, дальнейшие события тогда не вызовут у вас аллергию на самоуверенного идиота, который всё время пытается чёрное назвать белым! В любом случае, прошу вас довериться мне и отнестись к описываемым событиям пусть даже с самой малой долей понимания, ибо не случись этого на самом деле, я вряд ли взялся бы их описывать.

– Ну так, что, фельдмаршал,– услышал я голос козлобородого прямо возле самого уха. – будем спать или ножками пойдём?

Он грубо высвободил руку, удерживающую меня за пояс, и сунул мне мой чемодан. Одноглазый в это время разговаривал с привратником, спрятавшимся в небольшом помещении, похожем на скворечник. Впоследствии я выяснил, что таких блокпостов было пять – по количеству сторон света. Какая – пятая, мне объяснили позже. Несмотря на то, что эта координата не использовалась в иных краях планеты Земля, здесь она была востребована куда более, чем четыре известных, ибо именно туда чаще всего отправлялись особо строптивые представители местного населения. Скворечники были построены самими обитателями, и в каждом из них обязательно должен был находиться свой скворец. Так должно было быть по логике вещей, но только истинные хозяева будок были некогда изгнаны из своих обиталищ более наглыми и агрессивными собратьями, а именно – грачами и теперь в скворечниках

16.

против обыкновения, навеки поселились чёрные клювастые существа, весьма преуспевшие в деле соблюдения норм и охраны общественной морали.

Справедливости ради стоит заметить, что количество грачей заметно превышало число скворечников, что создавало в демократически настроенной части

общества лёгкие недовольства. Возглас «Грачи прилетели» можно было то и дело услышать во время событий, не предусмотренных внутренним регламентом.

Пока наш грач что-то там согласовывал по телефону (щёлкал клювом), у меня было немного времени, чтобы в общих чертах обозреть Главный Корпус и его окрестности. Во-первых, как и ожидалось, вся территория, принадлежащая непосредственно Заведению, по периметру была обнесена забором, пусть и не высоким, но зато крайне устойчивым и прочным. Каждая опора снабжалась красным фонарём в форме шара. Сейчас этого было не видно, но днём фонари обретали вид глобуса Очевидного-Невероятного - никаких иных географических объектов здесь не признавали в принципе. Сквозь витые металлические пруты ограды, то тут, то там виднелись зелёные насаждения в виде крепких молодых тополей и ухоженных клумб. Справа от Парадного входа в окружении кустов акации пряталось некое сооружение, по форме напоминающее то ли игровой павильон, то ли Лобное Место. Далее, привыкший к темноте, взгляд мой без труда обнаружил вдалеке впечатляющие очертания Храма, увенчанного тремя куполами: одним большим и двумя поменьше!

Короче, скажу вам так: первое визуальное знакомство с Землёй обетованной оставило у меня самые приятные впечатления! Даже этого беглого обзора, да ещё практически в темноте, оказалось достаточно для того, чтобы с бодрой надеждой ступить на гладкие, как речная гладь и всё ещё хранящие солнечное тепло, камни Площади Вздохов, покрывающей пространство между Главным Корпусом и западным Скворечником! Я, словно, увидел верхушку огромного айсберга и айсберг этот, судя по всему, неплохо держался на плаву!

Было около семи вечера – народ готовился к ужину. На площади нам попался лишь один человек и то сразу не определишь – человек ли? Скорее, то была египетская мумия в замусоленных погребальных бинтах, грубо отправившая меня как раз в том самом, пятом, направлении. Мне сказали, что, по предположениям некоторых авторитетных учёных, перед нами никто иной, как Рамсес Второй, поэтому к страдальцу нужно относится с нескрываемым пиететом. Призыву учёных вняли, но в питании фараону всёже отказали. Довод простой и неопровержимый: «В списках не значился».

Интересно, что почтенное общество заботило не столько умение мумии двигаться и материться, сколько её порядковый номер. «А почему, собственно, второй?» спрашивали они друг друга, когда забинтованный с головы до пят, паренёк, с ярко выраженным татарским акцентом просил кусок хлеба или стакан водки. Впоследствии, надоевшему хуже белого халата, попрошайке (отчего-то именно эта форма одежды здесь воспринималась «в штыки») соорудили на задворках Заведения небольшую глиняную пирамиду, ровно такую, какая по предположению всё тех же учёных стояла на этом месте во времена натурального правления фараона Рамсеса. И не первого какого-нибудь, третьего или даже пятого, уточняли они при всяком удобном случае, а именно – второго.

Нашего!

Мумия, однако, полагающуюся ей царскую конуру, прозванную в народе «пирамидоном», всячески игнорировала и её по-прежнему продолжали находить заночевавшей то в канализационном колодце, то в мусорном контейнере, то в сточной канаве.

17.

Спутники мои, почтительно сложив руки на груди, синхронно поклонились царю земли и неба, после чего фараон, изобразив плохой жест, дежурно удалился по направлению к хоздвору, куда повара выносили, предназначенные для местного агрокомплекса, остатки трапезы.

Сопровождающие передоверили меня милой барышне, встретившей нас у Парадного, и только их и видели!

«Может, их и не было вовсе? – подумал я, испытывая в отношении конвойных лёгкую сыновью тоску.

– Может, и не было, – сказала барышня приятным певческим голосом, я ещё подумал: щас споёт!

– Читаете мысли на расстоянии? – спросил я, почему-то совершенно не удивившись.

– Алконост, – представилась девушка и в качестве основного аргумента предъявила мне райский цветок.

– Достоевский, – почему-то сказал я.

– Уж будто бы, – лукаво прищурилась красавица. – Такой у нас уже есть. Пишет записки в подполье.

– Ну да?

А я надеялся, что проскочит!

– А Дзержинский у вас есть?

– Такого нету. Поэтому ждали вас с почтением и священным трепетом!

Алконост гостеприимно распахнула передо мною тяжёлую, испещрённую нехорошими словами, дверь Парадного входа и мы вошли в просторный гулкий коридор без начала и конца. Горел только дежурный свет и трудно было сказать, насколько коридор длинный и каково общее количество помещений, скрывающихся за многочисленными дверьми.

– Коридор длинный настолько, – пояснила Алконост, – насколько это необходимо в данный момент. В принципе, за этими дверьми представлены практически все сферы человеческой деятельности: научная, производственная, культурная, общественная, ну и, конечно же, развлекательная. Количество этажей в здании также варьируется в зависимости от потребностей жителей Очевидного-Невероятного. Бывает, обходимся одним, но, если вдруг кому-нибудь захочется побывать на «крыше мира», Главный Корпус немедленно вырастает до размеров Бурдж Халифы. В данный момент этажей в здании два и нам с вами на второй.

Мы сели в лифт с зеркальными стенами, украшенными по периметру золотом орнаментом.

Как-то в своей прошлой жизни я увидел такие лифты в одном пятизвёздочном эмиратском отеле и с тех пор общественный вонючий подъёмник в моём собственном доме казался мне чем-то вроде газовой камеры, предназначенной только на вход, отчего даже будучи в совершенно непотребном состоянии, я предпочитал подниматься к себе на четырнадцатый исключительно на карачках!

– Куда мы едем? – спросил я девушку, увлёкшуюся внутренним диалогом со своим зеркальным отражением.

– В Регистратуру ВКП(б).

– Регистратуру чего?

– Верховного Комиссариата Психиатрической больницы, – расшифровала моя милая проводница. – Звучит, конечно, не фонтан, но это чисто для служебного пользования. В обычных разговорах эта аббревиатура вообще-то запрещена, но с учётом вашей новой должности…

Мне показалось, что лифт поднимается слишком долго! В иной компании я бы заскулил!

18.

– Странно… – Девушка демонстративно поправила грудь. – А мы думали, Вий Гоголевич проинструктировал вас более детально!

– Кто-кто?

Не знаю, но почему-то произнесённое ею имя вызвало у меня такое чувство, будто меня застали врасплох в момент рукоблудства!

– Важный Специалист, направивший вас к нам. – Алконост общалась со мною через зеркало, казалось, будь её воля, она бы закрепила этот способ общения как единственно возможный. – Сегодня вы ужинаете в компании с самим Добрыней Никитичем! Ваши документы уже у него на столе.

– Простите… – Я с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться, – с кем я ужинаю?

– Это всё, что я могу вам сказать. Скоро всё узнаете сами.

Лифт мягко затормозил прямо напротив двери с надписью «Верховный Комиссар». «Наверное, – подумал я, – внутри меня ожидает парень в выцветшей застиранной гимнастёрке, стоптанных пыльных сапогах и непременно с огромным маузером на ремне через плечо!»

– Ну да, – усмехнулась провидица, – Как бы, не так!

Она постучалась в дверь и нам разрешили войти.

Добрыня, мать его, Никитич, как он сам представился при первом знакомстве, вполне соответствовал своему имени! Он, и впрямь был огромен – где-то метра два с половиной! Помимо внушительных физических кондиций хозяин кабинета запоминался открытым простым лицом хлебороба средней полосы с волнистыми льняными волосами и привычкой стыдливо прикусывать нижнюю губу. С высоким ростом гармонично уживались широкие плечи и огромные ладони, каждая – с моё лицо! На великане ладно сидел тёмно-синий костюм, пошитый не самым последним портным, и, не смотря на кой-какие огрехи, придавал всей его фигуре вид человека, хорошо знающего себе цену.

Теперь про огрехи. Местами пиджак был заметно помят, местами – порезан, на лацкане красовалось застарелое пятно, оставленное то ли раздавленным томатом, то ли большим количеством кошачьего помёта. На воротнике рубашки, хоть и под галстуком, но всёже отлично просматривался подтёк от красного вина, а на одной из брючин в районе колена виднелся свеженаложенный шов. Одна неисправность имелась также и на лице комиссара, одна, но зато какая! Столь впечатляющих, а, главное, таких полихромных синяков, радующих всеми цветами радуги, я в жизни не встречал, его не мог скрыть даже густой слой тонального крема и пудры, может, поэтому Добрыня Никитич предпочитал общаться со мной с лёгким разворотом в пользу здоровой половины лица.

Сам кабинет ничем особенным не отличался, разве что обращал на себя внимание деревянный конь-качалка, какие обычно наличествуют в игротеке всякого уважающего себя, пацана в возрасте до пяти лет, дальше парни стремятся оседлать уже настоящих, живых скакунов.

Комиссар поблагодарил Алконост за услугу, после чего девушка бесшумно покинула кабинет, пожелав мне на прощанье спокойной ночи.

– Она читает мысли ещё до того, как они у меня появляются, – пожаловался я комиссару. Мне и в самом деле это не очень понравилось, может, ему хватит власти и авторитета укротить её пылкое воображение!

– Увы, – добродушно улыбнулся Добрыня Никитич, приглашая меня присесть напротив. – Ничем не могу вам помочь, уж такова её суть!

Жест приглашения получился у него немного размашистым, веслоподобная ладонь комиссара хоть и коснулась моего лица самым краем, пощёчина вышла

19.

весьма увесистой! Однако, великан этого не заметил, а значит, я вряд ли мог заподозрить простодушного богатыря в намеренном причинении вреда.

– Поверьте, вы тут далеко не единственный, у кого её чрезвычайные способности вызывают аллергию. Многие даже называют её «алконавтом», представляете? При чём тут! Но вы то, я надеюсь, не таков?

И комиссар зачем-то снова поднял руку над столом.

– Ну что вы! – возмутился я, озабоченный только одним: как бы не схлопотать ещё разок!

Надо признаться, в процессе нашего разговора, эта озабоченность только усиливалась!

– Сейчас подадут ужин, – оказывается, он просто потянулся за колокольчиком. – Думаю, это не помешает нашей неспешной беседе.

На вызов в кабинет вошёл человек в белоснежном фартуке и поварском колпаке и быстренько сервировал стол, не за которым мы сидели, а тот, что в уютном уголке, классический столик на троих, в смысле, столик и три кресла вокруг, да каких кресла то – с парчовой обивкой и гнутыми ножками!

– Спасибо, Люсьен, – поблагодарил богатырь повара и мы, заняв рабочие места, весело принялись за трапезу.

Было вкусно, но весьма однообразно, такое ощущение, будто на всех тарелках и даже в десертных креманках присутствовало одно и то же блюдо. Однако, стоило комиссару не без гордости упомянуть имя шефа, как всё стало ясно. Звали повара Люсьен Оливье.

Добрыня Никитич вкратце поведал мне новейшую историю заведения, пожаловавшись на осложнившийся экзистенциальный кризис. Он сказал, что если раньше все жители, вдохновлённые идеей всеобщего равенства, чувствовали себя, как единый мощный кулак, то теперь явно обозначился тренд к разобщению и что со всем этим делать, никто не знал.

– На что это похоже? – поинтересовался я безо всякого, впрочем, интереса – просто для поддержания умной беседы.

– Это похоже на то, что ты… открываешь бутылку, а там… молоко!

Видно, сравнение родилось спонтанно и великан остался им вполне доволен!

– А что говорит Алконавт?

Вот он, пятый закон подсознания: не называй чеснок яблоком – получишь характерную горечь по рту!

– Кто? – Комиссар даже поперхнулся.

– Извините, Алкотест!

– Ну, ё моё, – взмолился Добрыня Никитич, – Зигмунд Фрейдович!

Мне стало совсем уж неловко! А ещё больно. Потому-что я снова отчётливо ощутил на своей, раскрасневшейся от стыда, щеке случайное прикосновение его карающей длани!

– Алконост!

– Вот! – радостно потёр ладони богатырь. – Можете же, когда захотите! Можете! Вижу теперь, как прав был Вий Гоголевич, рекомендуя вас на пост Председателя ЧК!

– Меня?

Это было и правда, неожиданно: я и вдруг – Председатель ЧК! Да ещё в абсолютно новой стране, про которую я ничего толком не знаю и где единственный мой знакомый – это фараон Рамсес Второй!

– Тихо! – Добрыня Никитич предупредительно занёс надо мною руку. – Давайте серьёзно – говорил он вам про солнечную сторону жизни?

20.

– Говорил, – с лёгким сердцем признался я. – Кажется, только это и говорил!

– Ну вот, видите! А что это значит – выйти на солнечную сторону жизни? Ну-ка?

– Типа… жить подлинной жизнью, а не… вымышленной… – промямлил я.

– Верно! Так вот самый лучший способ выйти на солнечную сторону жизни лично для вас – это возглавить Чёрный Квадрат. Остальные подтянутся. Примерно соображаете?

– Странный вопрос, если учитывать место действия!

Я даже сам удивился, откуда слова берутся! Посмотрел на себя со стороны и подумал: «А чем, чёрт возьми, не Председатель ЧК?»

– А вот нагружать меня не надо, – предупредил Комиссар. Зацепило его! – Философией и политологией у нас занимается специальное подразделение! Ясно?

И он показал мне кулак такой величины, что захотелось пустышку и – в люльку!

– Алконост тоже «за». Так что, как говорится, примите поздравления!

Он уже в который раз за ужин собирался выпить вина, но в последний момент, озарённый какой-то яркой мыслью, вскочил и бросился к окну, сейчас оно как раз выходило на нужную сторону, невидимую с улицы.

А я вдруг совершенно не к месту вспомнил про свой чемодан.

– Какой чемодан! – вообще не понял богатырь. Только что, угрожая мне справедливой расправой, он запачкал руку в салате и теперь не смущаясь, вытер её о подол пиджака. – Ах, да, чемодан… Не волнуйтесь, ваши личные вещи вам здесь не пригодятся. У нас многие так и говорят: «здесь вам не там»! Идите-ка лучше сюда, я вам кое-что покажу!

Мы стояли рядом, но у меня было полное ощущение, что Добрыня, мать его, Никитич на Луне! С одной стороны это хорошо, потому, что далеко, с другой – плохо, потому, что высоко – свалится на голову, костей не соберёшь!

За окном я увидел несколько корпусов, утопающих в зелени, светящиеся дорожки между ними, небольшой аккуратный фонтан, окружённый плохо различимыми в темноте, скульптурами, что-то ещё и снова – тёмную громаду Храма с куполами. «Что-то ещё» напоминало очертаниями то ли Обелиск, то ли столп, наподобие Александрийского, (ну, не он же это!), то ли Космический корабль в стартовой позиции. В любом случае, высота сооружения была впечатляющей! Что это было на самом деле, я узнал уже только наутро.

– Видите? – выждав несколько минут, спросил Комиссар.– А теперь зажмурьтесь и посмотрите на это спокойно и отстранённо. Посмотрели?

– Посмотрел.

Мне показалось, что сквозь прищур я вижу двор детства, только вместо храма старая водонапорная башня у колхозного рынка.

– И что?

– Ничего определённого. Всего понемногу, как… в оливье!

– Браво! Точнее не скажешь! – Мне показалось, что не меня несколько раз опустили бетонную плиту – так комиссар похлопал меня по плечу. – Вот это и есть Чёрный Квадрат! – Тут он обдал меня таким перегаром, в сравнение с которым исчадие ада – невинный дымок от спички! – И вы – его Председатель! Чёрный Квадрат, как истинное этическое воплощение солнечной стороны жизни! Каково!

– Весомо и однозначно, как приговор! – честно признался я. Нет-нет, серьёзно, его слова глубоко запали мне в душу! – Тогда вопрос!

– Валяйте!

– Если я – этическое воплощение, то зачем тогда вы?

21.

– А мы, извините, только фильтруем. Если что – по балде! Так что всё теперь в ваших руках! Рулите правильно и когда-нибудь куда-нибудь доедете!

Не знаю, откуда это, но меня не покидало ощущение, что богатырь всё время произносит чужой текст – так не вязалось всё сказанное им с его сногсшибательным, эпическим раздолбайством!

Добрыня Никитич вернулся к столу и всё-таки осушил стакан, в результате чего количество пятен на рубашке увеличилось вдвое.

– Слева по коридору бывший спортзал. Теперь это ваш офис. Ваше министерство. Ваш командный пункт. Ваша звёздная пристань, чёрт вас всех задери! Могу перечислять ещё полчаса. Могу, но не буду! – И повторил, как-будто кто-то сильно настаивал на перечислении, – Не буду и всё!

– Ну и правильно, – поддержал я Комиссара. – И не хер тут!

Видно, в знак особого расположения, он собирался дать мне по морде, но я увернулся, при этом больно ударившись головой об оконный косяк!

Он с трудом нашёл рабочий стол, а на нём – уже только исключительно на ощупь – нужную бумагу.

Я всё ещё находился возле окна и видел, как Площадь Вздохов пересёк духовой оркестр, исполняющий марш Лейб-гвардии Преображенского полка. Виду того, что сильно фальшивил бас-кларнет и ещё сильнее – почти все медные, включая литавры, мотив угадывался с трудом. Музыкантов это, впрочем, совсем не беспокоило, ребята были, как один, веселы и бодры, не сомневаюсь, что каждый из них смертельно бы обиделся, назови вы его Сальери, а не Моцартом!

Я хотел спросить, кто они и по какой нужде в столь поздний час отпечатывают по брусчатке, но, трезво оценив возможности Комиссара, понял, что до ответа не доживу. Добрыня Никитич поманил меня рукой, передал распечатку и, удостоверившись, что я крепко держу её в руке, бессильно склонил буйну голову на стол. Читай – на плаху!

Пока за мной не придут, сам я решил никуда не двигаться. Доел салат, глотнул вина и принялся изучать бумагу. То был крайне важный и любопытный документ, выданный мне Важным Специалистом. Прочтём его вместе!

Для служебного пользования.

РЕКОМЕНДАЦИЯ.

( Дана для вступления в члены ВКП(б) пациенту Дзержинскому З.Ф. )

В результате предварительного собеседования с пациентом Д.З.Ф, были выявлены следующие основополагающие аспекты его личности: как положительные, так и отрицательные.

Положительные:

Характер мягкий, но неуравновешенный. Легко поддаётся убеждениям в случае их убедительности.

Темперамент средний, временами вялый и мизантропический.

Лоялен и общителен. При этом не способен к проявлению глубоких чувств, таких, как любовь, ревность и ненависть. Скорее всего, следствие воспитания в сочетании с генетической предрасположенностью.

Полное отсутствие каких-бы то ни было личных привязанностей.

Эмоциональная и экзистенциальная зависимость от конкретных климатических условий. Крайняя неустойчивость политических взглядов и низкая социальная активность.

22.

Склонность к самопожертвованию. Смутное целеполагание. Проникновение в суть вещей на инстинктивном уровне. Отсутствие персональных потребностей и рефлексии в анализе событий и явлений.

Возраст максимальной дееспособности и невозможность обнаружения точек приложения энергии.

И, наконец, самое важное качество данного пациента: спонтанное амёбно-улиточное миросозерцание, открывающее неограниченные возможности несистемного порядка.

Отрицательные (см. пункт 1).

Подпись: Важный Специалист.

Прочитанное не произвело на меня никакого впечатления, может, потому и дали почитать. Узнал ли я что-то новое о себе? И да, и нет. Слова могли быть такие, а могли и другие, суть оставалась одна: лучшей кандидатуры на роль Председателя ЧК не найти. Об этом мне позже сказало моё «Я» – типа, как нельзя быть чуточку беременной, так невозможно сойти с ума наполовину. Но твой случай особенный, вернее – наш случай. Если его использовать с умом, можно хорошо навариться! Такая вот у них логика!

Алконост подоспела вовремя, а как иначе? Зашла тихонько, покашляла в кулак.

Тихо так, чтобы, не дай бог, не разбудить вулкан:

– Идём?

Я смутился – не знаю, куда бумагу сунуть!

Девушка тоже как-то напряглась, потому что оркестр как раз стих и остался в нашей с ней жизни один только храп, да посвистывание.

– Вы на стол её положите, – предложила девушка. – Она ж для служебного пользования. У меня примерно такая же была. С тем же содержанием. Как сейчас помню: «Отсутствие персональных потребностей и рефлексии…

Забыла!

– В анализе событий и явлений».

– Точно!

И мы пожали друг другу руки. Мне это, помню, так понравилось! Понравилось держать её руку в своей! И приятно и страшно – она же всё знает, о чём я думаю! Это как держаться за оголённый провод!

– Персональные потребности есть у каждого, – сказала Алконост, – это неправда. Вот вы, например, мечтаете о мягкой подушке и скрипучему одеялу, не так ли?

– Именно, скрипучему, – согласился я.

– Что ж, попробую приблизить этот счастливый миг! Только не отставайте, держитесь ко мне поближе. Хорошо?

– А то?

– Очевидное-Невероятное не любит новичков и вы об этом прекрасно знаете! И потом, вы сейчас на пике событий, тут важно не свалиться вниз!

Мне показалось, что в этот момент она распустила крылья! И, о, счастье, я тоже!

Сколько длился наш полёт, я не помню! Но зато помню Чёрный Квадрат под нами и то, что я вижу его целиком, говорило в пользу того, как высоко мы забрались!

23.

Хочу описать этот момент поподробнее. Я думаю, не трудно представить себе, что вы летите на самолёте. Внизу, куда не глянь, сплошное море огней: красных, синих, розовых, фиолетовых и, Бог знает, каких ещё! Вся поверхность земли откликается на ваш взор миллионами цветовых оттенков и этот световой напор

настолько интенсивен и настойчив, что в какой-то момент у вас начинает кружиться голова и вас буквально физически тянет блевать! Каждый цвет – это не просто оттенок цветовой палитры, но ещё и выражение определённой эмоции: красный – гордыня, оранжевый – спесь и ханжество, фиолетовый – непомерные амбиции, пурпурный – зависть и высокомерие и всё в таком духе! Вы, конечно, этого не понимаете, но блевать вас тянет как раз именно поэтому! Оттого, что Земля целиком в плену всей этой человеческой мерзости, которая, оказывается, и выражает собою

высший предел цивилизации! И, когда, кажется, что вы от всего этого готовы сойти сума, горизонт начинает разъедать тёмная прореха! По мере вашего приближения, она растёт и ширится, взгляд ваш, почувствовав спасительную темноту, устремляется ей навстречу и вы уже не можете желать ничего иного, кроме того, чтобы осточертевшее, беспредельное пиршество цвета и света, наконец, погрузилось в это спокойное величественное Отсутствие чего бы то ни было, туда, где ещё ничего не начиналось! Вот это и есть Чёрный Квадрат, откуда может появиться нечто небывалое и неосуществлённое. Всё чудо в том и состоит, что ещё ничего нет! А главное, у тебя есть выбор и, если ты захочешь, ничего и не будет! И это здорово! Это грандиозно! Пока вы этого не осознаёте, но дайте время и всё придёт.

Всему нужно своё время!

В комнате, где я пришёл в себя, лежа на кровати, кроме меня никого не было. Осмотрелся – так себе каморка, не доставало только нарисованного на холсте, очага. Кровать, тумбочка, на полу затасканный коврик с инвентарным номером и картина Малевича на стене. Та самая. Был ещё, правда, туалет с умывалкой, что меня сильно порадовало!

В атмосфере явно ощущался запах варёной картошки вперемешку с пряными ароматами нестиранных носков. В коридорчике у двери стоял мой чемодан, я ему порадовался будто близкому родственнику, на которого получил похоронку!

Поднявшись в туалет, я обнаружил на тумбочке записку от Алконост, написанную какими-то малопонятными буквами, складывающимися в ещё более непонятные слова. Разгадка была в конце письма, в котором она сообщала о том, что события последнего дня меня так сильно измотали, что я непотребно уснул, не добравшись до кровати. Она раздела меня до трусов и уложила. «Спите спокойно и ни о чём не волнуйтесь, с вами всё будет хорошо. На всякий случай пишу записку на португальском! Спокойной ночи и с добрым утром. Алконост».

Как-то странно мне всё это показалось – если я могу читать по-португальски, то тогда при чём здесь эта тумбочка, этот вонючий ковёр и облупившиеся стены?

– Сходи сначала, куда хотел, потом всё объясню.

Снова «Я»! Не надо было просыпаться, авось пронесло бы!

– Вот именно что – пронесло! – Хихикнуло «Я» подленько. – Не волнуйся, теперь я уже долго не появлюсь. Дам кое-какие указания и – спокойной ночи, малыши! Иди в туалет, а то я тоже страдаю!

Сходил, куда надо, снова сел на кровать, сижу, как дурак.

– Что значит, «как»? – снова хрюкнуло «Я».

Кто-то прошёл по коридору, постучался в соседнюю дверь.

Открыли.

– Игрушки все готовы, проверили? – спрашивает тот, кто в коридоре.

– Все, – отвечают из палаты.

24.

– Вешаем только сертифицированные, надеюсь, вы это помните?

– На том стоим!

– Тогда завтра после дождичка. Завтра же четверг у нас?

– У нас – да. Если учитывать, что сегодня воскресенье, то без вариантов.

– Значит, до завтра!

Такой вот разговор. Воспроизвожу буквально слово в слово!

Говорили мужчина и женщина. Мне показалось, я уже где-то слышал эти голоса, типа в «Новостях» или вроде того. Таким голосам доверяют на слово и относятся к ним, как к истине в последней инстанции.

– Значит, дело такое… – Это уже «Я». – Твоё начальство открыло на меня тихую охоту и может в любой момент застукать, поэтому я на какое-то время должен буду исчезнуть. В принципе, всё очень плохо. Представь, что твоя палата – это

лучшее, что здесь есть! Место практически заброшенное. Финансируется по остаточному принципу. На прошлой неделе в два раза урезали паёк и отключили электричество.

– Чёрный Квадрат? – Я кивнул на картину.

– Именно. Чернее не бывает. Короче, люди мрут, как мухи. Поэтому оставаться здесь в полном уме и здравом рассудке не безопасно для жизни. Что до меня, то я постараюсь всё это время держаться на максимальном расстоянии. Ну вот, всё вроде.

– Постой, паровоз! – Мне не хотелось, чтобы «Я» уходило так быстро, мы всё же не чужие. – Я про оленя хотел спросить? Ну, который провожал меня? Почему олень? Откуда олень?

– Из сорок восьмой квартиры. Электрик Митя. Он на смене был, а к жене его парень приходил и ты, будто слышал за стенкой охи, да ахи! Ну и сказал Мите при встрече, что он теперь рогатый! Мите это не понравилось и он позвонил в диспансер. Но зато ему понравилось, что соседняя квартира освободилась. Вот он и пришёл проститься. Как не прийти! Ты чего приуныл?

Я почувствовал на плече руку, свою руку – тёплую и родную!

– Ну всё, пора мне! Будь здоров, приятель, подключаемся к собственным источникам питания! Да, и вот ещё что – чемодан я забираю с собой.

В детстве родители несколько раз сдавали меня в санаторий. Именно – сдавали, другого слова не подберёшь! Село Дундук. Ничего особенного – просто чаще, чем у других болела голова. А в санатории этом – жуть с тележкой! Хочешь, чтоб здоровый ребёнок заболел – милости просим в Дундук! Но я – ничего, освоился как-то. Всем укольчик – и мне укольчик! Всем апельсинку – и мне апельсинку. Хватило здоровья! А вот чего я больше боялся, боялся по-настоящему – с надрывом, так это прощания с родителями. Они меня на мотоцикле привозили, и вот стою я в воротах, отец по стартёру топает – раз топает, другой, третий, а я Бога молю, чтобы мотоцикл не завёлся. Но он заводится, мама забирается в коляску и они уезжают. И всё, на какое-то время жизнь для меня заканчивается. Может всё специально так в жизни устроено и это подготовка к неизбежной смерти?

Вот такое у меня было чувство после «Моего» ухода. Только на этот раз мотоцикл завёлся сразу и время счастливой надежды сократилось до нуля.

4.

КОНСИЛИУМ.

25.

С утра, пока я спал, прошёл дождь. Я слышал его сквозь сон. Дождь сквозь сон – это подарок Бога! Один из немногих, что хранятся в его скудном наградном фонде. Было так хорошо и спокойно и, как бывает в такие минуты, совершенно неважно, сколько тебе лет, весна сейчас или осень и какая у тебя зарплата? Шёл дождь и мне почему-то верилось, что сегодня меня ожидает хороший день!

Я лежал на широкой кровати, в приличной комнате – чистой и ухоженной. Здесь было всё для комфортного и беззаботного существования. Это я понял сразу, как только открыл глаза. Открыл и тут же закрыл. Решил сыграть в «угадайку». Представлю себе что-то и проверяю, то ли, там ли и так ли? Такая-то люстра, хоп и – прям такая, какую загадал! Шторы, бабах и – всё сходится: расцветка, материал, длина! Дальше: цвет паркета, узор на обоях, даже запах – весеннего морского бриза: всё, как говориться, в яблочко! Единственное, что не требовало дополнительной проверки, это репродукция, висевшая на том же самом месте, что и вчера.

Радость пробуждения возросла многократно, стоило мне распахнуть шторы! Даже вечером, в отсутствие солнечного света, я нашёл Очевидное-Невероятное весьма привлекательным и гостеприимным, чего уж говорить о том, какой восторг оно вызывало у меня днём, когда даже самое Невероятное становилось Очевидным!

С удовольствием совершив утренние процедуры, (прежде столь нелюбимые мною), я с приятным шуршанием откатил зеркальную створку шкафа и обнаружил внутри несколько костюмов, висящих на плечиках. Это мало походило на содержимое моего чемодана, воспоминания о котором заняли у меня ровно три секунды. Все костюмы были в безупречном состоянии, что-то мне подсказывало, что сегодня я должен надеть что-нибудь строгое и деловое, соответствующее моему новому назначению.

И кожанная тужурка, и галифе, и сапоги – всё подошло идеально! Только облачившись в обмундирование полностью, я с удивлением обнаружил, что костюм мой был покроен по старинному образцу и носил явный отпечаток прошлого. И меня это, признаться, здорово порадовало! Часто мне казалось, что лицо у меня какое-то уж совершенно не современное и к нему вполне бы подошло что-нибудь из минувших времён – в самых смелых фантазиях, это, например, могла быть греческая туника или латы римского легионера! И вот теперь я наблюдал нечто подобное, пусть не император в пурпурной мантии, но уж Железный Дровосек, изживший свои девичьи комплексы – точно!

В дверь постучали.

«Что ж, – подумал я, красуясь перед зеркалом, – как раз вовремя!»

В коридоре стоял молодой красивый человек в форме ВВС. Я сразу узнал его – это был Гагарин. Я подумал, немножко необычно видеть его на пороге своего дома в столь ранний час!

– Доброе утро, – обратился он ко мне со своею привычной улыбкой. – Я вас не разбудил?

– Ну что вы, что вы! – Я засмущался, хоть и понимал, что по рангу мне это вряд ли позволено. – Вы не представляете, как я рад я вас видеть. Именно, вас! Проходите, присаживайтесь.

Космонавт принял моё приглашение, мы прошли в комнату и сели за стол. Хотелось достать из бара коньяка, но я, если честно, постеснялся. Кажется, Гагарин раскусил меня.

– Зря смущаетесь, – сказал он просто, по-приятельски. – Это хороший коньяк. Вкусный и весьма полезный.

Я слушал его и думал, какой же у него приятный голос!

26.

– А главное, – продолжал мой гость с тою же доброжелательностью, – в нём нет ни капли алкоголя, о котором так часто пишут в своих утопиях научные фантасты. Вот начитаешься таких и жить не хочется. А ещё лучше джин. Он делается из можжевельника, известного своими тонизирующими свойствами. Мы часто пьём его перед полётом!

Тогда выпили и мы. По вкусу напиток сильно напоминал микстуру Павлова.

– Ну как? – поинтересовался Гагарин.

Я утвердительно кивнул и показал большой палец.

– Не имеет противопоказаний даже при беременности и лактации. – Космонавт украдкой осмотрел мой живот. – Представляете? Ну, хорошо… Теперь о деле. Мы вас тут все очень ждали. Вы не представляете, насколько своевременным оказался ваш визит! Так что, примите наши искренние поздравления: и с прибытием, и с назначением!

Мы пожали друг другу руки.

– Я видел вчера ракету возле Храма, – мне показалось, что дальнейшее молчание может быть воспринято как неучтивость. – Ваша?

– Моя.

– Собираетесь лететь?

– Ещё бы! Дело всей моей жизни!

Мы выпили ещё. Никогда раньше коньяк не казался мне противным до такой степени!

– Один летите? – спросил я вообще ни к селу, ни к городу, хотя по-настоящему меня заботило только одно – как всё это проглотить до конца?

– Мысленно со мною вся прогрессивная часть человечества! – как «Отче наш» выпалил космонавт.

– Это верно!

Я прополоскал рот слюной и глубоко вздохнул. При этом мне хотелось как-то поддержать этого чудесного улыбчивого парня!

– Через полчаса мы должны быть в офисе ЧК. Там вас будут ждать представители Консилиума, так называется наш высший государственный орган управления. Сразу предупреждаю, сколь бы широки не были их полномочия, члены Консилиума – это простые, душевные люди, только облечённые в белые одежды. На повседневную жизнь страны они непосредственного давления не оказывают – Консилиум решает лишь самые насущные вопросы, вопросы жизни и смерти. Передаточным звеном между верховной властью и гражданским обществом является Верховный Комиссар, иногда его ещё называют Регистратором, а его ведомство Регистратурой. Регистратура – второй по значимости институт ВКП(б). – Гагарин доверительно заглянул мне в глаза, а лучше сказать – в душу. – Алконост предупредила меня о степени вашей компетенции, надеюсь, я ничего не напутал?

– Всё точно, – похвалил я космонавта. – Точность – вежливость королей…

– И космонавтов, – добавил Гагарин и простодушно рассмеялся. - Почему-то Алконост сочла, что я лучше всех подхожу для роли проводника. Вы не против?

– Ну что вы, – признался я абсолютно искренне, – для меня это такая честь! А почему она не позвонила, разве так не проще?

– Вы имеете в виду сотовую связь? – Гагарина явно забавляло моё невежество. – Мы отказались от неё в самом начале. При всех очевидных достоинствах подобного типа коммуникаций, у него есть один не менее очевидный недостаток: пользование сотовыми аппаратами вызывает деперсонализацию. Вот скажите, лично вы хотели бы чувствовать себя одновременно Иваном Грозным, дворником Касымом и, к примеру… кухонной табуреткой?

27.

– Я – нет! – решительно сказал я.

– Вот видите? – Гагарин поднялся, подошёл к стене и долго рассматривал бессмертное творение Малевича. – Жуть какая – ни одной маломальской звезды!

Я подумал, что это замечание касалось также и его мундира.

– Сколько раз я видел эту картину, столько раз мне хотелось дорисовать хотя бы пару созвездий! А вам?

– Вообще – ни разу, – искренне признался я и тут же испугался, а не обидел ли я его?

Гагарин тем временем перевёл взгляд с картины на часы.

– Хорошо, отложим этот разговор до лучших времён. Вы готовы?

– Так точно! – отрапортовал я, чуть не сказав «Ваше благородие».

- Тогда на посошок.

– !!!

Через пять минут мы покинули спальный корпус № 1 и вышли прямо на Площадь Вздохов. А минутою раньше, проходя по коридору мимо соседской двери,

которая в тот момент была слегка приоткрыта, я услышал позвякивание стеклянных предметов, укладываемых в коробки, и тут же получил исчерпывающий комментарий на сей счёт. Оказалось, это комната министра культуры с труднопроизносимой фамилией Ждименяиявернусь. По фамилии её, впрочем, тут никто не называл – себе дороже, звали просто Арина Родионовна, чему она была несказанно рада! На сегодняшний вечер был назначен важный государственный праздник с ёлкой и ёлочными игрушками, так вот Арина Родионовна была его главным куратором.

– Поверьте, – сказал Гагарин, – нет в мире человека, который подбирает игрушки лучше неё!

Мы пересекли площадь по диагонали и оказались на главной улице страны, именно так с этого момента я буду называть территорию, где мне предстояло прожить лучшие дни своей жизни!

Улица называлась «Коридор» и вызывала только самые положительные чувства, когда хотелось петь! Это был тот самый Коридор, по которому мы с Алконост вчера добрались до лифта. Только вчера перед нами простирался тёмный тоннель, уводящий в неизвестном направлении, сегодня же это была дорога, ведущая к Храму!

На нашем пути встретились несколько точек общепита, офисов и прочих заведений, которые можно без труда найти в любом городе любой страны мира. Правда, тут они назывались несколько иначе, чем мы привыкли. Ну, например, вместо вывески «Чебуречная» здесь вы спокойно могли увидеть что-нибудь, типа «Прачечная», а там, где вы ожидали найти «Консерваторию», вам почему-то попадалась «Лаборатория». Был тут даже свой ПО, то есть, то, что принято расшифровывать, как Парк Отдыха. Являясь тем же самым по сути, местное ПО, тем не менее, «распаковывалось» несколько иначе, а именно, как Патологоанатомическое Отделение.

Всюду сновали люди примерно одного возраста, примерно одинаково одетые и примерно с одним и тем же выражением лица, которое мне не очень понравилось. Гагарину вот не доставало звёзд на тёмном небе, а мне так улыбок на их скучных лицах. Или слёз. Не хватало эмоций, люди казались отстранёнными или, может быть, отлучёнными от родного города и будто бы слегка стеснялись своего присутствия.

А, может быть, они, как и я, просто искали сбежавшего Себя…

28.

Транспортные средства попадались не так часто и лица водителей равно, как и у пешеходов, выражали некоторую озабоченность по поводу того, куда и зачем они едут. Вернее, идут. Потому, что в большинстве своём машины не имели возможности передвигаться самостоятельно, и их приходилось толкать, схватившись за специальные поручни, приделанные к ним сзади.

– Экономия топливных ресурсов, – сухо пояснил мой спутник. – Всё топливо уходит на ракету!

Поскольку Коридор был главной улицей, жилых палат тут не было. Насчёт «палат», кстати, Гагарин сказал, что это весьма показательное название. «Тогда, как жители прочих стран, – сказал он не без гордости, – живут в многоквартирных строениях, напоминающих муравейники, каждый второй житель нашей страны обеспечен, как какой-нибудь боярин или вельможа, собственной палатой каменной! Почему каждый второй? Потому, что палаты, в основном, предусмотрены на двоих!»

Из распахнутых дверей одного из кафе с ярким названием «Процедурное» доносились звуки песни «Ты не шей мне, матушка, красный сарафан», из чего

можно было заключить, что кафе арендовано работниками весьма лёгкой промышленности.

В целом же, повторяю, город произвёл на меня хорошее впечатление. Вчера, стоя за оградой, или, правильнее сказать, за границей и изучая внешние контуры Очевидного-Невероятного, я и представить себе не мог, что в его чреве скрываются такие огромные человеческие и инфраструктурные ресурсы!

Гагарина узнавали, многие пытались поздороваться с ним за руку и, если бы он её вовремя не одёргивал, это бы у них наверняка получилось. На него не обижались и каждый обязательно спрашивал:

– Когда летите?

– Скоро, – устало обещал Гагарин и брал «под козырёк».

На мой вопрос, почему он не даёт им руку, космонавт не раздумывая отвечал:

– Оторвут!

Мы были уже у лифта, когда навстречу нам попались два дюжих молодца, размерами своими сильно напоминающих мне Добрыню Никитича. Они сопровождали лысого человека с клинообразной бородкой. На лысого надели рубаху 78-ого размера, рукава которой были стянуты в узел на спине. Пленник «метал молнии» и ругался матом. Увидев меня, он вообще взбеленился:

– Революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, – прокричал он мне в самое ухо, – сорвалась! Вот эти суки помешали!

– Кто этот рубаха-парень? – спросил я Гагарина, когда матершинника увели.

– Ленин, – просто сказал космонавт. – Не обращайте внимания – это он на вид страшный, а так – больной человек. Страшно больной. От одного названия мутит – нейросифилис!

– Его хоть вылечат? – с надеждой спросил я.

– Говорят, что жил, жив и что, мол, будет жить. Чего и всем желаю. Наверх поднимитесь один, таково распоряжение Консилиума. – Гагарин запустил меня в кабинку. – Желаю вам всего самого хорошего, Зигмунд Фрейдович. Приятно было познакомиться. И мой вам совет – почаще щёлкайте каблуками! – Он нажал на кнопку и крикнул:

– Мы ещё увидим небо в алмазах!

На этот раз лифт домчал меня до места за три секунды. Выйдя на втором этаже, я без труда нашёл спортивный зал, о котором мне давеча говорил Комиссар-богатырь. На двери висела свежая табличка, указывающая на то, что это «Офис Председателя ЧК Дзержинского З.Ф.» Не знаю почему, но табличка расстрогала

29.

меня до слёз, пришлось лезть в карман за носовым платком. И вообще такая странность: оказавшись здесь, я всё время испытывал одно неловкое колючее чувство – мне казалось, что это и есть моя настоящая, подлинная Родина!

Зал пока что больше напоминал сам себя, чем, чей бы то ни было офис. Просто на самой его середине, прямо в центральном круге, где судья совершает первый вброс мяча, разместили буквой «Т» два стола: длинный и короткий. Судя по нервным смешкам, исторгаемым членами Консилиума, я слегка припаздывал. Сами они расположились за длинным столом, меня же пригласили за короткий.

Было немного страшно. Я ведь, признаться, очень надеялся на поддержку Комиссара, но он почему-то не пришёл. Почему он не пришёл? И почему нету Алконост? Они мне что, приснились оба? Сидят люди в белых одеждах, почти ангелы, их лица светлы и мудры! Их позы выдают благородство и сдержанность, в их глазах вселенская мудрость и сострадание! А вот где твоя недавняя бесшабашная богатырская удаль, Добрыня, мать вашу, Никитич, непонятно? Всё-таки, что ни говори, куда приятнее жрать оливье и получать по морде, чем сидеть на райском облаке перед Всевидящим Оком Его!

Эх, Родина, Родина, почему сразу, как только начинаешь испытывать к тебе нежность, ты тут же тащщишь в кабинет!

В ожидании опоздавшего один играл в мяч, я его не сразу заметил. Такой ловкий и юркий. Всё время кидал мяч мимо корзины! Как только я занял своё место, его окликнули и мазила нехотя вернулся за стол.

– Ну что ж, коллеги, начнём, пожалуй, – обратился к соратникам человек с головою льва. Его звали Василий Васильевич и был он тут, судя по всему, главный. – Проговорим ситуацию ещё раз – от начала и до конца! Я думаю, не повредит?

– Не повредит! – согласились члены Консилиума вразнобой.

– Тогда, погнали, – сказал Василий Васильевич, покрутив головой вправо-влево. Вправо-влево. За ним и я. Разминка такая – всем советую. – Как почивали-с, Зигмунд Фрейдович?

– Для человека в моём положении, – сказал я, стараясь держаться, как можно свободнее, – лучше не бывает!

Голову вверх-вниз, вверх-вниз!

– Отлично, – сказал Василий Васильевич, – а что это за положение такое, позвольте полюбопытствовать?

Члены Консилиума одобрительно загудели.

– Я ведь говорил уже Важному Специалисту: у меня «Я» убежало!

– И что? – встрял в беседу юркий. – Подумаешь, потеря! У моей жены вон молоко вчера убежало и что?

Ему сделали знак – мол, ты чё, вообще спятил: говоришь такое! Но юркого это не смутило, он тут же показал жестом: мол, сам знаю, отвяньте!

И снова за своё:

– Вот вы сидите теперь против нас, отвечаете на наши вопросы, отвечаете внятно, не пыжась! И ведёте себя адекватно. А это что значит? Значит, ничего страшного с вами не произошло. Ну, так ведь?

– Логично, – вынужден был согласиться я.

Тут мы вместе: я и Василий Васильевич сделали несколько круговых движений головой – до хруста в позвонках. Юркому пришлось терпеливо ожидать завершения процедуры

– Значится, всё зашибись, верно? И мы всецело и трезво можем на вас рассчитывать?

– Можете, – сухо пообещал я.

30.

– Мне показалось, вы кого-то искали взглядом? – обратилась ко мне женщина с присобаченным к маленькой голове огромным шиньоном. – Я права?

– Логично, – снова сказал я.

– Собутыльника потеряли?

Я кивнул.

– Воблина Викентьевна, ну зачем вы так, в самом деле?

Человек-лев поменял дислокацию, встал со своего и места и картинно оседлал уголок стола.

– Заболел ваш Добрыня Никитич, голубчик! Это я ещё мягко выражаюсь. Выпил вчера литр ментолового спирта и как говорится: не жди меня, мама! Да-да. Именно! Еле откачали его. Хорошо, физические параметры – ё моё, не то бы вынесли вперёд ногами!

– Вынесли, ща-ас… – не сдержался любитель мяча. – Такого ещё поди подними!

– Ну да… – Василий Васильевич на секунду-другую сбился. – Да… Именно… А ведь мы делали на него ставку! Открытый, общительный – такой, знаете ли, чувашский богатырь. Слегка – недотёпа, чуть-чуть – герой, но всегда готов

протянуть руку помощи! Одним словом, свой среди чужих, чужой среди своих! Да-с…

В разговор, наконец, вступил четвёртый ангел – самый молодой из них. Молодой, да, видно, ранний. Говорил, будто милостыню протягивал.

– Позвольте, Василий Васильевич?

– Да-да, Густав Карлович, пожалуйста…

«Ну, если Густав Карлович, – подумал я, – то это уж точно добра не жди!»

И почему я так подумал?

Юркий, меж тем, вытащил откуда-то мяч и давай катать его по столу.

Коллеги сначала завороженно наблюдали за манипуляциями коллеги и только после оклика главного сделали вид, что это им вообще неинтересно!

– Семён Семёныч! – Василий Васильевич вернулся на место и отобрал у проказника мяч. – Ну, зачем же на столе, голубчик? Если уж совсем невтерпёж, шли бы вон под щит! Мы вас слушаем, Густав Карлович!

Мы, главное! Нет, вы слыхали? А я тут что, для мебели?

– Значит, смотрите, что у нас получается…

Как он выглядел, этот Густав Малер? Малер – это композитор такой, великий! А этот Густав – его полная противоположность! Наверное, если нигде не сгодился, самое лучшее – подать заявку на членство в каком-нибудь Почётном Комитете. Или Ассоциации. Или, что там у нас ещё? Бюро, Синклит, Президиум, Совет Старейшин! И не то, чтобы он был плох собой – нет, наоборот: позировки, костюм, красноречие! И главное, голос! Голос, который я уже где-то слышал. Слышал вот-вот, совсем недавно! Всё силился вспомнить и никак!

Короче, персонаж был тот ещё, с виду не подкопаешься, а слушать – уши отсохнут! Сейчас сами увидите.

– Любая наука это не то, что там… – оратор указал наверх, – а то, что тут. Тут вот, рядом с нами! Если от науки нет никакой практической пользы, то это, простите, пустая болтовня, а не наука! И что ужаснее всего – все всё понимают и всем всё – до лампочки! Но как же психосоциальная терапия, спросите вы?

– Вот именно! – возмущённо воскликнул я, но никто этого не заметил. Что-то, кажется, хотела добавить Воблина Викентьевна, но Густав Карлович резко прервал эту попытку красноречивым жестом.

31.

– Да, она позволяет уменьшить дозировки препаратов и сократить сроки пребывания на стационаре! Но это и плохо! Поймите, мы не должны давать человеку самой возможности мыслить категориями «Стационар» и «Дом». Наша задача в том и состоит, чтобы Стационар сделать Домом. И не просто домом, где тебя покормят и оберут… в смысле, обогреют, а Отчим домом! Местом постоянного пребывания человека, его единственно возможным жизненным пространством!

– Но только не совместимым с алкоголем, – бодро встряла женщина-шиньон. – Долой спиртосодержащие жидкости и препараты!

Её, конечно, поддержали, но как-то вяло.

– Посмотрите на уважаемых граждан нашей страны! – При этом Густав Карлович ткнул в меня пальцем с таким посылом, будто я до сих пор не записался в добровольцы. Ну, вы помните этого красноармейца со штыком! – Про таких написаны тысячи километров околонаучного бреда и просто всякой туалетной беллетристики, начиная с «Библии» и заканчивая «Манифестом Коммунистической партии»! И что?

– Вот именно, – возмущенно поддержал оратора Семён Семёныч. – Что?

– Что-то изменилось со времён первого сумасшедшего, которого вместо того, чтобы социализировать, отправили на крест? Две тысячи лет прошло, а они всё ерундой занимаются: пишут книги, рисуют каких-то глупых мадонн с младенцами, штурмуют Северный полюс, рвутся на Луну! Симфонии пишут! Вот скажите мне по-честному, понимает кто-то из них на самом деле, что это такое –

симфония? Вот вы понимаете?

Это он у Семёна Семёновича спросил! Нашёл у кого! И прежде, чем юркий успел что-то сообразить, продолжал:

– Вместо того, чтобы остановиться, сделать глубокий вздох и подумать, а на фига тебе всё это надо, они несутся, сломя голову и просто мечтают свалиться в какую-нибудь очередную пропасть! А ведь есть же в глубинах народного сознания какое-то верное понимание смысла жизни, мы просто его не видим! Не желаем видеть! Понимание это выражается в довольно простых, заезженных и заболтанных, сентенциях, таких, например, как «На фига попу баян»? Вот вы, – обратился он ко мне, – скажите мне, только честно, какое желание вызывает у вас «Троица» Андрея Рублёва?

– У меня? – пробубнил я.

– У вас, у вас! Какие?

– Желание сообразить на троих, – соврал я зачем то.

– Ну вот! – воскликнул Густав Карлович. – Вот же! Я именно об этом и говорю!

– Слушайте, – взвилась Воблина Викентьевна, – а без бухалова нельзя?

– Лично с вами, – прямо ответил на поставленный вопрос юркий Семён Семёныч, – нет!

Я б, конечно, поржал, но сами понимаете – не та ситуация!

– В общем, я вам так скажу, коллеги, – Тут Густав Карлович зачем-то перешёл на фальцет, – нету прогресса, потому что не та традиция, не с того краю подходим! Стационар так и не стал для них родным и где-то глубоко в душе они, как Штирлиц, продолжают тосковать по далёкой родине, где всё время надо кого-то изображать, что-то придумывать и бесконечно спасать человечество! Наша задача сделать так, чтобы родиной стали для них собственный горшок и грелка и, чтобы родина перестала требовать от них бесконечного самопожертвования во имя несбыточных идеалов, а стала обычной и привычной повседневностью! Иными словами, чем меньше вокруг будет Наполеонов, Петров Первых и Гоголей, тем лучше! Теперь – внимание! Для выработки наиболее эффективного метода воздействия с целью

32.

понижения гражданской активности населения Очевидного-Невероятного нам необходим резидент! Хотите, назовите его новый Мессия. Но с одним условием: подобные эпитеты с нынешнего дня – исключительно для служебного пользования!

Пока Густав говорил, я внимательно наблюдал за его коллегами. Меня поразила их болезненная бледность и мешки под глазами. «Ну, точно, ребятам не хватает свежего воздуха, – подумал я. – Они же все в предынсультном состоянии!» Но мыслями своими я делиться не стал, не дурак! Понятно, что объяви я им об этом вслух, все тут же решат, что парень окончательно свихнулся!

– Идея использовать в качестве живца русофила Добрыню потерпела фиаско. Слишком близок оказался он к народу, к его нуждам и чаяниям. Народ с аппетитом клюнул и сожрал наживку с крючком.

– Не сожрал, а выжрал! – поправила женщина с шиньоном. Голова маленькая, а шиньон большой – я уже говорил? Извините, но это так уморительно, что не грех и повторить!

– Воблина Викентьевна, – привычно осадил её Василий Васильевич. – Ну, право же – перед пациентом неудобно!

Юркий снова вытащил мяч и принялся его подкидывать, успевая, пока снаряд не вернулся, пару раз хлопнуть в ладоши.

– Три сможет кто-нибудь? – не отрываясь от забавы, спросил юркий.

Я поднял руку.

– Мяч! – грозно потребовал человек-лев.

– Ну, Василий Васильевич! – захныкал юркий.

– Я сказал – мяч!

Пришлось отдать, такой был суровый тон у главврача!

– Кстати, Добрыня этот – это ведь ваша креатура, – обратилась к Густаву Воблина Викентьевна, – Даже, когда паренёк явился на оперативку на четырёх конечностях, вы и тогда продолжали настаивать на его исключительной славянской парадигме!

– Каюсь, – признался докладчик. – Пошёл на поводу у стереотипов.

– Полно, Густав Карлович, – вступился за молодого коллегу Василий Васильевич, – не судите себя так уж строго! Нашли же вы возможность скорректировать программу и отправить в Центр новый запрос. Как говориться, от Густава – Юстасу!

Завершив реплику, Василий Васильевич, не целясь, точным броском уложил, отобранный у юркого, мяч прямо в корзину, чем заслужил долгие несмолкающие аплодисменты.

– Теперь о вас и о вашей миссии, Зигмунд Фрейдович! По мнению Вия Гоголевича в ситуации полного морального падения, вы единственный из известных нам идиотов, кто вместе со способностью мыслить, сохранил также и критический метод познания действительности! Вы и ваш Чёрный Квадрат призваны лишить всё это общественное безумие цвета, света и запаха и дать нашим людям возможность окончательно восстановить духовный и душевный баланс! Надеемся, форма цвета хаки вам в этом поможет, ибо до сегодняшнего дня наука так и не изобрела более мощных транквилизаторов, чем кожаная тужурка, галифе и сапоги! Пока человек не перестанет искать чёрную кошку в тёмной комнате, он никогда не обретёт ни душевного покоя, ни физического здоровья! Коллеги?

Все согласно кивнули.

– Плоды просвещения созрели, Зигмунд Фрейдович, пора их снимать с ветки! – подытожил свою песнь четвёртый ангел и вернул меч в ножны!

Один – мяч, другой – меч!

33.

– Вопросы?

– У меня только один вопрос, – обратился я не столько даже к диссертанту-инициатору, сколько ко всему почтенному собранию. – Кем они будут потом?

– В смысле?

Густав Карлович сильно напрягся. Я заметил, что с самых первых секунд нашего знакомства, он постоянно испытывал некий дискомфорт, словно в глаз его угодила соринка и теперь придётся долго и мучительно моргать, прежде чем ему удастся отделаться от неё.

В это время из Коридора донеслась песня, похожая на стон:

– Эх, дубинушка, ухнем!

Эх, зеленая сама пойдёт!

Подёрнем, подернем!

Да у-у-ухнем!

– Степан Чугунов, – пояснила Воблина Викентьевна. – Слесарь-водопроводчик из Кудымкара. Диссоциатвное расстройство. Как на укол – демарш! Перед каминг-аутом, то есть, перед тем, как объявить себя Шаляпиным, некоторое время представлялся Арнольдом Шварценеггером. Своим любимым занятием считал охоту на скворцов и, когда те вступались за санитаров, каждый раз орал одну и ту же фразу: «I,ll be back, Bennet!» А всё потому, что до переезда к нам товарищ неоднократно посещал нарколога.

Тут меня словно озарило:

– Я, кажется, понял, в чём тут подоплёка! Вы хотите, чтобы этот великан снова превратился в Степана Чугунова!

– Ну что вы, – успокоил меня Густав Карлович, даже руку мне на плечо опустил. – Что вы! Теперь для этого бедолаги даже Степан Чугунов – неподъёмная ноша. Впрочем, всему своё время.

И он выразительно осмотрел членов Консилиума.

– А кто это – Беннет? – спросил Семён Семёныч.

Но его вопрос решили оставить без комментариев.

– Ну что, коллеги, обратился к честной кампании Василий Васильевич, – за сим, я полагаю, тема исчерпана. Будем наблюдать за развитием ситуации, каждый на своём месте. По всем оперативным вопросам обращаемся к Густаву Карловичу, у него ко всей этой истории личный интерес. Сам Важный Специалист готов поручиться за нашего коллегу в таком важном деле, как написание Диссертации Тысячелетия! Так сойдёт?

– Ну не знаю, – тут диссертант дал такого «петуха», что услышав его, настоящий захрюкал бы свиньёй. – Не слишком пафосно, нет?

– Воблина Викентьевна, так и запишем в Протоколе совещания. Вы меня поняли?

– Василий Васильевич, обижаете! – Женщина схватилась за шиньон, как за спасательный круг. – Я пока что ещё в трезвом уме!

И вот тут я впервые в этом усомнился.

– Прекрасно! – Василий Васильевич мысленно примерился к щиту и мысленно же повторил свой успешный бросок. – Теперь же прошу всех покинуть Офис ЧК, я же дам его первому председателю последние наставления.

Ангелы стремительно разлетелись по облакам, а я всё сидел и думал: а чего это они, сволочи такие, даже не попрощались? Может, их приговорить к расстрелу на первом же заседании ЧК? А ещё мне, знаете, что было интересно? Заметил ли кто-нибудь, как на выходе из зала юркий дёрнул Воблину (Прости, Господи!) Викентьевну за её спасательный круг и не схватись она за него вовремя, женщина

34.

вполне могла лишиться не только шиньона, но и той части тела, к которой он был присобачен?

После того, как мы остались вдвоём, Василий Васильевич рассказал мне о кой-каких деталях в устройстве офиса, пообещав при этом, что свой рабочий график я могу определять сам.

– Вообще, даём вам полный карт-бланш, Зигмунд… – Он замялся. – Зигмунд…

– Фрейдович, – подсказал я.

– Точно! – Главный постучал себя по львиной голове. – Ничего не попишешь – возраст! Годы своё берут!

И запел:

– А годы летят, наши годы как птицы летят,

И некогда к ним повернуться лицом!

Мда-а… Так что действуйте смело и решительно. Связь будем держать через нашу страшную сестру. В смысле, старшую. У вас есть старшая сестра?

– Старшей нету, – сказал я.

– Ну, вот видите, – почему-то обрадовался главный, – значит будет! Её зовут Алла Константиновна.

– Алконост! – теперь уже обрадовался я.

– Точно!

И мы оба счастливо расхохотались!

– Если что, ну там перегорание, потеря жизненного интереса – рекомендую: дыхательная гимнастика и бег на жопе!

Потом Василий Васильевич попрощался, ещё раз заверив меня в том, что с моим чутьём и фамилией я смогу найти к делу максимально верный подход.

А через минуту после его ухода, в зале появилась Алконост. Только теперь я понял, как же я скучал по ней всё это время!

Она кратко ознакомила меня с тем, что нам предстояло сделать в самое ближайшее время. Но для начала девушка предложила мне слегка перекусить.

– Сразу предупреждаю, это против правил, – сказала она, по очереди вынимая из пакета контейнеры с едой и термос с кофе, его запах я почувствовал ещё до того, как она вошла сюда. – Трапезу мы принимаем в Пищеблоке, каждому жителю страны предписан свой стол и, не поверите, стул.

– Насчёт стола не знаю, – пошутил я, – но стул у меня хороший!

– Так все говорят, – мудро заметила девушка, – пока не припрёт!

Она аккуратно сложила опустевший пакет вчетверо.

– Завтрак на столе. Милости просим.

Мы сели, Алконост разлила кофе в пластиковые стаканчики и предложила чокнуться.

– Ну, вот, – сказала она вполне серьёзно, – теперь мы с вами оба – чокнутые!

Каша решительно не пошла! Масла пожалели! Председателю, мать вашу, ЧК! Ещё меньше понравился омлет, мне показалось, он порошковый.

– Я всегда буду кушать здесь?

– Этого не могу предвидеть даже я, – призналась Алконост. – И вообще, скажу вам по секрету, мои возможности здесь явно переоценивают. Более или менее точно мне под силу предсказать разве что погоду, её я могу не только предсказать, но и заказать. Во всём же остальном – так себе. Однако, открою вам одну простую истину: неважно, на что ты способен реально, куда важнее, что тебе предписывает молва. Понимаете? Поэтому всё будет зависеть от того, какое положение вы займёте в глазах общества. А то, что члены Консилиума, вместо того, чтобы пригласить вас

35.

к себе, пожаловали сюда сами, свидетельствует о том, как сильно они на вас рассчитывают!

Пока я ел, она говорила. Я смотрел на неё и каша, сваренная на водопроводной воде, мало-помалу начинала обретать вкус халвы с изюмом, а порошковый омлет превращался в шербет с… Ну не знаю, с чем! С мёдом! Белый халат ладно сидел на девушке, подчёркивая все прелести её фигуры. Особенно рельефно смотрелась высокая круглая грудь. Крыльев было не видно, скорее всего, она спрятала их под халатом.

И тут я вспомнил о просьбе Хранителя найти ту, которой он посвятил стихи про грудь усталую, которая «и ноет, и болит». Но кто она такая и где мне её искать? Может, Алконост знает?

Но Алконост волновали совсем другие вещи.

– Итак, главное на сегодня – это вечерний бал в честь Нового Хода! Вы, надеюсь, не против?

Разумеется, я был только «за»!

– Поэтому никакой работы. После завтрака погуляйте немного, осмотритесь. Гагарин сказал, вам у нас понравилось. Можете также заглянуть в наш Центральный Изолятор, его в шутку называют у нас «Бутылкой» – с этой организацией в самом скором будущем вас ждут самые тесные связи. За одним навестите бывшего Верховного Комиссара.

– Добрыню, мать его, Никитича! – радостно воскликнул я. – Он что же, присел?

– Хуже! – Девушка отвела взгляд. – Прилёг!

Было видно, что Алконост искренне переживала, вот только непонятно – за кого: то ли за судьбу бывшего коллеги, то ли за горькую участь, брошенного им, деревянного скакуна.

Она полезла под халат, отчего я на мгновение уронил челюсть в кашу, и вынула из кармана, сложенный вчетверо, листок.

Не знаю, «челюсть в кашу» – не слишком грубо?

То был рекомендательный список моих будущих помощников на окладе, мне предстояло утвердить их – каждого персонально.

– Не сомневаюсь, что все они достойные сыны отечества, – сказал я честно. – Но я никого из них в глаза не видел!

– Что ж, у вас есть прекрасная возможность с ними познакомиться! В вашем распоряжении целый день. Так что дерзайте, Зигмунд Фрейдович, всё в ваших силах!

Алконост решительно поднялась.

С едой было покончено, я вытер рот кожаным рукавом и отправился её провожать.

В ожидании лифта, мне удалось кое-что уточнить у неё.

– Вы сказали «Новый Ход», я не ослышался?

– У вас отличный слух! – призналась девушка.

– Ну да, – сказал я, – а ещё холодный ум и горячее сердце! И всё-таки, почему «Ход»?

– Потому, что это куда круче и значительнее, нежели просто «Год». – Алконост по-матерински застегнула верхнюю пуговицу на моей гимнастёрке и резко одёрнула подол тужурки. – Понимаете? Год длится ровно 365 дней, а что такое 365 дней в масштабах истории? Ничего! Чих барана! И тогда мы решили, что, если уж отмечать что-то значительное, то пусть это будет смена не просто календарного цикла, но

36.

смена самого Хода истории! Вот я вас и спрашиваю, Зигмунд Фрейдович, готовы ли вы поменять ход исторического развития страны?

Мне показалось, что пол поплыл у меня под сапогами! Я вдруг отчётливо почувствовал, что ум мой в этот момент стал ещё холодней, а сердце горячее! Я посмотрел в её повлажневшие глаза и увидел там собственное отражение. И, если б я только задался целью представить себе воплощённый в человеческом обличии, образ дьявола, то ничего более подходящего мне бы не пришло на ум!

Вернувшись в офис, я подошёл к окну и увидел, как два парня в униформе несут на своих плечах огромную ёлку, а впереди на небольшом отдалении, шествует пёстро разодетая особа неопределённого пола, указывающая несунам, как нести и куда.

«Наверно, это и есть Арина Родионовна», – подумал я и приветливо помахал женщине рукой.

5.

ТЕМПЕРАМЕТР МЕНДЕЛЕЕВА.

Я, может быть, слишком увлекаюсь деталями, и оно понятно – ничего не хочется упустить. Но в результате, а к этому моменту, наверное, уже можно говорить о каких-то результатах, детали начинают перевешивать содержание, которого всё меньше и меньше потому, что мало оценок, вторых и третьих планов, авторских размышлений и подтекстов. А ведь именно всё это в совокупности и составляет

понятие «талант литератора». Значит, будем стараться, исправлять ошибки – ведь уже столько сделано!

В зале было тихо и свежо. В одном из окон, закрытых защитной сеткой, сплетённой из капроновых тросиков, слегка приоткрыта фрамуга – кто-то предусмотрительно потянул её за край верёвки, привязанной к ручке рамы. Кто-то, кто пришёл сюда заранее. специально. Создал приятную рабочую атмосферу. Алконост? Она помогает мне, ей всё время хочется, чтобы я побыстрее что-то понял. К чему-то приготовился. Сделал какие-то выводы.

Интересно, как она относится к диссертации Густава Карловича?

Я сел за длинный стол и осмотрелся. У меня было некоторое количество времени для того, чтобы проанализировать моё теперешнее положение – хотя бы самым поверхностным образом. Моё «Я» сказало мне, что исчезает надолго, значит, то, что я вижу сейчас – это действительно спортивный зал и ничто иное. Но моё изменённое сознание, доставшееся мне в наследство от сбежавшего, должно было бы узреть в окружающих меня деталях хоть какие-то признаки иного, предполагаемого места действия, а именно – офиса организации под названием «Чёрный Квадрат»!

Стало быть, во всех событиях, произошедших со мною на протяжении последних часов, существует какая-то несклейка! А в том, что события произошли и произошли они именно со мной, я ни капли не сомневался!

Я в этом не сомневался!

Разве этого не достаточно для того, чтобы считать данный формат существования единственно возможным для меня?

И тут, ну, как только я окончательно убедил себя в том, что мир вокруг меня таков, каков только и может быть в предлагаемых обстоятельствах места и времени,

37.

а это я сам начинаю «давать слабину», всё вокруг стало изменяться! Прямо на глазах!

Откуда я узнал про спортзал? От пьяного в дым Добрыни Никитича! Верно? Кто-то мне ещё об этом говорил? Тогда почему я решил, что это правда? Он мог сказать это специально, чтобы подставить меня или в глазах руководства, или, что ещё хуже, в моих собственных! Члены Консилиума во время собеседования кидали мяч? А это может доказать ещё кто-нибудь, кроме меня?

Я осмотрелся в поисках мяча или какого-то иного инвентаря, но ничего не нашёл! Не нашёл даже корзину, куда человек-лев осуществил свой мастерский бросок! Мастерский бросок – именно! Действие, возникшее по ассоциации с чётко произнесённой фразой! И тогда понятно, откуда спортивный зал! Соревновательный пыл! Место приложения максимальных усилий! А они, похоже, очень старались! Старались убедить меня в том, что моё присутствие здесь предопределено самой судьбой!

Ура!

Я молодец, в том чтобы убедить себя, будто у тебя под ногами деревянный пол, а не паркет, это надо рехнуться по-настоящему! Вообразить себе букву «Т» в виде

составленных столов на пустом месте тоже непросто, какой для этого нужно иметь мощный отпечаток прошлой жизни! Как я мог поставить под сомнение сам факт существования действительности, где живут такие гиганты, как Хранитель, похлопотавший перед Его Сиятельством о предоставлении мне ордена Святого Андрея Первозданного? А Ленин, который так и не успел сотворить того, о чём потом на протяжении сотен лет сожалели миллионы честных людей? А отсутствие сотовой связи, способной превратить человека в табуретку? Хотели бы вы отказаться от такой действительности? Я – нет!

Офис Чёрного Квадрата – это храм! Вот, что это такое! Храм Новой Альтернативной Цивилизации! Всё очень просто – осталось только убедить в этом жителей Очевидного-Невероятного! Задача, может, и не простая, но, безусловно, великая!

Ве-ли-кая!

Мне хотелось танцевать!

И я потанцевал к лифту! Впервые за всё время моего нового жития-бытия, я был предоставлен сам себе и мог выбирать, что мне делать и куда идти!

Я стал полноценной частью мира, в котором я оказался, а могу стать кем-то большим! День только начался, дайте перевести дыхание и настроить фокус!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.