Александр Жигалин
Тайник вора

Глава 1
Судьбой поставлен
На колени

Гулкий кашель с надрывом на протяжении получаса доносился из дальнего угла барака.

Никто из заключенных не возмущался, что кашель Дохлого мешает. Все знали, что человек тяжело болен и что неизлечимая хворь, сжирая плоть, оставляла всё меньше и меньше шансов прожить хотя бы год. Болезнь будто испытывала наслаждение, разрывая на части измученный страданиями организм.

Человек сгорал медленно, как огарок свечи, и каждый, кому «посчастливилось» находиться в одном с ним бараке, сочувствуя, старался не слышать надрывного для всех кашля.

И лишь только скрип панцирных сеток говорил о том, что кто-то, вздыхая, не может уснуть из-за нещадно мучающих воспоминаний о воле, о доме, о семье.

Но как бы ни мучили воспоминания о прошлом, как бы не рвали на части сердце, мечты о свободе делали своё дело, сознание человека уплывая вдаль, унося с собою всё, что мешало жить, и столь больно терзало душу.

– Матерый! А, Матерый! – Шепот прозвучал настолько неожиданно, что заставил почти уснувшего Николая вздрогнуть. Вздрогнуть и открыть глаза.

– Чего тебе?

Дохлый пару раз глубоко вздохнул, чтобы хоть как-задержать кашель.

– Дело у меня к тебе.

– Что еще за дело? Спи давай. Утром поговорим.

Матерому не хотелось в столь в поздний час затевать разговоры, тем более здесь, в бараке, где уши имелись даже у стен.

– Дело важное, – не унимался Дохлый, – да и не до сна мне. Сдохну я скоро. Костлявая не раз во сне приходила. Появится и давай шептать на ухо, покашляй, говорит, Дохлый, покашляй, скоро и тебя к рукам приберу.

Говорил он на одном дыхании, словно старался выбросить из себя слова, отчего при тусклом свете болтавшейся под потолком лампочки лицо выглядело почти серым.

Еще висела в воздухе последняя фраза, а кашель вновь, словно оголодавший зверь, набросился, хватая человека за горло, не давая тому вздохнуть полной грудью.

– Тебе на больничку надо. – Матерый понял, что проснулся окончательно. – Хочешь, с начальством переговорю?

– Ладно, – отмахнулся Дохлый. – Спасибо, конечно, но об этом потом. Сначала я должен кое-что рассказать, боюсь недотяну до утра, утащу на тот свет тайну. На кой она мне там, где уже никому ничего не надо?

– Что ты заладил – тайна, тайна? Какая еще тайна? – Николай присел.

– Еесть одна. Замотала так, что сил никаких нет. Вот я и решил открыться, вроде как исповедаться. Ты хоть и Матерый, но вроде, не волк. Есть в тебе что-то особенное, хотя, зла тоже хватает. Но сейчас не это главное, главное, что ты в авторитете.

Дохлый попытался вздохнуть, и тут же зашелся тяжелым продолжительным кашлем.

Николай подождал, когда приступ отпустит Дохлого.

– Смотрю, чахотка тебя доедает. – наклонился к самому уху Дохлого и тихо, чуть слышно добавил: – Завтра перетрем. Знаешь, за железным складом бетонные плиты лежат?

Дохлый, обрадовавшись, согласно кивнул.

– Вот там и обсудим. В одиннадцать подваливай. Главное, чтобы ты никому, слышишь, ни звука.

Не дожидаясь ответа, Матерый прилег на шконку и, заложив руки за голову, философски добавил:

– Сейчас же, надо постараться уснуть, чтобы завтра проснуться. Проснуться и жить.

После разговора с Дохлым он еще долго ворочался с боку на бок. Не в силах заставить себя уснуть, лежал, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Лежал и вспоминал детство, настолько далекое, что с каждым годом всё труднее и труднее было отыскать его в лабиринте памяти.

Через несколько минут, почувствовав, что сон начинает овладевать им, Матерый, словно в кино, увидел деревню, небольшой домик, уютно устроившийся у опушки леса, отца с ружьем и ровные, одна к одной заготовленные на зиму копны сена, покрытые толстым слоем пушистого снега.

Батя, смолоду приученный к таежным тропам, всю жизнь мечтал сделать из младшего сына настоящего охотника, такого, какими были его дед и отец. Да и сам он слыл одним из лучших заготовителей пушнины в районе. Но для этого одного желания было мало, главное, чтобы тебя понимала тайга.

Но так и не суждено было ему дожить до этого светлого дня. Однажды ранним утром, собрав охотничье снаряжение, отец вышел за околицу, встал на лыжи и, тихо скользя по сверкающей на солнце глади снега, не торопясь, потянулся к вечно манящей его стене леса. В тот день отец ушел навсегда, оставив в памяти сына лишь одинокий силуэт и ровный след широких охотничьих лыж, уходящий в вечное царство снов и покоя. Лишь через год охотники случайно наткнулись в глухой чащобе на его останки, и по всему было ясно, что сожрал несчастного медведь-шатун.

Мать так и не смогла до конца прийти в себя. Все чаще и чаще прикладываясь к бутылочке, она начала медленно спиваться, и уже через год, в одно хмурое осеннее утро, сердце ее остановилось навсегда.

Старшего брата Николай почти не вспоминал. Тот после службы в армии поселился в Ленинграде, забыв о своей прошлой жизни, как и о самых близких ему людях тоже. Лишь изредка, по праздникам, присылал красивые, усыпанные цветами открытки.

И пошла Колькина жизнь наперекосяк.

После смерти родителей определили парня к двоюродной тетке, которая жила в районном центре. У той у самой висело на шее трое детей, а тут сунули еще одного здоровенного лба, к тому же с норовистым, не желающим кому-либо подчиняться характером.

Кое-как окончив восемь классов, Колька два месяца болтался по улицам, пока не выловил его участковый.

Душевный был мужик капитан.

– Тебе, Волков, пора за ум взяться, иначе одна у тебя дорога – с песней на малолетку. Если хочешь, помогу с учебой, через год-другой приобретешь специальность, а там, глядишь, и жизнь чему-нибудь научит.

Сдержал слово участковый. Поступил Николай в училище и начал осваивать специальность токаря.

Все здесь ему нравилось, и мастер был мужик неплохой, и жизнь в общаге что надо, да и ребята в группе подобрались дружные. А самое главное – приобщился Колька к спорту. Бокс захватил, что называется с головой.

Тренер Никанорыч, часто юного Николая после тренировки в своей маленькой тесной каморке, любил вести с ним за чашкой чая задушевные беседы.

– Здоровья у тебя, Колька, немерено, – говаривал он, – видать, тебе от отца по наследству досталось, а вот руки длиннющие, как у обезьяны, это уж точно от бога. Да и на ринге ты словно кошка, резкость у тебя небывалая. Я такого таланта сроду не видывал. Технику-то я тебе дам, хочешь ты этого или нет, а вот голову самому тренировать придется. Одно плохо, слишком ты настырный. Если что в башку запало, всё, хорошего не жди. Так что, кроме тебя самого, здесь тебе уже никто не поможет.

Как говорил старик, так оно и вышло. Никанорыч научил всему, что знал, а вот ум вбить в башку так и не смог. Только одно Николай сумел запомнить твердо: не надо бояться чужой силы. Сломает, познаешь страх человеческий, а это уже, гибель.

Жизнь шла своим чередом. Черные полосы сменяли светлые, принося людям все новые и новые испытания, радости и разочарования.

Не обошла она стороной и Матерого, тогда еще просто Николая Волкова. После окончания училища, получив четвертый разряд токаря, он уже на следующий день перешагнул ворота ремонтно-механического завода, который являлся одним из подразделений известного на всю страну нефтехимического комбината. Но, не проработав и полугода, Николай был приглашен повесткой в районный военкомат, где недолго думая подписал все необходимые документы. И хотя ему как работнику комбината была гарантирована отсрочка, он давно решил, два года службы пойдут на пользу, а может, даже помогут выбрать путь в жизни.

И застучали колеса вагонов по уходящим в неизвестность рельсам, унося с собой еще не окрепшие, не битые жизнью, но одержимые единственной целью – покорить мир – совсем юные судьбы.

Николай надеялся, что ему повезет и он, несмотря ни на что, попадет в доблестные десантные войска. Слишком горячо и ярко жили в его сознании впечатления от просмотренных фильмов, где мужественные сильные парни, безукоризненно владеющие оружием и приемами рукопашного боя, творили чудеса как на земле, так и в воздухе, под распростертыми над ними куполами парашютов.

Но судьба, в который раз, распорядилась по-своему.

Часть, в которую направили его для дальнейшего прохождения службы, стояла в центре небольшого сибирского городка, основное население которого работало на огромном заводе, подчиняющемся оборонному ведомству страны.

Что именно производилось в многочисленных цехах, Колька не знал, да и не интересовало его это вовсе. Главной задачей, поставленной перед молодыми солдатами, была охрана этого самого завода. Изо дня в день приходилось служивым наматывать километры, вышагивая между рядами колючей проволоки по периметру территории завода, который солдаты между собой называли конфетной фабрикой.

Еще в дороге подружился Колька с Виктором Прошкиным. Как выяснилось, были они земляками, мало того, дом, в котором жил Витька, где совсем недалеко от общаги, где прошли самые веселые и беззаботные Колькины годы. Вот и решили новобранцы держаться вместе.

С первых дней, как только пришлось окунуться в солдатскую жизнь, почувствовали парни напряженность во всем, что их окружало. Не было слышно привычных шуток и смеха, не чувствовалось в отношениях между солдатами человеческой теплоты. Каждый жил сам по себе, по неписаным волчьим законам, озираясь вокруг, при этом пряча душу подальше от чужих глаз.

Николай поначалу никак не мог разобраться, в чем тут дело, и только потом, спустя несколько дней, дошло – дедовщина.

А тут еще Витька.

– Коль! Здесь такое творится. Ухо востро держать надо. Деды вовсю балом правят.

– Брось, – отмахнулся Николай.

– Чего брось? Дурень. Смотри, чуть что, по бестолковке дадут. Будешь потом всю жизнь улыбаться. – В глазах Виктора забегали огоньки страха.

Николай тогда не придал большого значения разговору, да и не было на то оснований. Жизнь его еще не била по-настоящему, не ставила на колени и не плевала в душу.

В то утро, как обычно в шесть часов утра, дневальный проорал свое неизменное:

– Подъем!

И начался новый день службы, ничем особенным не отличавшийся от других. После зарядки, перебросив через плечо полотенце, Николай одним из первых вошел в туалет, направляясь к стоявшим в ряд умывальникам. Почистив зубы, он наклонился поудобнее над раковиной для того, чтобы облиться холодной водой и затем докрасна растереться жестким полотенцем. Он всегда так делал на гражданке, и ему нравилось чувствовать, как упругое молодое тело наливается утренней свежестью. От этого, как правило, всегда поднималось настроение.

– А это что еще за картина Репина «Приплыли»? – Прошипел за его спиной чей-то голос.

Николай не сразу понял, что слова эти были обращены к нему. В следующую секунду не сильный, но точный удар по ногам заставил его присесть. Руки машинально схватились за край раковины, и только это помогло удержаться от падения.

Резко развернувшись, он увидел перед собой двоих.

Тот, что стоял впереди, был не высокого роста и плотного телосложения. Волосатая грудь и плечи делали похожим на гориллу. Небритая морда, идиотская ухмылка и наглый взгляд говорили о том, что это был один из тех самых крутых дедов, о которых предупреждал его Виктор.

Второй был полная противоположность первому. Высокий, рыжий и худой, он, словно торшер, торчал за спиной Волосатого и гоготал с переливом и иканием, тем самым напоминая крик возбудившегося ишака.

Николай почувствовал, как им медленно начинает одолевать нестерпимое желание шарахнуть Рыжему по абажуру, с одни лишь желанием, выключить этот противный, издевательский смех.

– Ты чего это, салага, чужой умывальник занял? – прошипел Волосатый, наматывая на руку полотенце. – Ты что – глухонемой или тебе надо по-особому объяснить? Пошел на х… отсюда, козлина. Пока я тебе рога не отшиб.

Словно ведро ледяной воды опрокинули на голову Николаю. Ошарашенный наглостью Волосатого, он на долю секунды потерялся, но уже в следующее мгновение, почувствовав прилив в кровь изрядной доли адреналина, ответил обидчику:

– Как бы тебе самому не пришлось свалить, а то, не ровен час, огорчить могу. Да, и еще вот что, скажи своему ишаку, пусть пасть закроет, а то все вокруг слюной забрызгал. – Колька чувствовал, как кровь ударила в голову. Так было всегда, когда приходилось участвовать в уличных драках или перед выходом на ринг. Сердце начинало рваться из груди, кровь закипала в жилах, и на мгновение густой туман напрочь застилал глаза. Но доля секунды, и вот уже по спине пробегает знакомый холодок, затем откуда-то появившаяся злость взрывной волной гонит его в бой.

Длинный выключился мгновенно. Не закрыв даже рта, он, словно рыба, молча двигал губами, мыча что-то непонятное себе под нос. Волосатый же наоборот, напрягся, сжавшись в комок, подобно резиновому мячику.

– Ты что-нибудь понял, нет? – Повернулся он к рыжему. – Лично я ничего, кроме одного: лечить салагу надо.

И тут же, резко развернувшись, сделал ложный замах левой рукой, пытаясь прямым ударом правой сбить Николая с ног.

Но тот внутренне уже был готов к отражению атаки. Он, словно кошка перед прыжком, чуть согнувшись в коленях и отклоняясь вправо, сначала присел, затем, выпрямившись, быстрым выпадом ударил локтем Волосатому точно в челюсть. Это был его коронный, не раз отработанный в уличных драках, прием. Соперник, как правило, ломался, теряя ориентацию в пространстве.

Так случилось и в этот раз. Волосатый, брызнув изо рта мощной струей крови, схватился обеими руками за челюсть.

Николай, не останавливаясь, провел второй удар, но уже по опорной ноге противника, и тот как подкошенный рухнул на пол.

– Ты чего это, а? Да ты знаешь, кого ты?.. – завизжал Рыжий и с испугом отскочил к противоположной стене.

Николай сделал к нему шаг.

Сжавшись и сразу став чуть ли не наполовину короче, Рыжий выставил руки перед собой, как будто приготовился драться. Но он лишь прикрывал свой слюнявый рот, и Волков, почувствовав брезгливость к трясущемуся от страха мерзавцу, отвернулся.

Волосатый же, стоя на четырех костях, что-то мычал нечленораздельное, разбрызгивая по полу слюни и кровь. Наблюдая за его движениями, Николай, проходя мимо, не смог удержаться от соблазна и пнул его что было силы в задницу, да так, что тому вновь пришлось распластаться на мокром полу.

У входа, замерев на месте, стояла группа солдат. Те расступились, пропустив Николая. Провожающие взгляды были полны солидарности и поддержки. С уважением и искренней признательностью они смотрели на Николая, стараясь понять, как можно было решиться на столь дерзкий и необдуманный поступок. Но гордость за товарища к тому времени вовсю играла на их лицах.

За завтраком в столовой Витька, даже не прикоснувшись к еде, с ходу затараторил:

– Коль, а Коль, слышь, чего теперь будет-то? Ты тут такого натворил…

Николай молчал. Он продолжал есть, не обращая внимания.

– Чего молчишь? – не унимался Виктор. – Они же, сволочи, так не оставят. Они мстить будут, а одному, ты сам знаешь, бороться бесполезно. Один в поле не воин. Я, конечно, тебя не брошу, мы, как договорились, всегда должны быть вместе… Я имею в виду – друг за друга горой. Но что мы вдвоём можем? Их вон сколько, а мы?..

По всему было видно, Виктором начинает овладевать страх. Не оставалось у него больше сил переступить невидимую черту, которая отличает человека от животного и помогает тому оставаться самим собой.

– Хватит ныть, – оборвал Николай. – За шкуру свою трясешься. Пошел вон отсюда. Сам разберусь.

В столовую вошли трое, молча двинулись к столу, за которым сидел Волков. Остановившись, несколько секунд смотрели на него. Тот продолжал спокойно есть, нимало не смутившись, будто все, что происходило вокруг, его никоим образом не касалось. И только напряженность во взгляде говорила о том, что внутри всё кипит и рвется наружу. Он был полностью сконцентрирован в ожидании борьбы, твердо зная: как бы ни развернулись события, он будет драться до последнего. До тех пор, пока будет стоять на ногах, видеть и слышать противника.

– А ну брысь все отсюда, – по-хозяйски прорычал над ним чей-то голос.

Солдаты, что сидели рядом, взяв миски, молча один за другим перешли за другой стол. Все, кроме Виктора и Николая.

– Я сказал – все, – еще раз прогремел все тот же голос, но уже более угрожающе.

Подскочив на месте и что-то бормоча себе под нос, Виктор быстро вышел из-за стола.

«Ну, гнида, все-таки зассал», – подумал Николай.

Один из подошедших отодвинув табурет, сел напротив. Двое остались стоять за его спиной.

– Так вот, значит, кто Козлову хлебососку разукрасил? Герой. Ничего не скажешь. – Голос с металлической звенящей ноткой выглядел спокойным и уверенным в себе.

Николай поднял голову.

Широкое скуластое лицо, покрытое густой щетиной, прищуренный уверенный взгляд, тонкие губы и коротко стриженный ежик – все в человеке говорило о волевом и сильном характере. У него были невероятно широкие плечи, и от этого казалось, что голова буд-то тонет в них. Все это придавало более чем угрожающий вид.

– Так значит, он – Козлов, – усмехнулся Николай. – А второй случайно не Ишаков?

– Зря щеришься, сынок. Это мои кенты, и кто их обидел, обидел и меня, а я обид прощать не привык. Понял?

– Как не понять. Только вот я у тебя прощения не просил и просить не собираюсь.

– Значит, не собираешься? – Улыбка, наполненная злостью и самоуверенностью, скользнула по губам незнакомца. – Молодец, ничего не скажешь! Ну, мы и не таких обламывали. Будешь на карачках ползать, умолять меня о пощаде. Это я тебе обещаю.

– Чего ты с ним базаришь, Крест? – встрял в разговор один из солдат, стоявших за спиной Николая. – Дать но чайнику, и дело с концом.

– Заткнись! Не видишь, мальчик с гонором, значит, надо воспитать его. Ведь такую задачу ставят перед нами командиры. А мы, как старшие товарищи, должны помогать молодым солдатам.

Крест поднялся из-за стола.

– Теперь, сынок, слушай меня внимательно и запоминай. С этого дня я твой папа и твоя мама, а поскольку титька у меня одна, то сосать сегодня твоя очередь. – Не договорив, он расхохотался, да так, что массивный золотой крест, видневшийся из-под распахнутой гимнастерке, запрыгал на его груди.

Николай вскочил. Еще никто и никогда с ним так не разговаривал.

Он уже был готов кинуться в бой, рвать на части это ухмыляющееся, наглое рыло. Пусть силой, но заставить уважать. Уважать как личность, как человека с не менее сильным характером и не менее твердой волей.

– Стоп. Стоп. Стоп. – Крест поднял руки. Он стоял напротив Николая и пристально всматривался в его лицо. – А глаза-то, глаза, смотри, как сверкают. Прямо сплошная ненависть. Но ничего, к вечеру узду-то я на тебя наброшу. Сам под седло залезешь, и будет на одного молодого рысака в моей конюшне больше.

Трое ушли, а Николая еще долго не отпускала ярость. Не потому, что его оскорбили и унизили, он просто не мог простить себе, что отпустил обидчика безнаказанным, что не шарахнул его как положено по балде, за дерзость и издевательство, за плевок в душу.

День прошел спокойно, без лишних разговоров и расспросов, как будто ничего не произошло. Лишь изредка Николай ловил на себе любопытные взгляды. Острыми иглами впивались в спину, и он чувствовал их всей кожей

Отбой прозвучал так же неожиданно, как и подъем.

Негромкие усталые голоса, смех, скрип кроватей – все смешалось в один гул, и уже через несколько минут тишина и темнота стали полноправными хозяевами казармы.

Николай понимал, главные события ждут его впереди и что совсем скоро ему предстоят серьезные разборки. Мобилизуя себя и контролируя все происходящее вокруг, он был максимально готов к ним, оставалось лишь самое противное и ненавистное – ждать.

Деды вошли тихо, почти неслышно, только скрип половиц и тяжелое прокуренное дыхание выдавало незваных гостей. Уверенно шагая через казарму, они направились прямым ходом к койке Волкова. Чей-то голос тихо спросил:

– Этот?

– Он. Притворяется, что спит. Сучара!

Николай узнал голос рыжего Ишака. Он не мог различить в темноте фигуры, но чувствовал каждое их движение. Ему казалось, что он даже слышит, как бьются их сердца.

Тяжелая цепь, описав дугу, со свистом стегнула по кровати.

Николай с трудом успел среагировать и упасть на пол, но кончик металлической змеи зацепил его, больно обжигая плечо и руку. Чтобы не взвыть от боли, он лишь крепче сжал зубы и тут же увидел летящий в лицо сапог. Левой рукой удалось не только блокировать удар, но и нанести ответный ногой точно в промежность нападавшему. Ишак взвыл как недорезанная свинья. По всему стало ясно, что по яйцам прилетело ему, отчего то,, как ребенок, катаясь по полу, звал на помощь маму.

Николай успел вскочить на ноги.

«Ну, слава богу, я, кажется, в порядке».

Вновь все с тем же противным свистом хлестнула цепь, умело нацеленная в голову.

С трудом увернувшись, Волков услышал, как та врезалась в спинку кровати и, зазвенев, запуталась. Он не мог различить в темноте лица нападавшего, но сразу понял, что конец цепи по-прежнему был в его руке, а другой оказался намотанным на спинку.

В этот момент в казарме включили свет. И тут, пользуясь замешательством нападавших, Николаю удалось сориентироваться первому и мощно ударить привязанного цепью.

Вложив в удар всю злость и ненависть, он услышал глухой хруст зубов, чавканье и дикий вой, который, подобно шаровой молнии, прокатился по казарме от стены к стене.

Будучи сконцентрированным, Николай ни на секунду не отвлекаясь, приготовился к атаке, как вдруг мягко, по-детски тепло и нежно, в лицо ему ударила подушка. Он не успел отмахнуться, как тут же непонятно каким образом кто-то вцепился в его руку.

И что-то тяжелое рухнуло на голову.

Казалось, что разошелся пол и он с бешеной скоростью летит вниз, в огромную, бездонную воронку, где вокруг то и дело вспыхивают немыслимые по своей окраске огни, сопровождающиеся звоном, да таким, что, казалось, лопнут перепонки. На смену звону пришли темнота и тишина.

Сознание выключилось, не давая мозгу никакой информации. Безвольное тело, минуту назад представлявшее собой боевую машину, повисло на чужих руках и, волоча ноги по полу, оставляя кровавый след, тут же было вынесено из казармы и по крутой металлической лестнице спущено в подвал.

Дзинь, дзинь, дзинь – словно сотни маленьких колокольчиков, соединившись в одно пение, пронизывали мозг, бередя помутневшее сознание.

Шевельнувшись и чуть не вскрикнув от боли, Николай открыл глаза. Вокруг было темно. Малейшее движение принизывало тело тупой болью. Голова раскалывалась на части, не чувствовались связанные за спиной напрочь онемевшие руки.

«Все-таки вырубили, сволочи. Интересно, чем это они меня? – Он попытался собраться с мыслями и сосредоточиться. – Надо несколько раз глубоко вздохнуть и выдохнуть, это поможет успокоиться».

Собрав волю в кулак, Николай еще раз попробовал открыть глаза, но кругом была лишь безмолвная темнота и слышался беспрерывный звон.

«Вода где-то капает. Теперь понятно, что за колокольчики поют».

Сознание постепенно возвращалось к Николаю, но мысли путались.

«Вырубили, притащили в подвал, привязали. Так… И что дальше?»

Свет вспыхнул неожиданно, лучи лампочек иглами впились в глаза, и от этого тупая боль в который раз прошила мозг.

– Ну что, Рэмбо, очухался?

Ослепленный Николай не видел ни лица того, кто говорил, ни тех, чьи силуэты маячили за спиной. Но по голосу он понял, перед ним стоял Крест.

– Да, я смотрю, ты мальчик с гонором и прыти в тебе хоть отбавляй. Вон как Тимохе зубы аккуратно в кучу сложил. Теперь ему даже клюкву давить будет нечем. – Крест вдруг загоготал зловещим, леденящим душу смехом. – Да и Рыжему яйца загнал аж в самое горло. До сих пор найти их не может. Так что, браток, как ни крути, должок за тобой, а долги следует возвращать. – Он достал из кармана пачку сигарет. – Закурить желаешь?

– Не курю.

– Здоровье бережешь? Правильно делаешь. Здоровье беречь надо. К тому же оно тебе очень даже скоро понадобится. – Он опять зашелся в ненормальном хохоте.

Вокруг все молчали, и от этого смех Креста звучал зловеще и угрожающе.

– Ну, что притихли, орлы? – повернулся он к свите. – Или вам сказать нечего?

– Отдай его мне, Крест. Я этого пидора на куски порву.

Из темноты выплыла опухшая рожа Тимохи. Она была так расписана, что понять, рожа это или жопа, можно было с большим трудом.

– Заткнись, – остановил его Крест. – Герои. Мать вашу. Втроем не смогли щенка сломать. Теперь можно и кукарекать, когда он перед вами связанный стоит. А может быть, у кого-то есть желание один на один потолковать? Так это мы мигом организуем. А ты… – Он вновь повернулся к Николаю. – Как тебя там?

– Волков он, Николай Волков, – подсказал кто-то из стоящих в темноте солдат.

– Волков, говоришь? Ишь ты, и фамилия соответствующая. Глаза-то до сих пор огнем горят, как у настоящего волчары. Если сейчас зубы не обломать, завтра можешь и матерым стать.

Крест достал зажигалку и, прикурив, глубоко затянулся. На мгновение задержав дыхание, выпустил струю дыма в лицо Николаю.

– Ну что, Волков? Может, поговорим по-хорошему? Так сказать, постараемся найти общий язык. Я тебе выскажу свои условия, ты мне свои пожелания, глядишь, и договоримся. – Он вновь затянулся, при этом дым выпускать в лицо Николаю не стал.

– А слово моё будет такое. Хочешь, чтобы служба пуще воли казалась, давай ко мне. Хоть ты еще и салага, но мы тебя примем, выбитые зубы и прочие причиненные братве неудобства простим. С кем не бывает. И запомни, будешь нас держаться, все блага будут для тебя. Но только одно условие: здесь я командир, я твой отец, я твой крест, без меня ни шагу. Моё дело говорить, твоё слушать и выполнять всё, что я прикажу. Ну а если нет…

В руке Креста вдруг вспыхнул огонек, и уже в следующую секунду вырвавшееся на волю пламя больно обожгло грудь Николая.

Крест засмеялся и выключил зажигалку.

– Ну что скажешь, Волчара?

Волков поморщившись, сплюнул.

– Ты развяжи сначала, а уж потом базар веди. – И, чуть подумав, добавил: – Слушай, Крест, а может, ты боишься, что я и тебе лампочку стряхну, так ты не ссы, тебя я бить не стану.

– Развяжите его, – приказал Крест, явно не ожидая столь наглого ответа от молодого солдата. Приказал как отрезал.

Двое солдат подскочили к Волкову. Отвязав, отошли в сторону.

Тело Николая обмякло, словно было ватным, ноги сами по себе начали медленно сгибаться в коленях. С трудом удерживаясь, чтобы не упасть, он постарался максимально мобилизоваться, призвав на помощь всю силу воли, – главное не показать слабость, не дать этим уродам возможность почувствовать превосходство.

Крест придвинулся вплотную.

– Значит, грозишься и мне лампочку стряхнуть? – Он с жаром дышал в лицо Николая, и тот почувствовал резкий запах алкоголя.

Удар пришелся прямо в дыхалку.

Николай тихо охнул и начал медленно оседать на пол. Второй удар пришелся сверху в голову.

Волков отключился, распластавшись на мокром бетонном полу.

Крест молча отойдя в сторону, бросил:

– Плесните на этого сопляка воды, может, очухается.

Вода мощной струей ударила в лицо.

Через мгновение Николай почувствовал, как густой туман рассеивается и к нему вновь возвращается сознание.

Подхватив под руки ему помогли подняться на ноги.

Придя в себя и переведя дыхание, Волков оттолкнул стоявших рядом солдат:

– Да я тебя, гнида… – Николай рванулся вперед, но раздался щелчок и в руке Креста сверкнуло лезвие ножа.

– Дернешься, я не только твою волчью шкуру продырявлю, но и кишки на трубы намотаю.

Глаза Креста пылали огнём, и было ясно, что он не шутит.

Убрав нож, он вдруг неожиданно расхохотался.

– Что, Волчонок, в штаны наложил? Может, тебе памперсы дать?

– А тебе в рыло, чтобы оно не сквозило.

Смех оборвался.

– Да он оборзел, – рванулся из темноты Тимоха.

Крест движением руки остановил его.

Подойдя к Николаю, процедил сквозь зубы:

– Ты что, щенок, не понял меня? Я тебе дружбу предложил, ты же, падаль, решил мне вызов бросить?..

– Слышь! Как там тебя, Крест? – перебил его Николай. – Запомни, Волков никогда ни под кем не был. Я сам по себе.

Крест внимательно посмотрел Николаю в глаза:

– Ну что же. Кто не с нами, тот против нас…

В эту секунду за дверью послышались шаги. Кто-то спускался в подвал, и не один.

– Крест, атас! Майор с караулом, – разрезал тишину крик сверху.

И сразу застучали по металлическим ступенькам тяжелые солдатские сапоги.

Майор Вавилов с ним двое солдат с автоматами появились внезапно.

Подойдя к Волкову, офицер внимательно оглядел его с ног до головы. После чего обвёл присутствующих изучающим взглядом.

– Так, опять Крест со своей сворой. Я сколько раз вас предупреждал?.. Ну, теперь всё. Считай, что допрыгались.

– Мы-то здесь при чем, товарищ майор? – невинной овечкой заблеял Крест. – Молодой солдат зачем-то полез в подвал, упал с лестницы и разбудил, понимаешь, старших товарищей. Мы, как и полагается бывалым солдатам, решили прийти парню на помощь. Помочь, так сказать, неопытному бойцу. Правда, Коля? – Крест впился наглым взглядом в глаза Николая.

Тот, опустив голову, молчал.

– Что здесь произошло? – Майор в упор смотрел на Волкова.

– Ничего особенного, товарищ майор. Упал я.

– Понятно, – многозначительно протянул майор. Он еще раз окинул всех присутствующих испытующим взглядом и скомандовал: – Значит, так. Ты, Крест, со всей своей свитой шагом марш в казарму. Завтра с Вами будет отдельный разговор. А ты, Волков, шагай за мной в дежурку.

Не дав Николаю доложить по уставу, Вавилов пододвинул стул.

– Трудно тебе?

Голос на этот раз звучал не по- командирски, скорее наоборот, по-домашнему добрым, располагающим, и в то же время по-отцовски требовательным.

Николай удивленно поднял глаза.

– Что смотришь? Думаешь, что мы, офицеры, чурки безмозглые? Только орать и командовать умеем. Нет, брат, ошибаешься, у нас тоже сердца имеются. Мы всё видим и знаем, вот только не всегда что-то можем сделать. А в армии, сам понимаешь, все гораздо сложнее, к тому же над каждым из нас тоже начальство имеется. Так что, как ни крути, мы с тобою вроде как равны. – Вавилов тяжело вздохнул. – Ты, конечно, можешь мне не говорить, что в подвале произошло, да это и не важно. Не об этом я хотел с тобой поговорить. Если слабину покажешь, конец тебе. Сожрет тебя мразь, причем сожрёт с потрохами. И главное даже не то, что они тебя под откос пустят, как десятки других солдат, главное – то, что ты себя потеряешь. А это пострашнее дедовщины будет. Можешь поверить мне на слово. Так что ты подумай, какое решение примешь, с тем и дальше жить будешь.

Николаю на мгновение показалось, что он в тренерской Никанорыча и перед ним не командир, а любимый тренер. Такие же печальные, умудренные жизненным опытом глаза, доброта во взгляде и теплота слов.

Майор отодвинул в сторону стакан с недопитым чаем и, взглянув в глаза Николаю, поднялся.

– Тяжело тебе, парень, будет с твоим-то характером, но лучше быть необузданным рысаком, чем ездовой клячей. – И тут же, улыбнувшись, добавил: – Хотя, судя по твоей физиономии и по рожам тех, кто был с Крестом в подвале, тебе это не грозит.

Вернувшись в казарму, где царила настороженная тишина, Николай неожиданно увидел, что его заправлена. Следов сражения не было и в помине, гимнастерка аккуратно сложена, сапоги ровненько стоят рядом с табуреткой.

«Получается что, я не один», – подумал Николай и улыбнулся.

День за днем солдатская жизнь шла своим чередом. Дела прошедших дней постепенно начали оседать на дно памяти, и только порой, вспомнив своих обидчиков, Николай злился на то, что не сумел отомстить им. Но он был уверен, что ещё предстоит столкнуться и с Крестом, и с его свитой. И вот тогда-то он, Николай Волков, скажет свое слово, покажет им свои волчьи зубы, пусть пока не матерого, но все-таки волка.

До отбоя оставалось совсем немного времени. За стеной невнятно бормотал телевизор, иногда из разных углов казармы нет-нет да и раздавался солдатский смех.

Крест со своими шестерками появился, как всегда, неожиданно, их было человек пять-шесть. Продвигаясь вдоль кроватей, они то и дело раздавали попавшимся под руку солдатам пинки и подзатыльники, демонстрируя тем самым подогретую спиртным самоуверенность.

Николай сидел на табурете и подшивал воротничок.

Увидев непрошеных гостей, он даже не поднял головы. Только душа и тело, объединившись в единое целое, приготовились дать отпор.

«Здесь драки не будет, это точно. Значит, только базар, но это уже ерунда. Главное – быть предельно внимательным, не зарываться и не терять головы».

– Ну что, Волчара, почти матерый? – Крест ехидно улыбаясь, перекидывал из ладони в ладонь кастет. – Я смотрю, ты не рад нам? Что скажешь?

– Ты это о чем? – Николай поднялся и, глядя Кресту в глаза, добавил: – Крест, почти дубовый.

Они стояли, сцепившись взглядами. Так, будто старались заглянуть друг другу в душу. Это были взгляды двух сильных людей, готовых за свое «я» идти даже на смерть.

– Значит, опять дурака решил включить? Я тебе в прошлую нашу встречу что предлагал? Быть с нами. – Крест демонстративно надел на пальцы кастет и сжал кулак.

– А я тебе еще тогда ответил, н стаю Вашу вступать не собираюсь. Я сам по себе, как волк-одиночка.

– Значит, ты так решил? – Крест обвел взглядом окружение: – Ну что же, придется продолжить воспитание, пока не поймешь, чего от тебя дядя добивается.

– А ты попробуй. – Николай окончательно взял себя в руки и был готов к бою.

Эти слова вывели Креста из себя.

– Ты, урод сопливый, – зашипел он. – Я тебя, суку, обещал поставить на карачки? Обещал. Значит, поставлю.

– Попробуй, – парировал Николай.

– Что ты можешь? Что? – в бешенстве орал Крест. – Ты же один, понимаешь, один…

В этот момент произошло то, чего никак не ожидал ни Крест, ни его свита и уж тем более сам Николай.

Со всех сторон к ним стали подходить солдаты.

Уверенно отодвигая в сторону окружение Креста, они молча выстраивались рядом со своим товарищем.

Встав стеной на его защиту, они тем самым защищали себя, восстав против наглой разнузданной силы. С этой минуты все они были объединены в единый монолит, сплоченный мощным солдатским духом и справедливостью.

Воодушевленный поступком товарищей, Николай нарушил затянувшееся молчание.

– А я, как видишь, не один. И вы меня… то есть нас, на колени не поставите. Кишка тонка.

– Значит, так… – По всему было видно, что Крест не ожидал такого поворота событий и был явно растерян.

Ничего не говоря, он развернулся и пошел из казармы. За ним потянулся и его сброд.

После происшедшего все сразу встало на свои места. Со стороны дедов прекратились издевательства над молодыми солдатами. Служба пошла по своему законному руслу.

А где-то через месяц Николая вновь пригласил к себе майор Вавилов и предложил пойти учиться на водителя.

– Понимаешь, Волков. Проблема в части. Опытные водилы на дембель подались, а замены нет. Та детвора, которая права имеет, так, детский лепет. На отцовских тачках по городу девок катать – это они запросто, а вот серьезные машины, по-настоящему мужские, доверить некому. Да и тебе, глядишь, в жизни пригодится.

Уговаривать Николая было ни к чему. Еще на гражданке он дал себе слово: первое, что сделает, когда вернется со службы в армии, так это пойдет учиться на водителя, чтобы получить права и крутить баранку автомобиля, радуясь проносившемуся за окном попутчику-ветру.

А тут вдруг такая удача, посланная самой судьбой.

Три месяца обучения пролетели как один день. Все это время Волков самозабвенно изучал новое ремесло.

Он впитывал каждое слово офицера, обучающего солдат водительскому делу. Каждый день, когда доводилось сесть за руль, воспринимал как праздник, испытывая истинное наслаждение от возможности заставить подчиниться себе могучий «Урал».

Чувствуя себя укротителем необъезженного мустанга, он, словно ребенок, радовался победам над могучим монстром. Возвращаясь в казарму счастливым и уставшим, он мгновенно засыпал с одним лишь желанием – поскорее проснуться завтра, чтобы вновь можно было вдохнуть ни с чем не сравнимый запах масла и бензина.

Среди других солдат, обучающихся водительскому делу, Волков слыл явным лидером, опережая не только в мастерстве вождения, но и в знании двигателя, ходовой части, в общем, всего, что касалось водительского мастерства.

– Ты родился шофером, – не раз говорил ему инструктор. – У тебя, Волков, тяга к машинам от бога, а это, брат, в нашем деле главное.

Поэтому, когда возник вопрос, кого сажать за руль генеральской «Волги», все офицеры однозначно указали на Николая. Но тут неожиданно взбунтовался сам Волков. Он наотрез отказался садиться за руль легковушки, мотивируя тем, что не для того ждал три месяца, чтобы катать по магазинам генеральскую семью. И хотя было указано, что в армии приказы командиров не обсуждаются, все равно все были рады его решению, потому, как иметь под боком такого спеца, как он, любому офицеру, отвечающему за мобильность автопарка, было большой подмогой.

После сдачи экзаменов, которые для Николая стали чистой формальностью, он уже через два дня принял могучий «Урал», который с первого дня их совместной службы стал для него настоящим другом. Через неделю автомобиль было не узнать. Вместо замученного и уставшего трудяги, что достался Николаю по наследству от предыдущего нерадивого хозяина, в гараже гордо стоял ухоженный и отремонтированный старый вояка, проехавший по стране многие, многие сотни километров.

За прошедшие месяцы Николай ни разу не сталкивался ни с Крестом, ни с кем-нибудь из его подручных. Иногда, случайно встретившись на территории части, и тот и другой делали вид, что не знакомы. Но каждый знал, у любой истории есть конец и он непременно должен был наступить, а вот когда и каким ему быть, этого знать и предвидеть не мог никто. Никто, кроме судьбы, а она до сего времени поступала так, как ей заблагорассудится.

Так произошло и в этот раз.

В тот вечер Николай допоздна задерживался в гараже, подготавливая машину к предстоящему многокилометровому рейсу в другой город. Выйдя из гаража, он, вдыхая запах сирени, шел по аллее Славы героев-однополчан. Идти в такой вечер в казарму не хотелось, поэтому, подойдя к одной из скамеек, решил присесть, заодно обдумать план завтрашних работ.

Откуда появился Крест, Волков не заметил, только почувствовав рядом чье-то присутствие, обернулся и увидел в свете ярко горевшего над головой фонаря неизменный ежик.

– Что, не ожидал? – Крест, не дожидаясь ответа, присел рядом. – Я слышал, ты в шофера подался? Говорят, к технике тягу имеешь?

– Ну, имею. Тебе-то что? – Николай почувствовал, как в нём начинает закипать злость. Он напрягся и приготовился к любому выпаду противника.

Но Крест и не думал идти на обострение. Мало того, тон его больше был похож на доброжелательный, чем на воинствующий.

Это немало удивило и в то же время озадачило Николая.

– Да нет, ничего. Это я так, к слову. Разговор-то как-то начать надо. Я вообще-то тебя давно дожидаюсь. Поговорить хотел, так сказать, с глазу на глаз.

– Опять грузить будешь? Или на испуг брать? – неожиданно завелся Николай. – Я же тебе еще в прошлый раз сказал, что я сам по себе.

– Да подожди ты, – одернул его Крест. – Никто тебя грузить не собирается. Наоборот, к тебе по-хорошему, а ты орёшь…

Неожиданно для самого себя Николай почувствовал, что на этот раз выпад его был явно не в строчку.

Крест вытащил из кармана сигареты, закурил.

– Слушай, Волков. Мы с тобой вроде как по разные стороны баррикад, но я тут на досуге подумал и пришел к выводу, делить-то на самом деле нечего. К тому же я чувствую, что есть между нами что-то общее. Характер, что ли? Короче, не хочешь в бригаду, не надо, но друзьями то нам быть никто не мешает. Верно? – Он на секунду замолчал, словно подбирал слова. – Тут у меня день рождения намечается, круглая дата. Есть идея, отметить в кругу близких друзей. Вот я и решил тебя тоже пригласить. Не знаю, согласишься ли? Дело, конечно, твоё, но поверь, я от чистого сердца.

Уж чего-чего, но такого поворота событий Николай ожидать не мог, и сейчас, сидя на скамейке, он был явно растерян, не понимая, как такое могло произойти. В один миг он и Крест из злейших врагов превращались в друзей. Неужели все в жизни так просто и непредсказуемо? Он пытался найти хоть какое-то объяснение, но мозг наотрез отказывался что-либо понимать.

– Коли так, можно и на день рождения, – неожиданно для самого себя согласился Николай, – только вот…

– Чего вот? – насторожился Крест.

– Да я вроде как твоих ребят тогда немного того…

– Ты про мордобой, что ли? Херня. Наука на будущее будет. Да и забыто уже все давно. Так что приходи, гульнем на славу. – Крест поднялся со скамейки. – Где и когда, тебе сообщат позже.

Вслед за ним встал и Николай.

– Ну что, до встречи? – Крест протянул руку.

Ответив на рукопожатие, Николай понял, что конфликт между ним и Крестом исчерпан. С одной стороны, всё это радовало, исчезла необходимость быть настороже в ожидании очередной подлости, с другой – его сердце и душа наотрез отказывались принимать совершившийся факт. Слишком всё было невероятно и необъяснимо. К тому же на ум постоянно шла одна и та же фраза, сказанная в тот вечер майором Вавиловым.

– Будь осторожен, Николай, – сказал ему тогда офицер, как будто предвидел что-то. Но что? Этот вопрос больше всего беспокоил Николая, наводя на мысль, что изменение в поведении Креста всего лишь какой-то хитрый, заранее продуманный ход. Следующий должен быть откровенно подлым и не менее коварным, отвечающим низости его существа. Но сейчас, стараясь не думать об этом, он приходил к мнению, что Крест сделал все правильно. Лучше дружить, чем воевать. Теперь выбор за ним, за Николаем. Можно ведь стать товарищами, а можно просто делать вид и мило улыбаться, но на день рождения сходить надо. Во-первых, его пригласили персонально, не ответить на приглашение – значит бросить вызов. Во-вторых, там будут те, кому полезно увидеть его, Николая Волкова, за одним столом с ними. И, наконец, в-третьих, только там он сможет понять, в чём же все-таки замысел Креста. На самом деле он был сегодня откровенен с ним или затаил что-то подлое?

Но уже в который раз в жизни Николая Волкова судьба распорядилась по-своему, не дав возможности присутствовать на дне рождения Креста. За что в душе тот был ей благодарен.

Автомобильному подразделению был дан приказ проследовать в направлении узловой станции, расположенной в ста пятидесяти километрах от города, получить груз и на следующий день вернуться обратно.

Николай счёл, что необязательно предупреждать Креста о том, что он не сможет присутствовать на его дне рождения, но не проявить участия и тем самым остаться в стороне он также не мог. Поэтому, соорудив небольшой подарок, который состоял из блока сигарет, зажигалки и пары кожаных перчаток, он вручил его одному из приближенных Креста, не забыв при этом передать на словах поздравления и сожаление о том, что не сможет быть на его празднике. И хотя такой по солдатским меркам царский подарок влетел Николаю в копеечку, он все равно остался доволен, что вдруг вот столь неожиданно представилась возможность ответить на призыв Креста остаться друзьями, не встречаясь и не видя эту ненавистную рожу. Слишком жива была в памяти та роковая ночь и то издевательство, что позволил себе совершить этот ублюдок над ним.

После разговора на скамейке Николай и Крест все чаще и чаще стали встречаться в части, словно судьба, специально заигрывая с ними, сводила пути-дорожки. И каждый раз, Крест олицетворял собой саму дружелюбность, словно не существовало между ними ни неприязни, ни ненависти.

Теперь уже более настойчиво, под самыми разными предлогами, Крест всячески пытался затащить Николая на их очередную тусовку, так сказать, «раздавить пузырь» за солдатскую дружбу и забить косяк за самые искренние человеческие отношения. Невооруженным глазом было видно, что, прогибаясь аж до самого пола и стараясь по уши залезть Волкову в душу, он напрашивался к нему в дружбаны. Проделывалось это с такой искренностью и вдохновением, что Николай все чаще и чаще стал задумываться, что, может, на самом деле не такой уж Крест и мудак, как он о нём думает. И вот однажды он всё-таки решил принять приглашение и посетить очередную попойку, которая была организована в честь Дня защитника Отечества.

Сам бог велел солдату в этот день принять сто граммов, за погоны и Родину, да к тому же желание расслабиться и отвести душу как-никогда подстегивало Николая не принимая ни возражений, ни попытки найти причину, отказаться. .

Застолье происходило в небольшой каморке, предназначенной для хранения спортивного инвентаря, рядом со спортивным залом, где собрались почти все, кто был в ту ночь в подвале.

К искреннему удивлению Николая, никто из присутствующих ни разу не обмолвился ни единым словом о произошедшем полгода назад инциденте, словно ничего и не было. После пары рюмок, то ли оттого, что давно не брал в рот спиртного, то ли от усталости, у него съехала крыша, и все сидящие за столом начали казаться чуть ли не братьями. А, когда Крест подняв стакан, предложил выпить за Николая как за настоящего мужика, товарища и братана, Волков размяк окончательно.

Потом в каморке стоял кумар от забитых косяков, и где-то в углу тихо стонала гитара, разрывая на части тоскующие по дому солдатские сердца.

Так окончательно был зарыт топор войны.

Николай искренне верил, что приобрёл в лице бывших врагов новых друзей и соратников по службе. Тем более что до этого, да и в последующие дни никто из них ни разу не обмолвился, что он с этого дня теперь в их стае и должен подчиняться законам, установленным Крестом. Он по-прежнему принадлежал самому себе, как одинокий волк.

Однажды вечером Николай задержался в гараже немного дольше, чем обычно. До ужина оставалось полчаса, к этому времени боксы опустели, и в гараже уже не было ни души. Глянув на часы, он решил закругляться и, протерев руки ветошью, склонился над раковиной, чтобы смыть въевшееся в кожу машинное масло.

– Я вижу, ты даже на жор не спешишь, так тебя шоферская доля присосала?

Когда и как Крест вошел в бокс, Николай не видел и сейчас, вздрогнув от неожиданности, удивленно повернул на голос голову.

– А, это ты? – еще больше удивился он, узнав в стоявшей у порога фигуре Креста. – Чего это вдруг? Никогда не заходил, а тут раз – и нарисовался? Нужда, что ли, какая привела?

– Нужда не нужда, а дело есть. Выручишь, в долгу не останусь.

– Да ладно тебе. Говори, какое там дело. – Николай вытер тряпкой ладони и протянул руку Кресту. – Здорово, что ли?

– Здорово, – охотно пожал протянутую руку, Крест. – Перетрём?

– Давай. Работа сделана, можно и перетереть.

Они прошли к небольшому столику и, присев на деревянные табуретки, уже через минуту пускали под потолок кольца табачного дыма.

– Так что у тебя за дело? – вновь спросил Николай.

– Ничего особенного. Груз надо кое-какой в город забросить. Попутно, конечно.

– Что за груз?

– Да понимаешь, кореша из города попросили раздобыть офицерскую одежонку. Сейчас среди молодежи модно в армейском щеголять. Всякие там футболки, майки, ботинки спецназовские, пару комплектов офицерской формы. В общем, дребедень разная. Обещали бабки хорошие заплатить.

– А откуда у тебя шмотье? – не понял Николай.

– Да нет у меня ничего, вернее, до вчерашнего дня не было. Я, как только про это дело узнал, сразу к прапору Симоненко подкатил. Так, мол, и так, товарищ прапорщик, есть возможность копейку срубить.

– А он? – с нескрываемым интересом спросил Николай.

– Сначала на х… послал, а позавчера вызывает и спрашивает, чего это я там давеча про копейку говорил. Я ему с ходу список на стол. Он посмотрел в бумажку, ухмыльнулся и говорит, добыть барахло не проблема, кто товар вывозить с территории будет? Я опять: мол, не ваша забота, товарищ прапорщик, Вы бабки получите не отходя от кассы.

– Вот сука, – не выдержал Николай. – Государственное добро по ветру пускает.

– И я про то же, – поддержал Крест. – Хохол, он и в Африке хохол. Вчера этот толстожопый мне вдруг заявляет, что добро будет передано с рук на руки только тогда, когда я буду готов к вывозу. Я уже ему и бабки отдал.

– А от меня-то чего требуется?

– Докинуть барахло до города, а там братва перегрузит, и дело с концом.

– И всё?

– Всё.

– Тогда считай, проблем нет, – согласился Николай.

– Ты когда в город едешь? – обрадовавшись, Крест перешел к делу. Завтра. После обеда бочками загружусь и на нефтебазу за маслом.

– Один?

– Один. Капитан на «уазике» раньше покатит. Домой заехать хочет.

– Во это удача. Мы тебе за полчаса до выезда пару мешков в кузов закинем, ты даже знать не будешь. А на первой автобусной остановке тебя мои городские кореша на темно-синей иномарке встретят. Ты только на пару минут тормозни, а уж там они сами разберутся. – Крест с нескрываемой надеждой глянул в глаза Николая.

– Идёт. Только сразу предупреждаю, до автобусной остановки и не дальше. Я барахло ваше туда-сюда катать не собираюсь.

– Годится, – расцвел Крест.

На следующий день после обеда Николай вернулся в гараж. Загрузив в кузов несколько бочек для масла, он выгнал машину и хлопнув дверцей, прошел в бокс. Удобно устроившись в старом потертом кресле, он решил выкурить сигарету, тем самым сознательно давая время людям Креста забросить товар в грузовик.

На улице его ждал Крест.

– Все в порядке, – хлопнул он по плечу Николая. – Товар на месте. На проходной досмотра не будет, я договорился. Езжай, ни о чем не беспокойся, а на первой автобусной остановке тебя будут ждать.

– А если там никого не будет? Или, к примеру, твои люди опоздают? Мне ведь таскать с собой такой груз тоже не в жилу, – напрягся Николай.

– Да всё будет нормально, – ощерился Крест, – все отработано. Если что, тогда выкидывай в лес, и дело с концом.

– В лес так в лес. Я тебя за язык не тянул.

Проскочив проходную, не сбавляя ход, так как ворота были заранее распахнуты настежь, грузовик покатил к городу, разбрасывая покрытый придорожной грязью снег.

Оставалось всего несколько сот метров до поворота, за которым должна была показаться автобусная остановка, как вдруг, глянув в боковое зеркало, Николай заметил идущую за ним черную «Волгу». Машина эта стояла у КПП, когда он выезжал, и вот сейчас та шла за ним на приличном расстоянии, не убавляя и не прибавляя ход. Неприятная мысль, словно скользкая жаба, проскочила в голове Николая.

«А вдруг это подстава и в кузове не офицерское обмундирование, а что-нибудь такое, что подведет меня под монастырь? И Крест все это время разыгрывал из себя друга, чтобы влезть в душу, после чего подставить по полной программе?»

Предположение почему-то рассмешило Волкова. Он решил, что сам загоняет себя в угол, видя во всем лишь обман и предательство. От мысли такой стало легко и свободно, и он крепче надавил на педаль газа, подстегивая машину.

Спрятавшись за остановку, темно-синяя иномарка узкими стеклами фар хищно выглядывала из-за угла. Видимо, грузовик заметили: оба «глаза» легковушки, пару раз мигнув огнями, дали понять, что это именно та тачка, которая так нетерпеливо ждет встречи с ним.

Сбросив скорость, Волков стал медленно притормаживать. Фыркнув двигателем, грузовик остановился в нескольких метрах от иномарки.

Николай увидел, как из ожидающей его машины вышел молодой парень в короткой кожаной куртке, джинсах и кроссовках. Он прямым ходом направился к кабине и, поравнявшись с ней, постучал по железной дверце.

Волков опустил стекло.

– Барахло в кузове, – без каких-либо предисловий раздраженно выпалил он. – Выгружай быстрее, а то мне некогда.

– Да один я. Понимаешь, один? – заныл парень. – С корешком договорились, а он куда-то свалил. А одному мне, похоже, не справиться. Помоги. За мной не заржавеет.

Николай понял, что если он не поможет, то торчать ему здесь, пока тот будет таскать мешки.

Скрипя от зубами, он выпрыгнул из кабины и направился к заднему борту, где уже суетился парень.

– Слышь, браток, ты бы залез в кузов, на тебе форма рабочая, а я, как видишь, во всем цивильном. К тому же там у тебя бочки грязные, буду потом маслом пыхтеть, как самосвал.

Николай молча залез в кузов и, пройдя в дальний угол, схватился за ручки двух баулов.

Чуть приподняв их, он почувствовал, как внутри что-то звякнуло, и уже в следующее мгновение, прикинув сумки на вес, понял, что в закромах далеко не шмотки.

Не успев предположить, что же такого могло быть в мешках, он вдруг увидел, как следом за ним в машину заскочили молодые, по-спортивному подтянутые парни с острыми напряженными взглядами. Направив на Николая пистолеты, они заставили его собственными руками подтащить сумки к краю кузова.

Выглянув на улицу, Волков не увидел ни темно-синей иномарки, ни парня в кожаной куртке. Вместо него у черной «Волги» стояли совершенно другие люди. Точно такие же, как те два, которые находились вместе с ним в кузове, только более уверенные в себе и явно исполненные к Николаю не самых лучших чувств.

Грубым толчком в спину его заставили спрыгнуть на землю и собственными руками вытащить из машины оба злосчастных баула.

– Расстегните замки, – ледяным тоном приказал один из стоявших у машины мужчин.

Судя по манере поведения и общения с товарищами, он был старшим.

Николай, обливаясь холодным потом, не чувствуя ни ног, ни рук, нагнулся и, поочередно расстегнув молнии обеих сумок, глянул внутрь одной из них.

В первое мгновение он не поверил собственным глазам, ему показалось, что все это глупый и страшный сон, но когда стоявшие за его спиной двое в штатском умело накинули на запястья наручники, онял, что это далеко не сон и, похоже, судьба сыграла с ним злую шутку.

В сумках было оружие. Два автомата, несколько пистолетов, с десяток гранат и уйма патронов.

Все это, как позже выяснилось, было украдено со склада той самой части, в которой служил Николай, и особый отдел вместе с ФСБ уже давно рыл носом землю в поисках исчезнувшего оружия. И вдруг такая удача – телефонный тонок от неизвестного лица, сообщившего, что ему предложено купить это самое оружие и что именно сегодня оно будет вывозиться за пределы части. Выяснив, каким образом планируется его передача, было принято решение устроить Волкову капкан.

Черные тучи сгустились над головой Николая. Точь-в-точь как в тот день, когда стало известно о гибели отца.

Хотелось выть от злости на самого себя за то, что в который раз поверил людям, а ему вновь плюнули в душу. Внутри всё горело и рвалось наружу, руки сами собой пытались вырваться из железного плена, но наручники все сильнее и сильнее стягивали запястья. Он уже не слышал и не видел ничего вокруг, машинально отвечая на вопросы людей в штатском, подписывая какие-то бумаги. На смену гневу вскоре пришли отрешенность, а за ним безразличие к своей судьбе, и только дребезжащий в голове звон мешал дышать и думать.

Его долго везли, потом долго допрашивали. Затем камера и длинные, длинные ночи тюремного заключения. Допросы сменяли очные ставки, и вновь нелепые вопросы следователя загоняли в тупик.

Все это время Николай не жил, существовал, как получеловек, как полуживотное, автоматически дыша и принимая пищу, только потому, что потребность в еде заложена в каждом живом существе самой природой.

Спустя несколько месяцев заключения наступил день суда.

Трибунал признал Волкова виновным в краже со склада части оружия с целью дальнейшей продажи и приговорил Николая к четырем годам лишения свободы, полтора из которых он должен был отслужить в дисбате, последующие годы – в лагере общего режима.

В последний день, когда Волков еще находился в СИЗО, через дубака в камеру поступила на малява без подписи:

«Я обещал поставить тебя на колени? И я это сделал».

Николай знал: все то, что с ним случилось, дело рук Креста, записка лишний раз подтвердила это.

Прочитав, он разорвал бумажку в мелкие клочья и горестно усмехнулся.

– Ну, теперь у меня хотя бы есть цель в жизни – найти урода и рассчитаться с ним за всё. Жизнь, как известно, штука длинная. Может, мне повезет, и наши пути сойдутся. Вот тогда и на моей улице будет праздник, а уж праздновать я умею, особенно когда долго ждёшь.

Спустя годы, а именно когда все тюремные передряги бывшего солдата Николая Волкова, а теперь уже зэка по прозвищу Матерый, остались позади, он, как только оказался на свободе, начал поиски Креста.

Это оказалось непросто. Иногда Николаю казалось, что он напал на след Креста, но каждый раз ничего не получалось.

Жажда мести настолько овладела Матерым, что он каждый день придумывал немыслимые планы своего мщения, и тем сильнее было его разочарование, когда он узнавал, что информация о враге была ложной.

И вновь Матерому всё начинать сначала, не теряя надежды, что когда-нибудь он сможет достичь заветной цели.

Момент этот наступил неожиданно, судьба услышала Матерого и решила пойти ему навстречу.

От одного кента, с которым Николай сдружился еще в дисбате и с тех пор поддерживал дружеские отношения, поступил телефонный звонок. Во время разговора тот сообщил, что человек, столь интересующий Матерого, по каким-то темным делам два дня назад прибыл в Нижний Новгород. Креста на вокзале встречали весьма уважаемые в бандитских кругах люди, точнее, руководители чеченской группировки.

Зачем он прибыл в Нижний, не знал никто, но это Матерого уже не интересовало. Покидав в сумку вещи, он через час был на вокзале, а еще через восемнадцать выходил на перрон в Нижнем.

Встреча с кентом была недолгой. Доставив Николая на специально снятую для него квартиру, тот вскоре исчез, пообещав, что к утру раздобудет для Матерого волыну, заодно и информацию по поводу местонахождения Креста.

На этот раз судьба не стала играть с Николаем в прятки, решив испытать, на самом ли деле ради достижения цели тот готов поставить на кон все, даже собственную жизнь.

Крест явно шифровался, причем не только от мусорни, но и от всего «человечества» сразу, что дало Николаю повод для размышлений о цели его прибытия в Нижний.

Среди братвы давно ходили слухи, что по городам России бродит неуловимый киллер, погоняло которого то ли Крест, то ли Крот, некоторые даже утверждали, что имя этой крысы и вовсе Кнут. Но, как бы то ни было, все сходились в одном, киллер выполнял заказы исключительно для чеченской мафии, которая давала ему установку на отстрел как неугодных им конкурентов, так и воров в законе, которые препятствовали усилению чеченской группировки, которая пыталась пустить корни чуть ли не во всех городах России.

«Что же, тем почетнее будет моя работа», – думал Николай в надежде, что ему повезет и он наконец-то узнает, где можно достать Креста.

Адрес был точным. Небольшое пригородное село стало на короткое время убежищем Креста.

Такси меньше чем за сорок минут доставило Волкова по указанному адресу. Николай, попросил водителя проехать мимо дома, где должен был находиться его злейший враг, мельком взглянул на окна, в одном из которых горел свет.

Машину остановил на соседней улице и, объяснив водителю, что следит за неверной женой, Матерый решил, что пришло время посмотреть, кто же проживает в теремочке.

Каково же было его удивление, когда к дому, в котором должен был находиться Крест, подъехали две абсолютно одинаковые иномарки. А еще через пять минут открылась дверь, и к машинам вышел мужчина в короткой дубленке и надвинутой на брови огромной мохнатой шапке.

Креста Матерый узнал сразу же. Он определил, что это тот, кто ему нужен, уже по косолапой походке. Привычка наклонять голову вперед и смотреть на окружающих словно из-под бровей выдавала Креста полностью. Поэтому, как только тот вышел из калитки, Матерый от неожиданности даже чуть подался вперед.

Наблюдая из-за угла одного из домов, он был уверен, что ни те, кто находился в машинах, ни сам Крест не могли его видеть. К тому же всё произошло настолько быстро, что в последний момент он даже растерялся.

Тачки развернулись и, разбрасывая по сторонам грязь, на огромной скорости унеслись прочь.

Пока Матерый добежал до ожидающего его такси, иномарки исчезли так же молниеносно, как и появились.

Объехав всю деревню, он вскоре понял, что Креста увезли в город, искать же их в Нижнем было делом безнадежным.

Приняв решение дожидаться Креста в деревне, Николай отпустил такси и, перекусив в зачуханной, единственной на всё село забегаловке, приняв попутно для согрева сто пятьдесят граммов водки, вскоре опять занял неудачный для себя пост.

Заброшенный недостроенный дом без окон и крыши хотя и был наиболее подходящим местом для слежки, находиться в насквозь продуваемом, а также в три слоя загаженном строении было н приятно. Тем не менее Матерый нашел в себе силы и добросовестно дождался утра.

К утру, когда стало ясно, что Крест больше здесь не появится, Матерый поймал левака, вернулся в город.

Еще два дня он колесил по улицам города в надежде, что сможет напасть на след тех двух иномарок, что увезли с собой Креста. Но и они, словно канули в воду.

Наутро третьего дня Нижний Новгород облетела весть. Среди белого дня в своей собственной машине из пистолета иностранного производства был застрелен известный вор в законе по кличке Мефодий. Вместе с ним были убиты два охранника и водитель.

Убийство было совершено на глазах у прохожих, но, как всегда, никто из них не запомнил ни лица киллера, ни номера машины, на которой тот скрылся с места преступления.

Убийство было дерзким и вызывающим, словно тот, кто организовал его, заострял на этом внимание, заставляя других авторитетов преступного сообщества задуматься над своими действиями и сделать соответствующие выводы.

Для Матерого это был своего рода звонок, сообщающий о том, что он вновь не достиг цели. Осознавая, чьих рук это дело, Николай, к своему великому сожалению, понял, что и на этот раз судьба сыграла с ним злую шутку.

Надо было возвращаться домой и ждать. Ждать, когда же все-таки наступит и на его улице праздник. В том, что это произойдет, он не сомневался ни на минуту. Наверное для этого нужно было, чтобы прошло время. Прожив его, сохранить в себе желание мести.

Глава 2
Неожиданное признание

На условленное место Матерый пришел чуть раньше назначенного времени, но Дохлый был уже там.

С первого взгляда было видно, что прошедшая ночь для него была не самой спокойной, если не сказать больше. Черные круги под глазами, впалые щеки и целая сеть морщин, густой паутиной опутавшая лицо, изменили зэка до неузнаваемости. И только глаза, словно разбушевавшийся в ночи костер, горели невообразимым пламенем, отчего казалось, взгляд его был наполнен ожиданием предстоящей встречи.

Заглянув в глаза, Николай понял: для того, чтобы решиться на разговор, Дохлому пришлось пережить многое. Тайна, которая жила в нем, словно червь, выедала его, не давая покоя ни днем ни ночью. И вот, решившись наконец исповедаться, он будто избавлялся от непосильного груза, перекладывая его на плечи Николая. Делал он это сознательно, но страх, что Матерый откажется, одолевал и мучил его.

– Привет! Ты уже здесь? – Николай присел на плиту.

Оглядевшись, прокашлявшись, окинул Матёрого изучающим взглядом.

– За собой никого не приволок?

– Вроде нет.

– А о нашей встрече никому не говорил?

– Слушай, Дохлый, ты меня за кого держишь? Я тебе, что, лох? Говори, зачем звал, а то мне, знаешь, особо тоже некогда волынку тут с тобой разводить.

– Потерпи. Скоро всё узнаешь. А предосторожность моя не просто так, будь уверен, на то есть основания.

– А я-то думаю, чего это ты такой дерганый, весь как на шарнирах. Пот со лба ручьем бежит.

– Будешь тут дерганым. Дело-то у меня непростое, а тут как назло пасти меня начали, да так, что даже в сортир провожают. Я уж хотел было предложить им рядом у параши постоять да газетку помять, но, боюсь, не поймут. Не те люди.

– Ясно. У кого-то есть большое желание пообщаться с тобой. – Николай достал из кармана пачку сигарет.

– Это точно. – В глазах Дохлого вновь вспыхнул огонь: – Слушай, Матерый, а дай-ка ты мне закурить, давно я этим делом не баловался.

– Ты же не куришь, да и нельзя тебе.

– Давай, давай. Мне сегодня всё можно. Я бы сейчас и от стакашки не отказался, жаль только никто не предлагает. Праздник у меня сегодня.

Какое то время Матерый и Дохлый молча покуривали, всматривались в высокий дощатый забор, непроходимой стеной стоявший перед ними.

Всё, что было за непреодолимой преградой дышало свободой. И это поющее слово жило в душе каждого зэка от первого до последнего дня.

Матерому оставалось чалиться три месяца. И чем ближе был этот день, тем медленнее тянулось время.

Николай аккуратно затушил сигарету и вопросительно посмотрел на Дохлого.

– Ну что, перекурили? Может перейдем к делу?

Дохлый вздрогнув, взглянул на Николая.

– Не гони. Видишь, я на измене.

Поднявшись с плиты, огляделся.

– Послушай, Матерый! Тебе сколько осталось чалиться?

– Три месяца.

– Счастливый ты. Три месяца пролетят, не заметишь.

– Да… – многозначительно протянул Николай. – Шесть лет прошло, как я здесь. Теперь жду не дождусь, когда ворота откроются.

– А потом куда?

– В Москву. Куда еще. Там меня братва дожидается.

– В Москву, говоришь? – Дохлый усмехнулся.

Матерый перехватил взгляд.

– Слышь! Давай договоримся, или ты открываешься, или я потопал.

– Ладно, не психуй. Ты думаешь, я к тебе просто так подъехал? Нет, Матерый, я ведь к тебе со всем уважением. На зоне все говорят, что ты зэк правильный, вот я и решил, дай, думаю, Матерому все расскажу.

Дохлый переведя дух, еще раз теперь уже более внимательно посмотрел на Николая.

– Только прежде, чем я рот открою, ты мне слово дать должен, что всё сделаешь как надо. Я, конечно, понимаю, что всякие там клятвы – пустое, но все-таки, Матерый, я тебя очень прошу, пообещай, что исполнишь мою просьбу. Поверь, мне это необходимо. Мне после этого сдохнуть будет легче.

– Ладно, ладно, обещаю. Сделаю все, как скажешь. Только интересно получается, не знаю, о чём базар пойдёт, а клятву уже дал.

Николай только сейчас начал осознавать, как всё-таки важны для Дохлого эти минуты. Как много отдано сил, чтобы решиться поведать что-то очень важное, по сути, совсем незнакомому человеку.

– Ты знаешь, за что я лямку тяну? – Дохлый пальцами затушил еще горящую сигарету и, скатав ее в плотный шарик, щелчком отбросил далеко в сторону.

– Вроде как вы фирму какую-то нагрели, валюты прилично взяли. Знаю еще, что три мертвяка в этом деле плавают, а мусорам бабки куклой вернулись.

– Да, – многозначительно кивнул Дохлый. – Почта зэковская работает исправно. А менты не поверили мне, что в сейфе кукла была, и мы, как последние лохи, на неё попались. А следак, падла слюнявая…

Дохлый вдруг почувствовал, что еще секунда, и его начнёт рвать приступ кашля. Выждав момент, он продолжил свой рассказ.

– Знаешь, есть такие людишки, маленькие, жирные как свиньи, с крысиными глазками? Вот следователь был именно такой. Сядет напротив и лысину волосами жирными прикрывает. Веришь – нет, мне до сих нор рожа его потная по ночам снится. Будь моя воля, задушил бы суку собственными руками. Так вот, сидит мразь эта за столом, вентилятор на харю направит и тащится, паскуда, как будто ему по самые гланды засадили. Ты, говорит, Дохлый, бабки-то верни, а мы тебе срок по половинке скосим. Все равно ведь сдохнешь. А так тройку лет на больничке проваляешься, глядишь, на свободу выйдешь. Как говорится, с чистой совестью. Изгалялся, как мог. Намучился, бедный, аж худеть начал.

Это ведь по его указанию меня дубаки сначала били нещадно, потом уговаривали да подсадных то и дело в камеру подсаживали. В общем, обработка шла по полной программе.

А однажды знаешь что удумал? Дело было прошлой зимой. Посадили в машину и повезли в неизвестном направлении, а перед этим мешок из-под картошки на голову напялили. Едем, значит, а мусора между собой базар ведут. Как только, говорят, с дороги свернем, вытащим, и пусть бежит, а потом пристрелим как собаку, при попытке к бегству. Но я-то не дурак и не первоходок какой-нибудь, с ходу смякитил, что спектакль для меня разыгрывается, вроде как запугать хотят. Думают, что я сейчас от страха обосрусь и тут же всё им и выложу. Не тут-то было. Как только машина остановилась, с меня мешок стянули, наручники сняли и говорят – беги. Я стою перед ними, и, веришь – нет, хохот разбирает, да такой, что удержаться не могу. Может, на нервной почве было, но, поверь, ржал я тогда от души.

Мусорки растерялись. Стоят, глазами хлопают. Испугались, наверное, что я умом тронулся. Мешок на голову напялили и в воронок. Ну, думаю, облом у легавых со мною вышел, не удалось им меня на испуг взять.

Ан нет. Ошибся я. Привезли меня к реке, нашли недалеко от берега полу застывшую полынью, сунули лом в руки и заставили лед долбить. Давай, говорят, Дохлый, работай. Нырять будешь. Один хрен – не жилец. Днём раньше сдохнешь, днём позже, какая разница. А так ты на дно, нашим проблемам конец. Еще благодарить будешь, что отмучился.

Короче, продолбил я прорубь, встал у самого края и жду. А они, пидоры, опять за своё. Нет, говорят, так дело не пойдет, ты, родимый, раздевайся и чтоб догола. Скидывай с себя шмотки и к нам лицом повернись. Мы же не убийцы какие-нибудь, чтоб тебя вот так, во всем обмундировании, на тот свет отправлять. Да и рыбам неудобняк тебя одетого на куски рвать.

В общем, разделся я. Стою перед ними в чём мать родила и с жизнью своей горемычной прощаюсь. И только они затворы автоматов передернули, как вдруг один из них и говорит: а на хрена мы, братишки, будем на эту мразь патроны тратить, пусть ныряет и купается там сколько хочет. От силы пять минут протянет, не больше, и нам к тому же грех на душу не ляжет. После таких слов давай они меня дулами автоматов к проруби подталкивать.

В общем, как я ни упирался, столкнули меня в купель ледяную. Выныриваю я из черной воды, а тело словно огнем горит. То ли от холода, то ли от страха ору как ненормальный, за кромку льда хватаюсь, чтобы, значит, из этой проклятой проруби вылезти. А они стоят и ржут, да так, как будто я и не человек вовсе, а так, собака безродная. Нет у этих сволочей к нашему брату ни жалости, ни сострадания. Короче, как только начало мою душу грешную ко дну тянуть, вытащили они меня на берег, отдубасили, насколько силы позволяли, и опять в машину.

Правда, после этого случая допросы прекратились и мучениям моим пришёл конец. Только Жирный так и не смог простить, что я на уловки его не поддался. Пообещал напоследок мне жизнь райскую в тюремной больнице устроить, уколами какими-то заморскими грозился до смерти заколоть. И ведь, выполнил гнида своё обещание. Теперь я, похоже, заживо сгнию.

Дохлый вытер рукавом пот со лба.

После этих слов он вдруг засуетился. Лицо покрылось пятнами, глаза округлились, и, хватая воздух ртом, словно рыба, начал кашлять, так, что со стороны казалось, что еще мгновение, и его вывернет наизнанку.

Все это время Матерый терпеливо ждал, когда кашель отпустит Дохлого. Ему вдруг стало нестерпимо жаль этого затравленного жизнью человека, захотелось прямо здесь, в этом забытом богом углу, помочь, и в случае опасности встать на его защиту.

Понемногу приступ начал отступать. Дыхание Дохлого становилось всё ровнее и ровнее, глаза заблестели, и наконец, сделав глубокий вдох, он тут же с наслаждением выдохнул.

– Вот так-то, Матерый. В жизни не думал, что будет суждено так мучиться. Конечно, я и с детства особым здоровьем не отличался, но чтобы так – нет.

Он на секунду замолчал, как бы вспоминая, о чем до этого шла речь.

– Ну, в общем, когда мусора поняли, что взять с меня можно только шерсти клок, передали дело в суд. А там всё прошло как по нотам. Оркестр дул в одну дудку, да и репертуар был заранее заказан – похоронный. Учитывая, что у меня то была третья ходка, прокурор недолго думая запросил пятнадцать лет. А адвокат, зная, что ему с этого дела ничего не перепадает, сильно сопротивляться не стал. В общем, компания подобралась что надо, и они быстренько без лишней суеты повесили на меня ограбление фирмы. Но так как бабки украденные из сейфа оказались всего лишь куклой, а это значит, что фирме не был нанесен материальный ущерб, суд принял решение назначить мне срок всего лишь десять лет. Что называется, пожалели, пидоры гнойные.

Когда судья приговор объявил, мне вдруг стало так легко и свободно, что хотелось петь. Я был рад, что закончились мои мучения, и мечтал только об одном – побыстрее добраться до нового местожительства. Я был уверен, что в лагере меня примут как родного, накормят, обогреют…

Судья же, будто мысли мои прочитал. Улыбнулся и так ехидно говорит: учитывая, что подсудимый болен, принято решение сначала отправить его на лечение…

Тут-то я и вспомнил обещания следователя и как представил, что мне предстоит пережить, так ноженьки мои тут же и отнялись. Дубаки волоком со скамьи вытаскивали, думали, что мой несчастный организм паралич разбил.

Веришь – нет, мне орать хочется, а я слова вымолвить не могу, будто внутри всё не мое.

В общем, как опять на шконке оказался, не помню. Братва в хате всю ночь чаем отпаивала, думали, сдохну. Обошлось. День-другой прошел, я начал потихоньку в себя приходить. Ну, думаю, что бы там ни было, а жить все равно надо.

Про лагерную больницу рассказывать не буду, сам, думаю, догадываешься, какие мне там процедуры прописали. Полгода изо дня в день всякой херней пичкали. То уколы, то таблетки. Хорошо, санитарка, баба Варя, рядом была, век буду помнить. Она мне эти таблетки принесет, а сама шепчет, чтобы я не вздумал глотать эту дрянь. Я ей обратно их в карман и складывал. В общем, как видишь, выжил. Вот только не знаю, надолго ли?

– Ну а сейчас-то в чём проблемы? – Матерый прервал рассказ Дохлого. – Если только в здоровье, то надо попытаться вылечиться и жить дальше. А что срок большой намотали, так тут почти все по второй, да по третьей ходке тянут. Годы пролетят, сам не заметишь как. Глядишь, и вот она, свобода.

– Есть проблемы, Матерый, есть, да еще какие. Я тоже так рассуждал, когда меня из больницы в лагерь переводили, но стоило переступить порог зоны, как тут же всё началось с начала.

На третий день меня смотрящий к себе вызвал. Добрый такой, вежливый. За стол усаживал, чифирнуть предлагал. Молодец, говорит, Дохлый, что зелень мусорам не отдал, своё дело ты проделал справно. Но сам знаешь, мимо братвы кусок с маслом не пронесешь. Братве тоже кушать хочется. Так что на общак твоя добыча уйти должна. К тому же, по нашим данным, не жилец ты. Случись что, пропадут деньги и что тогда? Ну, а если бабки добровольно отдашь, похороним со всеми почестями. О родных позаботимся. Сидит, паскуда, ухмыляется, в глаза смотрит и заживо хоронит.

Дохлый замолчал.

Читая мысли, Николай не посмел прерывать воспоминания Дохлого. Он чувствовал, что не стоит мучить вопросами. Давая передышку душе, он знал, тем самым поможет бедняге успокоиться, заодно собраться с мыслями.

Вновь достав из кармана пачку сигарет, закурил.

– Страшно мне, Матерый, ой как страшно, – выдавил из себя Дохлый. – Наверняка смотрящий маляву от воров получил, где ему прописали выпотрошить меня. А законные, сам знаешь, это не ментовка. С ними в дурака не сыграешь.

– Может, мне со смотрящим переговорить? Если денег нет, откуда взяться? И потом, сам подумай, если мусора не смогли раскрутить, откуда братве знать про то, что в сейфе было? Одним словом, блефуют они. Хотят тебя на испуг взять.

– Чувствуют и ждут. Ждут, суки…

– Что чувствуют? Чего ждут-то?

– Признания. – Дохлый вдруг заплакал навзрыд, и несколько минут тело его сотрясала мелкая дрожь.

Матерый подождал, когда тот успокоится, и затем тихо спросил:

– Чего ждать-то, если бабла нет?

– Есть! – Вдруг выпалил Дохлый. – Еще как есть! – Он прекратил плакать и, обхватив голову двумя руками, пригнулся.

Матерый опешил. Он вдруг почувствовал, что растерял все слова. Мысли путались в голове, а руки непроизвольно крутили сигаретную пачку.

– Что, не ожидал такое услышать? – улыбнулся Дохлый. – Я, конечно, понимаю, что у тебя сейчас в башке творится, но и ты меня то же пойми. Я ведь потому к тебе и обратился, что может получиться так, как смотрящий предсказал. Сдохну, и все деньги пропадут.

А они не должны пропасть. За ними должок числится, смерть троих моих подельников. Поэтому я и решил, после меня они должны в надежные руки попасть и распорядиться ими надо так, чтобы никому не смогли принести зла.

Николай смотрел на сидящего рядом человека и, не веря глазам своим, с неприкрытым удивлением наблюдал, как менялось лицо Дохлого.

Глаза вдруг засветились внутренним светом, легкий румянец заиграл на щеках, и игривая улыбка коснулась губ. По всему было видно, что, освободившись от непосильно мучающей его тайны, которую удалось пронести через все испытания и унижения, Дохлый сбросил со своих плеч непосильный груз.

Глава 3
Валет

– Ты, наверное, слышал, был такой зэк Валет? – продолжил свой рассказ Дохлый. – Кореш мой закадычный. У него еще на левой груди валет карточный был выколот, за что ему такую кликуху и прилепили.

Кто-то из будущих знаменитых художников, когда Валет свой первый срок тянул, этот портрет ему и сварганил. Веришь – нет, когда слух по зоне об этой наколочке прошёл, зэки со всех отрядов как в Эрмитаж ходили, на произведение искусства посмотреть.

Ты должен был слышать о нем. Слава о Валете до сих пор по зонам ходит.

Крутой был парень, на все руки мастер. В картах самым известным каталам не уступал, а уж в драках тем более. А какие дела за ним числились! Романтика, по-другому не назовешь. Пособие для воровского дела.

Судья однажды, когда Валета в очередной раз замели, так ему и сказал: я, говорит, ваше дело, товарищ Валет, как роман, на одном дыхании прочёл. Вы, говорит, свой талант по тюрьмам растрачиваете, в то время, когда тот должен людям пользу приносить, и тут же вкатил другану моему шестерик, так сказать, за все его произведения.

За мелочовку Валет не брался. Старался только крупные дела в работу принимать. Здесь, надо прямо сказать, были моменты, когда ему просто не везло. Или подельники плохо сработают, или неожиданно откроются дополнительные обстоятельства, которые потом и подводили всю компанию под монастырь. Поэтому он три срока и отдубасил. Все три от звонка до звонка.

С первого дня, когда Валет впервые появился на зоне, он сделал выбор. Объявил, что жить теперь будет только по воровским законам, за что братва его всегда уважала, а молодняк и вовсе в рот заглядывал.

В своё время его даже в законные хотели произвести, но он отказался. Это, говорит, ответственность перед всей братвой, а я не готов такую ношу тащить. Вдруг подведу. Потом простить не смогу. Короче, так всё, стервец, разрулил, что и воры не в обиде остались, и его авторитет еще больше в их глазах вырос.

В одно время мы с ним были близки, не одно дело вместе обстряпали. Каждый раз, когда Валет что-то новое задумывал, всегда было интересно и необычно.

К каждому делу готовился серьезно и основательно. Нужных людей подкупал, денег на это не жалел. Часто под крутого коммерсанта косил. Иногда так в роль входил, что даже я начинал верить, что Валет в бизнесмены подался.

Образование-то у него было почти верхнее, год ему оставался, когда Валета из института финансов турнули. Он тогда крупно влетел в одном деле, за что первый срок и схлопотал. И что, самое интересное, Валет никогда об этом не жалел.

– Воровская жизнь, – любил говорить он, – это то, что мне надо.

Дохлый замолчал, будто вспомнил что-то такое, что вдруг ярким светом вспыхнуло в его памяти.

Осторожно переведя дыхание, он бросил мимолетный взгляд на Матерого.

– В общем, что тут говорить, Валет был мужик толковый. Дело своё знал твердо. В работе тоже никому поблажки не давал, ни себе, ни подельникам.

Правда, была у него одна слабость. Баб уж очень любил и ничего с этим поделать не мог. Сам-то Валет был мужик видный, можно даже сказать красивый. Ростом высокий, волосы черные, глаза зеленые. Поэтому и с бабами ему было проще. Не одну из них с ума свел.

Особенно нравилось ему дорогие подарки возлюбленным дарить. Я, говорит, их всех люблю, и ничего мне для них не жалко, а то, что я на женщин все свои бабки трачу, так того душа моя требует. К тому же после всего, что было, я точно знаю, что память обо мне всегда с ними жить будет. А это для меня самое главное.

Кстати, Матерый, вы внешне чем-то похожи. То ли глазами, то ли улыбка одинаковая, но что-то есть.

Он еще раз с нескрываемым интересом посмотрел на Николая.

– Так вот, я тогда в Самаре у тетки жил. Как только освободился, махнул к ней. Хотел в завязку уйти, не получилось.

Жили мы плохо, кое-как концы с концами сводили. Я ведь тогда до звон пустой был, только на одной теткиной пенсии и держались. Она хоть виду не подавала, но мне-то, сам посуди, каково было. Получалось, что я, здоровый мужик, на горбу престарелого человека в рай хочу въехать. Чего я только не делал, как не пытался денег заработать, по шабашкам таскался, вагоны разгружать подряжался, даже пробовал на Север завербоваться. Только всё без толку. Сам знаешь, кому нужен бывший зэк, да еще с тремя ходками.

А тут ещё мусора, хрен им в грызло, задергали, спасу нет. Что в городе случится, ночью ко мне. Наручники накинут и на нары до выяснения обстоятельств.

Мучился я, мучился, да и решил в Москву податься, под крыло бывших друзей-соратников. Понимал, конечно, к чему вся эта затея приведет, но веришь – нет, так меня приперло, хоть волком вой.

Вот тут-то и появился Валет как снег на голову. Веселый такой весь из себя, с подарками. Чувствовалось, что при бабках.

Я ему – с чем пожал овал, дорогой товарищ? А он смехуечками отделывался. Потом, говорит, Дохлый, потом. Давай-ка лучше, дружище, гульнем как следует. Свободой насладимся. Вздохнем, как говорится, полной грудью, чтобы потом вспомнить было что.

Я его и раньше веселым видел, но таким никогда. Видно, чувствовал он смерть близкую, потому и рвался в отрыв, да такой, чтоб душа могла наизнанку вывернуться.

Я-то знал, что после таких загулов похмелье наступает, а значит по всем счетам хочешь – не хочешь, платить придётся и ничем-ни будь, а свободой

На следующий день вечером вваливается в дом наш Валет и давай меня с ходу в кабак блатовать. Пошли, говорит Дохлый, душу облегчим, на людей посмотрим, себя покажем. Там и о деле перетрем.

Набросил я на себя какой был прикид, натер салом до блеска корочки и айда вслед за Валетом в самый крутой ресторан, какой только был тогда в городе.

Давно я не захаживал в столь дорогие заведения, поэтому, пока по сторонам гляделками шарил, смотрю: кореш мой не на шутку разбушлатился. Официанта подозвал и давай ему заморскую водку заказывать, а к ней что ни на есть самые дорогие закуски. Я как только увидел добро это, у меня с голодухи шторки закрылись, и давай я мести все подряд. Валет смотрит, как я ем, и хохочет. Привыкай, говорит, Дохлый, скоро ты так каждый день жрать будешь.

Ну, а дальше, когда я пузо набил, а в бутылке донышко показалось, тут Валет мне весь свой план и выложил.

Веришь – нет, от того, что он задумал, у меня даже на заднице волосы дыбом встали. Рюмку за рюмкой вливаю в надежде, что забудусь в пьяном угаре, а она меня, сволочь, не берет. Мысли в голове вдруг в такой круговерти закружились, что даже сорокаградусная им нипочем стала.

Через час-другой Валет на одну из телок глаз положил и, как всегда, спьяну начал в кураж входить. А я как первоклассник сижу, ни в голове, ни в жопе, только холодок по спине бегает.

Еще через полчаса краля та за наш стол перебралась. Валет вокруг неё коршуном порхает и только успевает шампанского в бокал подливать.

Сам-то он алкоголем не очень увлекался, а тут как с ума сошел, льет и льет себе водяру в стакан.

Пьет и приговаривает: ты, говорит, Дохлый, не боись, сработаем дело и отправим тебя в Англию лечиться. И жить ты со своей тёткой будешь не в старом скворечнике, а в новой избушке с тремя сортирами да пятью спальнями, и негде-ни будь, а на берегу Атлантического океана.

Я от таких слов стакашку опрокинул. И всё. Мордой в салат, как и подобает будущему миллионеру.

Дохлый, чтобы отдышаться, несколько раз останавливал свой рассказ на полуслове.

Вот и сейчас он вдруг замолчал. Бурной волной нахлынули на заблудшую душу воспоминания о прошлом или человек вновь погрузился в несбывшиеся мечты о красивой, беззаботной жизни.

Матерый не мог позволить себе нарушить затянувшееся молчание. У него даже не возникало желания поторопить с продолжением рассказа.

Он ждал, затягиваясь дымом сигареты, чтобы через мгновение с наслаждением выдохнуть, испытывая при этом нестерпимое желание затянуться вновь.

Валет тогда жил в Питере. За два года после освобождения успел основательно упаковаться, купил квартиру, тачку. Обзавелся влиятельными друзьями, в общем, создал такую жизнь, о которой мечтал и к которой постоянно стремился.

Единственное, чего не было в той жизни, так это праздника, того, что он привык испытывать, разрабатывая план очередного дела.

Невыносимая скука щемила его душу. Не было в жизни куража и опасности, не бил по мозгам адреналин, и не заходилось сердце от страха и отчаяния. Маялся человек, не находя себе места, притворяясь и играя, ждал часа, когда встрепенется его сердце и закружится все вокруг в водовороте событий.

Все началось с того, что однажды в ресторане Валет случайно оказался за одним столиком с незнакомым ему молодым человеком, и, как всегда бывает в таких случаях, выпили мужики, разговорились.

Андрей Корецкий был специалистом-компьютерщиком самого высокого класса, программистом от бога. Несмотря на относительно молодой возраст, был вхож в самые высокие слои руководства фирмы, в которой служил, и был одним из немногих, кто знал всё, или почти всё, о том, чем на самом деле занималась контора.

Валет с ходу понял, о какой фирме шла речь. Мало того, он знал, что подобраться к ее закромам было делом почти безнадежным, и вдруг такая удача, казалось, сама судьба решила сделать ему подарок. Почувствовав, что это тот самый случай, которого он так долго ждал, и что с мальчика можно будет получить такой навар, о котором он мог только мечтать, Валет, не задумываясь, начал плести вокруг Корецкого одному ему известную паутину.

Он понимал, что через парня проходит такая информация, которая прямым ходом может привести его к сейфу фирмы. Той самой фирмы, о которой по всей северной столице шла молва, будто крутила она такие дела, о которых и подумать-то было страшно.

Легальные дела конторы были не в счёт, на самом деле торговала та наркотой, и причем с таким размахом, что не знать об этом контролирующие органы просто не могли. Контора имела ежемесячный оборот, исчисляющийся не одним десятком миллионов долларов. Товар поступал по тщательно отработанному каналу из Афганистана через Таджикистан прямым ходом в Петербург, а уже отсюда курьеры беспрепятственно разъезжались по всей стране. Наркоконвейер работал безотказно.

Кто-то из очень больших людей стоял за всей этой организацией. Поговаривали даже, что здесь крутились деньги коммунистической партии и люди, бывшие из бывших, до сих пор еще занимающие высокие посты, строго следили за деятельностью фирмы, оберегая ту от разного рода непредвиденных обстоятельств.

Обработать Корецкого было делом плевым. Через пару недель тот стал почти ручным.

Спустя месяц, поняв, что парень в его руках, Валет, наконец, решил перейти к главному и последнему акту своего спектакля.

Ему не терпелось забросить пробный шар, так сказать, проверить компьютерщика на вшивость. Но Валет был вором опытным и знал: в таком деле торопиться нельзя, иначе есть опасность попасть под пресс, да еще под такой, что от него останется только грязное пятно да немного дерьма. Понимая, что без риска не обойтись, он в то же время всё обдумывал и взвешивал, стараясь свести риск к минимуму.

В один из вечеров, сидя в небольшом уютном ресторанчике, Валет как бы невзначай намекнул юноше, что такие специалисты в компьютерном деле, как Андрей, в Штатах живут как белые люди. Получают за свои знания такие бабки, о которых он, Корецкий, даже не мечтал. Только там по-настоящему ценят мозги, и американцы готовы платить за них очень даже достойные деньги.

Ещё он сказал, что у него в Америке есть друзья, которые очень неплохо устроились и могут помочь, если кто соберется податься в Штаты. Мысль об отъезде за океан со знанием дела была внушена Корецкому, и после этого он уже больше ни о чем другом не мог не только говорить, но и думать.

С этого дня Андрей начал постоянно приставать к Валету с расспросами о знакомых в Америке, хватаясь за самую никчемную информацию, которую Валет придумывая, выдавая за самую что ни на есть действительность.

В один из таких вечеров они сидели за стойкой бара, потягивая из высоких бокалов янтарное пиво.

Было видно, что Андрей уже успел где-то приложиться и сейчас смотрел на своего нового друга осоловелыми глазами.

– Послушай, Валет, мы ведь с тобой друзья?

– Допустим.

– Тогда я прошу тебя, помоги. Если ты думаешь, что я останусь неблагодарным, ты глубоко заблуждаешься. У меня сейчас нет таких денег, чтобы я мог заплатить тебе, но за океаном я постараюсь быстро встать на ноги. Я отдам тебе всё, чем буду обязан. – Андрей замолчал и, бросив на Валета мимолетный взгляд, тихо добавил: – А может быть, нам вместе уехать? А?

– Нет. Я сейчас не могу, хотя мне самому Россия осточертела, да и пожить по-человечески тоже хочется. Мать-старушка одна живет под Новгородом, к тому же, жена с двумя детьми. Пусть мы в разводе, но помогать всё равно надо. А самое главное – бизнес. Я не могу взять всё и бросить. Так что извини, никак.

Валет сделал паузу и внимательно посмотрел на юношу. Поняв, что Корецкий созрел и можно переходить к делу, он решил, что не стоит грузить парня по полной программе. Необходимо подойти к делу осторожно, как бы крадучись.

– Если проблема только в деньгах, то я попробую тебе помочь. Нет, денег я дать не могу. У меня у самого с этим делом сейчас возникли некоторые проблемы. Заключен большой контракт с бельгийцами на поставку оборудования. Через три месяца подойдет срок новых платежей, а у меня пока нет таких денег. Самому придется занимать или обращаться к банкирам. Но выход есть. Я думаю, если ты обратишься к своим хозяевам, они пойдут тебе навстречу.

– Ты с ума сошёл! – изумлённо воскликнул Корецкий. – Говорить с ними о деньгах? Это же, безумие.. Как только руководители узнают, зачем мне нужны деньги, я тут же стану для них опасным человеком, ведь я обладаю таким объемом информации, что меня легче убить, чем заплатить и отпустить.

– Тогда деньги эти надо взять самим. – Валет сказал ключевую фразу и, приняв безразличный вид, поднес бокал с пивом к губам.

– Как это взять самим? Где? – не понял Корецкий.

– Очень просто, из сейфа. Если не хотят отдавать добровольно, значит, надо взять самому. Или ты считаешь, что они тебе ничего не должны?

– Должны конечно. Но как взять? Украсть, что ли?

– Можешь называть как хочешь, но постарайся уловить разницу. Украсть – когда берёшь чужое, взять, пусть даже не законным способом, но своё, это совсем другое.

Андрей задумался. Было видно, что предложение Валета сильно озадачило его.

Пытаясь найти хоть какое-то оправдание, он чувствовал, что не сможет отказаться от столь заманчивого предложения. То был единственный реальный шанс изменить судьбу, и не воспользоваться им расценивалось как преступление по отношению к самому себе. Фирмачи себя уже обеспечили, как впрочем, и близких, и родных за чужой, в том числе и за мой счёт. Так почему я не могу отплатить им тем же.

– И кто это сделает? – наконец спросил Корецкий.

– Не ты и не я. – Оценив состояние Андрея, ответил Валет.

Он был уверен, рано или поздно Корецкий согласится. Оставалось за малым, выдержать паузу, при этом сохранить на лице маску безразличия.

– Тогда кто?

– Есть надежные люди. Можешь мне поверить. Сделают всё аккуратно, при этом возьмут совсем недорого. От тебя потребуется только одно: сказать, когда фирмачи получат наличные деньги и положат их в сейф. Бывает такое, что они получают черный нал и хранят его у себя?

– Конечно. Это происходит регулярно. Два раза в месяц в контору поступают деньги из разных регионов страны. Эти деньги не проходят через банки, это то, что ты называешь черный нал. Хранятся они в сейфах, в кабинете генерального директора. Сейфы эти были изготовлены по специальному заказу в Швейцарии, где их оборудовали особыми секретными замками и шифрами.

– А ты мог бы сделать слепки ключей и узнать шифр?

– Думаю, да. Иногда директор оставляет их у себя на столе, шифры же хранятся в его личном компьютере, файл которого надежно засекречен. Поработать денёк-другой, можно будет вскрыв файл, поработаю над ним, то думаю, что смогу вскрыть узнать пароль.

– Только сделать это надо очень осторожно. Не дай бог, тебя заподозрят. – Валет понял, главный шаг сделан. Теперь оставалось ждать. – Ты пойми, – продолжал он. – То, что мы хотим сделать, это не воровство. Цель – помочь получить то, что принадлежит тебе по праву. Если мы это сделаем, ты тут же уедешь в Америку. Мои друзья встретят тебя, познакомят с нужными людьми. И я уверен, через год, когда ты уже будешь твердо стоять на ногах…

Не дав договорить, Корецкий посмотрел на него широко раскрытыми глазами и тут же выпалил:

– Я готов.

Больше на эту тему они в тот вечер не говорили. Молча потягивали пиво, думая каждый о своём.

После разговора в баре Андрей неожиданно пропал.

Не звонил, не сбрасывал сообщений, исчез будто и не было.

На третий день Валет начал волноваться. «Что могло произойти? Если этот сопляк раскололся, то ко мне уже давно должны были нагрянуть ребята с бычьими шеями. Подобные конторы обязаны иметь собственную службу безопасности, те в свою очередь тех, кто делает грязную работу. Если же подался к мусорам, тогда по законам ментовских раскладов он должен был продолжить игру и уж точно не пропадать бесследно».

День проходил за днем, Корецкий же не звонил и не объявлялся. Валет чувствовал, волнение все больше и больше начинает овладевать им. Однажды поймал себя на мысли, что всё чаше и чаще смотрит на часы и постоянно хватается за трубку мобильника. «Нет, так дальше продолжаться не может, надо отвлечь себя. Как? Лучший способ – напиться».

Выйдя на улицу, Валет искренне удивился, что дождь, затянувшийся на несколько дней, прекратился и лучи уходящего за горизонт солнца, пытаясь пробиться сквозь серые осенние тучи, нет-нет да и касаются мокрого асфальта.

Было около восьми часов вечера, когда Валет вошёл в бар.

Рассредоточившись по залу небольшими компаниями, посетители заняли почти все столики, и только за стойкой бара одиноко ютилось несколько человек, нехотя пялясь в огромный, подвешенный к потолку телевизор.

Валет заказав виски со льдом, он несколько минут наблюдал за барменом, который, жонглируя бутылками, профессионально составлял изысканные коктейли.

– Меня никто не спрашивал? – остановил Валет пробегающего мимо официанта.

– Нет.

– А мой друг, не появлялся?

– Нет, его тоже не было. В дождливые дни у нас, как правило, народу не много. Так что я бы запомнил.

Колокольчик, висевший над входной дверью, мелодично звякнул, и официант, повернув голову на его звук, воскликнул:

– Так вот же он. Долго жить будет.

– Привет! – Корецкий присев, заказал бармену сто грамм коньяка.

– Привет! – Валет решил избрать тактику ожидания, с трудом сдерживая волнение. Он молча цедил виски, не поворачивая головы в сторону Корецкого.

– Я тут на несколько дней пропал… – с невозмутимым видом нарушил затянувшееся молчание Андрей. Он залпом выпил коньяк и, положив на язык дольку лимона, сделал жест бармену – повторить заказ.

– Я решил, что нам теперь надо реже встречаться, чтобы не вызвать подозрения. Служба безопасности фирмы периодически проверяет круг знакомых всех служащих, вот я и решил во избежание различного рода неприятностей на время прекратить наши встречи. Нет, ты не сомневайся, я не отказываюсь от того, что мы задумали. Я не струсил, хотя должен признаться, некоторые сомнения имеют место быть.

– А позвонить нельзя было? – перебил его Валет.

Внутренне он ликовал. Тяжелейший груз, мучающий все эти дни, свалился с его плеч.

– Я ведь тоже не железный. Мысли всякие в голову лезут, мало ли что могло с тобой случиться. Как не крути, за последнее время, мы сблизились…. Или я ошибаюсь?

– Нет, нет. Так оно и есть. – обрадовано воскликнул Корецкий. – Извини, про телефон я даже не подумал, да и некогда было. Я ведь тоже время даром не терял. – Он извлёк из внутреннего кармана пиджака сверток и аккуратно положил тот на стойку бара.

– Что это?

– Здесь слепки ключей. От сейфов, от дверей в кабинеты и центральной двери в офис. А вот это, – он достав бумажник, вытащил небольшой сложенный пополам листок бумаги и положил тот рядом со свертком: – А это коды замков. И еще на всякий случай я сделал фотографии самих сейфов, думаю, что они нам пригодятся.

Валет, не ожидавший столь активных действий со стороны Андрея и уж тем более таких ошеломляющих результатов, сидел ни жив ни мертв. С трудом сдерживая себя, он вернул сверток и листок Корецкому.

– Пусть пока побудут у тебя. – Подав знак бармену, он, не задумываясь, заказал бутылку самого дорогого коньяка.

Перейдя за освободившийся столик, Валет, подозвав официанта, сделал заказ.

– Сегодня у моего друга праздник, и поэтому надо всё сделать быстро, вкусно и красиво. Подсуетись, дружище, а я не обижу.

– Ну что же… – Валет разлил по бокалам коньяк. – Предлагаю тост за дело, которое должно радикально изменить нашу жизнь. Особенно твою, Андрей. Я хочу выпить за то, чтобы ты наконец нашел свое место в этом мире такое, какое заслуживаешь.

Выпили. По горящему взору Корецкого Валет понял, что попал в точку.

Он знал, что дорога назад отрезана, оставалось только ждать и надеяться на то, что никакие непредвиденные обстоятельства не помешают им совершить задуманное. Подхваченный ураганом затеянной им интриги, в предчувствии опасной и нестерпимо интересной игры, Валет ждал дня, когда представится возможность поставить на карту всё, пусть даже самое дорогое, что у него есть, чем он жил и что боготворил больше всего на свете. То была свобода. Он знал, если в этой неимоверно рискованной игре, где уже были розданы карты, он не поставит на кон всё, что у него есть, включая свободу, он окончательно потеряет вкус к жизни. Став ее рабом, он навсегда будет обречён принимать ее такой, какая она есть, что для него было подобно смерти.

Дохлый вздохнув, продолжил рассказ.

– Валет в тот день заявился рано утром. Уезжаю, я, говорит, завтра. Вот тебе схема сигнализации, чтобы знал наизусть, как справку об освобождении.

Сует мне, значит, схему, деньги и какие-то ключи. Эти бабки, говорит, тебе на дорогу до Питера и суточные. Ключи от хаты, где будешь жить, ожидая моего звонка. Как только прибудешь в город, хватай тачку, поезжай на квартиру, в подъезд постарайся войти незамеченным. Из конуры не вылезай, пока не позвоню. Трубку тоже сразу не хватай, жди, когда пять раз прокукарекает. Жратвы в холодильнике полно, телевизор тоже имеется, так что от скуки не умрешь. И учи, учи схему, да так, что бы она тебе ночью снилась, а то, сам понимаешь, если по твоей вине промашка выйдет, прокурор нам такую делянку выделит, что мы её с тобой до второго пришествия корчевать будем. Сказал и уехал.

Он меня всегда брал с собой на дело, когда то в сигнализацию упиралось. Я ведь в этом толк знаю.

В детстве кружок радиолюбителей посещал. Потом служба в армии, в войсках связи, три года радиотехнического техникума. В общем, знаний нахватался, что касается опыта, на зоне набрался из опытных рук. Передали, так сказать, по наследству с самыми добрыми пожеланиями.

Когда впервые загремел, познакомился в лагере с одним мужичком. Кликуха у него еще была необычная. На погоняло Припой мой благодетель откликался. Вот он-то меня на путь истинный и наставил. Такой специалист был, что по зонам про него легенды ходили.

Представляешь, до чего Припой додумался. Изобретал сложнейшие схемы автомобильной сигнализации и продавал их разным фирмам, инструкции же, как вскрыть, продавал нашему брату-жулику.

И навар, сучара, двойной имел, и у всех в авторитете был. Ему бы сидеть, хвост прижав, ан нет, кураж в жизни искал. Самому-то лет было по сраку, а всё туда же.

Связался с жуликами, которые специализировались на угоне крутых тачек одной организацией, он ведь мог любую сигнализацию в считанные секунды обезвредить.

Мусора про бригаду давно знали, но всё никак с поличным взять не могли. Работали они аккуратно а, главное, быстро.

Но сам знаешь, сколько веревочке ни виться, конец всегда один, и, как ты догадываешься, тянется он, как правило, в суд или, на кладбище.

В общем, взяли мусора моего наставника, как последнего лоха. Засветили у одной из дорогих гостиниц крутую машину с перегонными номерами. Одна ночь проходит, другая, и вот он, наш Припой, тут как тут. Только занырнул в тачило, как тут же изо всех щелей группа захвата повылазила, в масках да с автоматами. Завернули ласты и на пять лет в наш санаторий определили. Там мы с ним и встретились.

За три года, что мы с ним на зоне отдубасили, научил меня Припой такие игрушечки отключать, что у меня душа пела, когда со сложной сигнализацией приходилось знакомиться.

Валет же, когда учухал, с какого боку я ему мог быть полезен, сразу взял меня под своё крыло. Я ведь тогда, по сути, ещё совсем сопляк был. В голове пусто, подсказать некому было. Мне бы учиться, а я на лёгкие деньги, как мышь на сыр в мышеловке, позарился.

Короче, прикатил я в город на Неве и, как Валет наказывал, сразу на хату.

Ничего конура была, ухоженная. Всё при всём, диван, телевизор и всё такое. Особенно тащился я от холодильника. Полюбил гада с первого взгляда. Веришь – нет, там столько жратвы было, что можно было сотню зэков накормить. От одного только вида заморских упаковок у меня крыша съехала, не говоря уже о баночном пиве.

Ну, думаю, я здесь не то что три дня, всю жизнь готов сидеть, лишь бы жор и пойло не кончались. Нет же, не прошло и двух дней, а я уже ни есть, ни спать не мог, а через пять суток мне эта долбаная схема сигнализации, будь она трижды проклята, кошмарным сном сниться начала. И только на девятые сутки моего добровольного заточения телефон вдруг удосужился пасть свою раскрыть. Как только зазвенел, я к нему как к стоп- крану кинулся, паузу выдержал, как и было велено, трубу поднял только после пятого гудка. Поднял и обалдел. Ожидая, услышать очередные инструкции, я был в шоке, когда вместо слов из трубки вырвался хохот.

– Ты там, Дохлый, от скуки еще не помер? Жди, дружище, гостей, заодно с человечком хорошим познакомлю. По поводу работы… Завтра, твой выход. Что касается работы? Хватит пузо наедать, пора вкалывать.

Не знаю почему, но мне не по себе стало. Не знал, радоваться или бежать. Чувствовал, что обратной дороги не будет.

Вечером Валет с компьютерщиком на хату заявились и с порога про дело базар завели. На столе бумаги раскидали и давай всё по минутам да по секундам раскладывать.

Молодой-то от страха заикаться начал. Половина алфавита из речи его выпала. Ну, думаю, дружок, тебе видать хуже, чем мне, если ты уже сейчас весь от страха трясешься.

На следующий день, вечером за мной собирался заехать Валет. Машина и водила были наготове. В десять двадцать мы должны были пройти в здание через черный ход. Ключи от дверей были изготовлены и проверены. Отключив сигнализацию, на которую мне выделялось семь минут, нам надлежало подняться на второй этаж, затем пройдя через коридор, найти дверь кабинета генерального директора. Там протянув руку к сейфу, ключиками вывернуть беднягу наизнанку. На всё культурное мероприятие времени у нас было ровно двадцать минут. Ещё пять на крайний случай. Каждые полчаса охрана совершала обход здания. В двадцать три ноль-ноль мы должны были выйти из здания, машина, как бы проезжая мимо, должна была остановиться на противоположной стороне улицы.

Казалось, предусмотрели всё. Каждый знал, куда бежать и что делать. Кроме того, был продуман и обговорен план действий в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, но об этом, получив от Валета соответствующие указания, никто из нас больше не вспоминал.

Весь день я не находил себе места, шарахался из угла в угол, словно ждал, что загребут нас еще до наступления темноты. Казалось, что вечер не наступит никогда. Был даже момент, когда мне вдруг захотелось схватить шмотки и рвануть подальше от этого страшного города, обратно к тетке в Самару. Залезть в погреб и сидеть там до самой смерти.

И вот, когда оставался час до условленного времени, в хату вваливается Валет. Смотрит на меня своим ехидным взглядом и говорит:

– Что, Дохлый, на измене сидишь? Не дрейфь. На вот, лучше посмотри, что я тебе принес.

Подает мне большущую спортивную сумку. Открыл я ее и ахнул – та была доверху набита долларами, и все новехонькие такие, словно только что из станка вынырнули, в банковских упаковках.

Подо мною аж пол покачнулся, и всё вокруг в разные стороны поплыло. Ну, думаю, крыша съехала. Спрашиваю паршивца:

– Валетик, миленький, что же вы дельце без меня обстряпали? Ну как же так?

А у самого от радости дыхание сперло. А он как заржет.

– Лопухнулся ты, – говорит, – Дохлый, как дешевый фраер. Это же туфта, подделка.

Я пригляделся к долларам: глядь, и впрямь «зелень-то» не иначе как на цветных принтерах выросла. Сердце, как колокол, по всему телу – бух, бух…

– Ты чего это задумал?

А он мне так спокойно говорит:

– Подожди, Дохлый, не гони, послушай, что я тебе скажу. Эти фальшивые баксы мы заранее положим в багажник машины, а когда на дело пойдем, я тебе точно такую же сумку в руки суну – мол, это для денег. Дальше всё сделаем по такому плану: когда дело обстряпаем, я настоящие доллары тоже в багажник кину. Ты тут на меня пасть и раскрой. Ори, как потерпевший: чего, мол, придурок, удумал? Зачем деньги в багажник бросил? Пусть при нас будут. После слов таких выйдешь из машины, вытащишь из багажника сумку с фальшивыми баксами и сунешь её сопляку, компьютерщику.

Сказал и опять заржал.

– Ловко я придумал, а?

– Ты что, решил подельника кинуть? – спрашиваю. – Да ты знаешь, что за это бывает?

А он опять за своё.

– Подельники – это мы с тобой, а малолетка так, лох очередной. Водила в обиде не будет. Он не в деле. Он своё уже получил.

Я не успокаиваюсь, всячески пытаюсь отговорить его от этой авантюры.

Спрашиваю:

– А что будет потом, когда компьютерщик узнает, что бабки ему сунули не настоящие?

Валет же, меня словно не слышит, стоит на своём, и всё тут.

– Как это не настоящие? Какие были в сейфе, такие и взяли. Шли на дело с пустой сумкой, вернулись с полной. Все шито-крыто. Мы потом ему еще и предъяву сообразим, так сказать, за ложную информацию.

В общем, убеждать его было бесполезно.

Было половина десятого, когда Валет с Дохлым вышли из дома, положив сумку с «баксами» в багажник машины, заняли места один на заднем сиденье, другой на переднем. По дороге подобрали Корецкого, и «жигулёнок», не торопясь, двинулся дальше.

Немного покрутили по городу, наблюдая, нет ли хвоста, затем проехались вдоль Невы. Остановились за три дома до здания, в котором располагалась контора.

В машине Валет вручил Дохлому сумку, во всеуслышание объявив, что это для денег. После чего последовала команда – «Пора!»

В двадцать два пятнадцать подошли к зданию.

На первом этаже, в комнате охраны, горел свет. На улице не было ни души, дождь загнал под крышу не только людей, но и собак, оказав тем самым компании неоценимую услугу.

Подойдя к двери черного хода, Валет еще раз огляделся. Проклиная фонарь, висевший высоко над головой, он достал связку ключей. Через несколько секунд замок щелкнул, и дверь скрипнув, нехотя отошла в сторону. Валет махнул рукой, и Дохлый с Корецким, вошли следом за ним.

Дохлый достал из сумки фонарь.

– Не надо. – Андрей пошарив правой рукой по стене, щелкнул выключателем.

Маленький коридорчик, был больше похож на тамбур. Проход внутрь был отделён мощной металлической дверью, касаться её нельзя было нельзя, потому, как та была под сигнализацией. Рядом висел щиток с постоянно мигающими глазками-лампочками.

– Ну что, Дохлый, вот тебе и твой объект. – Валет подошел к щитку. – Познакомься, перед тобою твой любимый и долгожданный щит сигнализации. Можешь приступать, дружище, но только очень тебя прошу – не подведи.

– Постараюсь. – Дохлый расстегнул куртку, на внутренней стороне которой были прикреплены инструменты.

Подойдя к щитку, он вдруг почувствовал, как холодная дрожь, пробежав по спине, в один миг сделав влажными руки.

Нет, так дело не пойдет, надо заставить себя успокоиться… Вставив в замочную скважину отмычку, Дохлый повернул её, и дверца тут же бесшумно распахнулась, будто только и ждала, когда к ней прикоснутся его руки.

Увидев схему наяву, руки обрели уверенность,.

Дохлый довольно улыбнулся.

– Ты не лыбься, дело делай. – Валет явно нервничал. – Уже две минуты прошло.

– Спокойно, братишка, спокойно. Всё будет в ажуре. Ты не дергайся и меня не заводи, а то ненароком не тот проводок перекушу.

Корецкий, прижавшись к стене, молчал. По бледному лицу можно было определить степень неимоверного страха, которую испытывает человек в подобных ситуациях. Полностью парализованный происходящим, он всё сильнее прижимался к стене, моля бога только об одном, чтобы она раздвинулась и выпустила его из столь ненавистного ему пространства.

– Ну вот и всё, – облегченно вздохнул Дохлый, – можете открывать дверь.

Он с видом победителя глянул на Валета, затем, удовлетворенный отразившимся на лице того удивлением, бросил взгляд на Андрея:

– А ты чего, молодой, с лица сошёл? Не боись, все будет в ажуре.

Валет посмотрел на часы.

– Надо же, за пять минут справился. Слушай, Дохлый, а ты уверен, что эта машинка не сработает?

– Откроешь дверь, узнаешь.

– Ну ты даёшь. В который раз убеждаюсь, что не зря тебя Припой на зоне дрессировал.

Он подошёл к двери и, достав из кармана нужный ключ, осторожно вставил тот в замочную скважину.

Несколько бесшумных щелчков замка заставили массивную, внушающую опасения дверь отойти в сторону.

– Ну, Дохлый, с меня пузырь, – облегченно вздохнул Валет.

Бесшумно шагая по коридору при этом прислушиваясь к собственному дыханию, они быстро поднялись на второй этаж.

– Свет включать не будем. – Валет, похоже, поверил в удачу. – Дохлый, посвети фонарем, а ты, Андрей, веди нас к кабинету шефа. Да не трясись ты. Тебе же сказали, что всё будет в ажуре..

Корецкий направился прямо по коридору. Пройдя мимо нескольких дверей, остановился у той, которая имела наиболее солидный вид.

С первого взгляда чувствовалось, что этот монстр насквозь проникнут собственной значимостью. Какой-то особенный дух исходил от сверкающей лаком главной хранительницы недр кабинета. Если бы она могла говорить, то уже давно бы визжала и скрипела, отчаянно хлопая по косяку, призывая всех, кто был в здании, прийти ей на помощь.

Кабинет был обставлен дорогой, старинной работы мебелью. В первую минуту могло показаться, что это не офис вовсе, а антикварный магазин. Огромный двух тумбовый стол со множеством письменных принадлежностей, два глубоких кресла у камина и журнальный столик между ними. Дополнял буфет, возвышающийся у стены на изогнутых ножках. Хрустальная посуда, множество картин и статуэток – всё говорило о том, что хозяин кабинета любил красивые и дорогие вещи. В комнате было светло от уличного освещения.

– Где сейфы? – Валет в нетерпении повернулся к Корецкому.

– Вон там, в углу, – ткнул пальцем куда-то влево Андрей. – За портьерой.

– Дохлый, фонарь пока не включай. Попробуем так обойтись.

Валет пройдя мимо кресел, подошёл к портьере, отодвинув, увидел два огромных сейфа. Словно братья-близнецы, прижавшись своими могучими плечами к друг другу, те со страхом поглядывали на Валета.

– Ну что, голубчики, сами отдадите или будем потрошить? – Достав из кармана ключи, Влета глянул на Андрея. – Молись, салага. Если ключики своё дело сделают, считай, что ты уже на Гавайях. А если не подойдут, греться тебе под палящим солнцем Воркуты.

Корецкий стоял ни жив ни мёртв. Отрешённый от происходящего, он жил в ожидании завершения всего, что уготовила ему судьба. За что? Ответа найти не представлялась возможным, посему ничего не оставалось, кроме, как ждать и надеется, авось обойдётся. Ну а если нет…. Значит, такова его планида.

Как ни странно, оба сейфа открылись легко. Молчаливые исполины, с испугом обнажив свои недра, стояли перед людьми в полном недоумении.

Валет с Дохлым несколько мгновений глядели на их открытые чрева, словно были загипнотизированы увиденным. Неведомая сила удерживала их на месте, не давая возможности шелохнуться, и только губы Валета шевелились сами по себе, издавая мало похожие на слова звуки.

Полки обоих сейфов были заполнены аккуратно сложенными пачками стодолларовых купюр.

Банковские упаковки новехоньких баксов манили к себе своей таинственностью и величием, излучая при этом холодок, сквозняком гуляющий по всему кабинету.

Валет, словно боясь вспугнуть птицу счастья, вынул из сейфа одну из пачек, после чего рассмотрев ту в узком луче уличного света, положил обратно.

– Сколько, ты говоришь, здесь должно было быть? – не поворачивая головы, спросил он Корецкого.

– По моим данным, что-то около шестисот тысяч, – чуть слышно промычал из угла Андрей.

– Сдается мне, ты, парень, ошибся.

– На много?

– Примерно миллиона на два, а может, и больше. – Голос Валета дрожал. Чувствовалось, что ему с огромным трудом удаётся сдерживать поток захлестнувших сознание эмоций.

– Дохлый, помоги мне, – справившись наконец с волнением, чуть слышно произнёс он.

Одним движением распахнув замки сумки, Валет начал вынимать из сейфа пачки долларов. Глаза горели, дыхание выдавало волнение. Иногда на мгновение руки замирали, прислушиваясь, не раздаются ли за дверью посторонние звуки, и, убедившись в том, что всё идет нормально, вновь начинали освобождать сейфы от томившейся в них валюты.

Когда доллары наконец-то перекочевали в сумку и можно было двигать обратно, Валет, сунув руку в дальний угол одного из сейфов, извлек из него две отделанные синим бархатом коробочки.

Поставив коробочки на стол, Валет взяв из рук Дохлого фонарик, направил луч на их содержимое.

И тот и другой замерли, вглядываясь в сияние бриллиантового колье и точно таких же серёжек. Даже человеку, не искушенному в ювелирных украшениях, было ясно, что эти драгоценности старинной работы и, вполне возможно принадлежали царским особам.

Валет, хлопнув крышками коробок, не задумываясь сунул те в сумку.

– На хрена они нам? – испуганно бросил Дохлый, тараща глаза на Валета.

– А ты что, хочешь эту красоту буржуям оставить?

– Послушай, братан, ты же не дурак. Ты вор со стажем и должен понимать, что цацки эти особой породы. Это тебе не безделушки из ювелирного, за ними может такой след тянуться, что прямиком нас на нары доставит, если не в могилу. Жопой чувствую, сгорим мы из-за этого барахла.

– Не стони. Завтра скинем побрякушки знакомому барыге, выкуп приличный возьмем и забудем про эту красоту.

– Тебе что, денег мало? Вон сколько взяли, не унести. Ты же сам всегда говорил, что жадность фраера губит.

– Всё, Дохлый, закрыли тему, – отрезал Валет, – цацки пойдут с нами.

Он вновь нырнул в глубь сейфа и, вытащив оттуда волыну, сунул ее следом за драгоценностями в сумку.

– А это зачем?

Дохлый был категорически против какого-либо оружия, и сейчас при одном только виде пистолета у него внутри всё внутри встало на дыбы.

– Я ствол не потащу.

– Тогда потащу его я, – рывком застегнув на сумке «молнию», Валет посмотрел на часы. – Всё, пора уходить.

Они двинулись к выходу, и в этот миг в коридоре вспыхнул свет. Узкая полоска, проникая в щель приоткрытой двери, словно ножом разрезала кабинет пополам.

Валет на мгновение замер и тут же бесшумно метнулся к двери. Закрыв ту на замок, он тут же рванулся обратно, после чего вынув пистолет, занял место у двери.

Дохлый, нырнув за портьеру, замер, затаив дыхание.

Сейчас все троя молили бога только об одном: чтобы тот, кто включил в коридоре свет, прошел мимо. Пусть то будет кто угодно – охранник, уборщица, хоть сам дьявол, но только не хозяин кабинета.

Спрятавшегося под стол Корецкого лихорадило. От страха его начала бить такая дрожь, что тот был не в силах был справиться с обуявшей его истерикой. Свернувшись калачиком на полу, он совершенно не соображал, что происходит.

Человек, включивший свет, не торопясь шел по коридору, и каждый шаг его громом отдавался в сознании всех троих.

– Только бы прошёл мимо, – шептал про себя Дохлый. – Свечку в церкви поставлю, службу батюшке закажу, только бы прошёл мимо.

Но человек не прошёл. Остановился у двери, и через пару секунд, радостно щелкнув замком, дверь распахнулась. Вошедший потянулся к выключателю, и в этот момент Валет ударил его сзади по голове рукояткой пистолета. Потеряв сознание, вошедший мешком свалился на пол.

– Кто этакой? – Валет рывком вытащил из-под стола Андрея.

– Шеф, – промямлил Корецкий.

– Ты же говорил, что его не будет в конторе?

– А… А… А… его и не должно было бы… быть. Я это… Я, без понятия, зачем он так поздно приперся.

– Слушай, Валет, надо дергать отсюда. – Дохлый успел прийти в себя и сейчас стоял у двери, держа в руках сумку с деньгами.

– Ладно. Потом разберемся, – согласился Валет. – Пошли.

Выйдя из кабинета, не забыв при этом закрыть дверь на замок, они, тихо ступая по ковровой дорожке, прошли через коридор, спустились по уже знакомой лестнице на первый этаж. Оставалось преодолеть небольшой холл. Потом – предбанник запасного выхода и вот она – долгожданная дверь на улицу.

Охранник вышел из туалета неожиданно. Все трое, чуть не столкнувшись с ним, остановились буквально в метре, потеряв при этом не только дар речи, но и способность понимать что-либо.

Застегивая ремень, толстяк что-то мурлыкал себе под нос, совершенно не ожидая, что может кого-то встретить в коридоре в столь поздний час. Увидев Дохлого с сумкой в руках, он оторопел, затем машинально перевел взгляд сначала на Валета, потом на Корецкого. Наконец, опомнившись, придал своему лицу угрожающее выражение.

Раскрыв рот, чтобы заорать во все горло, он вдруг передумал и тут же правой рукой схватился за висевшую на боку кобуру.

Валет опередил. Взведя курок пистолета, приставил дуло ко лбу охранника.

– Даже не думай. Пикнешь, пристрелю как собаку.

Толстяк, обомлевший от вида пистолета, начал медленно пятиться, пока не уперся спиной в дверь туалета.

– Дохлый, забери у него волыну, а то, неровен час, пугало опять начнет за неё хвататься. – Валет смотрел в глаза охранника и соображал, что следует поступить в сложившейся ситуации.

– Теперь, свинья, слушай меня внимательно. Быстро снимай штаны и ботинки. Без них ты на улицу не выскочишь.

Охранник, не произнося ни слова, послушно сняв брюки и туфли, кинул те на пол.

– Надо же, какой понятливый, – не унимался Валет. – Я бы с тебя и трусы сдернул, да вроде не к лицу столь солидному дядьке с голой жопой по улицам бегать.

– Молодой, прихвати барахло, – бросил Валет Корецкому, – по дороге выкинешь. А ты, – он с силой ткнул стволом толстому в живот, – пойдёшь с нами. И запомни, дернешься, стрелять буду без предупреждения.

Пройдя несколько шагов, они вновь оказались в том самом коридорчике, где находился щит сигнализации.

– Запри дверь. – Валет бросил связку ключей Дохлому, – когда выйдем на улицу, закроешь запасной вход, и тогда это безобразие, – он вновь навёл ствол на охранника, – останется запертым внутри. Пока доорётся до напарника, пока тот принесет ключи, мы успеем унести ноги. Надеюсь, ты не возражаешь?

Валет продолжал издеваться над бесштанным толстяком, стоявшим в нелепой позе.

– Брось ты его. Нам линять надо, пока фараоны не нагрянули. – Дохлый чувствовал, что друг его начинает переигрывать.

– Да, ты прав, братуха. – Валет поднял с пола сумку. – Ну, прощай, толстомордый. Извини, если что не так.

Он пнул ногой дверь, и тотчас холодный осенний ветер, ворвавшись в помещение, обдал их своей прохладой.

Все трое выскочили на улицу.

В нескольких десятках метров от них тотчас вспыхнули фары автомобиля.

Дохлый запер дверь, и они рванули через дорогу, навстречу приближающемуся к ним «жигулёнку».

Примерно в двух кварталах уже слышалось надрывное завывание сирены.

– Мусора кипеш подняли, сейчас начнётся. Охранник так быстро сообщить не мог, скорее всего директор очухался. Надо было связать и пасть заткнуть,. Ну да ладно, попробуем оторваться.

Машина, взвизгнув тормозами, остановилась рядом.

Открыв багажник, Валет бросил внутрь сумку с деньгами. Затем, подумав, вытащил ее обратно и сунул в руки Дохлому.

– Слушай, братан, меня внимательно. Неровен час мусора нас как волков обложат, уйти всем будет трудно. А нам сейчас главное – деньги спасти. Так вот. Мы попробуем оторваться на колёсах, а ты ныряй в ближайший подъезд. Отсидишься на чердаке, пока всё затихнет, рви когти на хату. Если повезет, там и встретимся. Нет, возьми сколько надо, остальные надежно спрячь и линяй подальше из Питера. Главное – береги деньги. Это наше будущее, поэтому ты уж постарайся в мусорские лапы не угодить.

– Нет, я с вами, я… – хотел было возразить Дохлый. Но Валет уже не слышал его. Он запрыгнул в машину. Следом за ним на заднее сиденье неуклюже забрался Корецкий.

Тачка сорвалась с места и с визгом понеслась прочь.

Дохлый, проводив взглядом удаляющиеся огни автомобиля поспешил скрыться в темноте проходного двора.

Петляя между домами, он вдруг остановился, опомнившись, что может нарваться на милицейский патруль. Оглядевшись, нырнул в ближайший подъезд. Поднявшись на последний этаж, забрался на чердак. Это оказалось не просто, сумка с деньгами мешала протиснуться в узкий чердачный люк. Она будто не желая подчиняться, тянула вниз, врезаясь ремнем в плечо.

Наконец, оказавшись в огромном темном пространстве, где пахло сыростью и плесенью, Дохлый, закрыв за собой люк, крадучись, пробрался в дальний угол чердака и, подойдя к небольшому окну, бросил сумку к ногам. Он вдруг подумал о том, какая всё-таки интересная и загадочная штука жизнь. Еще две недели назад он не знал, на что купить хлеба, а уже сегодня у его ног валяются миллионы баксов.

Дохлый просидел на чердаке несколько часов, которые показались ему минутами. Сердце как сумасшедшее билось в груди, пот холодными струйками стекал по спине, а он всё сидел и сидел у раскрытого окна, до боли в глазах вглядываясь в ночную темноту.

Казалось, что вот сейчас, еще одно мгновение, и из-за угла дома выйдет Валет, махнет рукой, улыбнется и крикнет: Что, Дохлый, опять на измене сидишь? Не переживай, братуха, всё будет в ажуре.

Он проснулся от шума лифта, и его тут же кинуло в дрожь. От нервного перенапряжения озноб в один миг заставил трястись так, что было слышен стук зубов.

Было утро, город просыпался. Каждый раз, когда лифт начинал подниматься к последнему этажу, Дохлому казалось, что это конец, мусора прочесывают чердаки.

Десятки раз в то утро он мысленно прощался не только с деньгами, но и со свободой, проклиная день, когда познакомился с Валетом и когда тот появился в доме, где он – Дохлый пусть впроголодь, пусть обиженный на всех и вся, жил не думая о том, что когда-нибудь он вновь будет топтать лагерную грязь.

Такова по-своему сложная, непредсказуемая, оттого невероятно интересная штука жизнь. Поворот судьбы и ты уже не подвластен самому себе. А может быть подвластен? И мы свою судьбу творим сами? Может и так. Как бы то ни было, всё в этой жизни имеет цену. Бесценна только свобода – состояние, когда ты, подчиняясь законам общества, принадлежишь исключительно только самому себе.

Глава 4
В западне

– Ну а дальше-то что было? – не выдержал очередного затянувшего молчания Матерый. Он чувствовал, насколько тяжело сейчас Дохлому, наверняка он вновь, уже в который раз переживает то, что пришлось испытать в ту роковую ночь. Но любопытство оказалось сильнее сострадания.

– Дальше, говоришь? – ухмыльнувшись, произнёс Дохлый. – А дальше началось самое страшное. Весь день я просидел на том богом проклятом чердаке. Так закоченел, что не только говорить, соображать не мог. Тут еще лифт, чтоб ему сгореть, катается туда-сюда, и с таким грохотом. Мне и без того не по себе, а тут ещё эта железная коробка….

В общем, как я до вечера дожил, не знаю, но когда народ с работы домой начал возвращаться, я понял, ещё одной ночи не выдержу. Да и не вечно же мне на чердаке прятаться.

Дождался, когда стемнеет, осторожно спустился в подъезд и – на улицу.

Прикинь, иду по проспекту, а на плече сумка с миллионами баксов! И только когда ментовский «уазик» мимо меня пролетел, тут я и врубился, совсем страх потерял, богатеем себя почувствовал. Тормознул первую попавшуюся тачку и рванул на хату. За квартал от дома вышел и давай, как заяц, следы путать. Иду, оглядываюсь, всё кажется, что кто-то по пятам тащится и вот-вот за руку схватит.

Как только в комнату вошёл, на диван – бух и всё, как в пропасть провалился. Сколько спал, не помню. Проснулся от стука, будто кто-то в дверь ломится. Соскочил, глаза квадратные, что к чему, понять не могу, кинулся к двери, шепчу: кто там? Никого. И только тут сообразил, форточка открылась и по окну створкой хлопает, будь она неладна.

Нормально соображать начал, когда пузо к спине прилипло, я ведь больше суток ничего не ел. Ну, думаю, надо что-то делать, а то так можно и ноги протянуть. Если Валет объявится, то у него свой ключ есть, ну а если меня менты на улице заметут, значит, судьба у меня такая невезучая и ничего с этим не поделаешь.

В общем, еще, наверное, с час себя уговаривал, на часы посматривал, надеялся, что вот сейчас дверь откроется и появится мой друг. Хрен там, не открылась и не появился.

Часам так к девяти, когда окончательно стемнело, вылез я на улицу и в магазин, затарился и рысью обратно. Как только в хату зашёл, от сердца отлегло.

Сообразил ужин, водяры бутылку на стол поставил, сижу и думаю, за что же мне пить – за здравие или за упокой. Подумал, подумал, решил, что за упокой рановато будет, а вот за удачу в самый раз. Как-никак, миллионы баксов мы всё-таки сняли, это же сумасшедшие деньги.

Настроение поднялось, я решил телевизор включить, чтобы, значит, окончательно хандру стряхнуть. Щелкнул выключателем, и только за стакан взялся, смотрю, а из ящика на меня морда Валета смотрит. Смотрит и во весь экран улыбается. Я ничего понять не могу, глазам своим не верю и, только приглядевшись, врубился, это же фотография.

От такого кино полстакана заглотил. И тут диктор, будто специально для меня, говорит: вчера в ночь с такого-то на такое-то было совершено ограбление частного акционерного предприятия. Злоумышленники, завладев большой суммой денег, попытались скрыться, но благодаря профессиональным действиям охраны предприятия и своевременному проведению милицией операции «Перехват» уже через несколько минут удалось выйти на след преступников. Во время задержания водитель автомобиля «Жигули», на котором преступники пытались скрыться, не справился с управлением, и, пробив ограждение, машина упала в Неву. Через несколько часов автомобиль был поднят со дна…

И представляешь, показывают, как нашу тачку краном из реки вытаскивают и на асфальт ставят.

Я еще полстакана заглатываю одним глотком. А диктор смотрит с экрана, и кажется мне, что он в одной со мной хате сидит и байку мне про Валета лопочет.

Так, мол, и так, говорит, Дохлый, машинку-то вашу мы со дна подняли, а в ней все твои подельники, но только мертвые. Тут у меня совсем крыша поехала, а он, сволочь, всё не унимается. И денежки краденые, те, что вы сперли, мы тоже нашли все до копеечки, они в багажнике лежали. Так что, всё, Дохлый, труба твое дело. Я как такое услышал, сразу к сумке кинулся, открываю ее и вижу, что баксы-то все на месте. Все пачки, одна к одной, как живые лежат и на меня смотрят.

И только тут я сообразил, что мусора на куклу клюнули, ведь те баксы, которые Валет для компьютерщика приготовил, в багажнике машины остались.

Ну, нет, думаю, не такие они дураки, что фальшь от настоящих отличить не смогли. Что-то здесь не так. Но что? Если по ящику на весь город объявили, что бабки возвращены, значит, им это зачем-то надо. Может, решили народу мозги попарить? Мол, вот какие мы доблестные, строго стоим на страже частной собственности, оберегаем, так сказать, покой граждан.

Но мне тогда, в те минуты, как понимаешь, особо не до денег было. В смерть корешей своих я поверить не мог, особенно в гибель Валета. В голове не укладывалось, что больше нет на свете этого шального, полного жизни человека.

В общем, не помню как, но пузырь я вылакал. С последним глотком водяры в один момент с катушек свалился.

Утро разбудило страшной головной болью, может от водяры, может от ночных кошмаров. Пол ночи сейфы вскрывал, потом от мусоров бегал и в Неве в обнимку с баксами купался. Пытался Валета со дна реки поднять.

Эх, если бы можно было вернуть всё назад, уж я бы постарался Валета отговорить… Хотя хрен его знает, слишком рисковый он был. На дело шёл, не думая о последствиях, всё кураж искал. И где нашел-то? На дне реки. Царство ему небесное! – Дохлый перекрестился. – Встретимся на том свете, выскажу всё в глаза..

К вечеру, успокоившись, начал я думу думать, как дальше быть. Явно в Питере вся милиция на ушах стоит: шутка ли, милионы долларов хлопнули и где-то в городе зарыли.

Выходить с сумкой на улицу – было делом заведомо гиблым. Ориентировка на меня уже точно по всем районным отделениям милиции разослана, да и фотография наверняка у каждого постового имелась.

И ведь, как в воду глядел. Включаю телевизор, и вот она, рожа моя во весь экран. И диктор, паскуда, опять на всю страну орёт, разыскивается такой-то. Проходит по делу ограбления фирмы как подозреваемый, если кто знает о местонахождении, следует сообщить по таким-то телефонам. А еще говорит, за его поимку объявлено вознаграждение, и сумму называет – двадцать тысяч долларов.

Я ещё тогда подумал: что, если самому сдаться, бабки заплатят?

Смех смехом, а дело принимало такой оборот, что выход у меня был один: идти сдаваться. Не мог же я вечно сидеть в этой конуре.

Но как быть с деньгами? Вопрос этот тогда был для меня самым главным. В милицию сдать? Ненормальным надо было быть, чтобы самому себе приговор подписать. Так ещё шанс оставался под дурака закосить, мол, знать не знаю, про какие такие деньги толкуете. Всё, что было, Валет в сумку сложил и в багажник бросил, а что это кукла была, знать не знал. Представляешь, если бы я сам с баксами в мусарню приперся? Да меня после такого номера на зоне последние петухи бы засмеяли. Срок так и этак корячился, дело было ясным, но ведь после освобождения я ещё мог пожить как король. К тому же последние слова Валета покоя не давали. Сберечь, Дохлый, деньги, вот твоя главная задача, так он мне перед смертью велел.

Всю ночь мучился, не зная, что предпринять. Надо было придумать что-то такое, что помогло бы добычу сберечь. Думал, думал и придумал.

Звоню утром в ЖЭК диспетчеру и вызываю на дом сантехника. Кран, говорю, на кухне потек, починить требуется. Через пару часов является работяга в кирзовых сапогах и сразу за работу, поковырялся минут десять и за порог.

Я к нему: выручай, говорю, дружище, мне на дачу ехать, а жена, как назло, просила цемента килограмм десять купить и трубу железную, метра два длиной. А тут представляешь какое дело, мы вчера с товарищами немного погудели, я спьяну-то совсем про наказ жены забыл. Если задание не выполню, труба мне будет, и не железная, а куда похлеще. Сам знаешь, как с бабой ссориться. В общем, уболтал я его. Ну а когда тыщу в лапу сунул, тут уж он совсем ручным стал. Через час приволок всё, что я просил.

Рисковал я, конечно, вдруг он харю мою по телику видел, к тому же за меня двадцать тысяч зеленых обещали. Какой дурак от такого подарка откажется? Но бог миловал.

Ночью завернул я сумку в клеёнку, трубу с цементом в зубы и в подвал. Нашел подходящее место, где труба с горячей водой под самым потолком проходит, вырыл в полу приличную яму, на дно сумку положил. Намешал раствора, песка в подвале полно было, и забетонировал в яме нижний конец трубы, да так, чтобы верхний конец упёрся в трубу с горячей водой. Получилось что надо. Со стороны посмотреть, не иначе как дополнительную подпорку поставили.

Вот так я от денег избавился. А что мне было делать? Другого всё равно придумать ничего не смог бы. На чердаке прятать страшно было, вдруг кто наткнется. В хате оставлять тоже опасно, я ведь не знал, чья она, да и когда я ещё смогу туда вернуться?

– Да нет, думаю, ты всё правильно сделал. – Николай смял в кулаке пустую пачку из-под сигарет и, сожалея, что курево закончилось, отбросил ту в сторону.

– Слушай, Дохлый, а как его звали? Я имею в виду Валета. Какое у него настоящее имя было?

– Имя? – улыбнулся Дохлый. – Имя у него было что надо. Владиславом его звали, а фамилия – Тайфун.

– Вот это да! – присвистнул Матерый. – Вот это имечко!

– Все очень просто. Валет на Сахалине родился. Ни отца, ни матери не знал. Шалава какая-то тайком родила и на крылечко детдома подбросила. Ни имени не обозначила, ни фамилии. А в те дни на Тихом океане тайфун нешуточный разыгрался, вот и решил директор детдома, куда Валета определили, фамилию ему в честь того самого тайфуна дать. Так и появился на свет вор Владислав Тайфун по кличке Валет.

– А тебя как величать?

– Меня? – Дохлый нахмурился. – Меня родители Сергеем назвали. Сергей я, Сергей Владимиров.

– А я Николай Волков. – Матерый поднялся и протянул руку Дохлому.

Тот посмотрел Николаю в глаза, и руки их сплелись в крепком, по-настоящему мужском рукопожатии.

Улыбка заиграла на лицах, и оба вдруг рассмеялись, оттого что на душе стало легко и свободно. И, не существовало в эту минуту вокруг ни высоких заборов, обнесенных колючей проволокой, ни сторожевых вышек, ни злых овчарок…

– Слушай, а почему у тебя такое погоняло странное – Дохлый? – Матерый вновь присел на край бетонной плиты.

– Да это у меня после первой ходки. Я тогда худым был, аж светился весь, хотя еще и не кашлял. Говорят, конституция тела у меня такая, по-народному, не в коня корм. Как сейчас помню, привел меня дубак в камеру, открыл дверь и говорит: принимай, братва, дохлого. С тех пор с такой кликухой и живу. Да она мне не мешает. Привык за столько лет то.

– Да, один человек сказал слово, другой всю жизнь обречен маяться. – Николай вспомнив про рассказанную Дохлым историю, задал вопрос, который почему то казался ему особо интересным спросил: – Валет был по всей жизни один? Ни жены, ни детей?

– Я тоже так думал, пока он мне душу свою в один из вечеров наизнанку не вывернул. До сих пор понять не могу, зачем он тогда со мною о жизни своей разговор завел. Столько лет ни слова, а тут на тебе, взял да и выдал всё как есть.

– Может чувствовал, что смерть рядом бродит, потому и захотел исповедаться?

– Я об этом тоже тогда подумал. Семья у него в Воронеже осталась, жена и дочка восьми лет. Ему когда совсем невмоготу становилось, он садился в поезд и катил к ним только лишь для того, чтобы издали на родных посмотреть. Представляешь, несколько дней подряд до темноты у их дома простаивал, пока свет в окнах не погаснет, и ни разу не зашёл. Утром денег по почте отправит и опять, айда, куда глаза глядят. Люблю я их, говорит, всем сердцем люблю, по-настоящему, по-человечески, а не живу потому, что, кроме мимолетных радостей да долгих ожиданий, дать ничего не могу. Я ведь ветер – сегодня здесь, завтра там. И деньги мне только для того и нужны, чтобы на жизнь красивую полюбоваться. у людей взял, к людям и вернутся. Так что, Дохлый, если со мною что приключится, семье моей помочь обязан будешь, и не тайком, а по-людски, с цветами и подарками. Про любовь мою расскажешь, всё до последнего словечка. Не выполнишь, я тебя на том свете найду. Найду и спрошу по всей строгости.

Поклялся я тогда, что сделаю всё, как просит, но, видно, не суждено мне выполнить обещанное. Потому и попросил тебя прийти на эту встречу. Хочу, чтобы ты на плечи свои взял обязанность перед Валетовой семьей и перед тёткой моей. Не забудь, ты мне уже в этом поклялся.

– Я думаю…

– Подожди, я еще не закончил, – перебил Дохлый. – Я тебе адресок дам и схему подвала нарисую, где бабки закопаны. Миллионы из тайника изымешь и можешь распоряжаться как хочешь, но сначала ты должен будешь найти могилу Валета и памятник на том месте другу моему приличный установить. Где его семья живет и тётка моя, я тебе тоже отпишу, съездишь, повидаешься, только не говори им, что мы уже того….

– Чего ты себя хоронишь? Тебе еще жить да жить. Срок отмотаешь, выйдешь на свободу, и всё наладится само собой. Деньги есть, здоровье за границей поправишь и будешь жить, как все люди. Семьёй обзаведёшься, дачу купишь, еще меня в гости позовёшь… – Николай осекся.

Дохлый смотрел широко раскрытыми глазами куда-то далеко, при этом слёзы, словно два ручья – обида и страданье, текли по щекам.

– Ты, Матерый, на меня внимания не обращай, это я так, из-за нервов. Раньше от меня слез хрен дождёшься, теперь, как видишь, слабым стал. Раскис, как баба.

– Да ладно. Я что? Я ничего… Ты только сильно-то не переживай.

– А я и не переживаю. Всё, что можно пережил на тысячу раз. Просто ты сказал то, о чём я все это время думал, то, что мне помогло выжить в этом аду.

Дохлый сплюнул.

–

Ладно, хватит душу рвать, давай ближе к делу. Заныкав деньги, вернулся в хату. Надубасился водки до отказа, утром, чуть оклемавшись, вылез на свет божий.

Иду по улице, и так мне вдруг хорошо стало, что ни от кого прятаться и убегать не надо, шагай себе куда хочу. Зашел в первое попавшееся кафе, съел мороженое. На скамейке в сквере посидел, на мамашек молодых с детьми полюбовался. Два раза мимо районного отдела милиции прошелся, всё думал, что сейчас меня схватят.

Нет, ты знаешь, даже никто не оглянулся. У меня от этого настроение еще больше поднялось и даже интересно стало.

– И где взяли?

На вокзале. Я туда пешим ходом через весь Питер пёрся. Захотелось сесть в первый попавшийся вагон и катить, катить всю жизнь… На перроне, мне ласты и завернули.

Когда брали, казалось, что вся мусорня сбежалась. Крик, шум, гам, будто взвод террористов арестовывают. На асфальт, положили и давай стволами в спину тыкать. Орут: «Сопротивление бесполезно», а я и не думал сопротивляться. Да и чем? Самое обидное было то, что каждый из этих козлов норовил мне в харю сапогом заехать. Всё, думаю, забьют до смерти, но тут, на мое счастье, какой-то полковник прибыл. Меня под белы рученьки и как собаку в ментовский «уазик».

И начались в моей жизни самые страшные и самые длинные, месяцы. Сначала долго били, почти каждый день. Я уже и боль чувствовать перестал, а они меня все по почкам да по почкам.

Издеваются надо мной мусора, а я улыбаюсь в ответ и, как дурачок, хохочу. От одной только мысли, что я мешок баксов спрятать успел, меня смех разбирал. Зубы сожму, чтобы не орать от боли, и шепчу сам себе: бейте, бейте, суки позорные, я срок отмотаю и на свободу выйду, буду в деньгах купаться и жизнью наслаждаться, а вы как были голодранцами, так ими и останетесь.

Только, на допросах, начал осознавать, насколько я богат и какая жизнь ждёт меня впереди. Представляешь, народ в камере гусей гоняет, а я сплю как убитый, и сны мне сняться красивые и сказочные.

Дальше менты совсем озверели. Засунули меня в одиночку и давай по ночам на допросы таскать. Лампу на морду направят и твердят, как попугаи, одно и то же: где деньги, где деньги? Как будто со мной больше и поговорить не о чем. Потом решили попробовать уговорами расколоть. Так они, бедные, старались, что мне их даже жалко стало. А когда увидели, что и это не помогает, давай запугивать. Вот здесь развернулись на полную катушку, такие речи задвигали, что от слов тех у меня сердце замирало.

В общем, они мне одно, а я им своё. В деле был, сейф брал, где бабки, не ведаю. Валет при мне в багажник положил, больше я их не видел. Про куклу молчу, якобы не в курсе. Кстати, мусора сами на допросах частенько недоумение выражали. Никак в толк взять не могли, откуда в машине с убитыми фальшивые доллары. Не мог же Валет заранее куклу заготовить.

Меня же удивляло обстоятельство: откуда у уголовки такое рвение, ведь деньги не государству принадлежали, откуда тогда такая прыть? Рвут и мечут с такой злостью и упорством, будто это на миллионы обули. Причину рвению я узнал только после суда, дубаки в тюрьме поведали. Оказывается, барыга, из которого мы баксы вытряхнули, решил уголовку купить, обещал им треть от всей суммы, если те расколют меня и вернут деньги. Прикинь, Матерый, лимон баксов мусорам только за то, чтобы эти уроды из меня душу вынули.

Кстати, во время допросов следак ни разу не спросил меня о драгоценностях и пистолете. Я все ждал, когда он мне вопросы начнет задавать, уже даже приготовился рожу удивленную корчить, а он хоть бы словечком обмолвился.

Ну, думаю, похоже, камушки неучтенные были, если про них буржуи в молчанку играют, а коли так, след за цацками нехороший тянется…

В общем, много чего хитрого в этом деле плавало, о чём мусорня даже не догадывалась. Времени в тюрьме, сам знаешь, хоть отбавляй, было когда мозгами раскинуть. Так вот, думал я думал и понял, что рано или поздно, должна была быть у меня свиданка с шефом конторы, которую мы с Валетом выпотрошили. Не могло этого не произойти, потому что слишком много вопросов в воздухе висело и только мы двое могли ответ на них найти.

Так оно и получилось. Вытаскивают меня однажды из камеры и прямиком к следаку на допрос. Захожу в кабинет, а там этот самый жук навозный сидит. Я его видел-то всего пару минут, когда он на полу в отключке валялся, но, как ни странно, рожа мне его в память въелась так, что, не стереть и не выкинуть.. Слишком она у него приметная, холеный весь, как только что испеченный пирог с яблоками. В общем, вида не подаю, что знакомого встретил, прохожу, на табуретку присаживаюсь и чувствую, как хлыщ этот своими поросячьими глазками меня сверлит, да так, как будто рентгеном просвечивает. Прошла минута, другая. Мне не по себе стало. Говорю, чего, мол, уставился, чучело огородное? А он, веришь – нет, так вдруг ласково мне отвечает: хочу своими глазами посмотреть на человека, который на такое рисковое дело решился. Мол, истинным уважением проникаюсь к таким смелым людям. Честно сказать, я таких речей не ожидал услышать, и только он песню свою пропел, как я тут же и замер. Сижу и кашу эту перевариваю. Ну, думаю, что-то здесь не то, не иначе решил толстомордый по ушам прокатиться и меня, как последнего лоха, на добром слове изловить. Не может быть, чтобы такая свинья-копилка просто так словами бросался, явно имелся у него ко мне интерес особенный. Какой? Я догадывался. И не ошибся.

Следак поначалу вел себя как полагается, так сказать, по всем правилам юриспруденции, предупредил о том, что здесь, сейчас состоится очная ставка, потом начал задавать вопросы. Ну а когда закончил официальную часть, пристегнул меня, словно собаку, браслетами к батарее и вышел из кабинета.

Сижу я и чувствую, как по душе моей злость ручьем разливается и комок обиды к горлу подступает.

Толстый, будто ждал этой минуты. Только сука ментовская дверью хлопнула, он вдруг сразу орать начал. Визжит, как поросенок, если, говорит, ты, Дохлый, не скажешь, куда «зелень» заныкал, не жить тебе, сам не сдохнешь, заточку на зоне в бочину получишь. В общем, нёс хренотень всякую. И поверишь – нет, так он меня достал, не выдержала душа моя такого оскорбления и как завернул я ему речь трибунную по фене, да такую, что у него от удивления очки раскалились. Губу оттопырил, смотрит, а сказать ничего не может, губами, словно жаба, шлепает и – ни звука. Я же, наоборот, так разошелся, что напоследок ему даже встречу с Валетом на том свете пообещал. Он, говорю, петух ты гамбургский, тебя не только голосить по утрам заставит, но и яйца будешь нести, как курочка-рекордистка. Опешил жирный от таких слов, сел на стул и платочком рожу потную вытирает, потом достал из кармана бумажку и сует мне ту в руки. Глянул я на каракули и от удивления чуть не кончил, такие там красивые слова были нарисованы, что у меня дух захватило и так сердце от радости запрыгало, что казалось – ещё мгновение, и наружу выскочит.

Смысл записки той заключался в том, что если я соглашусь вернуть всё, что мы с Валетом из сейфов вынули, то могу смело на половину рассчитывать, а самое главное – пообещал за это из тюрьмы под залог вытащить.

Я, как ту бумаженцию прочёл, чуть в тот же миг не сознался. Ну, думаю, мне на старость и полмешка «зелени» хватит. Поверил я тогда этому гондону и уже хотел было рот раскрыть, но, как взглянул в глаза поросячьи, понял, врёт косой, причем без стыда и совести. Представляешь, эта свиноматка меня, как последнего лоха, хотела на жабу поймать, после чего развести по всем ментовским правилам. Как только я это понял, мне вдруг стало смешно и обидно, что не суждено сбыться желанию моему с деньгами и чистой совестью на свободу выйти. Разозлился я и тихо так, сквозь зубы: что чмо позорное, купить меня решил? Ах, говорю, петух ты бройлерный, видать, крепко тебя Валет по репе саданул, если ты, хуй с горы, мне, интеллигентному человеку, такие нехорошие вещи предлагаешь.

Понял толстомордый, что не смог меня на кукан насадить. Улыбка слащавая с потной морды слетела, и давай он мне напоследок будущее моё разрисовывать. Выговорился и выскочил из кабинета, да так, будто я до него домогаться начал.

Дохлый на секунду остановил рассказ, затем, подумав, добавил:

– Как всё дальше происходило, думаю, ты догадываешься.

Он повернулся к Матерому и, внимательно глянув тому в глаза, произнёс:

– Теперь, когда ты знаешь всё, я хочу напомнить тебе о твоём обещании…

– Послушай, Сергей! – перебил его Николай.

За много лет Дохлый впервые услышал своё имя и, оторопев от неожиданности, на мгновение потерял дар речи.

Николай взял Дохлого за плечи.

– Запомни раз и навсегда, я никогда и никому ничего просто так не обещаю, ну а если поклялся, то, будь уверен, выполню до конца. И не за баксы, а за то, что ты обратился ко мне, за то, что душу свою открыл. Так что теперь, когда я знаю всё, я готов еще раз поклясться всем, чем угодно, что выполню все твои наказы, все до последнего слова, если, конечно, судьба не устроит мне какую-нибудь ловушку. Будем надеяться, что этого не произойдет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.