Луи Буссенар
Похитители бриллиантов

© Е. В. Трепетова, перевод, статья, комментарии, 2019

© В. Г. Финк (наследник), перевод, 2022

© Издание на русском языке, состав, дополнительный перевод, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

Оформление обложки Валерия Гореликова

Иллюстрации Ораса Кастелли и Жюля Фера

Составители Александр Лютиков, Елена Трепетова

* * *

Похитители бриллиантов

Часть первая
Опасные приключения трех французов в Южной Африке

Глава 1

Алмазные копи. – Расположение прииска. – Что такое участок. – Жизнь на прииске. – Алмазная лихорадка. – Нельсонс-Фонтейн. – Путешественники и землекопы. – Два кафра-пижона. – Жертвы краха. – Альбер де Вильрож и его друг Александр Шони. – Последствия одной дуэли на пистолетах. – Сокровища королей Южной Африки. – В неведомую страну. – Загадочное убийство.

В Нельсонс-Фонтейне, на алмазном прииске, было в этот день более шумно и оживленно, чем когда бы то ни было. Искатели алмазов, среди которых были люди всех рас, всех цветов кожи, всегда работали не покладая рук, но в этот день они находились в состоянии какого-то бешеного исступления. Впрочем, внимательный и владеющий собой наблюдатель догадался бы, в чем дело.

Неприветливая местность, голые скалы и множество зияющих глубоких ям, окружавших прииск, делали его скорей похожим на каменоломни. Мельчайшая пыль, подымавшаяся над разрытой землей, образовывала густые тучи; временами она заслоняла солнце. Свежему человеку сразу бросалось в глаза бесконечное переплетение металлических тросов, соединявших один конец каждой ямы с противоположным откосом под более или менее острым углом – в зависимости от глубины выемки. По тросам, на блоках, беспрерывно подымались наверх вместительные мешки из бычьей кожи, наполненные песком. Небольшое приспособление, похожее на те, какими пользуются в парижских пригородах огородники, подает ведро наверх, едва оно наполняется, и мчит его обратно, как только оно опорожнено.

Вся местность напоминала огромную шахматную доску, каждая клетка которой имеет размер десять на десять метров. Каждая клетка – это горный отвод, или участок, предназначенный для добычи бриллиантов. На дне глубоких ям с усердием муравьев работают одетые в обноски люди. Они роют, копают и просевают размельченную землю. Их черные, белые или желтые лица покрыты грязью, пылью и потом. Кожаный мешок бежит наверх. Возможно, в нем лежит целое состояние.

Вот блок перестает визжать. Содержимое мешка высыпается на массивный стол, врытый у края ямы. Белый хозяин судорожной рукой разбрасывает землю по столу, а сам смотрит жадными глазами, не сверкнет ли драгоценное зерно.

Обследованную землю потом ссыпают на тачки и увозят по узким тропинкам, которые правильными линиями прорезают весь прииск. Нельзя смотреть спокойно, как беспечно люди толкают тачки по самому краю пропасти: достаточно одного неловкого движения, чтобы оступиться и полететь вниз. Но что значат далеко не редкие несчастные случаи в глазах этих людей, охваченных алмазной лихорадкой! Время от времени происходит обвал, или обрывается камень, или падает вниз тачка – столь узки эти тропки, высокопарно называемые дорогами. Раздается крик ужаса и боли, и когда кожаное ведро снова поднимется на поверхность, в нем лежит изуродованное человеческое тело. Какое это имеет значение? Главное – алмазы! Гибель человека – происшествие незначительное.

Вот какой-то поляк нашел алмаз в сорок восемь каратов. Сейчас же маклер предлагает ему пятьсот фунтов стерлингов (двенадцать тысяч пятьсот франков). Но счастливчик требует тысячу, и маклер уходит, только пожимая плечами.

Вот ирландец. У него вид человека, измученного нуждой и непосильным трудом. Внезапно он подскакивает, точно в приступе умопомешательства. Он кричит, воет, мечется из стороны в сторону и разражается потоком ругательств на своем гортанном кельтском языке:

– Арра! Арра! Бедарра! Братья мои, я умираю! Я задыхаюсь от радости! Арра! Мои дети будут богаты!.. А я смогу пить виски! Алмаз в семьдесят пять каратов! Джентльмен даст за него пять тысяч фунтов стерлингов (сто двадцать пять тысяч франков).

Новость мигом облетает весь прииск, и лихорадочное исступление возрастает, хотя это уже как будто и невозможно.

Вот кто-то другой, менее впечатлительный, чем ирландец, явно сдерживает лихорадочную дрожь. Его движения замедляются. Несмотря на все свое видимое хладнокровие, он чем-то озабочен. Потом он делает нечто странное. Босой ногой, пальцы которой у него не менее ловки, чем пальцы рук, он пытается нащупать некий камешек. Он его заметил своим наметанным глазом и сразу оценил: это алмаз, еще не отделившийся от породы.

На минуту человек приостанавливает работу, делает вид, будто удаляет из ноги занозу, хватает свой камешек и быстро прячет его во рту.

Но это заметил надсмотрщик, от которого ничего не укроешь. Мига не прошло, а он уже на дне ямы. Он хватает человека за глотку и сразу обрушивает ему на голову могучий кулак:

– Открой рот, мерзавец, или я тебя повешу!

Но вор лежит в обмороке. Надсмотрщик достает из кармана складной нож, раскрывает его, просовывает клинок между судорожно сжатыми зубами вора, нажимает и с победоносным видом извлекает камешек.

– Подымите мне этого мерзавца наверх. Пусть ему всыпят двадцать пять кнутов… С ним это не впервой!

Но такие истории, подтверждающие богатство прииска, только разжигают у людей жадность, и поиски продолжаются все с тем же неутомимым усердием.

Алмазы были обнаружены в Нельсонс-Фонтейне сравнительно недавно несколькими рудокопами, пришедшими из Дютойтспена. Расположенный на 24°30′ восточной долготы по Гринвичу и 27°40′ южной широты, на самом краю Западного Грикваленда и примерно в ста семидесяти километрах от Оранжевой реки, Нельсонс-Фонтейн еще недавно был совершенно неизвестен. Теперь же, как утверждают, ему предстоит сделаться одним из самых богатых приисков во всей английской Капской колонии. Однако крайне плохое оборудование и полное отсутствие каких бы то ни было удобств делают пребывание здесь малозавидным. Если бы не надежда быстро разбогатеть, люди вряд ли смогли бы оставаться хотя бы несколько часов в этих душных ямах, да еще при сорокаградусном зное. Воды здесь нет. Ведро стоит франк и даже франк семьдесят пять. В лагере до отвращения грязно. Но все же англичане, коим свойственна методичность и прекрасное колонизаторское чутье, пытаются улучшить столь плачевное положение вещей. Шатающиеся хижины, драные палатки расставлены относительно симметрично, и власть, заботясь о безопасности тружеников, пытается оздоровить этот очаг инфекции. Каждый вор – а их здесь много, – если его не приговорили к наказанию кнутом, должен отбыть несколько дней принудительных работ. Наказание это налагается часто и заключается в уборке лагеря. Приговоренные работают бригадами под наблюдением полицейского, который ходит за ними с заряженным револьвером в руке.

Однако похоже, что чем больше вывозят тряпья, лохмотьев, коробок из-под консервов, старых сапог и поломанных лопат и кирок, тем больше их вновь оказывается через каких-нибудь несколько часов. Люди пришли сюда в поисках богатства и нисколько не думают о самых элементарных законах гигиены. Режут скотину, а потроха и кости бросают прямо перед палаткой; потом являются негры, китайцы или собаки, хватают все эти отбросы и с жадностью их поедают. Остатки валяются по всему лагерю.

Ни горловые, ни глазные болезни, ни злокачественные язвы, ни нарывы никого здесь не пугают, никто не думает о своем здоровье. У иного уже припрятано где-нибудь в земле, под палаткой, целое состояние, а он ходит босой, в лохмотьях и питается сухарями, которые макает в кап-бренди (местную водку). Для этих одержимых весь смысл жизни выражен в одном слове – «алмаз». Оно сверкает и гипнотизирует.

Поэтому ничего нет удивительного в том, что прибытие новых четырех человек, хотя и не совсем обычного вида, прошло здесь почти незамеченным. Это два европейца и два негра. Все они, особенно европейцы, внешне не имели ничего общего с приисковой публикой. Главой небольшой группы оказался среднего роста, худощавый, смуглый человек лет тридцати, с пылающими глазами, вьющимися, коротко стриженными волосами и иссиня-черной бородой. Правильные черты и подвижность лица выдавали его южное происхождение. Было в нем, кроме того, нечто особое, породистое. Его снаряжение и весь вид показывали, что человек этот весьма и весьма заботится об удобствах, которыми здесь обычно пренебрегают.

Шлем из сердцевины алоэ с назатыльником из белой материи защищал его от зноя. Куртка с поясом и множеством карманов свидетельствовала, что человек привык к дальним путешествиям. Бархатные брюки оливкового цвета, собранные в колене, засунуты в большие светло-рыжие сапоги. Широкий нож, который мог служить и тесаком, висел у него на поясе; у него был, кроме того, громадный патронташ и двуствольное ружье крупного калибра. Наконец, из двух карманов выглядывали две цепочки: в одном лежали часы, в другом – никелевый компас.

Второй европеец был одет точно так же и имел такое же снаряжение. Но этим исчерпывалось все сходство между ними, хотя они и были примерно одного возраста и, по-видимому, оба южане и одной национальности. Но первый носил свое дорожное платье с каким-то изяществом, а второй был простоват. Самый поверхностный наблюдатель заметил бы это с первого взгляда. Короче говоря, сразу было видно, что один из них – слуга, а второй – господин.

Что касается двух колоритных чернокожих, то вид у них был весьма своеобразный.

Заслуживает описания их одежда. На одном были только штаны, другой носил только сорочку. Обе вещи были грязны и поношены, говоря точней – изодраны в лохмотья. Одеяние того из двух негров, который носил сорочку, дополнялось фетровой шляпой, которая не имела верха и потому не прикрывала его густой взлохмаченной шевелюры. На бедре у него – там, где камергеры прицепляют золотой ключ, – болтался нож, а в ушах – латунные серьги, к каждой из которых был подвешен кусок агата величиной с абрикос.

Что касается счастливого обладателя штанов, то он носил на голове донышко плетеной корзинки, которое украсил, вместо помпона, небольшой банкой из-под анчоусов. В мочку правого уха он продел свою трубку, а в левом ухе мочка была растянута картонной ружейной гильзой.

Оба негра были в восторге от своих нарядов и посматривали с высокомерием на чернокожих приисковых рабочих, которым судьба в такой роскоши отказала.

Я забыл отметить, что они носили каждый по огромному двуствольному карабину – из тех, какими в Африке пользуются для охоты на крупного зверя.

Оба европейца проходят медленным шагом и смотрят по сторонам, очевидно ища кого-то или что-то.

В конце концов они обращаются к полисмену. Тот, вежливо ответив на их приветствие, приглашает их следовать за ним и приводит к яме, на дне которой работают человек шесть.

– Это здесь, господа, – кланяясь, говорит полицейский.

Молодой человек подходит к самому краю, стараясь хоть что-нибудь увидеть сквозь густую пыль, поднимающуюся из глубины. Несколько камешков обрывается у него из-под ног. Землекопов, поглощенных работой на дне ямы, это заставляет взглянуть наверх. Один из них испускает крик, в котором радость перемешана с изумлением. По шаткой лесенке он спешит выбраться на поверхность и, нисколько не смущаясь грязи, которая покрывает его лицо, руки и одежду, бросается прямо в объятия элегантному молодому джентльмену:

– Альбер!.. Альбер де Вильрож!.. Друг мой!..

– Александр!.. Дорогой Александр! – восклицает взволнованным голосом новоприбывший. – Наконец-то я тебя нашел!

– Ты здесь! В этом аду! Рядом со мной!.. Какое чудо привело тебя сюда? Какой счастливый случай?

– И не чудо и не случай. Я отвечу тебе, как Цезарь после победы над сыном Митридата: я пришел, я искал, я нашел.

– Славный ты мой Альбер! Ты все такой же весельчак!

– Почему бы и нет?

– Значит, ты искал меня?

– И весьма усердно.

– Для чего же именно?

– Во-первых, для того, чтобы тебя повидать. А затем, чтобы помочь тебе вернуть состояние, верней – для того, чтобы мы оба могли вернуть каждый свое состояние…

– Оба? Да неужели ты тоже…

– Разорился дотла.

– Каким образом?

– Да все тот же крах. Сначала ты все потерял, а потом оказалось, что и я остался без гроша.

– Ах ты, бедняга!

– Спасибо за сочувствие… Но мы начинаем привлекать внимание всех этих джентльменов, ищущих алмазы. Я не люблю, чтобы на меня слишком заглядывались. Давай-ка отойдем в сторону. У тебя тут есть где-нибудь свой угол? Какая-нибудь дыра, какой-нибудь насест?

– Вот именно, ты правильно сказал: дыра и насест. Идем!

– Еще одно слово. Я должен тебе представить моего спутника. Ты уже, впрочем, слыхал о нем. Это мой молочный брат Жозеф, сын нашего фермера из Вильрожа.

– Ах, значит, это и есть Пупон?

– Совершенно верно. По-французски Жозеф, а по-каталонски – Пупон. А теперь – андьямо!

Тот, которого звали Александром, шел впереди и вел своих спутников по узким тропинкам между ямами к палаткам, белевшим в полукилометре от места работ.

Александру Шони примерно года тридцать два. Он полная противоположность своему другу. Большие голубые глаза, светлые волосы, длинные усы, высокий рост и атлетическое сложение делают его похожим на первых обитателей древней Галлии – тип, почти совершенно исчезнувший. Сходство особенно сильно в моральном смысле, ибо Александр Шони наделен не только живостью наших предков, но также их душевной прямотой и храбростью.

– Вот она, моя дыра, – сказал он, раздвигая полог палатки. – А вот и насест. – При этих словах он показал на две бычьи шкуры; они были натянуты на рамы, которые стояли на четырех вбитых в землю кольях.

– Обстановка простая и дешевая, – весело заметил Альбер.

– Пустяки: тысяча франков наличными!

– Ах, черт! А дела-то хоть идут?..

– Как сказать… За эти шесть месяцев я с трудом сводил концы с концами. К счастью, недели две назад мне удалось найти ямку, которая принесла мне тысяч десять.

– В общем, не бог весть что. Зато я принес тебе богатство.

– То есть как это?

– Расскажу в двух словах. Ты знаешь, что за последние годы я бывал в Париже лишь изредка. Мной овладел демон странствий, острая лихорадка путешествий. Недаром я каталонец. С братьями Эстерхази я охотился на львов в Абиссинии, сопровождал Бро де Сен-Поль Лиаса в его экспедиции на Суматру, в Конго встречался с Саворньяном де Бразза, принял приглашение Солейе отужинать у него в Обоке. Но, проезжая через Исмаилию, я внезапно получаю от моего поверенного письмо с извещением, что все мое состояние ухнуло в результате знаменитого финансового краха. Я мигом помчался в Париж, распродал свои имения, расплатился с долгами и очень скоро оказался без гроша за душой. Единственным ощутимым для меня результатом этой операции было то, что я смог оценить ошибочность известной пословицы, лживой, как и все прочие…

– …«Заплатить долги – значит разбогатеть»?

– Вот-вот. Конечно, я расплатился, но я не имею ни гроша, в то время как другие ничего не заплатили и теперь они богаты, как свиноторговцы. Но довольно об этом.

– Да ведь и со мной было то же самое! Мне пришлось продать все, что я имел, вплоть до моего маленького имения Бель-Эр. Я с трудом сохранил две с половиной тысячи дохода для моей бедной матери.

– Мне удалось удержать ферму в Вильроже, и она аккуратно приносит триста франков чистого убытка в год. Так что ты видишь, как процветают мои дела! Но жить-то ведь надо. А меня не привлекает чиновничья служба. По-моему, место консула или жалованье супрефекта не более заманчивы, чем высокопочетная, но низкооплачиваемая должность сельского полицейского. Тогда у Анны возникла гениальная мысль…

– У Анны? Кто это – Анна?

– Черт возьми, моя жена! Ведь я женился! Ты ничего не знаешь? Это целая история. Мы познакомились полтора года назад, и как раз недалеко отсюда – в Трансваале. Она дочь методистского проповедника. Друг мой, это ангел, жемчужина! Некий господин Ван дер… не вспомню точно его фамилии… словом, один бур, сущий белый дикарь, у которого сто квадратных миль своей земли, добивался ее руки. Анна видеть его не могла. Мы с ним дрались на пистолетах. Мой нынешний тесть был его секундантом. Проповедник! Бур ужасно смутился и стрелял в меня как-то так неловко, что пуля прострелила ухо достопочтенному слуге Божию… Эта неловкость погубила все матримониальные расчеты моего противника. Так что спустя неделю счастливым супругом мисс Анны Смитсон стал я!..

– Очень хорошо! – прервал его Александр, смеясь во все горло. – Однако перейдем к гениальной мысли твоей жены.

– Очень просто. Ты, быть может, знаешь или не знаешь, не важно, – что уже в тысяча семьсот пятидесятом году, в ту эпоху, когда Грикваленд принадлежал голландцам, миссионеры составили карту, в которой указывалось, что эти земли, едва известные белым, содержат алмазы. И действительно, установлено, что коранна, кафры и бушмены пользуются алмазами если не для украшения, то как орудием труда. Эти дикари говорят, что их предки уходили в Грикваленд за алмазами и пользовались ими для обработки жерновов.

– И ты все это узнал? О, кладезь мудрости!..

– Не я, а моя жена. За какой-нибудь час она рассказала мне об алмазах гораздо больше, чем папаша Дазен, наш с тобой учитель химии в лицее Наполеона, за три года. Из всего, что нам вдалбливал этот милейший человек, я помню только, что, вопреки некоторым мнениям, алмаз – это чистый углерод, что он кристалл и имеет форму куба, восьмигранника, ромбического додекаэдра и так далее и так далее. Всему этому я охотно верю. Но Анна, видишь ли, родилась в здешних местах, в фургоне, когда ее папаша проповедовал Евангелие дикарям. Она говорит на четырех или пяти местных наречиях, и, можешь мне поверить, в ее устах эти странные звуки кажутся не менее певучими, чем трели соловья.

– Здорово! – убежденно воскликнул Александр.

– Она пережила немало приключений, и, между прочим, ей довелось спасти от мучительной смерти одного кафра по имени Лакми. А ты прекрасно знаешь пословицу: «Благодарность – добродетель чернокожих».

– Но пословицы всегда лгут!

– Бывают и верные, а исключения лишь подтверждают правило. Лакми привязался к дому пастора. Этот дом стоял на колесах и находился в постоянных разъездах. За несколько месяцев до моей женитьбы этот бедняга Лакми умер от чахотки. Хоть болезнь эта и неизлечима, его обеспечили самым правильным уходом, самой преданной заботой. Он был потомком могущественного вождя какого-то племени, эдакого Кетчвайо своего времени. Умирая, он принес в дар своему доброму ангелу, своей благодетельнице, огромное количество алмазов, единственным и законным владельцем которых он был. Точней говоря, это куча камней, которые предназначались для обработки жерновов, – килограммов двадцать. И все это припрятано в одном местечке, куда мы с тобой и отправимся сию же минуту, без всякого промедления. В Кейптауне французский консул сказал мне, что ты находишься здесь, в Нельсонс-Фонтейне. Тогда я подумал, что надо поделиться моим богатством с тобой. Ты всегда был моим лучшим другом, и тебя постигла та же беда, что и меня. Поэтому я считаю, что будет вполне естественно, если ты разделишь со мной мою удачу. За этим я сюда и прибыл, дорогой мой Александр. Вот и все.

Александр задумчиво молчал. Его друг заговорил снова:

– Ты онемел? Ты не говоришь: «Едем поскорей»? Ты не торопишься продать свою гнусную яму и эту рваную палатку, которая кишит всякими мерзкими насекомыми? Или ты мне не веришь?

– Верю, верю, но…

– Что «но»? У меня есть карта местности. Правда, плохонькая. Но мы с тобой не робкого десятка, мы не пропадем и с такой картой. Ее составил по указаниям покойного Лакми мой тесть, пастор Смитсон. Он ее начертил раствором пороха на платке. Это будет наша путеводная нить, и она нам поможет найти клад. У меня есть доброе предчувствие. Поверь мне, ты выкупишь у черной банды свой Бель-Эр, а я построю в Вильроже замок из красного гранита, с восемью сарацинскими башнями и с террасой над обрывом… Да что это с тобой?

Александр вскочил, точно его подбросило пружиной. Он схватил револьвер, висевший на колышке, и быстро вышел.

– Тихо! – сказал он шепотом. – Нас подслушивают!

Нетвердой походкой пьяного мимо проходил человек огромного роста.

– Ничего! – сказал Александр Шони, вернувшись в палатку. – Какой-то пьяный. Он едва не свалился на палатку.

– Одобряю твою осторожность. Подобные тайны не следует выбалтывать так, чтобы слышал всякий и каждый. Тем более что нам еще, по всей вероятности, предстоит встретиться с моим соперником, с этим буром, которого Анна спровадила. Он и два его брата поклялись меня убить.

– Ах так? – резко перебил его Александр. – В таком случае я еду с тобой. Черт возьми, предвидится драка, и моему лучшему, моему единственному другу грозит смертельная опасность, а я буду сидеть в логове, как дикий кабан? Да что я, подлец, что ли?

– Ну вот, наконец-то! Узнаю́ своего старого галла! Не думай, однако, что я собираюсь задержать тебя надолго. Нам достаточно трех месяцев, а там одно из двух: либо мы себе составим состояние, либо придется все начинать с самого начала. Просто потеряем три месяца и покончим с иллюзиями. Большой ценности они не представляют, поэтому мы спишем в счет убытков только потерянные девяносто дней и вместе возьмемся за разработку еще какого-нибудь участка.

– Идет! Я завтра же продаю свою концессию, орудия, палатку, алмазы – и едем!

– Почему завтра? Почему не сию минуту?

– Надо найти покупателя.

– Покупатель есть. Только что, проходя мимо, я заметил козлиный профиль какого-то торговца. Он продавал добытчикам консервы и кап-бренди. Там, где есть торговцы, всегда можно сделать дело. Обманут, конечно, но зато в два счета избавимся от лишнего.

– Это, вероятно, хозяин огромного фургона, в который запряжено двадцать быков. Он только вчера прибыл. Теперь присосется к прииску, как пиявка, и не пройдет и года, как все участки перейдут в его собственность.

– Какое нам дело? Распродай все поскорей, и едем!

Дали знать торговцу, и он явился немедленно, с горящими глазами человека, почуявшего выгодную сделку. Алмазы он тщательно осмотрел, ощупал, взвесил и в конце концов купил их чуть ниже реальной стоимости. Поскольку камни имеют свою цену, свой курс, как у золота, торговцу пришлось умерить аппетиты. А вот палатку, оборудование, инвентарь для разработки и концессию гнусный хищник великодушно купил за треть цены. Кроме денег, он дал Александру крепкую, молодую, но страшно норовистую лошадь. Впрочем, француз был прекрасным наездником.

Купец отсчитал двадцать тысяч франков золотом и удалился, клянясь Богом Авраама, что заключил невыгодную сделку, ведущую его к разорению, но ему пришлось все-таки пойти на такое расточительство, единственно чтобы оказать услугу таким благородным сеньорам.

Ночь спустилась быстро, и три европейца, сопровождаемые двумя туземцами, все пятеро верхом, без шума покинули прииск и взяли путь на север, то есть в страну западных бечуанов, которая начиналась в нескольких километрах от Нельсонс-Фонтейна.

Утро едва успело бросить на прииск свои первые лучи, когда всех взволновал странный слух, передававшийся из уст в уста. Говорили, что ночью произошло убийство. Все побросали работу и направились в лагерь, к палаткам.

Люди всех цветов кожи собрались шумной толпой вокруг огромного фургона, принадлежавшего торговцу, и испускали оглушительные крики. Двое полицейских пробились сквозь людскую стену и проникли в фургон. Труп старика плавал в луже крови и загораживал вход. Глаза были широко раскрыты, рот перекошен. Длинный нож был воткнут в грудь, наружу торчала одна рукоятка. Кровь капля за каплей стекала под фургон и смешивалась с кровью сторожевого пса, которого тоже зарезали.

В фургоне стоял невообразимый беспорядок: все было перерыто, и рыли, видимо, весьма поспешно – везде остались кровавые отпечатки пальцев. Сундук был взломан и опрокинут, и на полу сверкали алмазы, должно быть не замеченные грабителями.

В глубине фургона, за тяжелой портьерой, кто-то стонал. Полицейские нашли там двух связанных женщин: белую девушку и старую негритянку. У обеих были завязаны рты, обе задыхались. Полицейские освободили их.

Белая девушка, отличавшаяся несравненной красотой, явно принадлежала к иудейской расе. Ее расширившиеся от ужаса глаза увидели труп, который еще продолжал лежать на месте.

– Отец! Отец! – душераздирающим голосом закричала она.

Девушка встала, сделала, шатаясь, несколько шагов, взмахнула руками и рухнула на труп старика.

Глава 2

Удачливый народ. – Золотоносные земли и алмазные прииски. – История английской Капской колонии. – Борьба англичан с бурами. – Свободное государство Оранжевой реки и республика Трансвааль. – Первые алмазы. – Для какой цели кафры в старину пользовались алмазами. – «Звезда Южной Африки». – Прииски сухие и речные. – Политика захватов. – Злоключения господина Дютуа. – Полицейский-художник. – Мастер Виль. – Мечты полицейского. – Нож и ножны. – След.

В недавно опубликованном произведении, действие которого разворачивается в Австралии, автор, отмечая несравненное процветание английских колоний, высказал следующее соображение: «С богатыми государствами бывает как с богатыми людьми. Пусть промышленное предприятие правильно организовано, пусть им хорошо руководят – всего этого еще мало для того, чтобы дела шли хорошо. Нередко бывает, что стечение совершенно случайных обстоятельств создает процветание, которого не смогли бы принести ни лучше всего просчитанные комбинации, ни самый усердный труд. Удача в делах, то, что называется везением, зависит нередко от случая. Англичане, безусловно наделенные колонизаторским талантом, позволившим им расширить свои владения и создать самого разного рода государства, прекрасно при этом управляемые, просто-напросто „везучий“ народ. Похоже, что всюду, где гражданин Соединенного Королевства только водрузит свой Юнион-Джек, счастливый случай торопится взять его под свое покровительство».

Мало того что климат и производительные возможности Австралии замечательно благоприятствовали разведению скота и создали счастливым переселенцам из Англии источник обогащения – надо было к тому же, чтобы здесь были найдены земли, изобилующие золотом.

Началось невиданное обогащение. Такая же удача ожидала англичан и на мысе Доброй Надежды. Был момент, когда из-за прорытия Суэцкого канала звезда великой Южно-Африканской колонии могла закатиться, но чудесный случай придал этой звезде новый и неожиданный блеск: в колонии были найдены алмазы.

После золотоносных жил в Австралии – залежи бриллиантов в Капской колонии.

События скоро приведут нас в некие страны, которые давно ждут цивилизации, но до сих пор все-таки мало изучены. Поэтому читатель согласится с нами, что раньше, чем продолжать наше повествование, необходимо дать здесь кое-какие пояснения из области истории и географии.

Известно со слов Геродота, что в 610 году до н. э. мыс Доброй Надежды видели финикийские мореплаватели; в 1291 году н. э. до мыса доходили генуэзцы братья Вивальди. Однако открыл его Бартоломеу Диаш в 1488 году. Васко да Гама обогнул его 20 ноября 1497 года. Между 1497 и 1648 годом португальцы и голландцы делали попытки организовать там свои колонии, но безуспешно. И только в 1652 году хирург нидерландского флота Ян ван Рибек основал на мысе предприятие, построил цитадель и положил начало городу, который называется Кейптаун.

Еще до Войны за независимость Америки колония достигла неслыханного процветания, и это несмотря на упорную враждебность коренного населения. Во время Войны за независимость адмирал Эльфинстон и генерал Кларк овладели колонией в результате кровавых боев, но в 1803 году она была возвращена Голландии и снова перешла к Англии в 1814 году.

Британское правительство применяло колониальную систему, прямо противоположную системе голландской. Англичане отменили старые привилегии колонов, освободили от рабства готтентотов и, к великому недовольству голландских буров, пытались уравнять туземцев в правах с белыми. Буров было много, и они, по существу, считали себя голландцами. Южно-Африканская колония казалась уголком Голландии, до такой степени колонисты сохранили и свой тип, и нравы, и обычаи, и домашний уклад, и язык. Освобождение черных туземцев произошло в 1838 и 1839 годах, но буры не хотели примириться с потерей рабов и предпочли переселиться на земли, лежащие за Оранжевой рекой. Переселилось пять тысяч душ. Они объявили себя независимыми, основали колонию Наталь и отдали себя под покровительство Голландии. Это покровительство было чисто платоническим и не спасло их от нового захвата, так что после кровавого сопротивления Наталь также был объявлен английской колонией.

Буры были побеждены, но духом они не пали. Их не испугали превратности нового переселения, и под предводительством Преториуса они подались на восток и расположились у истоков Оранжевой реки. Англия не хотела допустить, чтобы в этой упорной борьбе последнее слово осталось за бурами. Она присоединила к своим владениям и эту новую территорию, предоставив ей право называться государством Оранжевой реки. Соответствующий декрет был издан 3 января 1848 года. Буры взяли оружие в руки и дрались отчаянно, но были разбиты 29 августа того же года в знаменитом сражении при Бум-Плаатсе. Впрочем, их непреклонное упорство позволило им еще раз сорвать захватнические планы Соединенного Королевства. Они снова предприняли массовое переселение и осели в бассейне реки Вааль, где и основали республику Трансвааль.

Но англичане вскоре увидели, какую ошибку они совершили, так широко захватывая земли, коренное население которых не желало сносить ига белых завоевателей. Англичане поняли, что буры могут служить достаточно прочным барьером между ними и непокорными кафрами и басуто. Будучи ловкими политиками, англичане вернули независимость бурам Оранжевой реки. Договор был подписан 22 февраля 1849 года в Бултфонтейне.

Кроме войн, которые они вели с голландскими колонистами, англичане отчаянно сражались с туземцами. Английское владычество не раз стояло под угрозой. Особенно непримиримыми и страшными противниками оказались кафры. Их восстание в 1850–1853 годах было не менее грандиозным, чем восстание в Индии в 1857 году. Англичанам удалось его усмирить лишь ценой необычайных трудностей и кровавых потерь. Восстание басуто в 1858 году под предводительством вождя Мошвешве приняло огромные размеры и поставило власть колонизаторов под непосредственную угрозу.

Что касается нового захвата Трансвааля и последней войны с зулусами, из которой нашим современникам известно всего несколько эпизодов, то об этом мы подробно поговорим ниже.

Кончилось тем, что в результате многочисленных захватов в Капскую колонию вошла вся Южная Африка – от Оранжевой реки, то есть от 29° южной широты, до южной оконечности материка.

И, несмотря на все потрясения, там все-таки царило процветание. Исключительно здоровый климат, пастбища, плодородная земля, овощи, фрукты, зерновые – благословенный край! Местные вина констанс, шираз и понтак славятся в Европе и давно служат капским виноделам источником обогащения.

Капская колония в смысле природы была не менее богата, чем Австралия. Но подобно тому как Австралия внезапно еще больше разбогатела в результате открытия золота, так и Капская колония стала все больше богатеть, когда были найдены алмазные россыпи.

Этот драгоценный камень здесь обнаружили впервые еще в 1750 году. Но организованная добыча алмаза началась лишь в 1867 году.

Какой-то местный торговец, один из тех, которые разъезжают по стране в больших фургонах, запряженных двадцатью-тридцатью быками, и развозят всякие дешевые товары, за которые туземцы отдают им слоновую кость, как-то остановился на ферме у одного бура по имени Якобс. И тут он заметил, что детишки играют удивительно сверкающими прозрачными камешками. Ему пришло в голову, уж не алмазы ли это. Приходит на ферму какой-то охотник и высказывает то же предположение. Правда, ни торговец, ни охотник никогда сроду алмазов не видали и, стало быть, могли ошибаться. Но загадочные камешки резали стекло. Значит – алмазы. Тогда охотник и торговец заключили с фермером договор. Охотник – его фамилия была О’Рейли – отобрал самый крупный и самый сверкающий из всех камешков и понес продавать. Было условлено, что вырученные деньги он поделит с буром и с владельцем фургона.

Камень оказался алмазом и был продан за пятьсот фунтов стерлингов (двенадцать тысяч пятьсот франков).

Слух об этом облетел всю колонию с быстротой молнии. Волнение, которое он вызвал, было тем сильней, что как раз в это время эпизоотия опустошала стада и на рынке упали цены на шерсть.

Новый источник обогащения был найден в такой момент, когда в стране царила паника. И это была настоящая коммерческая революция.

Первые искатели сразу нашли много алмазов, а кафры стали приносить еще больше: кафры пользовались алмазами для обработки жерновов. Запасы переходили у них из поколения в поколение. Говорят, именно так был приобретен знаменитый алмаз «Звезда Южной Африки», вызвавший в Лондоне восторг знатоков. Его купили за десять тысяч франков, затем перепродали за триста тысяч господину Либенфельду, который за восемьсот пятьдесят тысяч франков уступил его лорду Дадли.

Тогда поднялась алмазная лихорадка, подобная той золотой лихорадке, которая охватила Калифорнию и Австралию, когда там было найдено золото. Не прошло двух месяцев после того, как был найден первый алмаз, а в Пниль уже сбежалось 5000 человек. Месторождения находили в Мунлайте, Раше, Хеброне, Гугуге и т. д. Эти алмазные копи располагались на границе английской колонии и свободных государств Оранжевой реки, приблизительно в 1200 километрах от Кейптауна, на 29° южной широты и 23° восточной долготы. Они были двух видов: прииски сухие и прииски речные. Первые содержали алмазы с разными полевыми шпатами, гранитом, туфом, сланцем, арагонитами. Это были месторождения в Бултфонтейне, Олд-де-Бирсе, Дютойтспене и Де-Бирс-Нью-Раше. Во-вторых находили алмазы с халцедонами, агатами и гранатами. Попадались отдельные экземпляры весом в 180, 186 и 288 каратов. Но, как свидетельствует Луи Фигье, почти все они битые, и вдобавок чем они крупней, тем желтей.

В некоторых местах добыча оказалась баснословно обильной. В районе Де-Бирс-Нью-Раш находили в течение восьми месяцев подряд не менее 3000 алмазов в день, и большей частью крупных. Ни на одном прииске мира не было найдено ни таких крупных алмазов, ни такого количества их.

Эти камни имеют следующие особенности, соединяющие достоинства с недостатками. Самые чистые – в форме октаэдра и с острыми краями. Они часто лопаются при контакте с воздухом. Это печальное событие происходит по истечении недели чаще всего с теми, чья поверхность очень ровная. Другие в основном остаются целыми до трех месяцев. Лучший способ уберечь их от такого воздействия – сразу, как нашли камень, смазать его салом. Неожиданные открытия разбудили в Европе легко понятные страсти. Надежда и отчаяние волновали общество вплоть до 1873 года. Волнение измерялось количеством добытых алмазов. В те годы корабли, выходившие из Кейптауна, увозили алмазов на сумму в шесть-семь миллионов франков каждый.

Началась усиленная эмиграция из Европы в Южную Африку, и безлюдные пространства, лежащие вдоль Вааля, вскоре были заселены. Несмотря на неудачи, которые ожидали здесь многих новоприбывших, работа все же оказалась, в общем, выгодной: в течение какой-нибудь одной недели группа искателей нашла в районе Пниля 74 алмаза такого качества, что одних только налогов пришлось заплатить 25 000 франков. Это позволяет судить, сколько стоили сами алмазы.

Необычайный наплыв искателей вызвал необходимость создать органы власти. Свободное государство Оранжевой реки и республика Трансвааль взяли это дело на себя. Спустя некоторое время искатели избрали некоего господина Паркера президентом «Речных Полей». Выбор пал на Паркера как на человека, пользовавшегося всеобщим уважением среди буров и прекрасно знавшего местные условия. Став во главе столь разношерстного населения, среди которого было довольно много людей не слишком щепетильных, Паркер ввел весьма простой кодекс законов, позаимствовав их главным образом у пресловутого судьи Линча: кто провинился, того выставляли на солнцепек, либо пороли кнутом, либо топили в реке.

Эта президентская власть имела своей конечной целью создание Республики Алмазных Полей. Но вскоре стало ясно, что для этого пришлось бы вступить в борьбу с Трансваалем. А это могло бы тяжело отразиться на еще не окрепнувшей алмазной промышленности.

Английские подданные были в большинстве на этой территории, на которую претендовал Трансвааль. Возникла опасность вооруженного столкновения, и метрополия направила туда некоего Кемпбелла, чтобы он прибрал к рукам власть. Паркер предпочел пожертвовать собственными интересами в пользу общественных и добровольно сложил полномочия.

Спустя короткое время здесь возникла Хоуптаунская алмазная компания с центром в Бултфонтейне. Но между соперничавшими предприятиями начались трения, и тогда Англия, как в басне «Устрица и двое прохожих», нашла способ водворить мир: она захватила территорию россыпей, называемую Западный Грикваленд, что всех устроило – или, по крайней мере, внешне так казалось.

В заключение этого исторического обзора и раньше, чем мы опишем эксплуатацию алмазных приисков, надо привести забавный случай.

Известно, что, когда был отменен Нантский эдикт, множество французских гугенотских семейств эмигрировало в Капскую колонию. Французы смешались с бурами и стали жить их жизнью, которая протекала в стороне от прогресса и цивилизации. Некий господин Дютуа, потомок французских эмигрантов, спокойно жил у себя на ферме, которую в округе называли Дютуа-Пен (или, в местном произношении, Дютойтспен), потому что неподалеку находилось небольшое круглое озеро. Слово «пен», собственно, означает сковороду, но так стали здесь называть и круглые водоемы.

Как говорит мадам П., у которой я и позаимствовал эту историю, господин Дютуа очень мало думал о Франции, стране своих предков. Как настоящий белый дикарь, он, скорей всего, даже не подозревал, что эта прекрасная страна существует на свете.

В один прекрасный день к Дютуа заявились какие-то люди, которые, видимо, наслушались историй об алмазах и о сказочном обогащении. Они бесцеремонно расположились на ферме. Дютуа так испугался, что ночью перетащил в фургон все, что можно было перетащить: постели, вещи, деньги, – после чего запряг волов, усадил семью и, обливаясь слезами, тронулся в путь куда глаза глядят в состоянии, близком к умопомешательству.

Он так усердно старался замести следы, что гостям, которых он принял за опасных злоумышленников, стоило большого труда найти его. Но каков же был ужас этого простоватого бедняги, когда они его все-таки нашли. Оказалось, что они обследовали принадлежавшую ему землю, обнаружили алмазы и искали хозяина только для того, чтобы самым честным образом откупить у него его владения.

Но они еще не знали, с кем имеют дело. Хозяин был так напуган, что снова спрятался и не хотел показаться. Покупателям пришлось уехать ни с чем. Однако им все же очень хотелось разбогатеть. Через некоторое время они снова появились, и на сей раз их ждала удача. Никак этому простаку не влезало в голову, что люди, из-за которых он бросил родной дом, явились только для того, чтобы предложить ему богатство. Но пришлось поверить, и он подписал заранее приготовленный покупателями акт купли-продажи. По этому акту, он переуступал им Дорсфонтейн (Дютойтспен) за сто двадцать пять тысяч франков. Он не знал, насколько смехотворна была эта цена по сравнению с миллионами, которые впоследствии были извлечены из проданного им участка.

Дютуа по-настоящему поверил в свое счастье только тогда, когда покупатели вручили ему всю сумму «золотом» и он подержал в руках каждую отдельную монетку. Еще в 1875 году передавали, что самой большой его радостью бывало считать и пересчитывать эти сто двадцать пять тысяч франков. Несомненно, они попали и к его наследникам в целости и сохранности.

Страсть к золоту довольно распространена среди буров. Они постоянно копят и копят и ничего не тратят. Среди них есть весьма богатые люди, которым досталось то, что сберегали многие поколения их предков. Эти богачи никогда не пускают своих денег в оборот, а хранят их в кубышках, которые закапывают в землю или прячут в каких-нибудь укромных и безопасных местах.

Дютойтспен – это богатый прииск из числа сухопутных. Работают здесь так же, как в Нельсонс-Фонтейне. Богатая алмазами земля сначала усердно разрыхляется, а потом поднимается наверх в бадьях, сшитых из бычьих шкур. Здесь она просеивается сквозь два решета – крупное и мелкое, и, наконец, в тонком решете ее приносят на стол. Уже на столе происходит сортировка. К этому моменту остается только груда камней, весь песок отсеян.

Последняя операция производится при помощи прямоугольного листа цинка или жести размером тридцать на десять сантиметров. С помощью такого примитивного устройства камни рассыпают по столу. И тут уже достаточно просто бросить взгляд, чтобы понять, есть ли там бриллиант.

А теперь, когда читатель получил кое-какие сведения, касающиеся географии, истории и промышленности тех мест, где будет развертываться первая часть драмы, кровавый пролог которой ему известен, мы вернемся к нашему повествованию.

Вид убитого торговца вызвал у всех и ужас, и гнев. Кражи не были такой уж редкостью на прииске, но убийств не случалось. Жуликов было не перечесть, но никому не приходило в голову, что надо бояться за свою жизнь. Неудивительно, что, когда эти люди, в большинстве не признающие особых нежностей, почувствовали угрозу для своей жизни и своего кармана, они стали вопить о мести и потребовали суда Линча.

Один только полицейский сохранял невозмутимое спокойствие. Прежде всего он не позволил дотрагиваться до убитого и чем бы то ни было нарушить беспорядок, царивший в этом базаре на колесах, принадлежавшем несчастной жертве преступления.

Покуда приводили в чувство несчастную девушку, у которой обморок сменился страшнейшей истерикой, полицейский устроил беглый допрос служанке. Но, как и следовало ожидать, она ровно ничего не знала. Она спала возле своей госпожи, когда чьи-то руки грубо схватили их обеих и связали. Ей показалось, что она слышит сдавленный стон, и в смертельной тревоге стала ждать, когда придет помощь, но помощь пришла слишком поздно.

Вот все, что могла сказать старая негритянка.

Полицейский с сомнением покачивал головой, но его бесстрастное, точно сделанное из камня лицо не выдавало волновавших его чувств.

Между тем он был глубоко взволнован, и мы не осмелимся утверждать, что это злодейство, сопровождавшееся столь загадочными обстоятельствами, не доставляло ему известного удовлетворения. Дело в том, что мастер Вильям Саундерс, которого на прииске звали просто мастер Виль, считал самого себя – по праву или без права – человеком ловким, но таланты которого все никак не находили себе достойного применения. К своей великой досаде, он прозябал в полиции на самых низших должностях и с нетерпением ожидал, когда случай предоставит ему наконец возможность выдвинуться. Теперь такая возможность перед ним открывалась. Заставить какого-нибудь кафра вернуть алмаз, который он прячет во рту; заставить какого-нибудь белого сознаться в краже; схватить несколько китайцев и потащить их за косы в тюрьму, как охотничьих собак на попарном поводке; помогать при наказании палками или командовать нарядом штрафных, которые убирают нечистоты в лагере, – ну что это, в самом деле, за занятие! Любой чернорабочий справится.

Но раскрыть тайну загадочного и кровавого убийства, от видимых фактов добраться до тайных причин, собрать все данные, все самые незначительные улики, найти какое-нибудь, хотя бы самое маленькое указание, которое могло бы послужить путеводной нитью, броситься по следам убийцы, проявить в борьбе с ним смелость и смекалку, схватить его, доставить в суд, слышать со всех сторон, как люди говорят, что это Виль, несравненный Виль, сам, один раскрыл все дело, видеть свое имя окруженным самыми лестными эпитетами, находить свой портрет в газетах рядом с портретом пойманного преступника, – такая перспектива могла бы взволновать любого полицейского, даже лишенного честолюбия. А Вильям Саундерс был честолюбец, который к тому же любил свое дело.

Эти мысли молнией промелькнули в его мозгу. Он услышал крики: «Линчевать! Линчевать!» – и это заставило его оторваться от мечтаний в такую заманчивую минуту, когда он уже своими ушами так и слышал речь губернатора, который в награду за блестящий подвиг назначал его начальником всей полиции Кейптауна.

Он с важным видом повернулся, обвел взволнованную публику бесстрастным взглядом и проронил только нижеследующие несколько слов:

– Вы хотите его линчевать?.. Кого?..

Этот простой вопрос произвел впечатление холодного душа. По адресу почтенной корпорации, коей Виль был лучшим украшением, посыпались весьма нелестные замечания вперемешку с крепкими выражениями.

– Спокойствие, джентльмены! – невозмутимо продолжал Виль. – Идите работайте! О вашей безопасности должны заботиться мы, и мы свой долг выполним. Что касается меня, то я это дело распутаю. Тому порукой моя честь. И – Господь меня слышит – вы еще повеселитесь: я обещаю вам одну или несколько великолепных виселиц!

Легко возбудимая толпа, состоявшая из людей нервных, быстро переходящих от одной крайности к другой, стала хлопать в ладоши и оглушительно кричать:

– Гип-гип-ура! Да здравствует Виль! Will, for ever!

Полицейский вернулся в фургон и продолжил расследование. Результаты были ничтожны. Отдавая себе в этом отчет, Виль все же тщательно измерил кровавые оттиски рук убийцы, осторожно вытащил нож из груди убитого, прочитал на клинке имя фабриканта и собрался уходить, когда взгляд его совершенно случайно упал на некий небольшой предмет. От удивления мастер Виль даже вздрогнул.

Он поднял предмет, запрятал его в карман и вышел из фургона, бормоча про себя:

– Так! Мне везет с самого начала. Дай бог дальше не хуже.

Он медленно направился к помещению, где были расквартированы полицейские, когда к нему приблизился человек огромного роста и выпалил:

– Вам известно, что француз ночью уехал?

– Какой француз?

– Тот самый, у которого еврей откупил вчера участок, и алмазы, и орудия, и даже палатку.

– Знаю. Что из этого?

– Подождите. Француз уехал с двумя белыми, которых никто раньше на прииске не видел. Они оба были одеты по-дорожному.

– Дружище, вы напрасно тратите время. Я знаю все это не хуже вас.

– Вы так думаете? А знаете, что я нашел возле палатки француза, которую покойный еще не успел разобрать и унести?

– Что именно?

– Вот эти ножны. Посмотрите, не подойдут ли они к тому ножу, который торчал у старика в груди.

– Покажите.

Ножны пришлись как нельзя лучше. Ошибки быть не могло – нож имел слишком необычную форму.

– А что это доказывает? – спросил мастер Виль.

– Очень многое. Хотя бы то, что убийство совершил именно француз, или его спутники, или все трое вместе.

– Не исключено, – пробормотал полицейский, казавшийся более флегматичным, чем всегда.

Глава 3

Под баобабом в ожидании завтрака. – В жизни всякое случается. – Альбер начитался романов о путешествиях. – А вот Александр – путешественник не по призванию. – Прожекты будущих миллионеров. – Как каталонцы произносят «б» и «в». – Музыкальный шквал. – Виртуозы, которые сеют ветер, а пожинают бурю. – Проповедник или канцелярист. – Оригинальная форма изгнания. – Воспоминания о пожарных маршала Лобо. – Наивные хитрости детей природы. – Тайна.

Четверо суток прошло после того ознаменовавшегося кровавым событием дня, когда в Нельсонс-Фонтейн приезжал Альбер де Вильрож.

Сейчас мы видим его и Александра Шони расположившимися под огромным баобабом[1]. Дерево имеет чуть ли не двадцать пять метров в обхвате и на высоте пары метров от почвы делится на четыре громадных разветвления, прикрывающих своей листвой довольно просторную площадку. Над жаровней шипит продетая на ветку какого-то душистого дерева туша животного средней величины, в котором естествоиспытатель с первого взгляда узнал бы капского дикого (Sus pacocherus) или тупорылого кабана. Это был еще всего лишь поросенок, но клыки у него были длинней, чем у старого европейского вепря.

Жозеф, который заведует всеми делами де Вильрожа, чистит ружье и одновременно присматривает за жарки́м, аппетитный вид и запах которого приводят в явное восхищение двух негров, чье своеобразное одеяние мы описали выше. Их широкие лица, скорей темно-коричневые, чем черные, расплываются от удовольствия при виде этого зрелища, радующего вечно пустые желудки туземцев.

Оба кума расхваливают на своем языке вкусовые достоинства маленького слона – так зулусы зовут кабана из-за клыков, – но не помогают кулинару-европейцу, а только, застыв в позе ленивого блаженства и наслаждаясь бездельем, посматривают на усердствующего в своем непростом ремесле каталонца.

Расседланные лошади мирно пощипывают хилую желтоватую травку, покрывающую поверхность земли вне тени, отбрасываемой баобабом.

Альбер де Вильрож рассказывает кое-что, по-видимому, весьма интересное; Шони слушает своего друга внимательно и не перебивая, лишь время от времени улыбаясь его остротам, которые могли бы вывести из равновесия даже индийского факира.

– Видишь ли, дружище, – говорил де Вильрож, – в жизни всякое случается. Ты говоришь – роман. А роман – это та же правда. Самые, казалось бы, невероятные хитросплетения человеческой фантазии в конце концов воплощаются в действительность. Вот мы с тобой лежим под этим баобабом, который торчит здесь, вероятно, со времен Ветхого Завета. Разве одно это не подтверждает мои взгляды, которые ты назвал слишком смелыми?

– Ну, чисто формально – да.

– Не имеет значения. Повторяю тебе: все случается, даже невозможное.

– И особенно невозможное, – невозмутимо перебил его Александр Шони.

– Напрасно ты шутишь. До сегодняшнего дня события только подтверждали мою правоту.

– Разве что те, что случились с тобой…

– Пусть так. Что касается меня, то я рожден для всяческих приключений, не спорю. Ты помнишь, в какую лихорадку бросали меня романы Гюстава Эмара о приключениях, захватывающие драмы Габриэля Ферри, ожесточенные схватки Дюплесси, эпопеи Фенимора Купера?.. Я впивался в потрепанные страницы, сердце у меня билось, я бывал близок к обмороку, когда читал о подвигах великих искателей приключений… Эти люди казались мне не менее великими, чем великие завоеватели… Грозный Пендре, перед которым трепетали бандиты Соноры, отважный Рауссе-Бульбон, неустрашимый искатель славы, перед которым бессильна даже клевета… А скачка по Великому Западу рядом с этим канадцем Буа-Розе, истинным героем долга?.. Я так и видел выжженные солнцем долины, прииски, в которых золото сверкает, как молния, и которые находятся под охраной краснокожих демонов; безрадостные поля, на которых белеют кости воинов, погибших в пустыне, необозримые, но проклятые леса, завлекающие беспомощного человека! Всю мою молодость меня не покидали мечты об этом едва угадываемом рае, о захватывающих страстях, которые так превозносили мои любимые писатели…

– Браво, дорогой мой! Если бы ты говорил не в пустыне – ибо здесь мы в совершеннейшей пустыне, не так ли, – если бы ты выступал так красноречиво перед воспитанниками лицея, преподавая им основы риторики, ты бы сразу мог зажечь кучу юнцов… Но что касается меня, то я давно вышел из того счастливого возраста, когда люди протирают свои короткие штаны на школьных скамьях, и, скажу тебе откровенно, я не вижу ничего райского и захватывающего в том положении, в какое мы попали.

– Эх, прозаический ты человек!

– Ну давай попытаемся рассуждать, по возможности, здраво. Я всего-навсего обыкновенный уроженец Боса, и меня демон приключений никогда не искушал. Я прост, как земля, на которой впервые увидел свет божий. Если бы я родился в каком-нибудь портовом городе, у моря, где корабли все время приходят и уходят и пробуждают в ребенке мысли о незнакомых краях и потребность в передвижениях, было бы другое дело. Морские дали всегда имеют обаяние экзотики, и нельзя от этого отделаться. Но ведь я-то прожил всю жизнь в таких местах, где никто о путешествиях и не мечтает. Я преспокойно делил свое время между хлопотами по имению и парижской светской жизнью…

– И вот ты попал в Южную Африку, к бечуанам, ты сидишь под баобабами, ты жаришь тушу дикого кабана и сейчас будешь с аппетитом ее уплетать. Вот оно как! Теперь ты видишь, что всякое случается, что истина парадоксальна и противоположности сходятся? Ты разорился до нитки и решил, что надо поскорей и честно восстановить свое благосостояние. Но ты выбрал способ довольно-таки странный для человека заурядного, привязанного к своей босеронской земле. Говоря между нами, я вижу в нем ту же самую экзотику, о которой ты только что говорил.

– Пусть так. Но я руководствовался чисто практическими соображениями, не испытывая ни малейшего воодушевления. Прикинув, сколько стоит бриллиант и сколько камней в среднем находит здесь один искатель, я подсчитал, что мне хватило бы нескольких лет, чтоб восстановить свои полтора миллиона, унесенные крахом.

– Но так же верно и то, что по первому зову старого друга ты без колебаний оставил свой участок, возможно изобильный, и отправился к черту на куличики на поиски весьма сомнительного сокровища, в ходе которых ты можешь подвергнуться страшным опасностям, не получить и гроша ломаного, а только зря растратить и время, и здоровье.

– Но, дорогой Альбер, моя дружба обязывает меня сопровождать тебя.

– А! Вот к чему я тебя и вел. Твой прозаизм не существует даже для вида. Ведь ты сделан из того же теста, что и все искатели приключений – разумеется, в самом благородном смысле этого слова. Ибо что, в конце концов, отличает неисправимого охотника за приключениями, если не готовность пожертвовать собой ради чего-то, ради чувства, ради идеи. Ты уже дважды смело отправился в путь без малейших колебаний. Меня это не удивило, ибо я и не сомневался, что ты, с твоей напускной флегматичностью, рано или поздно пустишься в грандиозное приключение.

– Тоже заслуга, нечего сказать! В Париже, когда я обеднел, мои знакомые чувствовали себя неловко, встречаясь со мной. Они точно боялись, что я утащу у них бумажник! А что касается моего алмазного участка, который я бросил, то я хотел бы знать, что более достойно сумасшедшего: отправиться с тобой на поиски этой грандиозной кубышки или копаться в грязной яме, в которой можно каждую минуту погибнуть?

– Упрямый ты человек! Ну ладно, поедим жарко́е и двинемся дальше, в страну миллионов.

– Почему не миллиардов?

– Пожалуйста, пускай в страну миллиардов. От миллиардов тоже не откажусь! Когда я отстрою Вильрож, и прикуплю соседние каштановые рощи, и подарю моей Анне бриллиантовый гарнитур, я заживу роскошно, как легендарный Потемкин: я буду сорить алмазами, я буду их раздавать направо и налево. Конечно, некрасиво, когда мужчина увешивает себя этими сверкающими кусочками булыжника. Это могут делать только бразильцы. Им очень нравится быть похожими на ювелирную витрину Пале-Рояля. А я украшу бриллиантами упряжь моих лошадей, ошейники моих собак… не знаю, что еще. Мои лакеи облачатся в ливреи с булавками за сто тысяч франков. Они будут перед всеми выставлять мою безумную роскошь, мой дурной вкус. И, однако, далеко не всякий сможет похвастаться таким дурным вкусом.

– Ты сошел с ума!

– Пожалуйте кушать, – прервал его Жозеф, нарезавший на ломтики хорошо прожаренное кабанье мясо, поворачивая его на вертеле.

– Не хватает разве что столовой посуды, – заметил Альбер, – ну да ладно!.. На войне как на войне.

– Если бы нас видели наши бывшие парижские друзья, которые, поди, прогуливаются сейчас между «Тортони» и улицей Друо, вырядившись в свои нелепые рединготы! Воображаю, какие шуточки посыпались бы по нашему адресу!.. – заметил Александр.

– Мы еще больше могли бы посмеяться над ними… Они едут в какой-нибудь модный кабачок и вяло жуют кусочек мяса, обработанного тонким кулинаром. Они выпивают стакан кислого вина, которое потом не могут переварить, а вечером они будут сидеть неподвижно в каком-нибудь большом зале, разделенном на тесные и неудобные уголки. Там они будут сидеть, как некие Будды, и смотреть, как накрашенные мужчины и дамы встречаются под газовым фонарем и рассказывают друг другу нелепые и вымышленные истории, и наконец, как в песне про Мальбрука, собравшегося в поход, потихоньку поедут домой спать. В то время как мы созерцаем эту пышную природу…

– …И едим жарко́е без хлеба!..

– Здесь чистый воздух! Свобода…

– Мы ее запиваем простой водой…

– Какие великолепные деревья!..

– В их тени мы спим под открытым небом…

– Какие ослепительные цветы!..

– Они кишат скорпионами и тысяченожками…

– Какие птицы в ярких перьях!..

– Какие ленивые, зловонные и грязные негры!..

– Сколько насекомых! Они более разнообразны, чем украшения султанши.

– В том числе комары и муравьи.

– Избольте идти кушать, – повторил Жозеф, прерывая таким образом беседу, которая развлекала двух взрослых, как двух детей.

Обычно, когда мысли Жозефа не бывали заняты ничем особенным, он выговаривал «б» и «в» почти как все. Но когда что-нибудь его беспокоило и он начинал говорить со всей своей каталонской словоохотливостью, то, как это почти всегда бывает с испанцами, эти две буквы менялись у него местами, и речь его порой звучала довольно странно.

– Позбольте, месье Альвер и месье Александр, – сказал он. – Мясо вудет холодное. Его не стали вы есть даже жители Валь-д’Арана… а они не неженки.

Затем он обратился к обоим неграм:

– Эй, бы! Вудете кушать? Ну конечно! Тогда завирайте свою порцию…

Негры ели с жадностью, кости так трещали у них в зубах, что крокодил и тот мог бы позавидовать. Европейцы, подивившись этой изумительной способностью поглощения пищи, с которой они раньше не сталкивались, тоже собрались поесть. Но в этом важном деле им помешал невообразимый шум и гам, поднявшийся на другом конце полянки и причину которого от них скрывала густая трава.

Это была какая-то какофония без ритма, лада и названия. Ее производил целый оркестр. Музыканты дули в туземные флейты, в дудки, выдолбленные из слоновых бивней, они били в барабаны и тренькали на струнных инструментах, виртуозы играли изо всех сил, инструменты едва не разрывались. К этим звукам примешивались свирепые вопли, которые, казалось, не могли исходить из человеческого горла.

Трое белых были захвачены врасплох этим шквалом. Всегда готовые к тому, что придется столкнуться с опасностью, они мгновенно схватились за оружие и расположились в трех точках, спиной друг к другу, с карабинами в руках.

Но их опасения были непродолжительны. Все трое разразились громким смехом, когда перед ними предстало зрелище, какого они еще никогда в жизни не видели. Чернокожие, производившие этот шум, шли полукругом и одной только своей бешеной музыкой гнали впереди себя какое-то существо, одетое по-европейски. Оно было похоже на зверя, которого травит разъяренная свора, и пыталось вырваться, но тщетно.

Грохот барабанов, пронзительный визг флейт, рычание струнных, рев духовых приводили его в такую ярость, что он раскачивался от этого незримого смерча, как будто его пытали орудиями для мучений или окатывали водой из пожарных насосов.

Александр, Альбер и Жозеф, сотрясаясь от непреодолимого смеха, были не в силах сохранить свое воинственное настроение – слишком уж необычной была такая форма преследования. Впрочем, сама внешность жертвы могла бы вызвать улыбку у наиболее невозмутимого из граждан Соединенного Королевства. Вообразите себе редко уже встречающийся в Париже тип мелкого канцеляриста лет пятидесяти, с обветренным и загорелым лицом, на котором облупилась кожа; вообразите его в высоком цилиндре, в длинном черном сюртуке с засаленным воротником и лоснящимися рукавами, в брюках орехового цвета недостаточной длины, чтобы доходить до ботинок, которые были совершенно стоптаны. Представьте себе этого человека жадно глотающим вместе с воздухом пыль и грязь. Телосложением он весьма напоминал ящик от стенных часов; посадите на этот ящик плешивую голову с морщинистым лицом и с испуганными глазами; забросьте такого субъекта куда-нибудь к туземцам Южной Африки – и вы получите некоторое представление о человеке, который, опустив голову, изгибаясь и размахивая руками, спасался от бури, поднятой неумолимыми виртуозами.

Наконец он заметил трех европейцев, подскочил от удивления и направился прямо к ним, больше не обращая внимания на своих преследователей.

– Мир вам, братья мои!

– И вам того желаю, – ответил Александр, который покусывал усы, чтобы сдержать смех.

– О неверные! О проклятые! Амалекитяне! – вопил незнакомец.

Теперь он показывал своим преследователям кулак.

Но те, увидев европейцев, и сами перестали шуметь.

– Ладно, сударь, успокойтесь! – в свою очередь сказал Альбер де Вильрож. – По-моему, эти добрые малые не питают к вам особенно враждебных чувств. Единственное, что вам грозит, – это либо оглохнуть, либо на всю жизнь возненавидеть музыку.

– Ах, брат мой, что бы для меня значила пытка, даже сама смерть, если бы мне только удалось пролить свет Евангелия на эти заблудшие души, погрязшие во тьме варварства! Но они упорствуют!..

Эти слова были сказаны по-английски.

Тогда де Вильрож шепнул своему другу:

– Да это никак проповедник! Знаю-знаю, мы от него еще и не такое услышим. Я едва устоял под напором священной диалектики отца Смитсона. Веселого в этом мало, уверяю тебя. Сейчас он вручит нам маленькие Библии…

– Однако скажите, пожалуйста, каковы их намерения? Чего они хотят? Почему обратили против вас эти варварские орудия, как когда-то пожарные, которых маршал де Лобо отправил усмирять бунтовщиков на площади Шато-д’О? – спросил Александр.

– Они хотят изгнать меня со своей территории, брат мой. Меня, мирного человека, который принес им свет истинной веры…

– Изгнать вас?

– Да! Хотя они и считаются подданными ее величества, но живут по своим законам. И если вы пришли к ним с пустыми руками, то есть если у вас нет фургона, нагруженного товарами для обмена, они вас вежливо выпроваживают вон – до самой границы. В этом я убедился на собственном опыте. Я прибыл только сегодня утром, и уже мне приходится убираться.

– К счастью, они не сделали над вами никакого насилия, – сказал Александр. Он уже пожалел, что смеялся над этим беднягой. Узнав о цели его приезда к аборигенам, француз больше не находил его внешность странной.

– Они бы не посмели. Довольно близко отсюда имеются цивилизованные учреждения. Но что я теперь буду делать один и без средств?

– Успокойтесь. Мы вас не оставим. Хотите делить с нами наш скромный стол и сопровождать нас в нашей экскурсии? С нами вы можете не бояться никакой музыки.

– Увы, братья мои, если у вас нет никаких предметов, которые могут утолить их жадность, вы здесь передвигаться не сможете.

– Ну, на сей счет не беспокойтесь. Мы еще и не такое видели. Не правда ли, Александр?

– Еще бы! – ответил Александр Шони со своим великолепным хладнокровием. – Впрочем, мне кажется, что этот маскарад не больше чем шутка. Просто милые чудаки захотели повеселиться.

Во время этого короткого разговора оркестранты подошли к баобабу совсем близко, так что могли бы рукой дотронуться до белых, которых рассматривали с почтительным любопытством. Затем тот, кто, по-видимому, был их вождем, повернулся к Александру Шони, которого он по солидному виду принял за предводителя маленького отряда, и заговорил с ним на ломаном английском языке.

Внушительный арсенал трех европейцев и запасное оружие, которое держали их слуги, видимо, подействовали на черного вождя. Он подал знак, и из густых зарослей мгновенно выскочила целая регулярная рота, вооруженная копьями и старыми ружьями.

Одежда – верней, неописуемые лохмотья, которые висели на этих людях, – придавала им вид одновременно и комичный и свирепый. Это была живая иллюстрация того, как чернокожие, сохраняющие в дикой наготе своей особые черты, полные своеобразия, становятся действительно смешны, стоит им одеться на европейский манер. Вождь был в серой фетровой шляпе с белым пером, в изодранной куртке, в коротких штанах из светлой кротовой кожи, в сапогах с отворотами; он представлял собой законченный пример того, как сын природы превращается в безобразную карикатуру. К воротнику его, по туземному обычаю, были подвешены коробочка, ожерелье, нож, табакерка и хвост шакала, который служит носовым платком.

– Мой белый брат знает, конечно, что за переход через землю бечуанов надо заплатить?

– С удовольствием. Но кому?

– Мне.

– Кто вы?

– Я вождь. Меня послал царь Сикомо.

– Знаете, любезный, уж я лучше заплачу самому господину Сикомо.

Посланец казался несколько растерянным, но скоро освоился и сказал:

– Мой брат даст мне синий фрак, красную рубашку и шляпу с пером.

– У меня нет никакого старья, милый вы мой. Зайдите как-нибудь в другой раз.

– Мой брат даст мне ружье и порох…

– Ваш брат – раз уж на то пошло – даст вам монету в сто су и благословение, если вы хотите. Что касается всего остального, то мы поговорим с Сикомо.

– Но чтобы проводить вас к Сикомо, мне нужен синий фрак.

– Мы это знаем: рубашка, шляпа с пером и так далее. Но мы надеемся обойтись без ваших услуг, так что я не вижу, почему я должен дать вам все эти вещи. Наконец, есть еще одна важная причина, заставляющая меня отказать вам: у меня попросту нет этих вещей.

– То есть как это? – воскликнул вождь с раздражением балованного ребенка. – Белый путешествует без фургона?

– Совершенно верно.

– И белый не имеет вещей, которые он мог бы обменять на слоновую кость?

– Как видите.

– Однако зачем же вы сюда приехали?

– А мы просто прогуливаемся. Для укрепления здоровья.

– У всех белых есть фургоны, и все белые покупают слоновую кость. Почему вы этого не делаете? Кто вы?

– Ну, знаете, любезный, вы мне странным образом напоминаете сельского полицейского. Уж не собираетесь ли вы потребовать у меня документы? Я вам буду благодарен, если вы прекратите этот допрос. Он уже начинает мне надоедать. И еще: раньше вы еле лопотали на каком-то почти непонятном английском языке, а теперь вы вдруг заговорили слишком правильно для жителя этой дикой страны. Вы, быть может, умеете также читать? Тогда я вам сообщаю, что мое имя записано у меня в паспорте, а этот важный документ служит мне в настоящий момент пыжом и лежит у меня в ружье. Если вам угодно его прочитать, я к вашим услугам.

Посланец царя Сикомо опустил голову, получив столь яростный отпор. Он был совершенно сбит с толку.

– Я и мои воины, мы проводим наших белых братьев к Сикомо.

– Ваши белые братья обойдутся без вас и пойдут, куда им заблагорассудится.

Тем временем Альбер де Вильрож знаком велел Жозефу оседлать и взнуздать лошадей. Тот ушел и через минуту вернулся, ведя трех коней под уздцы.

Европейцы вскочили в седла и приказали черным слугам следовать за ними.

– Мои братья не найдут ни чем питаться, ни на чем переправляться через реки, – все еще настаивал вождь.

И так как круг сужался, то Александр, Альбер и Жозеф быстро зарядили свои карабины на случай неожиданного нападения, тактику которого часто применяют аборигены. Щелканье затворов и решительный вид трех европейцев подействовали мгновенно. Ряды сразу разомкнулись, копья и ружья опустились.

Александр, уже готовый дать шпоры своему коню, стал искать глазами проповедника, чтобы попрощаться с ним, но его преподобие исчез.

– Вперед! – зычным голосом скомандовал Шони.

И трое всадников, сопровождаемые двумя слугами, скакавшими, как антилопы, тронулись в путь, и совершенно беспрепятственно: никто им не помешал.

– Или я сильно ошибаюсь, – сказал Альбер де Вильрож, – или вся эта орда не больше чем сброд самых отъявленных грабителей пустыни. Во всяком случае, раз мы отказались от их услуг, они объявят нам настоящую войну. Довольно скверно для начала. Как по-твоему?

– Ну вот еще! – возразил Александр с поистине галльской беззаботностью. – Если они начнут на нас наседать, мы их перещелкаем одного за другим, вот и все… А что касается проповедника, пусть сам устраивается как умеет.

А проповедник устроился очень хорошо. Почтительно окруженный своими недавними преследователями, он с великолепным аппетитом уписывал недоеденную кабанью тушу и, оказывая честь жарко́му, завел с вождем оживленный разговор, свидетельствовавший об их довольно-таки странной близости.

Его преподобие явно пользовался влиянием среди недавних преследователей, что не совсем обычно для жертвы.

Не была ли вся эта комедия лишь прологом кровавой трагедии?

Глава 4

Чернокожие требуют плату за проход через их территорию. – О французских исследователях. – Не имея ничего другого, три француза хотят платить припасами. – Голод среди туземцев. – Рядом с хищниками африканского континента. – Стадо слонов. – В чем опасность охоты на слонов. – Убит окончательно и бесповоротно. – Ужасное положение. – Под ногами толстокожего. – Волнение Жозефа отражается на его речи. – Раненые гиганты. – Лошадь под Александром пугается, на Александра наступает слон.

Любой, кто представляет себе трудности экспедиции в дикие края, скажет, что затея наших трех путников была безумием. Не столько из-за конечной цели – отыскать клад, самое наличие которого еще могло быть отнесено к царству химеры, сколько из-за почти непреодолимых препятствий, создаваемых и природой, и людьми.

Весело, с чисто французской беззаботностью отправиться на поиски драгоценных камней, зарытых неизвестно где на этом огромном континенте, без проводника, не имея ничего, кроме компаса и грубого чертежа, нанесенного на тряпку, да и то по указаниям невежественного кафра, – конечно, такая затея может принести много бурных переживаний, но главная цель рискует остаться недостижимой, – верней, она не может быть достигнута.

Во все времена и у всех народов исследователи, поставив перед собой цель, пускай даже химерическую, все же иногда успевали сделать памятные открытия. Однако люди, жаждущие неизвестного, верящие легенде об Эльдорадо, все эти изобретатели философского камня и открыватели Северного полюса всегда располагали тем, что им бывало нужно для работ.

Но, в отличие от них, наши три француза пустились в глубину незнакомой страны без припасов, с оружием, которое, как хорошо знают охотники, всегда может выйти из строя, и с лошадьми, которых муха цеце, этот бич Южной Африки, может уничтожить в несколько часов. Как правильно заметил вождь чернокожих, встреченный под баобабом, они не имели фургона, этого дома на колесах, где путешественник всегда может укрыться в непогоду и где, что весьма существенно, он может возить всякий хлам, которым расплачивается за проезд по самым разным территориям.

Между тем надо отметить, что многие африканские царьки чрезвычайно ревниво относятся к неприкосновенности своих владений. Не то чтобы они были так уж свирепы (я говорю главным образом о тех, которых можно встретить между экватором и крайним югом) и не то чтобы они вообще отказывались пускать к себе путешественников, но за разрешение пересечь их территорию они требуют плату, и нередко довольно высокую.

Сколько исследователей застревало на долгие месяцы, едва вступив во владения этих наивных и алчных тиранов! Левайян, Гордон-Камминг, даже прославленный Ливингстон, Андерссон, Чепмен, Бейнс, Болдуин, Эрскин, Баттон, а совсем недавно – лейтенант Кэмерон – всем им пришлось в конце концов, исчерпав аргументы и материальные возможности, менять свои маршруты и, преодолевая новые большие трудности, обходить эти негостеприимные земли. Только один Стэнли сумел противопоставить силу этому налогу на транзит. Но Стэнли, который завалил трупами весь свой путь от Занзибара до Конго, весьма и весьма подорвал дело мирного завоевания Экваториальной Африки.

Уверяю вас, я говорю так вовсе не потому, что я француз и затаил обиду на этого англоамериканца из-за его безобразного и вызвавшего всеобщее негодование поведения по отношению к нашему славному соотечественнику Саворньяну де Бразза; мое мнение – говорю об этом не без гордости – разделяло большинство серьезных географов и исследователей еще задолго до грубой выходки корреспондента «Нью-Йорк геральд».

В любом случае, англичанин ли он или американец, Стэнли поступил плохо с точки зрения науки и гуманности. Наука имеет неотъемлемые права, но и права гуманности непререкаемы, и не может быть антагонизма между гуманностью и наукой. Сколь же велика разница между этим головорезом и нашими достойными французскими исследователями! И с какой же радостью и гордостью возношу я хвалу своим соотечественникам! Ведь если британский Джек и звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов хранят на себе несмываемые кровавые следы – то наш французский триколор ни разу не замарал себя кровью примитивных народов.

Должен ли я напомнить об уничтожении жителей Тасмании, об истреблении австралийцев, о массовых расстрелах населения Капской колонии, о вымирании краснокожих на Дальнем Западе – и противопоставить этому восхищение, которое снискал у индусов наш великий Дюплекс, или легенду о Самюэле Шамплене, которого прозвали отцом индейцев Северной Америки? Почему мне не привести прославленные имена французских исследователей, которые вдохновляются только благородными примерами и взяли себе за правило человеколюбивый девиз: «Мягкость, убеждение»? Я имею в виду отважного Жана Дюпюи, открывшего на Дальнем Востоке путь, который тридцать лет искали англичане, и мирно покорившего десять миллионов тонкинцев; я говорю о добром Солейе с нежным профилем апостола – его память чтут даже разбойники Сахары; об энергичном Бро де Сен-Поль Лиасе, который утвердился на Суматре и завоевал дружбу свирепых малайцев; о Байоле, счастливом исследователе Фута-Джаллона; об ученом Дезире Шарне, который вывез из Мексики целую древнюю цивилизацию; о храбром де Бразза, которому мы обязаны колонией в Габоне; о неподкупном правителе Шессе, который дал нам Таити; об Альфреде Марше и Ашиле Раффре, которые обогатили наши естественно-исторические коллекции[2]; об аббате Дебезе, скончавшемся в трудах на берегу Танганьики, и несчастном Крево, который стал жертвой, потому что не пожелал быть палачом. Они себя вели не как завоеватели, они не появлялись вместе с многочисленными и хорошо вооруженными войсками; они не привозили в колонии продукты цивилизации в виде разрывных пуль. Они были подвижниками, как подлинные посланцы мира и прогресса. Если они и пали жертвами своей преданности науке, то, по крайней мере, они ее не опозорили. И даже наоборот, ибо для великих идей кровь мучеников – лишь благотворная роса.

Что касается предприятия наших героев, то, даже не будучи бескорыстным, оно, однако, не лишено смелости и не ограждено от опасностей. Вильрож и Шони хотели бы продвигаться быстро и без лишних приключений пересечь область, ревниво охраняемую от белых. Трудность удваивается, если вспомнить, что у них нет ничего с собой. Но Альбер де Вильрож при всей своей внешней беспечности был весьма наблюдателен; к тому же он был знаком с трудами тех, кто изучал здешние места до него. На основании всего этого он нашел верный, как ему казалось, способ улаживать всякие трудности.

– Видишь ли, – сказал он Александру, – сейчас самый разгар засушливого времени года…

– Это нетрудно заметить, – признал Шони. – Трава стала как трут, листья пересохли, а лошади поднимают препротивную пыль.

– Вот и отлично!

– А мне и в голову не приходило, что это отлично.

– Сейчас увидишь. Добрые люди, которые живут в этом солнечном краю, никогда не читали нашего дорогого Лафонтена и не знают его милой и поучительной басни «Стрекоза и Муравей».

– С этим трудно поспорить.

– Они не позаботились отложить запасы на нынешнее бедственное время. У них, проще говоря, жрать нечего, и они сейчас пляшут на голодный желудок.

– Мы можем плясать вместе с ними. Этакую «кадриль пустого брюха»!

– Ну что ты! Имея ружья? Неужели ты не смог бы всадить пулю в глаз слону или подстрелить хотя бы простую антилопу с расстояния в сто метров?

– Допустим.

– Вот видишь! Выходит, что мы явились сюда как спасители этих бедняг! Мы охотимся как безумные и наваливаем им целые горы битого мяса. За прохождение по их земле мы платим натурой. Мы наполняем им брюхо. Не я буду, если у них окажутся неблагодарные желудки. Твое мнение?

– Мысль блестящая! Особенно если учесть, что нам не мешает никакой багаж. Весь наш груз – это несколько килограммов пороха и приличный запас пуль, поэтому ничто не будет препятствовать длительным переходам в поисках зверя.

– Значит, ты со мной согласен? Впрочем, мы будем отнюдь не первыми, кто прибегнул к этому способу. До нас им пользовались Бейнс и Чепмен. К нему постоянно прибегал и Болдуин и тоже забот не знал. Я даже думаю, что нам не придется надолго откладывать наше намерение. Видишь эту движущуюся черную линию под холмом? Это негры…

– Вижу, – сказал Шони, подымаясь на стременах. – Уж не ждет ли нас такой же кошачий концерт, как с добрейшим нашим проповедником недавно?

Хорошо зная, как важно поскорее завоевать доверие у чернокожих обитателей африканской пустыни, трое французов, вовсе не желая избежать встречи с новоприбывшими, дали шпоры своим лошадям и помчались галопом по направлению к холму.

А негры, которые там находились, имели самый жалкий вид. В них не было и следа бахвальства и победного чванства группы бродячих оркестрантов. Их было человек сто, в том числе женщины и дети. Исхудалые, изможденные, со впалыми щеками, кожа да кости, они все казались больными какой-то страшной и странной болезнью.

Увидев европейцев, они стали испускать крики радости. Быстро образовав круг, они простерлись на земле и стали подносить руки ко рту и к животу, то есть делали тот выразительный жест, который во всех странах мира означает «я голоден».

– Ах, бедняги! – воскликнул Альбер, на которого зрелище произвело тяжкое впечатление. – Да они чуть живы! Они умирают!..

– Еще бы! – подтвердил Александр. – Вот теперь-то и надо взяться за охоту и дать им возможность пообедать, пока не поздно. Я только боюсь, дичи здесь мало. Что за несчастная страна! Земля растрескалась, словно обожженная глина, родники иссякли…

Один из этих несчастных знал несколько слов по-английски. Дополняя их жестами, он объяснил, что все они являются последними из оставшихся в живых жителей некогда цветущей деревни. Между ними и их соседями возникла ссора, обе стороны взялись за оружие. Была отчаянная борьба, они оказались разбиты, неприятель унес весь их урожай и сжег деревню. В довершение несчастья стоит засушливая погода. Никаких источников существования. Они скитаются по лесам в поисках корней, ягод, диких фруктов, черепах или насекомых. Из-под просохшего слоя земли они выковыривают лягушек, которые там прячутся до наступления дождей. Жалкое пропитание! Многие погибли от голода. Их стрелы и копья не годятся для охоты за крупным зверем, который водится неподалеку. К тому же враги расположились на берегу речки, как раз в том месте, куда приходят на водопой слоны и носороги и где плещутся бегемоты. Несчастные не могут найти даже птичьи гнезда. Обычно они доставали неоперившихся птенцов и зажаривали их живыми, потому что окрепшие птенцы улетают далеко и за ними невозможно охотиться, не имея ничего, кроме «ноббери» – суковатой палки, которую они бросают, правда, с большой ловкостью.

Слова «слон», «носорог», «бегемот» пробудили в наших трех французах охотничью страсть. Свалить такое огромное толстокожее, совершить такой ловкий и смелый поступок, осуществить эту мечту всякого цивилизованного Нимрода и вместе с тем сделать доброе дело – вот вам двойной соблазн, и они даже не подумали ему сопротивляться.

Переводчик вызвался служить им проводником. Они согласились с понятной радостью и отправились немедленно, оставив черным слугам гладкоствольные охотничьи ружья и захватив крупнокалиберные карабины.

После довольно трудного перехода, длившегося не меньше часа, они добрались до почти совершенно высохшей реки, куда обычно приходили на водопой крупные звери. Здесь кончается пустыня и лес подымается высокой зеленой стеной. Нечего и думать о том, чтобы пробраться в эти заросли верхом. Лошадей стреножили и оставили. Проводник советовал соблюдать абсолютную тишину. Скоро на водопой придут слоны. Они придут непременно. Видно сразу по свежим следам, что они сюда ходят. Охотники легли на землю, за деревьями, зарядили карабины и стали спокойно ждать.

Не успели они, однако, приготовиться, как издалека в листве послышался шум, похожий на грохот приближающегося поезда. Сходство усилилось еще и благодаря размеренному покашливанию, напоминавшему пыхтение паровоза. Нетрудно было разобрать, что шум идет со стороны чащи, из глубоких проломов, ведущих к реке.

Альбер де Вильрож лежал ближе других. Он приподнялся на локтях и увидел в пятидесяти метрах от себя огромного слона. Александр, расположившийся вправо от своего друга, вскоре заметил на полянке еще восемь слонов. Они шли через поляну гуськом. По их массивным формам, огромной величине, по могучим бивням Александр узнал самцов. Девятый слон, чуть поменьше, замыкал шествие. Это была беззубая самка. Таких буры зовут «cari cop» – «голая голова».

Смелые охотники зачарованы. Они любуются гигантами, шагающими с той уверенностью, право на которую им дает непомерная мощь. Слоны двигаются медленно и торжественно, сотрясая землю и ломая заросли мимозы и баугинии с непреодолимой силой снаряда. Выйдя к спуску, ведущему к воде, они имели совершенно фантастический вид.

Александр выжидал удобной минуты, чтобы выстрелить. Плотно прижавшись к земле, согнув локти под прямым углом и крепко держа карабин в руках, как в сошках, он прицелился в третьего слона, выбирая точку между ухом и глазом.

Альбер, столь же храбрый, но более горячий, вспомнил поучительные слова доктора Ливингстона: «Пусть тот, кто собирается стрелять слонов, станет посреди железнодорожной колеи, пусть он слушает свисток и убежит не раньше, чем поезд будет в двух-трех шагах от него. Тогда он будет знать, позволяет ли ему его нервная система идти на слона».

И в самом деле, нетрудно понять, как опасно тягаться с этим огромным животным, которое бегает, как лошадь в галопе, и не знает никаких препятствий. Этот гигант прорывается сквозь заросли, опрокидывает или ломает все, что ему попадается на пути, вырывает хоботом из земли или растаптывает ногой, след которой имеет до двух метров в окружности, все, что может служить защитой его врагу, и ко всей этой грозной мощи присоединяет ужасный рев.

Каталонец увидел, что все описания, которые он читал у знаменитых охотников, справедливы. Ни Левайян, ни Андерссон, ни Вальберг, ни Болдуин, ни Дельгорг ничего не преувеличивают.

Позиция, которую занимал Альбер, была крайне неудобна для стрельбы. Он находился как раз против первого слона, но видел только его голову и массивные, колонноподобные ноги. Если бы он хоть мог видеть грудь! Нечего и думать о том, чтобы свалить слона, попав ему в череп, – это все равно что пытаться пробить стальную броню.

Стадо уже на берегу. Река едва ли имела метров двадцать в ширину. У вожака выражение добродушное и одновременно хитроватое. Он с любопытством оглядывает оба берега, затем, моргнув своими маленькими глазками, глубоко втягивает воздух. Хобот выпрямляется и вытягивается в сторону охотника, который видит огромную пасть с отвислой нижней губой и два монументальных бивня. Слон как будто встревожен. Он медленно оборачивается к своим, как бы говоря им: «Осторожно!» Альберу мешал пень, и он не мог использовать это движение слона. Со своей стороны, Александр не мог понять причины такого промедления Альбера и нетерпеливо бормотал про себя: «Какого же черта он не стреляет?»

Секунды начинают казаться часами. Слоны несколько успокаиваются. Подгоняемые жаждой, они решительно входят в воду, разбрасывая вокруг себя сверкающие брызги, немедленно начинают зачерпывать воду хоботом, поливать себе бока и резвиться, как обычно.

Два оглушительных выстрела, а через полсекунды и третий прокатываются над лесом, как отдаленный гром, и немедленно вслед за ними – пронзительный крик ярости и боли. Это вопит слон. Кто однажды слышал этот вопль, этот знаменитый рев слона, при подобных обстоятельствах, никогда его не забудет. Один из гигантов, точно сраженный молнией, застывает на какое-то мгновение и затем валится в ужасных судорогах.

Это выстрелил так мастерски Александр. Как человек осторожный, он сохранил неподвижность и сберег свой второй заряд. Обезумевшие слоны убегают, храпя от ярости и ужаса, и исчезают в зарослях баугиний. Однако убегают не все: два из них тяжело ранены.

Жозеф выстрелил одновременно со своим господином. Он стрелял в слона, который смотрел прямо на него. Не надеясь попасть в грудь, он выстрелил в переднюю ногу. Он не мог сделать ничего лучшего. Животное продолжало вопить и, хромая, пустилось вдогонку за стадом. Сейчас можно будет пойти по его кровавому следу.

Альберу не повезло, и положение его стало чрезвычайно серьезным, почти безнадежным. Полагаясь на пробойную силу конической пули восьмого калибра, которую вытолкнули из ствола пятнадцать граммов мелкого пороха, он стрелял в предплечье. Рана должна была быть смертельной. Но, на свою беду, Альбер не учел огромной живучести животного, которое невозможно свалить с первого выстрела. Слон заметил стрелка и ринулся туда, где еще не развеялось облачко дыма. Альбер попытался уложить его вторым выстрелом, но раненое животное передвигалось с быстротой, которую ярость только усиливала, и охотник промахнулся. Не успел он вскинуть ружье, как страшная масса уже раскачивалась у него над головой, грозя раздавить его. Ни бежать, ни хотя бы укрыться не было возможности. Он едва мог защищать свою жизнь.

Александр выскочил из своей засады. Он, разумеется, забыл всякую осторожность и поспешил на помощь своему другу. Альбер сидел на корточках и понимал, что это выгодно только для зверя: сейчас слон либо обхватит его хоботом, либо раздавит ногами. Он кинулся на спину, крепко уперся ружьем в землю и, громко крича, спустил курок. Пуля попала слону прямо в грудь. Оглушенный выстрелом, ослепленный вспышкой, напуганный криками охотника, слон на мгновение остановился, потом повернулся и удрал.

Оба друга вздохнули с облегчением. Они быстро перезарядили карабины на случай, если опасный враг вернется.

– Уф! – восклицает Альбер с нервной дрожью в голосе. – Наконец-то!

– Черт возьми! – отвечает Александр, сжимая его в объятиях. – У меня мурашки побежали по телу. Мне показалось – он тебя раздавил, бедный друг мой. Ты цел?

– Цел и невредим и ничего не понимаю. Если бы я, бросившись на спину, не отодвинулся чуть в сторону, все было бы кончено. Я уже чувствовал, как он дышит хоботом прямо на меня. Что за страшная сила у этих чудовищ! У него в теле сидят две пули по шестьдесят пять граммов каждая, а он ломает толстые деревья, как спички!

– Что мы сейчас предпримем? Тот, в которого я стрелял, не подает признаков жизни. Я думаю, он убит окончательно и бесповоротно. Давай пока этим и ограничимся. У наших голодающих есть чем насытиться – смотри, какая гора мяса!

– Да ни за что на свете! Я еще должен разделаться с этим мошенником. Он нагнал на меня такого страху – я не смогу удержаться от мести! И по-моему, рана у него все-таки смертельная. Было бы грешно не узнать, куда девались его бренные останки. Но ведь Жозеф тоже стрелял. И он уверен, что тоже нанес своему слону серьезную рану. А я его знаю – он свою добычу так не бросит. Однако куда он девался? Эй, Жозеф! Пупон! Где же ты?

Жозеф прибежал, задыхаясь от волнения. Волосы его были взъерошены, лицо и руки исцарапаны.

– Ах, месье Альвер! – кричал он. – Месье Альвер! Я собсем потерял голобу! Я думал, что это жиботное раздабит бас б лепешку.

– Успокойся, дружок! Я цел и невредим, как видишь. Но ты-то что делал?

– Зберь стоял прямо протиб меня. Я выстрелил в переднюю ногу, как вы и говорили.

– Попал?

– Еще как! Он кричал, а потом увежал, как заяц.

– Ты, конечно, думаешь, что надобно устроить погоню?

– Упаси воже!

– Как! ты, такой заядлый охотник, и отказываешься от добычи?

– Я-то, конечно, пойду поискать его, но вы – нет!

– Это еще почему?

– Потому что я хочу привезти вас домой в Вильрож в целом виде. Наконец, что я скажу мадам Анне? Она мне строго наказала присматривать за вами.

– Тише! Ей мы ничего не скажем. Давай в погоню! Я уже успокоился, да и ты перестал путать «б» и «в».

– Я считаю, – вставил Александр, – что правильно было бы сесть на коней! Кто его знает, куда нас заведет погоня за ранеными слонами.

– Верно!

Спустя несколько минут три смелых товарища ехали по следам одного из слонов – того, который, отступая, поливал землю потоками крови. Они не прошли и пятиста метров, когда Альбер первым увидел в густой чаще огромное темное пятно. Слон, видимо, умирал. Глухое дыхание еле вырывалось из его пасти. Он уже не пытался идти дальше и только запускал хобот себе в самое горло, выкачивал воду из желудка и обмывал свои раны, из которых текли пенящиеся красные струи.

Александр шел впереди. Он припустил коня, однако подумал и о том, чтобы оставить себе на всякий случай возможность быстро отступить. Когда он был не больше чем в тридцати шагах, слон заметил его, поднял хобот и напал на него, издавая яростные вопли.

У Альбера и Жозефа лошади испугались, встали на дыбы и понесли в чащу. Конь Александра с испугу уперся всеми четырьмя ногами в землю. Он стоял как вкопанный, храпел и не желал или не мог повиноваться своему всаднику, хотя тот до крови вонзил ему шпоры в бока.

Окаменев от страха, конь продолжал неподвижно стоять, даже когда слон был близко. Всадник видел только голову слона и хотел выстрелить, чтобы остановить его. Если бы пуля попала в самую середину черепа и хотя бы даже не пробила черепную коробку, она бы оглушила животное и человек успел бы соскочить с седла и укрыться в чаще. Но в довершение всего конь стал мотать головой, и это мешало всаднику прицелиться.

Слон был в каких-нибудь десяти метрах.

Александр почувствовал близость своей гибели.

Глава 5

Белый носорог. – Он поднимает и коня, и всадника. – «Подожди немного». – Неплохая коллекция заноз. – Африканский слон. – Как устроены бивни. – Взрыв. – Чудовищное пиршество. – Как точно измерить рост африканского колосса. – Жареные ноги. – Жаркое из хобота. – Вес бивней и цены на слоновую кость. – Прекрасное место для цилиндрической пули восьмого калибра. – Сушеное мясо. – Тревога.

Невообразимый, неправдоподобный случай сразу переменил обстановку. С шумом, ломая на ходу толстые ветви, из зарослей на тропу вывалилась огромная, продолговатая, приземистая, передвигающаяся на коротких ногах беловатая масса и пошла прямо на слона.

Это был громадный белый носорог. По-видимому, его во время полуденного отдыха потревожил топот лошадей Альбера и Жозефа, и он с глухим ворчанием удирал.

Слон захрипел и остановился.

Гиганты столкнулись, и силу этого столкновения нетрудно себе представить. Носорог, увидев своего самого опасного врага, пришел в неописуемую ярость. Он крепко уперся всеми четырьмя ногами, нагнул свою безобразную голову, затем с непреодолимой силой подбросил ее вверх и вонзил свой рог умирающему слону прямо в брюхо. Раздался глухой удар, затем треск раздираемых кожных покровов, и на землю из брюшной полости вывалились внутренности. Слон качнулся справа налево, затем тяжело рухнул, даже в последнюю свою минуту стараясь подмять под себя своего врага. Но тот отскочил в сторону с проворством, которого никто не мог бы и подозревать у такой бесформенной массы, и оказался на расстоянии едва одного метра от коня Александра.

А это глупое животное, еще более напуганное, чем раньше, стояло на месте и продолжало мотать головой. Носорог, весь в крови, с омерзительно налипшими к его рогу внутренностями слона, заметил коня, ринулся на него.

Драма разыгрывалась всего несколько секунд. Носорог повторил удар, который только что так успешно нанес слону. Ах! Черт подери, это было нетрудно. Что значат для животного, наделенного такой силищей, всадник и конь! И тот и другой были подброшены в одно мгновение.

Конь перевернулся в воздухе и свалился с распоротым брюхом. Он еще пытался бить ногами, по совершенно бесполезно.

Что же касается всадника, то он не упал, и в этом было его счастье. Александр Шони сохранил полнейшее хладнокровие. Почувствовав толчок, он бросил карабин, привстал на стременах, ухватился обеими руками за ветвь и, будучи прекрасным гимнастом, поднялся на мускулах. Через секунду он уже спокойно сидел на дереве и не без любопытства смотрел, как внизу бушует разъяренный носорог. А тот, хрипло рыча, вертелся вокруг самого себя, перебегал от туши коня к туше слона, наносил им исступленные удары, катался в луже крови и кусках плоти только что убитых животных и ожесточенно нападал на их трупы с бессмысленной животной жестокостью. Затем, по-видимому считая свое дело законченным или же просто устав от такой бешеной гимнастики убийцы, он спокойно ушел в чащу.

Тогда охотник, чудесному спасению которого помогли счастливая звезда и самообладание – два важных козыря в игре удачливого человека, – выждал несколько минут, пока его невольный спаситель уйдет достаточно далеко. Затем он с бесчисленными предосторожностями покинул свое убежище, которое вполне можно было назвать воздушным или возвышенным, подобрал карабин, осмотрел его, убедился в его исправности и щелкнул языком в знак удовлетворения.

– Горячее было дельце, черт возьми! – пробормотал он. – Я остался без коня. Но тут можно сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Это глупое животное могло сыграть со мной еще не такую шутку. Но у меня есть карабин, есть припасы, я могу обороняться.

Он углубился в лес, и внезапно ему почудилось, будто ломают ветви и слышен конский галоп.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Неужели мне предстоит еще раз схватиться с каким-нибудь толстокожим? Ну уж на сей раз подожди ты у меня!..

А шум приближался. Александр даже услышал человеческие голоса. Дрожь пробежала у него по всему телу при мысли, что это Альбер и Жозеф натолкнулись на третьего слона.

Тревога его была непродолжительной, потому что очень скоро перед ним раскрылась картина, которая при всяких других обстоятельствах могла бы рассмешить кого угодно. На полянке, которая образовалась в зарослях после того, как слон и носорог вытоптали растительность, показались верхом на лошадях Жозеф и Альбер. Но в каком виде, великий боже! Жозеф был без шляпы, платье в клочьях, лицо и руки в крови. Он с трудом сдерживал лошадь, белую масть которой трудно было узнать из-за тысяч усеявших ее красных точек.

Надо было видеть ярость этого пылкого каталонца и слышать, какими ругательствами он честил своего обезумевшего от испуга коня. Жозеф выпустил из рук поводья, а уздечка порвалась, и бог его знает, сколько могла бы продолжаться эта безумная скачка, не подвернись здесь Александр и не схвати он коня за храп.

А рука у нашего приятеля была крепкая, и лошадь это почувствовала: она сразу остановилась как вкопанная, так что всадник вылетел из седла кубарем и выразил свои чувства, обозвав коня мерзавцем.

Альбер выглядел не намного лучше. Вся разница была в том, что он еще кое-как мог править своим конем. Он спешился, пока Жозеф приходил в себя, и буквально остолбенел, увидев, что здесь натворил носорог.

– Да откуда это вы? – спросил Александр, которого необычный вид его спутников и рассмешил и встревожил.

– Черт бы их побрал, этих дурацких коней! – ответил де Вильрож. – Они затащили нас в заросли колючек.

– О, это мне знакомо! Попадешь в такое милое место, и тебе покажется, что там растут одни штыки. Да ты похож на подушечку для булавок! Ты весь утыкан колючками. К тому же они причиняют сильную боль, эти Wagt een beetje.

– Как-как?

– Wagt een beetje. По-голландски это значит «подожди немного». А по-английски – wait a bit.

– Какой ты образованный!

– Вот видишь? Но позволь, я тебе помогу удалить все эти проклятые колючки, которые впиваются в твое тело. Подожди немного.

– «Подожди немного»?.. Вот уж действительно точней и сказать нельзя!

Александр извлек из кармана небольшой дорожный набор инструментов, достал ланцет и принялся за дело.

Тем временем Жозеф глазами знатока рассматривал раны слона и лошади, нанесенные носорогом, – у одного на животе, у другой на груди, – и в нем при чудовищном виде этих внутренностей тотчас проснулся страстный любитель боя быков.

– Ничего не скажешь – это хорошая равота, это слабная равотенка! Лювой пикадор мог вы гордиться, если вы ему удалось так распороть врюхо выку. Все зрители на plaza кричали вы врабо. Такой корриды я даже б Варселоне не бидал.

Александр ловко извлекал у своего друга занозы, а тот ругался по-каталонски и по-французски и вертелся как черт перед заутреней.

– Тише, тише! – говорил доморощенный хирург. – Ты, пожалуй, и не знаешь, что у тебя в теле торчат образцы всех африканских колючек. Вот смотри: эти две загнутые острые пластинки, похожие на рыболовный крючок с острой иголкой посредине, – это «подожди немного»[3].

– Да уж, подождешь! Смею тебя уверить, что поневоле остановишься, когда напорешься на эту дрянь!

– А вот этот маленький клык тоже здорово вас держит. Если вы сделаете резкое движение, чтобы от него избавиться, он воткнет в вас еще парочку колючек, по пять сантиметров каждая. Это Нааk en steek.

– Легче! Палач!

– Я говорю Нааk en steek. А вот Motjiharra, мать дамарасов, с крепкими крестообразными иглами; а вот мимоза обыкновенная, с белыми шипами, а вот Wagt een beetje, или Acacia detinens, то есть хватающая акация…

– Да будет тебе! Довольно ковырять мою шкуру, ты изучаешь ботанику на ней, мне от этого еще больнее! Хватит!

– Пожалуй, хватит. Я займусь Жозефом, а ты пока отдохнешь.

– Гром и черти! Мне было так больно после этой скачки по проклятым зарослям, что я даже не спросил тебя, как ты-то сам выпутался из беды.

– Да очень просто. Благодаря одному милому носорогу, безвозмездно предложившему свои услуги.

– Ты все шутишь!..

– Я не менее серьезен, чем любой директор хирургической клиники. Давайте, Жозеф, займемся вами.

Каталонец оказался терпелив ко многим испытаниям, но зато Альбер дал полную волю своему дурному настроению.

– Да это просто напасть какая-то! Просто напасть! С тех пор как мы встретили этого чертова проповедника или так называемого проповедника, у нас все валится из рук. Или у него дурной глаз, или пусть меня возьмут черти!

– Ладно уж, успокойся. Я думаю, ты и не такое видал – ведь ты весь свет изъездил. Меня удивляет, что настолько закоренелый путешественник, как ты, обращает внимание на такую ерунду! Куда девался твой недавний пыл? И где твои шуточки насчет важных господ, прогуливающихся по парижским тротуарам? Смотри, ведь все у нас устраивается самым лучшим образом! Охота была удачная, за проезд мы заплатили и обеспечили этих несчастных крупной дичью… Дай мне только вытащить колючки у Жозефа, и мы вернемся на реку. Ты сможешь поплескаться, покуда мы займемся моим слоном. А потом я тебя натру жиром этого симпатичного толстокожего. Говорят, нет лучшего средства для заживления ран. А затем мы пообедаем тушеной слоновьей ногой… Если верить путешественникам, это очень вкусная штука.

– Как ни посмотри, ты прав, – ответил Альбер, успокоившись от таких сердечных слов. – Но моя кровь вскипает сильнее, чем раскаленная лава, и я прихожу в бешенство, когда думаю, что мы здесь застрянем, в этом проклятом месте.

– Застрянем? Как это мы застрянем? Почему?

– А ты разве не остался без коня?

– Тем лучше! Я пойду пешком и буду охотиться на своих двоих. Этак я, по крайней мере, не рискую свернуть себе шею. Наконец, я добуду себе лошадь на ближайшем пункте, который попадется нам по дороге.

Восторженные возгласы, скорей похожие на вой, прервали их разговор. Это чернокожие, привлеченные выстрелами и надеждой на обильную еду, двинулись по следам охотников и, увидев на берегу реки животное, убитое Александром, кричали от радости.

А наш новоиспеченный хирург уже сложил инструменты, подобрал карабин и ушел в том направлении, откуда доносились крики. Его товарищи следовали за ним, ведя в поводу изнуренных лошадей.

Бечуаны были измучены голодом, и голод торопил их. Однако они ожидали, пока придут законные владельцы туши. На радостях, а может быть, и для того, чтобы как-нибудь скрасить томительное ожидание, они затеяли пляску, в равной мере живописную и бешеную. Тот, который служил нашим европейцам проводником, стоял рядом с тушей и потрясал копьем, которое готов был вонзить ей в бок. Европейцы не могли сдержать возгласов удивления, увидев эту чудовищную тушу. Гигантской величины слон возвышался над водой, как глыба серого гранита. Прирученный слон, встречающийся в Индии, или такой, какого показывают в зверинцах, не выдержал бы ни малейшего сравнения с этим могучим первобытным африканцем, павшим на родной земле. Сраженный колосс внушал восхищение, почти ужас, против которого не устоял бы никакой храбрец. Огромные передние ноги слона достигали берега. Голова лежала на земле, поддерживаемая слегка изогнутыми снизу вверх желтоватыми бивнями. Между двумя бивнями вытянулся в траве хобот, застывший в мертвой неподвижности, продолжая линию, образуемую телом и широким лбом. Характерным признаком слона африканской породы является плоский лоб с легкой выпуклостью, в то время как у слона азиатского имеется посередине лба вмятина. Чрезвычайно сильно развитые уши прикрывают верхней своей частью почти половину шеи, а нижний край достигает груди. На боках кожа серая, крепкая, испещренная глубокими скрещивающимися бороздами, точно на животное накинута грубая сеть. Бока покрыты жесткой, короткой и редкой шерстью. Вся остальная часть туши никакой шерсти не имеет.

Вышина его, должно быть, не меньше четырех метров. Человека, который стоит позади головы, не видно. Правый бивень имел почти три метра в длину. Левый – короче сантиметров на тридцать, окончание его кажется обломанным или стертым. Эта особенность удивила наших европейцев. Однако они не нашли бы в ней ничего удивительного, если бы жили в стране слонов подольше и лучше знали их обычаи. У слона – как у самца, так и у самки – левый бивень всегда короче и легче правого и больше блестит. Это объясняется тем, что, принимая пищу, слон хватает хоботом охапки покрытых листьями ветвей и заносит их в рот слева направо. Таким образом, ветви трутся о левый бивень и с течением времени стирают его. Кроме того, слон имеет привычку ощупывать почву именно левым бивнем. Короче говоря, слон – левша.

Вождь чернокожих все еще продолжал стоять в позе гладиатора, с копьем в руке.

– Да что это ты тут делаешь? – спросил его по-английски Александр, заинтересованный его поведением. – Слон убит, совсем-совсем убит. Его добивать не надо!

– Уйдите, белые вожди! Уйдите! – ответил бечуан.

– Почему?

Чернокожий что-то пробормотал, чего Александр не понял, отошел на шаг и, с силой раскачав свое копье, метнул его слону в брюхо. Затем он с изумительным проворством отскочил назад.

Раздался страшный треск. Кожа на слоне лопнула, образовался разрыв длиной в метр, и через него с шумом кузнечных мехов вырвались газы.

Альбер и Александр были потрясены. К счастью, они стояли чуть в стороне. Но бедняга Жозеф, который следил за каждым движением бечуана, был непреодолимой силой отброшен на самую середину реки.

– Карай! – выругался он и в ярости поднялся. – Бот гадина! Не иначе как у него б жиботе выла́ торпеда!..

– Ну вот, – хохоча сказал Альбер. – Теперь я понимаю, что проводник давал нам правильный совет. Вот уже часа три, как слон убит. А солнце шпарит. Естественно, что у слона образовались газы во внутренностях и кожа натянулась, как барабан. Говорят, если проколоть слоновую тушу, которая пролежала на солнцепеке целый день, то взрыв получится такой, точно выпалили из пушки. Я об этом слыхал и теперь вполне этому верю… Ну что ж, ешьте! – прибавил он, обращаясь к бечуанам.

Но как бы ни были эти бедняги измучены голодом, они отнюдь не набросились на тушу, вопреки ожиданиям молодого человека. Их вождь отрезал у слона хобот, ловко отделил передние ноги и со всей скромностью и вежливостью поднес эти наиболее лакомые части европейцам.

Затем он сделал знак.

Видели ли вы когда-нибудь, с какой яростью свора сент-юберских собак или пуатвинских полукровок, удерживаемая хлыстом псаря, бросается на припасенную для нее часть оленьей туши, едва лишь доезжачий приподнимет покрывавшую мясо оленью шкуру? Даже если видели, то едва ли сможете представить себе, как на гору слоновьего мяса набросились аборигены Южной Африки. Это была неописуемая мешанина из рук, ног, туловищ, содрогавшихся в неистовых конвульсиях. Вооруженные копьями, ножами, топорами, кирками, чернокожие, крича, урча, ревя, взгромоздились на свой чудовищный трофей. Они расталкивали друг друга, дрались на шероховатой шкуре слона, которую им с трудом удавалось вспороть, раздирали мясо руками, рвали сухожилия, ломали кости, купались в крови, валялись в жире, ныряли во внутренности. Голод терзал их все сильнее, они пожирали огромные куски сырого мяса целиком, не разжевывая, резкими глотательными движениями, словно животные на птичьем дворе, которые спешно стараются насытиться. Женщины, мужчины, дети полными пригоршнями поедали жир, куски кишок и все, что легко было проглотить.

Вскоре обнажился слоновий скелет. Среди чернокожих были и такие, кто целиком забрался внутрь слоновьего трупа и вылез оттуда покрытый кровью с ног до головы.

Это чудовищное насыщение длилось час. Затем, когда было уже немало съедено, когда вместо печально запавших голодных животов появились объемистые выпуклости и когда больше никто не жевал, несколько до отвала наевшихся сотрапезников замогильными голосами затянули странную заунывную песню.

Проводник не знал, как бы еще доказать свою благодарность трем европейцам, и, вместо того чтобы соснуть на песке и предаться перевариванию только что съеденной обильной пищи, стал рыть довольно широкую и глубокую яму. Когда она была готова, проводник опустил в нее слоновьи ноги, засыпал их золой, углем и хворостом, видимо собираясь оставить их так на всю ночь, как того требуют классические правила местной кухни. Но тут его остановил Александр.

– Мне было бы любопытно узнать, – обратился Шони к своему другу де Вильрожу, – какого роста был мой слон.

– По-моему, это трудно установить.

– Не очень.

– Черт! Во-первых, у тебя нет никаких точных измерительных приборов. Во-вторых, туша лежит на боку. Не вижу, что ты тут сможешь предпринять.

– А у меня на карабине, на прицеле, нанесены сантиметры и миллиметры, так что мне нетрудно отметить дециметр на куске кожи. А затем я перенесу этот дециметр на ремень и сделаю на нем десять делений. Вот тебе и метр.

– Ладно. Единицу измерения ты придумал неплохо. Но это еще не разрешает всех трудностей.

– Не торопись. Я измеряю длину окружности одной ноги слона. Получается метр и девяносто сантиметров. Помножить на два. Получается три метра восемьдесят. Это и есть рост слона.

– Да быть не может!

– Совершенно точно. Этот способ проверил знаменитый исследователь доктор Ливингстон и считает его безошибочным. Но, конечно, он применим только ко взрослым слонам.

– Браво, дорогой Александр! Ты молодец!

Затем Альбер обратился к вождю бечуанов, который был немало заинтересован его измерениями:

– А теперь, приятель, приготовь нам свое жаркое. Ибо если твои соплеменники уже наелись, то у нас животы все еще подводит.

Бечуан не столько понял слова, сколько догадался, о чем говорит белый, и показал, что несколько ломтей хобота жарятся у него на медленном огне.

– Вот и отлично! И спасибо за внимание. Если вкус соответствует запаху, то блюдо должно получиться восхитительное. Александр, Жозеф! За стол!..

– А хобот и в самом деле восхитительное блюдо! – заметил неутомимый болтун через несколько минут с набитым ртом. – Сейчас, когда наши тревоги миновали и это мясо вливает в меня свежие силы, мне становится неловко оттого, что я поддался дурному настроению.

– Еще бы! О чем тужить? Тебе даже не пришлось искупаться, и все твои ранки засыхают сами собой. Через два дня все пройдет! Но лицо у тебя такое, точно ты дрался с двадцатью злыми кошками.

– Ты прав, не стоит тужить! Тем более что для начала наши дела идут неплохо.

– Теперь у нас, как и у наших спутников, имеется изрядный запас продовольствия.

– Я говорю о другом. Помимо удовольствия от охоты, о котором не стоит забывать, ты не берешь в расчет слоновую кость.

– Верно! Я и не подумал!

– Тогда слушай меня, бескорыстный ты человек! Тебе известно, сколько примерно весят бивни твоего слона?

– Думаю, килограммов сто оба.

– Самое меньшее. А почем слоновая кость, ты знаешь?

– Пятнадцать франков кило, если мне не изменяет память.

– Совершенно верно. Сто раз пятнадцать – это полторы тысячи, если только верно, что арифметика – наука точная. Стало быть, одна остроконечная цилиндрическая пуля, помещенная между ухом и глазом этого честного толстокожего, принесла тебе полторы тысячи франков.

– Здорово! Главное, какой удивительно точный арифметический подсчет. Однако позволь мне заметить, хоть я и рискую добавить ложку дегтя в бочку твоих медовых иллюзий…

– Я слушаю…

– Ты забываешь перевозку.

– Я как раз об этом и хотел сказать. Челюсть второго слона, которого так аккуратно распорол носорог, представляет неменьшее количество товара и, стало быть, неменьшую денежную ценность. А что касается того слона, которого подбил Жозеф, то его мы еще, пожалуй, тоже найдем и о нем поговорим отдельно. Во всяком случае, сегодняшнее утро принесло нам не меньше трех тысяч франков чистого дохода.

– Но опять-таки перевозка этого громоздкого товара…

– Это касается наших лошадей. Мы на них аккуратно навьючим четыре бивня. На ближайшей станции мы оставим бивни на хранение и потребуем их, когда будем возвращаться. А уж тогда одно из двух: либо мы найдем клад, который ищем, и тогда мы эти бивни подарим начальнику станции; или же мы будем возвращаться с пустыми руками. В этом последнем случае мы где-нибудь приобретем фургон и быков и увезем свой товар, не считая всего прочего, что нам удастся собрать.

– Что ж, неплохо. А припасы на обратный путь?

– Наши славные бечуаны показывают нам, как это делается. Они уже отдохнули, и смотри, как они заботливо разрезают остатки мяса на тонкие ломтики. Ты догадываешься зачем? Они развесят это мясо на деревьях на самом солнцепеке и будут держать до полной просушки. Это то, что в здешних местах называется «билтонг», а в Мексике – «тасахо». Они сделают то же самое со вторым слоном и таким образом надолго обеспечат себя пищей. А теперь мы здесь устроимся самым удобным образом. Уж положись на меня. Скоро ночь, а мы здорово устали. Наши бечуаны разведут костры, чтобы отогнать диких зверей, которых, несомненно, привлекут запахи бойни. Мы расположимся неподалеку от ямки, в которой к нашему обеду тушатся слоновьи ноги – которые впору назвать не ногами, а подножиями башен. Это будет нам на завтра. А пока – спать! Пусть благотворный сон принесет нам отдых после трудного дня.

Однако этому столь естественному пожеланию не суждено было сбыться. Не прошло и трех часов с той минуты, как глубокая тишина объяла лагерь, как в перелеске, в нескольких шагах от спящих, раздался страшный шум. Европейцы и туземцы вскочили, схватились за оружие и заняли оборонительные позиции. Стреноженные лошади стали беспокоиться и пытались порвать свои путы.

Шум все усиливался, и трое друзей выбивались из сил, чтобы хоть как-нибудь прекратить переполох, в котором слышались крики животных и обезумевших людей.

Глава 6

Четыре разбойника. – Подвиги Альбера де Вильрожа запечатлены неизгладимыми письменами на лицах «Похитителей бриллиантов». – В заброшенном шалаше. – Полугиппопотамы-полубизоны. – Его преподобие. – Закат разбойничьего промысла. – Любовь и ненависть африканского бандита. – Воры, пьяницы и картежники. – Еще о сокровищах кафрских королей. – План Клааса. – Письмо и газетная заметка. – Сплетение интриг. – Человек, которому нужен труп!

– Пусть меня возьмут черти и пусть они свернут шеи вам троим, если я хотя бы теперь не избавлюсь от этого проклятого француза!

– Брат мой Клаас, мне кажется, вы опять тешите себя несбыточной мечтой.

– Чума на вашу голову, Корнелис! Вы мне всегда и во всем противоречите! У вас какая-то мания…

– Ладно! Только что вы пожелали видеть когти Вельзевула на моей шее, теперь вы призываете на мою голову чуму. Брат мой Клаас, вы заговариваетесь.

– У брата Клааса потемнело в глазах.

– Вы хотите сказать, Питер, «покраснело»: он видел кровь.

– Оставьте меня в покое, Корнелис! И вы тоже, Питер! Что я вам, бабенка какая-нибудь? Подумаешь, видел кровь!.. Да для меня что человека зарезать, что цыпленка – одно и то же.

– Я понимаю, зарезать кафра или готтентота… Но человека нашей расы – это все-таки, знаете, другое дело.

– Это был всего лишь еврей. Я так же спокойно всадил нож ему в горло, как зарезал его собаку. Больше того: у собаки все-таки были клыки, она могла защищаться. А тот еврей сопротивлялся как барашек.

– Тогда я не понимаю, почему вы волнуетесь. Я вас никогда не видел в таком состоянии. Вы меня удивляете и даже тревожите.

– Меня взволновала встреча с французом, пропади он пропадом!

– Надо было в таком случае обойтись с ним так, как вы обошлись с тем нехристем.

– Да ведь вы знаете, что он какой-то демон. Он так же силен, как любой из нас, и при этом куда ловчей и изворотливей.

– Ну уж это положим! Я вас не понимаю! Этот сумасброд вызвал вас на дуэль, а вы были достаточно глупы, чтобы пойти стреляться с ним и промахнуться. Вдобавок вы едва не ухлопали отца той молодой особы, руки́ которой добивались! А теперь вы сплетаете вашему сопернику венок из мирта и лавра и считаете, что он стоит выше таких храбрецов, как мы? Клаас, брат мой, я только что сказал, что вы видели кровь. А сейчас я утверждаю: да вы просто слепец!

– Ладно! Будет вам! Раскаркались, как вороны! Его-то тут нет. Он, однако, не очень-то испугался всех нас, вместе взятых, и у вас еще остались достаточно убедительные доказательства на лицах. Взять хотя бы тебя, Корнелис. Ты, конечно, задавака, а все-таки если бы он всадил тебе револьверную пулю не в глаз, выбив половину орбиты, а в самый центр лица.

– Выстрел был меткий, не спорю. Но что из того? Я с ним еще расплачусь при первом же удобном случае.

– А вы, Питер? Почему бы вам не пойти попросить его, чтобы он еще раз сломал свою саблю о ваш череп?

– Дурак! Я потому и сержусь на вас, что у вас была полная возможность свести с ним счеты, а вы…

– Вы, по-видимому, забыли, – возразил тот, кого называли Клаасом, не обратив внимания на то, что ему не дали договорить, – как великолепно он вел отступление, а ведь мы держали его на прицеле. Три недели подряд он разгадывал все наши хитрости, обходил все наши ловушки и сумел не попасться нам на глаза. Он как будто знает местность лучше нас. И когда он наконец соизволил попасться, дело кончилось тем, что двое из нас остались лежать там, на поле битвы. А с ним еще была женщина, которую ему надо было оберегать. Я вас уверяю, это не человек, а демон!

– А нельзя ли узнать, как вам удалось избавиться от него?

– Конечно! Я затем и пригласил вас в эту конуру, чтобы рассказать вам все, что я сделал, и каковы мои дальнейшие планы.

– Говорите, мы вас слушаем.

– Хорошо. Только вы, ваше преподобие, сходите осмотрите местность, нет ли какой-нибудь опасности. Благо у вас глаз как у сервала и слух как у спрингбока. А я тем временем прополощу себе глотку и соберусь с мыслями.

Четвертый субъект, до сих пор хранивший молчание, встал и удалился неслышными шагами хищника, выходящего на охоту.

Еще стояла глухая ночь. До рассвета было не меньше двух часов. Помещение, в котором происходило описываемое нами тайное совещание, вполне заслуживало нелестного названия конуры, данного ему Клаасом. Несколько плохо сколоченных досок, щели между которыми были кое-как заткнуты смесью глины с просяной соломой, и полусгнившие листья вместо крыши – вот и все. Мебель соответствующая. Постелью служила груда листьев, набросанных в углу; вместо стульев – бычьи черепа с рогами, заменявшими подлокотники; вместо стола – не очищенный от коры пень, на котором слезилась сальная свечка. Три огромных длинноствольных ружья с тяжелыми прикладами прислонены к стене. Нетрудно узнать в них те почтенные голландские ружья, которые не изменили своего вида за полтораста лет. В Трансваале и в Оранжевой республике колонисты передают их из рода в род и пользуются ими еще и поныне, несмотря на все достижения современного оружейного дела.

Единственное изменение, которое привнесли эти отчаянные рутинеры, заключается в курковой системе. Да и на это потребовался упорный труд двух поколений. Конечно, этот старый железный лом не может выдержать никакого сравнения с современным карабином, однако в руках таких прекрасных стрелков, как буры, он все еще представляет весьма грозную опасность. На столе стояли большие, наполненные кап-бренди бычьи рога с ремнями из кожи гиппопотама, на полу валялись сумки, в каждой из которых можно было бы поместить трехмесячного теленка, как зайца в ягдташе босеронского охотника.

Эти громадные ружья, безразмерные сумки и рога, вмещающие достаточно водки, чтобы напоить целый взвод, вполне соответствовали росту и телосложению хозяев. В хижине находились три гиганта в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет. Помесь бизона с гиппопотамом. Шесть футов роста. Длинные, круглые, толстые, тяжелые, неотесанные туловища, к которым прикреплены до безобразия могучие конечности, делали их похожими на людей другой породы и другого века. Лица, обожженные горячим африканским солнцем, не имели той бледности, которая свойственна креолам Гвианы и Больших Малайских островов. Это – широкие простоватые лица с правильными чертами, и все же есть в них грубость и жестокость, свойственные крупным толстокожим.

Все трое носят одинаковые куртки и штаны из желтоватой кожи. Это платье исцарапано колючками и покрыто пятнами жира и крови – крови людей и животных. Все три гиганта поразительно похожи друг на друга. Однако благодаря некоторым неизгладимым особым приметам, которые имеют двое из них, спутать их невозможно. Эти особые приметы – последствия страшной борьбы, на которую намекал субъект, называемый Клаасом.

Корнелис – кривой. Вместо левого глаза у него страшный, лилового цвета шрам, по-видимому полученный от выстрела в упор из мушкета.

У Питера на голове, от бровей до темени, тоже великолепный рубец, проложенный, как пробор, посередине головы и делящий шевелюру на две абсолютно симметричные части. Вид этого рубца наводит на мысль о добром клинке и твердой руке, но также и о черепной коробке, не боящейся испытаний.

Несколько слов, оброненных Клаасом в минуту дурного настроения, заставляют предположить, что к этим двум шедеврам пластической хирургии причастен Альбер де Вильрож. Все трое сидят молча: они ждут возвращения своего разведчика. Внезапно и одновременно, с точностью в движениях, которая восхитила бы прусского капрала, они хватают рога, откупоривают их, высоко поднимают и льют себе прямо в глотку, глухо урча, как урчат звери, утоляющие жажду.

Их товарищ появился в эту минуту как из-под земли. Его появление казалось чудом. Несмотря на обостренность чувств этих детей природы, ни один из белых дикарей не слышал его приближения.

– Эге, ваше преподобие! – громко смеясь, воскликнул кривой Корнелис. – Откуда вы, дьявол вас побери, взялись? Правда, у меня всего один глаз, но он видит хорошо, а уж слух у меня лучше, чем у любого кафра…

Гримаса, которая могла бы сойти за улыбку, прорезала на секунду лицо вошедшего, затем оно снова превратилось в непроницаемую и мрачную маску. Этот человек представлял поразительный контраст со своими тремя товарищами. Если в них можно было с первого же взгляда узнать буров – а точнее, Boors (мужланов), как англичане называют буров, живущих вне общества, – то у этого все черты выдавали уроженца метрополии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Баобаб (Adansonia digitata) – дерево или, вернее, целый растительный агрегат, обладающий необычайной живучестью; его ствол можно выдолбить, рубить, жечь, а дерево будет продолжать расти; доктор Ливингстон описывает случаи, когда баобаб рос после того, как дерево было срублено, а также установил, что некоторые ветки выросли еще на английский дюйм после того, как ствол был срублен. (Прим. автора.)

Вернуться

2

См. рисунки О. Кастелли «Альфред Марш в Западной Африке» (с. 51) и «Саворньян де Бразза в Конго» (с. 52).(Прим. редактора.)

Вернуться

3

Ливингстон утверждает, что в Южной Африке есть много колючих растений и деревьев, снабженных колючками разной величины и формы: прямых, длинных и тонких, коротких и толстых, имеющих вид обыкновенного крючка, или крючка рыболовного, или наконечника копья, или шила; они бывают так крепки и остры, что разрезают кожу, как бритва; стручки, орехи, шелуха – словом, все коробочки, которые содержат семена этих растений, окружены колючками; одни плоские, как монета, и на них торчат две колючки, как раз посередине, чтобы впиться в ногу первого же животного, которое на него наступит и перенесет его на большое расстояние; другие, из вида Uncaria procumbens, которые называют чертовым когтем, вооружены множеством страшнейших шипов, с помощью которых они цепляются ко всем, кто проходит мимо; когда такое растение впивается в быка, бедное животное чувствует себя беспомощным и начинает мычать от боли.(Прим. автора.)

Вернуться