Михаил Пырков
Стартап

Ивану Моисеевичу посвящаю.

Он так ждал эту книгу…

1.

Неприятный зуммер телефона внутренней АТС застал капитана Зиновьева врасплох: по личному смартфону он (в переписке на популярном сайте знакомств), с почти охотничьим азартом, договаривался о встрече с очередной понаехавшей дурочкой.

Красный огонёк напротив второй сверху кнопки селекторного аппарата требовал ответить непосредственному начальнику, полковнику Некрасову. Вот, если б горела самая верхняя лампочка – не жди ничего хорошего: генерал *** вызывал к себе лично только для экзекуций. Его замы, сплошь генерал-майоры да генерал-лейтенанты, по внутреннему распорядку, напрямую к чужому подчиненному могли обращаться только в критических случаях – таких на памяти капитана ещё не бывало.

По тому же распорядку все телефонные разговоры внутри конторы должны были проходить только по «конторской» АТС: параноидальное начальство (в чём-то правое, конечно) в своё время пыталось запретить пронос любых сотовых во все здания Конторы по всей стране. Еле переубедили – а вдруг «гражданский сотрудник» затребует немедленной встречи, ибо вот прямо сейчас можно уругвайского посла вербануть?

Однако медлить не стоило. Капитан с сожалением прервал переписку, убрал смартфон в ящик стола и поднял трубку селектора.

– Капитан Зиновьев!

– Женя, зайди ко мне, если не сильно занят.

– Сейчас, Юрий Николаевич!

Зиновьев прекрасно изучил интонации своего начальника: если тот говорил просто «Зайди!», надо было нестись сломя голову; когда звучало «Нужен доклад по теме «***», то было полчаса на подготовку; фраза «Капитан Зиновьев! Зайдите!» требовала скорейшей, но без фанатизма, явки в форме и при регалиях – начальник пускал пыль в глаза очередному окучиваемому бизнесмену. Ну, а уж если звонила секретарша – натягивай камуфляж, маску-каску, хватай АК (макет, конечно, кто ж даст с боевым оружием по конторе разгуливать?) и всем отделом бегом в кабинет полковника: наехали на какого-то бедолагу, спасать от подлого рэкета нужно.

Вспомнив последнее такое шоу, улыбку было не удержать: над рожей банкирчика, сначала испуганной, а потом, по-детски, восторженно сияющей при виде семи автоматчиков в касках ржали на каждой пьянке. Банкирчик тот оказался замазанным: некто технично заснял его с мальчиками и требовал внушительную сумму за видеозапись.

(Обычно, избавление от наезда не обставлялось драматическими эпизодами из кино: пыточные, горячие утюги, вывоз в лес с последующей копкой могилы себе, прочие устрашения – все эти примочки остались в прошлом. Шантажистов оперативно вычисляли (ну не Джеймс Бонды они!); предъявив удостоверение, аккуратно сажали в микроавтобус с затонированными и зашторенными окнами; автомобиль трогался и некоторое время катил по городу в полной тишине.

В 99 процентах случаев «пациент» был уже с мокрыми/грязными штанами, сидел тихо и смотрел на сотрудников, как кролик на удава. Выдержав почти театральную паузу, начинали разговор, обращаясь к пассажиру по имени-отчеству. Доставалась папочка с «делом», назывались причина, обстоятельства и мрачные последствия данной встречи.

Тут в беседу вступал старший группы и предлагал сделку: рэкетир выдаёт весь компромат с «исходниками», даёт письменную гарантию на прекращение всяких поползновений в сторону подзащитного, за что под роспись получает 10 процентов от вымогаемой суммы. В противном случае – камера, утюг, могила etc.

Соглашались все.

Конечно, людям веры нет – в это время вторая группа оперативников делала выемку всего, что касалось данной операции. Взламывать умеют не только двери.

«Защищаемому» объявляли, что скостили сумму вполовину, и выдавались устные гарантии в полной безопасности.

Платили все.

В результате в архиве появлялось два новых дела, а «на крючке у Мюллера» – два новых внештатных сотрудника. И никакой стрельбы, никаких драк, погонь и крови. Маржу (на последующей пьянке) делил старший по операции, не забывая, впрочем, о начальстве и «общаке».)

Сейчас же интонация шефа озадачила. Поразмыслив пару секунд, капитан собрал все свежие сводки, сложил их в папку, добавил в неё несколько чистых листов, поправил галстук, запер кабинет и пошёл по вызову.

В приёмной начальника управления «**» секретарша, с головой залезшая в монитор, мельком взглянула на посетителя, мотнула головой в сторону двери кабинета и обратно погрузилась в экран. Зиновьев условным стуком (два резких, но не громких, и, через секунду, третий; у каждого сотрудника был свой шифр стуков, так шефу удобнее) обозначил своё прибытие, дождался приглашения и открыл дверь.

Несмотря на открытое окно, в кабинете было накурено так, что хоть топор вешай. Дымить на рабочем месте неофициально разрешалось только сотрудникам от начальника управления и выше, и ещё в одной-единственной из десятка допросных, специализирующейся на некурящих пациентах. Сейчас же был явный перебор, а полковник, к тому же, раскуривал очередную сигарету.

Капитан, сколько помнил себя, столько помнил и полковника – тот был не частым, но самым почётным гостем в их доме. Родители, никому не позволявшие курить в квартире, в любой мороз безжалостно выгонявшие «куряк» на балкон, в гостиной всегда держали наготове чистую пепельницу: «а вдруг дядя Юра приедет?»

В этом не было лизоблюдства или подхалимажа: отец Зиновьева был знаком с Некрасовым ещё со школьных времён – сдружились на Всесоюзных математических олимпиадах, а на юниорских шахматных турнирах несколько раз сражались в финалах, с переменным успехом. Обоим прочили большое будущее в науке, но жизнь распорядилась по-своему.

Зиновьев-старший рано женился, пошли дети, потом слом времён… Не до науки стало и стране, и гражданам – дети кушать хотят постоянно. Молодая семья с грехом пополам получила институтские дипломы, безуспешно побарахталась в бизнесе, пока не прибилась на непыльную работу в госструктурах.

У Некрасова же профессия была на роду написана: коренной москвич; отец-комитетчик вышел в отставку генерал-майором; дед и вовсе – заслуженный работник НКВД, чудом проскочивший все чистки 30-х годов. Робкие попытки поговорить с родителями о карьере в науке были самокритично пресечены отцом: «Не родит свинья бобра!». Ведомственный институт открыл свои двери настежь.

И вот сейчас возможный (в другой жизни) доктор наук, а то и член-корр., этой самой наукой и занимался, только в другом русле. Впрямь, если не хотят делиться технологиями, даже за деньги – приходится их воровать.

Полковник кивнул головой на стул, жесты головой здесь в ходу и в почёте. Капитан сел на полумягкий стул, не откидываясь на спинку – ситуация не располагала к расслаблению – и внимательно смотрел на начальника. Тот молчал. В другой ситуации можно было полушутливо спросить: «Вызывали?», и обыграть ситуацию, однако, не сейчас.

Наконец, Некрасов задушил сигарету в переполненной пепельнице и сказал:

– Скажи мне, Женя, что ты знаешь об «эффекте Паиса»?

В папке, принесённой капитаном, ничего даже близко похожего не было. «Во влип!» – пронеслось в голове. Врать или придумывать было бессмысленно.

– … ничего.

– Плохо.

Так сильно Женечка не потел с момента, когда мама увидела выпавшую из кармана упаковку презервативов. Тогда ситуацию спас и разрядил папа, шутливо объяснивший жене, что той рано становиться бабушкой, и сын об этом заботится. А сейчас! Кто спасёт? Спасайся сам – молчи и внимай.

Дверь кабинета бесшумно открылась, секретарша внесла тощую папку, положила её на стол начальника, произнесла: «По теме», и быстро вышла.

Полковник открыл папку, в которой оказалось всего два листа, быстро просмотрел их и толкнул бумаги в сторону подчинённого.

– Вот! Галочка и то больше знает! А ты, ведущий специалист управления, с видами на должность заместителя начальника… Как мог такое пропустить?

Буквы прыгали перед глазами; из прочитанного Зиновьев понял только то, что американцы закрыли программу по исследованию какой-то физической ерунды, закрыли, впрочем, из-за бесперспективности. Можно было парировать, мол, «если у них ничего не вышло, почему у нас получится?», но начальник, во-первых, мог разозлиться, а во-вторых, ситуация вынуждала хвататься за каждую соломинку.

Дело в том, что полковник Некрасов был начальником управления с приставкой «ВрИО», то есть, «временно исполняющий обязанности», что отнюдь не гарантировало его полное утверждение на генерал-лейтенантской должности. Да, и желающих на это место было предостаточно. Ещё одна осечка, и полковник уйдёт в запас, а капитан поедет продолжать службу в Магадан, ловить воров-золотодобытчиков. Перспектива не сильно радужная.

Последняя операция прошла не совсем удачно, поставленную задачу выполнили, но не так, как надо: «Джавелин» на Украине спёрли, успешно вывезли, доставили в Москву, оповестили об успехе начальство и военных, с почестями и кортежем повезли на полигон в Алабино…

Военные сухо поблагодарили и завели в закрытый павильон, где один «Джавелин» стоял на стенде, готовый к пуску, а второй, разобранный до винтика, лежал на огромном столе. Опоздали.

Для того, чтобы всем удержаться на своих местах, нужно было придумать нечто выдающееся.

– Бери бумаги, бросай своих девок, вообще, всё бросай! Связывайся с Академией Наук, даю тебе в прямое подчинение двух сотрудников, и три дня на-всё-про-всё. Все имеющиеся материалы получишь к вечеру. О последствиях говорить не буду. Понял?

– Так точно, товарищ полковник!

– Приступай.

2.

Питер Горелик раскачивался в кресле офиса на восьмом этаже режимного здания на ***-роад, обхватив руками курчавую голову. Напротив него сидел бизнес-партнёр Сэм Лазар и с глубоким удивлением наблюдал, как быстро заканчивается бутылка добротного бурбона.

– Питер! Я не знал, что ты выпиваешь.

– Сегодня я определённо напьюсь. Сэм! Три года псу под хвост, три года!

– Что случилось?

– Вот, на, смотри! Читай!

Горелик бросил в сторону собеседника бумагу.

Лазар достал очки в золотой оправе, надел их и стал вчитываться в текст. Осознав, что написанное не светит ничем хорошим, он побледнел и произнёс:

– Ты думаешь…

– Да, Сэмми! Это конец!

Внезапно Горелик перешёл на русский.

– Эти суки закрывают проект! Это не просто конец, это п*здец!

Лазар ответил:

– Питер, пожалуйста, говори по-английски! Иврит ты плохо знаешь, а я плохо знаю русский. Сойдёмся на английском, о’кей?

Это было сказано по-русски, очень мягко, как бы – утешающе, но с таким диким английским акцентом, по которому последний бомж распознает иностранца.

Горелик никак не отреагировал на просьбу, тем не менее, перешёл на предложенный язык.

– Они закрывают проект. Якобы, он – бесперспективен. Они водили меня за нос три года. Не только меня, но и тебя – тоже! Мы с тобой давно дружим, я тебя втянул в это, как я буду отвечать перед тобой?

Лазар прекрасно помнил, как несколько лет назад Горелик прибежал к нему с горящими глазами и новым стартапом. Лазерный луч невиданной мощности и феноменальной давности для трансляции рекламы на поверхности Луны, построенный на эффекте Паиса – звучало (как минимум) крайне перспективно. И тут же родился каламбур – «Lazar with laser!», шутка для посвящённых.

Сэм знал, что отец Горелика занимался эффектом Паиса ещё в восьмидесятые годы в СССР, в закрытом НИИ. Это направление Академия Наук прикрыла под предлогом недостаточной материальной базы и длительностью разработки промышленного образца. Горелику-старшему пришлось заниматься математическим моделированием всякой ерунды.

Когда границы приоткрылись, глава семьи склонил родных к эмиграции, мотивируя предстоящими в стране большими переменами, и не факт, что в лучшую сторону. Конечной точкой были Штаты, но кто ж об этом объявит в открытую? Ну, Хайфа – так Хайфа, лишь бы не кибуц.

В Союзе продали всё, что можно продать; недвижимость передали на хранение родственникам и друзьям – рынок жилья был под запретом. Архив пришлось оставить на даче у двоюродного дяди: перед выездом репатрианты были вызваны на беседу в известные органы, где им чётко объяснили, что ни одна бумажка вывозу не подлежит.

Да и пёс с ним, с архивом! Голова-то на что? Тем более, голова Горелика.

Потащили с собой и Горелика-деда, вдовца, ветерана войны. Тот отбивался, насилу уговорили. Оказалось – не зря: деду тут же была выписана мощная пенсия, в Израиле ветеранов чтут и уважают. На эту пенсию вся семья жила пару лет, потом засобиралась в США. Тут уж дед отыгрался на славу: «В Штаты? Без меня. Я здесь – еврей, а кем я буду там – неизвестно!»

Так и жили: Горелик-дед ходил на ветеранские сходки и парады, пел в хоре пенсионеров, в общем, оттягивался; Горелик-отец перебивался случайными заработками и пытался устроиться по специальности; Горелик-внук учился в *** университете, благо, английский в совершенстве. Всем троим иврит не давался никак, от слова «совсем».

Ничто не вечно под Луной: певец-ветеран упал с приступом прямо на очередной сходке, до госпиталя не довезли. Погоревали, похоронили, ещё погоревали, и через год оказались в Нью-Йорке.

Горелик-отец устроился в русскоязычную газету с Брайтон-бич, и обитал в крохотной съёмной квартирке. Пётр, превратившийся в Питера, продолжил обучение в *** университете (с рекомендациями профессора Каца можно поступить куда угодно, кроме ПТУ) и жил в кампусе, периодически навещая родителя.

Советский Союз давно помер, в России – бардак, самое время вывезти архив. И, о совпадение! Дача дяди сгорела буквально накануне звонка с просьбой. Так бывает…

Горелик-старший вздохнул и сел за восстановление архива по памяти. Питер тем временем благополучно закончил университет, устроился в аналитическое подразделение очень крупной компании, и занимался так противным отцу математическим моделированием.

Тут отец смекнул, как можно подтянуть сына к «делу всей жизни», на то он и Горелик: «А слабо, сынку, просчитать этот эффект до конца? А потом придумать, как его применить?» Чадо загорелось в первый раз.

Решение пришло очень нескоро, но оно было настолько красивым, что хоть сейчас на «Нобелевку» замахивайся. Вот, с ним и прибежал Питер к Лазару.

Деловое чутьё Сэма сработало моментально: состряпали контракт и бизнес-план, быстренько оформили стартап, красиво выложили его на сайте, договорились о публикации в бумажной версии – сейчас попрёт!

Не тут-то было: информация с сайта пропала через час, а ещё через час в дверь офиса постучали, и люди в штатском крайне вежливо, но настойчиво пригласили «проехать». Так, морально сбитые с ног и недоумевающие Горелик с Лазаром оказались в здании на ***-роад, где уже пребывал растерянный Горелик-отец.

Там всем троим вежливо объяснили, что тема их стартапа – засекречена; что они продвинулись в этой теме дальше всех, и что им не мешало бы влиться в группу разработчиков. Кто из Гореликов возглавит группу – решать им. Из плюшек – госслужба, госконтракт, мощнейшая медицинская страховка, бесплатные жильё и авто, и прочее, что полагается.

Как тут не согласишься?

Горелик-папа возглавлять отказался, мотивируя отказ возрастом, болезнями и усталостью, но изъявил готовность во всём поучаствовать. Сын о таком карьерном взлёте даже во снах не мечтал. А Лазар пусть занимается экономической частью. Работа закипела.

И вот теперь Питер Горелик сидел напротив Лазара и пьянел на глазах.

– Сэм! Они вытерли об нас ноги! Они выжимали из нас все соки, чтобы мы просчитывали их проект! Как я не догадался?

– Подожди, Питер, на нас же потратили кучу денег?

– Они уже отмазались! Почитай новости! Они говорят, что затраты на проект составили 650 штук. На самом деле – 28 миллионов Сэмми, 28! И это только на нашу группу.

– Как они оправдываться будут?

– 650 штук – это из открытого финансирования, остальное – из закрытых статей Пентагона, чтобы ни один журналист не раскопал.

Горелик попытался встать, но не удержался: его повело в сторону, но вовремя вскочивший Лазар поймал его. Питер начал плакать.

– Сэм! Что я скажу отцу?

– Не знаю, Питер. Давай-ка я лучше отвезу тебя домой. Как говорят у русских: утро вечера умнее?

– Мудренее, Сэм, мудренее. Не знаешь ты русский.

Пока ехали в машине, Горелик безуспешно пытался дозвониться до отца, и, в итоге, заснул. Лазар довез Питера до дома, дотащил спящего друга до дивана в холле, аккуратно положил, снял с него ботинки и продолжил попытки дозвониться уже по стационарному телефону. Несколько раз послушав длинные гудки, Сэм положил трубку и, тихонько закрыв дверь, пошёл к машине.

То, что папа уже сутки как сидел с открытыми глазами, в неестественно откинувшейся позе, перед компьютером с новостью о прекращении проекта, они узнали на следующий день. Полиция вскрыла дверь по требованию сына. Обширнейший инфаркт, мгновенная смерть.

3.

Визит капитана Зиновьева в Академии Наук не просто ждали – седой доктор наук аж подпрыгивал от нетерпения перед турникетом.

– Профессор Жилин?

– Да, да, конечно! А Вы, эээ…

– Капитан Зиновьев. Здравствуйте.

– Ах, да, простите. Ну же, пойдёмте скорее!

Махнув рукой на медицинскую маску, которую хотел надеть визитёр, профессор за рукав поволок капитана через открывшийся турникет к лифту и, жестикулируя свободной рукой, горячо заговорил:

– Вы, знаете, коллега, я, после звонка Вашего начальника, ночь не спал! Эта тема для нас сейчас очень актуальна: ей в своё время плотно занимался Борис Ио…

– Профессор! Давайте поговорим в Вашем кабинете, а то, знаете ли…

Тут Женечка сделал рукой странный пасс, который, по его мнению, собеседник должен был понять как «все всё слышат». Собеседник понял. Вздрогнув, широко открытыми глазами посмотрел на капитана, и сказал:

– Простите, я всё время забываю о специфике Вашей службы. Нет-нет, не в кабинете, лучше – в лаборатории.

– Как угодно.

Лифт неспешно доехал до нужного этажа, профессор выскочил первым и, показывая на одну из дверей, пригласил посетителя войти.

Внутри лаборатория представляла из себя обширное помещение, разделённое на рабочие места-ячейки где невысокими перегородками, а где и стеклянными стенами от пола до потолка. Разномастные компьютеры были всюду, в глубине зала Зиновьев увидел допотопный ЕС-1036 со стриммерами. Присутствовал и большой холл с несколькими столами, расставленными так, чтобы за них можно было сесть со всех сторон, для дискуссий, то есть. Людей в помещении не было.

Поймав оценивающий взгляд Зиновьева, профессор сказал:

– Это – лаборатория теоретики.

– А сотрудники где?

– Я их выгнал в практическую, чтоб не мешали.

И махнул рукой в сторону подвала.

– Впрочем, это не важно. Вы знаете…

Беседу надо было брать под контроль.

– Профессор! Простите, что снова Вас перебиваю, но, во-первых, давайте присядем, а во-вторых, я – Ваш гость, не будем торопиться, я от Вас никуда не убегу.

– Ах, да, извините, я излишне взволнован.

Жилин усадил посетителя за стол, побежал к двери, крикнул в коридор: «Машенька! Свари нам кофе, пожалуйста!», и сел напротив.

– Ну-с, приступим.

Профессор выдохнул, взял себя в руки, и заговорил более спокойно.

– Так вот: интересующей нас и, как я понимаю, вас, темой в своё время плотно занимался Борис Иосифович Горелик. Он ведь был одним из моих оппонентов на защите кандидатской…

Капитан подумал: «Горелик? Уже интересно», открыл принесённую с собой увесистую папку, глянул на первый лист, удостоверился, что не ошибся, и продолжил внимательно слушать профессора. Тот опять потерял контроль над собой и начал говорить быстрее.

– Тему закрыл учёный совет Академии Наук, а Борис Иосифович поработал у нас ещё некоторое время и уехал в Израиль. Обиделся. После его увольнения мы обнаружили, что все его индивидуальные наработки куда-то делись. Нет, то, что делали в группе – всё на месте, а его персональные буквально испарились. Мы, конечно, сделали оргвыводы, и с тех пор храним и обрабатываем информацию несколько по-другому.

Зиновьев кивнул головой в сторону древнего компьютера:

– Для этого и держите вон тот антиквариат?

Профессор обернулся в сторону взмаха головы, усмехнулся и ответил:

– Не только. Для меня он – ностальгия, для молодых – наказание.

Тут в дверь постучали, и без приглашения вошла великовозрастная девушка с подносом и в белом халате. Впрочем, они все там были в белых халатах, кроме капитана.

– Это Машенька, наш МНС.

(Да,– подумал Женечка. – В каждом уважающем себя заведении есть такая Машенька-Катенька-Зиночка-Раечка. Но эту держат не для секса, им тут не до траха. А я б ей…)

Женщина внимательно посмотрела на капитана, как-будто прочитав его мысли, поставила на стол две кружки, сахарницу и вышла, виляя бёдрами. Зиновьев задумчиво следил за походкой: надо бы узнать номерок телефона…

Жилин перехватил взгляд посетителя и сказал:

– У Машеньки очень серьёзные проблемы в личной жизни – мужики бегут от неё, как тараканы от кипятка. Не советую.

– А Вам, профессор, палец в рот не клади. Всё видите!

Оба рассмеялись. Официоз был преодолён, можно было начинать работу.

– Я продолжу. Несколько лет назад мы решили снова поднять тему эффекта Паиса, но снова зашли в тупик. И тут выясняется, что этой темой уже три года занимаются в Америке!

Профессор достал из кармана пачку, вытащил оттуда сигарету и стал нервно мять её пальцами. Зиновьев удивлённо смотрел на собеседника – пепельниц он здесь не заметил, да и табаком не пахло.

– Кто-то из коллег раскопал сведения, что несколько лет назад заявляли о стартапе, основанном на данной теме, но стартап этот как сквозь землю провалился. Мы решили, что его взяли под крыло ваши заморские оппоненты. И тут снова появляется информация о нём!

Сигарета в пальцах Жилина сломалась, он с сожалением посмотрел на неё, и выбросил останки в корзину для бумаг.

– Вы попали в точку, профессор, их разработкой заинтересовался Пентагон. Наши оппоненты – из другого ведомства, но Пентагон нам, безусловно, тоже интересен. Впрочем, тему они всё-таки закрыли.

Учёный вскочил, забегал по залу и почти закричал:

– Да, закрыли! Но ведь чем-то они три года занимались?! Ведь есть какие-то результаты, хотя бы и отрицательные! Ведь что-то они сделали?

– Вы опять угадали. Они даже собрали экспериментальную установку.

Профессор остановился как вкопанный и широко открытыми глазами глядел на капитана.

– Откуда Вы знаете? Впрочем, я опять забыл, из какой Вы конторы.

– Да, наша контора должна всё знать, как тот киножурнал.

Жилин бухнулся на стул, снова ухватил собеседника за рукав и горячо заговорил:

– Голубчик! Не томите! Вы же не просто подразнить меня пришли? Что у Вас есть?

– У меня есть полное описание и даже чертежи этой установки.

– Показывайте! Показывайте! Показывайте!!!

Учёный буквально кипел и был готов оторвать деталь пиджака собеседника. Зиновьев аккуратно высвободился из хватки и заявил:

– Безусловно покажу, профессор, но, для начала, два вопроса.

– Конечно! Задавайте. Если Вы о гостайне, так мы все тут…

– Это мне известно. Первый вопрос: проектом руководил некто Питер Горелик…

– Петька?!

– …а в штате состоял его однофамилец по имени Борух. Кто они?

Жилин усмехнулся.

– Борис Иосифович поменял-таки имя. А Питер – это его сын, Петька, Пётр.

– Как-то странно: сын Бориса-Боруха – и Пётр.

– Дело в том, что его жена почему-то была уверена, что бытовой антисемитизм из анекдотов перейдёт в погромы, и заявила мужу: «Или у сына будет русское имя, или ты его никогда не увидишь!» У неё была очень тяжёлая беременность, врачи еле спасли мальчика, и детей у неё больше быть не могло. Впрочем, бьют по морде, а не по паспорту… Зачем Вам это?

– Для понимания ситуации. Это и был второй вопрос.

Зиновьев открыл папку, вынул из неё первый лист, свернув, положил его в карман и вручил остальное профессору. Тот с жадностью выхватил её, и начал буквально глотать глазами содержимое. Бегло перелистав листы, он, с горящими глазами, сказал:

– Я должен показать это коллегам. Вы позволите?

– Безусловно.

Жилин метнулся к дисковому телефонному аппарату, навертел номер и крикнул в трубку:

– Все наверх!

Через тридцать секунд в лабораторию гурьбой вломились восемь мужчин-белохалатников и загомонили:

– Мы в курилке были! Изнылись все от нетерпения! Ну, что там, профессор?!

– Вот, смотрите.

Коллеги кинулись к папке и практически вытолкнули Зиновьева из-за стола – они его просто не замечали. Капитан сел в стороне, однако, на расстоянии, доступном для записи звука: диктофон должен был делать свою работу, и делал её исправно.

Учёные вырывали друг у друга листы бумаги, жестикулировали, перебивали друг друга, спорили, соглашались, сыпали научными терминами. Слышались возгласы:

– Они пошли совсем другим путём!

– Это невероятно!

– Какое красивое решение!

– Не просто красивое – изящное!

Кричали и спорили все, кроме одного. Тот молча сидел с краю стола, подбирал брошенные другими листы, внимательно их читал и аккуратно складывал в стопочку. Периодически кто-то из спорящих стопочку эту ворошил, пытаясь найти нужный лист, но, после того, как бумага была в очередной раз брошена на стол, она снова возвращалась на своё место.

Импровизированный симпозиум продолжался два часа. Взъерошенный и потный от волнения профессор резюмировал:

– Горелики творчески переработали направление, от которого мы отказались в восьмидесятых. Считаю эффект Паиса доказанным. Мы можем приступить к практическим работам! Мы соберём и опробуем эту установку!

Все дружно закивали головами, как вдруг «молчун» твёрдым уверенным голосом сказал:

– Эта установка работать не будет.

Повисла гробовая тишина. Первым в себя пришёл Жилин:

– Объясните, коллега! Обоснуйте своё мнение.

Оппонент встал, положил руку на пачку бумаг и заговорил:

– Во-первых, здесь не хватает чертежей нескольких узлов и деталей – их грамотно изъяли. Во-вторых, для работы такой установки требуется колоссальная мощность. Где мы её возьмём? Запустим реактор в Дубне? А самое главное – никто, почему-то, не подумал о рефракции. Один луч должного эффекта не принесёт.

Все опять загалдели. Кто-то, пробиваясь сквозь общий гвалт, крикнул в сторону «молчуна»:

– Мы разложим луч по спектрам! И будет несколько потоков! Проблема решена!

Все снова замолчали и уставились на «отщепенца». Тот усмехнулся и продолжил тем же тоном:

– Допустим. Потребляемая мощность возрастёт кратно. Да ладно, мощность – даже со всеми чертежами собирать установку мы будем минимум года два, без них – все пять, а то и больше. Нас кто-то будет ждать?

В тишине и молчании профессор опустился на стул и на выдохе произнёс:

– Вы правы, коллега. Вот бы нам уже готовую установку…

Вслед за Жилиным выдохнули все коллеги, включая «молчуна». Зиновьев, напряжённо следя за битвой умов, достал мобильник, набрал номер и произнёс в трубку:

– Вариант «четыре».

Выслушав секундный ответ, завершил вызов, сияющим взглядом обвёл присутствующих и заявил:

– Мы доставим вам эту установку.

4.

Лазар постучался в дверь дома компаньона и прислушался. Ответа или приглашения не последовало. Постучался ещё раз. Вновь – тишина. Тогда визитёр достал из кармана телефон и попытался дозвониться. Впрочем, безрезультатно дозвониться он пытался с утра. Вызов шёл, ответа не было. Отдалив трубку от уха и максимально близко подойдя к двери, он услышал знакомую мелодию – телефон надрывался внутри. Тогда Лазар осторожно потянул дверь на себя, та была не заперта.

Сэм зашел в дом и обомлел от увиденного: Горелик лежал на диване в холле дома в носках, мятых брюках и изрядно несвежей рубашке, повернувшись лицом к спинке. По всему дому стояли раскрытые картонные коробки для переезда, в которые абы как были сбросаны вещи.

Особо выделялся стоящий у дивана рыжий, советского производства, тоже раскрытый, чемодан из кожезаменителя с ремнями и никелированными пряжками. На боку можно было разглядеть полувыцветшую, сделанную шариковой ручкой надпись на русском языке: «Горелик Петя. 5 отряд». В чемодан были аккуратно сложены старые фотоальбомы, пронумерованные канцелярские папки из новых времён и исписанные ученические тетради. Сверху лежал портрет улыбающегося Горелика-отца, в рамке и за стеклом, с траурным крепом в нижнем углу.

Дополняли интерьер разгрома распахнутые настежь шкафы с остатками не сложенных ещё вещей. Около дивана валялись две бутылки из-под водки. На барной стойке, отделявшей кухню от холла, стояли.ещё несколько бутылок, пустых и початых, перемежаясь с такими же, пустыми и наполовину выпитыми, бутылками с газировкой. Там же была пепельница и пара коробок с засохшими надкусанными кусками пиццы. (Ну, хоть закусывает! – усмехнулся про себя Лазар.)

– Привет, Сэм! – сказал лежащий, не поворачивая головы.

– Привет, Питер! Как ты догадался, что это я?

– А кому, кроме тебя, я нужен? И твой парфюм не спутаешь ни с чьим другим. Ты пижон и эстет, бреешься каждый день, иногда и дважды. К тому же, местных жлобов жаба задушит покупать такой дорогой одеколон. Ты только дверь открыл, я понял, кто пришёл.

– Неужели мой аромат перебил твой рукотворный смог? И когда это ты начал курить?

Горелик махнул рукой на гостя, не меняя положения тела.

– Ай, так, по-пьянке. Помню, в школе папа унюхал от меня запах табака и заставил выкурить всю пачку зараз.

Лазар взял стул, поднёс его к дивану, развернул спинкой к лежащему, почти уже присел, но передумал, встал и развернул стул на 180 градусов. Горелик тем временем продолжал монолог.

– Да, всю пачку этого мерзкого «Космоса». Как меня тошнило! Я тогда думал, что охоту дымить мне отец отбил на всю жизнь. Жизнь… Какая сейчас, к чертям, жизнь?

Лежащий внезапно, рывком, сел, и всем корпусом подался к сидящему компаньону, да так, что тому пришлось отшатнуться. И было от чего: чёрная недельная щетина, засохшее пятно кетчупа на щеке и горящие бесовщинкой глаза, в упор смотрящие на собеседника.

– Они убили отца, Сэм! Они убили его!

Горелик резко встал, и быстрым шагом, почти бежа, направился к барной стойке, извлёк откуда-то мутный, захватанный гранёный стакан, налил его наполовину и, выдохнув, залпом выпил. Со стуком поставив посуду на стол, вытерся рукавом, взял из коробки кусок пиццы, с сомнением понюхал его и бросил обратно. Затем достал из кармана пачку, извлёк оттуда сигарету, зажёг её, затянулся, закашлялся и тут же потушил.

Лазар подошёл к другу, стоящему опустивши голову и уперевшись руками в столешницу, аккуратно взял посудину, повертел её в руках и поставил обратно.

– Где ты достал такое необычное стекло?

– Это называется «стакан». Курьер дал.

– Какой курьер?

– Который водку привёз.

– Ты купил это?

– Нет, он мне его подарил.

– Какой добрый и щедрый курьер!

– Нет, Сэм, он просто русский.

– На нём было написано, что он русский?

– Неудачная шутка, Сэм. По акценту узнал. Он спросил, вечеринка у меня, или день рождения. Я сразу понял, что он из России, и ответил по-русски – поминки. Мы выпили с ним одну бутылку и проговорили почти час. Потом он сбегал в машину и принёс вот этот стакан в картонной упаковке.

Горелик усмехнулся, немного помолчал и сказал:

– Представляешь, Сэмми, он не хотел брать с меня денег! Еле всучил. А от чаевых он наотрез отказался.

– Ты бы мог перевести их, в чём проблема?

– Этот интернет-магазин принимает только наличные.

Потом повторно усмехнулся, пододвинул к себе стакан, вновь налил половину, также залпом выпил, но занюхивать не стал – запил газировкой прямо из горлышка.

– Прости, Сэм, тебе не предлагаю, помню, что ты от того, как винную пробку понюхаешь, уже начинаешь распевать свои дурацкие американские песенки и дико хохотать. Я завидую тебе.

– Зато ты пьёшь, как заправский русский.

– А кто я, Сэмми? Я ведь даже не обрезан.

Вторая сигарета раскурилась уже без кашля, и Горелик начал ходить взад-вперёд по холлу.

– Понимаешь, сколько себя помню, мы всегда ставили ёлку на Новый Год. Когда мы это сделали в Израиле, соседи настучали нашему куратору по размещению. Тот пришёл к нам, посмотрел на дерево и с горечью в голосе поведал, что так делают 90 % репатриантов. Но мы так привыкли! Это главный наш праздник, как и День Победы, а не Песах и не Пурим, ты это понимаешь? А эти хумусы и фалафели? Я хочу пельменей с бульоном и свиную отбивную с жареной картошкой, они мне – «это не кошерно». Идите вы в задницу с вашим кошрутом!

В запале монолога сигарета упала на пол, Питер растоптал её, потом поднял и бросил в пепельницу.

– Помнишь, я показывал тебе фотографию, где мы стоим втроём, в резиновых сапогах и с лукошком, полным грибов? Ты ещё спросил, когда мы успели съездить в Россию. Это вовсе не в России: богатый репатриант настолько по ней скучал, что заказал в Сибири плодородный грунт и саженцы сосен. Всё это он высыпал и рассадил на двенадцати гектарах. Сосны прижились, а через несколько лет пошли грибы. Мы насобирали полное лукошко лисичек!

Говорящий остановился, глубоко вздохнул и продолжил.

– Когда мы возвращались домой, почти у самого дома в эту корзинку вцепился какой-то идиот с пейсами и в шляпе, и начал что-то орать на иврите. Дед с ним чуть не подрался. На шум прибежал полицейский, который с грехом пополам говорил по-русски, оттащил этого придурка и перевёл его крики: мол, это грязная пища, и есть её нельзя. Мы ответили, что будем есть то, что хотим, и никто нам не указ. Полицейский перевёл. Тогда этот поц в шляпе, убегая, крикнул что-то, от чего полицейский помрачнел. Мы потребовали перевода, но тот только покачал головой и ушёл.

Лазар внимательно смотрел и слушал.

– За этим цирком из окон и с балконов наблюдала вся улица. Когда мы поднимались к себе, Аркадий Израилевич со второго этажа через полуприкрытую дверь поинтересовался, поняли ли мы, что нам было сказано. Дед не успел открыть рот, а Аркаша, это чмо в майке, полосатых домашних брюках и с плешью, внятно сказал: «Ортодокс вам сказал – вы не евреи!» и захлопнул дверь. Деду тогда стало плохо прямо на лестнице, две недели лежал в госпитале. Я тогда сильно хотел набить рожу Аркадию и тому, в шляпе, но отец запретил. После этого мы с папой твёрдо решили ехать в Америку, но дед не хотел.

Горелик подошёл к стойке, снова налил полстакана, поднял, некоторое время подержал стекло в руках, но пить не стал и стукнул стаканом о столешницу с таким усилием, что часть содержимого пролилась на стол.

– После смерти деда мы приехали сюда. На второй день первый же попавшийся мне на улице черный остановил меня и, размахивая ножом-бабочкой, потребовал кошелёк. Я и в Союзе мог за себя постоять, а тут какой-то накуренный шибздик! Чем бы дело закончилось, я не знаю, метрах в двухстах за моей спиной показалась полицейская машина. Этот обсос сказал мне, глядя в глаза: «Убирайтесь в свой Израиль, куроеды, мы скоро устроим вам похохотать!», и сквозанул в переулок. Патруль подъехал, копы вышли из машины, один из офицеров спросил, всё ли у меня в порядке. Второй тем временем светил фонариком в тьму. Задали вопрос, желаю ли я подать заявление, я отказался. Они отвезли меня домой, по дороге прочитали лекцию о том, что сопротивляться не следует, надо отдать деньги – жизнь ведь дороже. В их словах я услышал безысходность.

В очередной раз выдохнув, Питер снова взялся за стакан, на этот раз выпив только половину от налитого, утёрся рукавом, выбрал в коробке засохший, но не надкусанный кусок пиццы, отъел внушительный кусок и, не торопясь, начал жевать.

(Как странно на него действует водка, – подумал Лазар, – и взгляд прояснился, и помятость расправилась.)

– Да, в Союзе мы были евреями, но в лицо нам никто не тыкал! Приехали в Израиль, и вдруг оказались не евреями. Как так? Ладно, поехали в оплот мировой демократии, снова стали евреями, но второго сорта! Сэм, как ты думаешь, почему все новые репатрианты живут на Брайтоне? Потому, что не могут выучить язык? Вовсе нет! Ни одна старая еврейская община не хочет нас принимать! Ни одна. Мы – чужие, эдакие недо-евреи. Мы мотаемся по глобусу, как Агасферы, везде лишние. Может, не надо было уезжать из России?

– Ты хочешь вернуться?

– Кому я там нужен, ни кола, ни двора, ни капиталов.

– А голова?

– Там своих хватает.

– У тебя совсем нет денег?

– Я всё вложил в этот проклятый стартап. Нет, отец мне кое-что оставил. Он покупал на моё имя акции, вкладам в банках не верил. Когда я забирал архив из его квартиры, в первой же тетради нашёл листочек с логической задачкой из детства. Сначала не обратил на него никакого внимания, а потом понял, что это – шифр. Я разгадал его за три минуты, взял отвёртку, открутил пластиковую панель в прихожей, за которой был закрытый сейф. Догадаться, каков был код, дело нехитрое: его придумал мой папа, и шифр этот – дата моего рождения.

– Значит, у тебя кое-что есть?

– Именно – кое-что! По сравнению с тем, что было, совсем немного. Впрочем, без отца и этого бы не было. Содержимого сейфа мне хватит на остаток жизни в условной Камбодже, чтобы ни в чём себе не отказывать. Так что, просплюсь, помоюсь, упакую вещи и – адью!

Горелик потянулся за новой сигаретой. (Дело принимает новый оборот! – почти вслух подумал Лазар. – Надо его взбодрить.)

– И, всё-таки, сколько было в сейфе?

Питер с ухмылкой посмотрел на собеседника и сказал:

– Не обижайся, Сэм, но ты – истинный американец. У вас только и разговоров, что о деньгах: кто сколько заработал, у кого какой бизнес, как бы этот бизнес замутить, да чтоб поприбыльней. Вы бездуховные люди! Вам деньги застили глаза! Что ты сверлишь меня взглядом?! Ну, 280 тысяч в акциях и 145 тысяч наличными. Мало?!

– Откуда у твоего отца такая сумма? Его годовой доход был максимум 40 тысяч!

– Папа играл в преферанс в закрытом клубе на Брайтоне, с такими же агасферами, как и он. Пока его туда пускали. Ты не забыл, что он – математик? Впрочем, о чём я? И у тебя на уме одни деньги! Я знаю, что ты тоже солидно потратился на этот клятый стартап. Ты пришёл требовать возмещения убытков?

Горелик закипал. Ситуация явно накалялась.

– Ты ловко выведал, сколько у меня наличных, – Питер начал кричать, – назови сумму! Я тебе всё время рассказываю об отце, а тебя интересуют только его деньги! Ты алчный, как все американцы! Назови, уже, сумму! И закончим на этом! С нашей дружбой, с нашими отношениями, с нашим бизнесом, гори он в аду! Со всем закончим!

Оратор яростно схватил бутылку, налил стакан до краёв, в три глотка осушил его и, с криком «Финита ля комедия!», с размаху хлопнул стекло об пол.

Стакан разлетелся вдребезги со звуком взрыва небольшой гранаты. Горелик поднял глаза на друга и оторопело сказал:

– Сэм! У тебя рана на лице…

Лазар, до сего момента с каменным лицом и стальным взглядом наблюдавший за истерикой, также невозмутимо потрогал скулу рукой, увидел на пальцах кровь, подошёл к большому зеркалу, нащупал застрявший в коже осколок стакана и выдернул его. Другой рукой аккуратно достал чистейший носовой платок, приложил его к ране и, подойдя к светильнику, начал с интересом рассматривать «на просвет» кусок стекла.

– Ну, вот, – горько усмехнулся Горелик, – теперь у тебя есть все основания подать на меня в суд за нанесение физического ущерба…

Лазар молча подошёл к барной стойке и бросил осколок в пепельницу. Горелик удивлённым взглядом проводил полёт стекла.

– Если ты успокоился, я буду говорить. – Сэм посмотрел на количество крови на платке: рана была пустяковой. – Деньги, безусловно, важны в нашей жизни. Даже буддийские монахи без них обойтись не могут. Но, помимо денег, есть ещё важные компоненты жизни. Дружба, например. Заслуги и слава учёного. Почёт и уважение. Цель в жизни. Наш стартап. Своим поведением ты предаёшь отца, Питер! Своим унынием ты разочаровываешь всех, кто тебя знает! Как же твои слова про «дело всей жизни»? Ты от них отказываешься?

Немного помолчав, Горелик ответил:

– Да, Сэм, отказываюсь. На эту удочку я больше не клюну. Всё. Сдулся Петя.

– И всё-таки, что ты собираешься делать?

Питер, понуря голову, прошёлся по холлу и сказал:

– Дед мне рассказывал, что был на родине своего отца только раз в жизни, летом сорок четвёртого, когда они, с боями, освободили забытое Б*гом местечко. Могилу предка он не нашёл. Так вот, этим займусь я. Найду могилу прадеда, обустрою там фамильный склеп, и перевезу прах деда и отца туда, на их историческую родину. Хватит мотаться по свету.

– А где это местечко?

– В Белоруссии.

Лазар выдержал паузу и чётким ровным голосом произнёс:

– Между прочим, тебя там ждут.

5.

В кабинете полковника Некрасова было непривычно свежо: в полуоткрытые окна вливалась хоть ещё и сырая, но уже тёплая московская весна. К тому же, побрызгали чем-то антитабачным, чтоб некурящим было комфортнее. Пепельницу спрятали. Галочка внесла шесть дымящихся кружек кофе, издававших такой аромат, что сразу вспоминалась настоящая турецкая кофейня, та, что для своих, а не подделка для туристов.

Кружек было именно шесть, по числу участников: хозяин кабинета и ведущий сотрудник управления от конторы сидели по одну сторону длинного стола; профессор и трое его коллег-учёных расположились напротив. За кофе сразу принялся только «молчун-правдоруб».

Между тем, настроение у всех было разное: полковник с лёгкой улыбкой рассматривал приглашённых; профессор был взволнован и еле сдерживался от желания начать говорить; второй из «белохалатников» обалдело оглядывал интерьер кабинета; третий смотрел на полковника, как кролик на удава; «главный оппонент» был невозмутим, скорее суров, и разглядывал гущу, оставшуюся от моментально выпитого кофе; капитан внимательно изучал «молчуна», подмечая все жесты и действия.

Наконец Некрасов, решив, что паузы достаточно, открыл заседание.

– Ну-с, приступим! Я полагаю, что представляться смысла не имеет, вас ведь оповестили, куда и к кому приглашают на совещание. Капитана Зиновьева вы уже знаете. Вас, профессор, мы, конечно, тоже знаем, а вот своих коллег представьте, пожалуйста.

(Чего нас представлять? – Подумал «молчун». – Ваша контора знает всех как облупленных)

Профессор вскочил и взволнованно начал отвечать:

– Господин, эээ… Товарищ полк…

Некрасов мягко перебил учёного:

– Давайте без чинов, просто по имени-отчеству.

– Ах, да-да, конечно!

Жилин судорожно полез в карман пиджака, вытащил оттуда визитку, подслеповато в неё всмотрелся и продолжил:

– Простите. Да. Юрий Николаевич, я несколько удивлён форматом и местом проведения совещания. Право, я бы предпочёл видеть более широкий круг участников, впрочем, это не важно…

– Важно, Сергей Кондратьевич, очень важно. Мы и так совершили большую ошибку, принеся материалы по теме нашего сегодняшнего совещания в вашу уважаемую организацию.

Полковник внимательно посмотрел на подчинённого. Тот никак не отреагировал, продолжая изучать четвёртого учёного.

– Отчего же ошибку?!

– Об этом я сообщу в конце совещания. Продолжайте, профессор.

– М-да. Итак: кандидат наук, доцент кафедры «***» Иван Иванович Храмцов, наш главный специалист по лазерам и всем, что с ними связано.

Представленный встал, кивнул головой и сказал:

– Профессор меня перехваливает!

– Не скромничайте, голубчик, присаживайтесь. Если установка заработает, докторская у Вас в кармане.

Храмцов засияв, сел.

– Далее, наш самый молодой коллега, доцент кафедры «***», Серёжа… эээ, простите, Сергей Анатольевич Терещук. Именно он заострил наше внимание на забытом эффекте Паиса и его новых аспектах.

Второй представляемый вскочил и затараторил:

– Видите ли, когда я случайно обратился…

Жилин прервал его:

– Коллега, Вам обязательно дадут высказаться.

– Да, извините.

Терещук покраснел, шмякнулся на стул, и, еле справляясь с волнением, продолжал смотреть на полковника во все глаза.

– И, наконец, доцент Павловский, гуру во всём, что связано с прикладным применением наших наработок. Почти тот самый «Гоша» из фильма, только «Гоша» с учёной степенью.

Молчун не вставая кивнул головой, продолжая изучать дно кружки.

Профессор ожидал, что доцент тоже встанет, однако тот продолжал буравить взглядом кофейную гущу. Желая сгладить неловкость ситуации, Жилин сказал:

– Видите ли, господа, мы в некотором роде волнуемся, ведь мы все в этом здании в первый раз…

– Не все. – Павловский резко поднял глаза на капитана. Видимо, он с самого начала встречи почувствовал на себе пристальный взгляд Зиновьева. Тот быстро отвёл глаза. – Далеко не все.

Молчун медленно повернул голову в сторону Некрасова и произнёс:

– Не так ли, полковник?

Повисла гробовая тишина. Учёные буквально вылупились на коллегу. Некрасов с лёгкой, почти отеческой улыбкой смотрел на Павловского. Всё ещё стоящий на ногах Жилин снова попытался разрядить обстановку:

– Простите, я забыл упомянуть имя-отчество нашего глубокоуважаемого…

Полковник рукой остановил профессора:

– Мы давно знакомы с Владимиром Георгиевичем. Больше двадцати лет.

– Двадцать два.

– Вы считали?

– Нет, всегда помнил нашу первую встречу. Правда, и кабинет был поскромнее, и звание поменьше, и тема встречи была другая, хотя встречей это назвать трудно. Вы ведь тоже не забыли, а, полковник?

– Такое не забудешь. Вы, Владимир Георгиевич, оказались крепким орешком. Из-за Вас я получил выговор со всеми вытекающими, меня ведь уже представили к капитану, пришлось ждать ещё год. Впрочем, на ошибках учатся. Вы преподали мне хороший урок.

– И Вы мне. Я тогда потерял веру в человечество.

– А, по-моему, наоборот – нашли.

– Это смотря с какой стороны смотреть!

– Если б не та беседа, Вы бы не были доцентом, а гремели котелком по зонам, а я был бы капитаном-пенсионером, сидел в занюханном ЧОПе на дежурствах.

– Полковник! Вы хотите всем присутствующим поведать о грехах моей бурной молодости?

– Отнюдь. Не вспомни Вы ту встречу, Владимир Георгиевич, я бы и не упомянул ни о ней, ни о нашем знакомстве.

Павловский шумно выдохнул, откинулся на спинку стула и стал смотреть в потолок.

– Итак, когда высказались на личные темы, предлагаю перейти к нашему общему делу! – Внезапно повеселевший полковник обвёл взглядом присутствующих. – Прошу вас высказаться о насущных проблемах. Профессор, Вам слово.

Жилин снова вскочил.

– Благодарю Вас! После визита уважаемого эээ…

Профессор посмотрел на Зиновьева, но полковник подсказал:

– Евгения Эдуардовича.

– Простите, да, конечно, Евгения Эдуардовича, мы провели несколько совещаний и составили список очевидных проблем, без решения которых даже не стоит приступать к серьёзной работе над установкой. В составлении этого перечня живейшее участие принял доцент Павловский.

Жилин посмотрел на доцента, тот продолжал безучастно разглядывать потолочные светильники.

– Я продолжу. Есть несколько серьёзных проблем, начну по возрастающей. Первая – оптика. Я полагаю, что американские оппоненты просто так её не отдадут?

– Вы правильно полагаете. Они сняли всё, что представлялось им ценным и секретным. – Полковник усмехнулся. – Но чертежи оптики, на отсутствие которых указал в первой дискуссии Владимир Георгиевич, у нас появились. Мало того, эти чертежи мы уже переслали специалистам на ЛОМО и УОМЗ. Там нас заверили, что смогут изготовить оптику в сжатые сроки, тем более, что подобные наработки у них, оказывается, уже есть!

При упоминании своего имени Павловский несколько напрягся и, как показалось Некрасову, слегка повёл ухом.

– Прекрасно! Следующая проблема – помещение. Нужно несколько тысяч квадратных метров просто на первичную сборку. У нас таких площадей нет.

– Монтировать будем прямо на месте испытания. Военные обещали всестороннюю помощь и поддержку. Они готовы предоставить даже шасси от ЯРСа, если, конечно, это нам понадобится.

Доцент глянул на полковника и стал внимательно его слушать.

– Чудесно. Затем есть проблема с механизацией самой установки: приводы оптики, зеркал и прочее. В России это не выпускают, а в Европе или Америке подобное из-за санкций не купить!

– Купим или закажем в Китае или на Тайване. Пятьдесят рублей ведро. И пусть оно хоть каждую неделю ломается, пока наши Кулибины своё не придумают или не скопируют.

Присутствующие засмеялись. Павловский улыбнулся и сел на стул с прямой спиной. Теперь он уже не отрывал взгляд от полковника.

– Далее. Бюджет. Кто будет оплачивать колоссальное энергопотребление установки?

– Те, кто её придумал.

– Но каким образом?!

– Они бизнесмены, и знают, что делают.

– Простите, товарищ полковник, ой, Юрий Николаевич! Ну какие из Гореликов бизнесмены? Борис, ну, теперь Борух, при Советском Союзе толком на машину не смог накопить, а тут затраты будут просто астрономические.

– Горелики же не одни над этой установкой работали. И без хорошего бизнес-плана им никто бы копейки не дал. Тем более, цента. Так что, установка будет окупать себя сама.

– Тогда встаёт вопрос щепетильности: прекрасно зная Бориса, как вы уговорите его вернуться в Россию?

– Его не надо будет уговаривать. Он скончался.

Жилин уставился на полковника.

– Когда?

– Неделю назад.

– Ковид?

– Инфаркт.

– Упокойся с миром! – дрожащим голосом сказал профессор и неумело перекрестился.

Павловский покосился на коллегу – за тем особой набожности никогда не замечалось.

Некрасов выдержал некоторую паузу и произнёс:

– Теперь осветите главную проблему.

– Да-да, конечно. – Профессор вытер лоб платком и печальным голосом произнёс. – А главная проблема, решения которой мы не находим, это энергоснабжение! Я, некоторым образом, знаком с генерацией электроэнергии в России, свободных мощностей нет и не предвидится. Даже если мы методом ударной комсомольской стройки возведём на БАЭС пятый энергоблок, на это уйдёт четыре года! Никто столько ждать не будет.

– А почему обязательно Россия?

– Не шутите так, Юрий Николаевич, не в Иран же мы поедем!

– И не в Иран. Так что, Сергей Кондратьевич, собирайте рабочую группу из семи человек, через неделю выезжаем.

– Позвольте полюбопытствовать, и куда же?

– Об этом – чуть позже. В начале совещания я обещал сказать, почему считаю встречу в вашем учреждении нашей ошибкой. Так вот, буквально на следующий день после визита капитана Зиновьева на встречу с Вами и Вашими коллегами, из вашей организации произошла утечка информации, поэтому мы и встречаемся сегодня в столь узком составе.

Жилин побледнел.

– Вы хотите сказать, что среди наших сотрудников есть… есть шпион?!

– Ну, зачем так громко? Просто предатель.

– И Вы знаете, кто он?

– К сожалению, пока нет. Впрочем, это вопрос времени. Но вернёмся к месту нашей командировки. Сейчас я сообщу вам информацию, о которой все догадываются, но никто не рискует говорить об этом вслух: Царь дал прямое и чёткое указание всемерно помогать Батьке. Деньгами особо не можем, самих обложили, а вот дать заработать – это пожалуйста. Так что, собирайтесь, через неделю выезжаем в Минск.

Павловский пронзительно посмотрел на полковника.

– Если я и коллеги правильно Вас понимаем, нужное количество энергии нам даст…

– Да. Островец.

6.

– Расскажи ещё раз.

– Питер, имей совесть! Я делал это уже дважды!

– Ну, третий раз – на счастье. Ну, пожалуйста!

– Ты меня на чём-то хочешь поймать?

– Нет-нет, просто твой рассказ – как бальзам на душу.

Служебное жильё было подготовлено к сдаче, вещи аккуратно упакованы, пол помыт, следы недельной пьянки уничтожены. Замотанные скотчем коробки стояли у двери, сверху, как король на троне, располагался рыжий чемодан из кожзаменителя.

Сам хозяин пожитков блистал гладко выбритым лицом, новым костюмом и ослепительно белой рубашкой, только красные глаза и лёгкий тремор в руках выдавали последствия грандиозного запоя.

Лазар был доволен увиденным.

– Кстати, Пит, я принёс тебе пива.

– Нет, Сэм, теперь самый крепкий напиток для меня – это крепкий кофе. Сварить тебе?

– Ты же упаковал кофеварку?

– В турке, дружище, в турке. Эту турку мы таскали с собой через полмира, и теперь я буду пить кофе только из неё. К чёрту всё американское! Эти кофемашины варят бурду, а я хочу пить настоящий молотый кофе по-турецки, как в детстве.

– В России был турецкий кофе?

– В Союзе был дефицит, но папа умудрялся доставать кубинский кофе в зёрнах. Это был целый ритуал: мы вытаскивали кофемолку, разматывали провод, насыпали кофе в чашу для помола… Не дай Б*г одно зёрнышко упадёт на пол – лезли за ним под стол, стукаясь головами. Затем закрывали крышку, включали аппарат в розетку, выставляли режим помола, нажимали кнопку и каждый раз спорили, хорошо промололся, или нет. Когда процесс заканчивался, открывали крышку… Сэмми! От одного запаха свежемолотого кофе голова шла кругом! Выгребали всё до последней капельки, до последней крошечки, пересыпали в герметично закрывавшуюся банку, убирали кофемолку, и только после этого варили кофе.

– Сколько раз в день вы этим занимались?

– Ты смеёшься, Сэм?! В лучшем случае – раз в месяц! Кофе держали «на праздник» и для того, чтоб гостям пустить пыль в глаза. А несколько раз в день мы пили чай.

– Да, Пит, это меня всегда удивляло, сколько русские могут выпить чаю.

Пока болтали, кофе, конечно, убежал. Горелик со смехом выхватил турку с плиты, разлил по маленьким кружкам, насыпал себе в кофе пол-ложки сахара и подтолкнул сахарницу к Лазару.

– А сливки у тебя есть?

– Сэм! Ты – преступник! Как можно пить кофе по-турецки со сливками? Вот! Это всё ваши американские привычки: кофе вы пьёте галлонами, но вкуса его не понимаете, вы всё портите молоком или сухими сливками. А чего это ты мне зубы заговариваешь? Давай, рассказывай!

Лазар размешал свою порцию сахара в кофе, аккуратно поднёс кружку к губам, отхлебнул и, обжёгшись, резко отдёрнул фарфор от себя, чуть не пролив содержимое на пиджак. Горелик засмеялся:

– Извини, не написал: «Осторожно! Напиток горячий!», как везде тут пишут.

Сэм поморщился, обтёр губы очередным свежайшим носовым платком и начал рассказ.

– Когда ты на третий день не ответил на мой звонок, я понял, что надо брать всё в свои руки: я поехал в офис и вывез оттуда все бумаги, что мне дали вывезти. Меня вызвали к полковнику МакКормику, тот спросил, когда я освобожу испытательную лабораторию. Я поинтересовался, что мне делать с установкой. Этот тип ответил: «Сдай свою рухлядь в металлолом, хоть что-то заработаешь! Или завтра это сделаем мы».

Отхлебнув подостывший кофе, Лазар продолжил.

– Питер! Ты не представляешь! Я чуть не подпрыгнул от радости – они сами подсказали мне простейший путь. Я помчался в лабораторию, по пути вызванивая металлоломщиков. Один согласился приехать через полчаса. Кстати, пришлось звонить полковнику, чтобы выписали пропуск на этого ржавого бизнесмена.

– Когда мы зашли в помещение, рабочие складывали в коробки снятое с установки оборудование. В такие же коробки! – Лазар ткнул пальцем в сторону двери. – Идиоты! Я оставил жестянщика оценивать вес установки, а сам пулей полетел в строительный супермаркет, где видел в продаже такие коробки. Ты же знаешь, охранник на въезде проверяет только салон, в багажник эти кретины смотрят только при выезде.

Горелик смотрел на друга влюблёнными глазами. Тот продолжал.

– Когда я вернулся, рабочие уже упаковали приборы и механизмы, и сидели на коробках, обсуждая последний матч «Нью-Йорк Янкиз». Они ждали грузовика. Я молил Б*га, чтобы он не приехал, и свершилось чудо – фургон попал в аварию в полутора милях от лаборатории! Грузчики выругались, им очень не хотелось приезжать сюда завтра: опять эти пропуска и обыски. Рабочий день закончился, и они ушли. Металлоломщик всё ещё ходил вокруг установки, по-моему, он даже вспотел, боясь переплатить. Оно и понятно, столько цветного металла!

Лазар допил кофе, посмотрел на дно и сказал:

– Горьковато, но очень вкусно. Свари ещё, пожалуйста!

Горелик метнулся к плите.

– Сэм, продолжай, не останавливайся, умоляю тебя!

Лазар усмехнулся.

– Потом мы стали торговаться. У этого типа железная хватка! Мы сошлись на сумме, я потребовал чек. Железяка, пыхтя, сбегал в машину, выписал мне его и спросил, когда он сможет забрать уже свой металлолом. Я ответил, что привезу его завтра на нашем грузовике, мол, ты же видел, какие тут сложности с пропусками. Он поморщился, но я его обрадовал, что доставка – за наш счёт. Жестянщик уехал очень довольный. Кстати, вот этот чек.

– Да пёс с ним, этим чеком! Рассказывай дальше!

– И вот тут мне пришлось поработать. Для начала распихал все заклеенные коробки в установку, еле влезли. Потом собирал привезённые коробки и набивал их всем, что попадалось под руку, кладя для веса всякие железяки, обмотав их халатами сотрудников, чтобы не громыхали. Заклеивал коробки оставленным рабочими скотчем. Я был весь в мыле, но успел до приезда вызванного мной грузовика с краном.

Рассказчик уже значительно осторожней отпил из поставленной перед ним дымящейся кружки и продолжил.

– Дальше – дело техники. Я состряпал накладную, сгонял к МакКормику, подписал разрешение на вывоз, вернулся на базу, выпустил грузовик… Всё.

– А охранники?

– Они даже не осматривали установку – они рылись в кабине и обыскивали шофёра.

– Вот уроды!

– На наше счастье – да.

Оба засмеялись.

– Что будем делать с жестянщиком? Надо вернуть чек.

– Ни в коем случае! По пути в аэропорт ты зайдёшь в банк и переведёшь эти деньги на свой счёт. Если мы вернём чек, то возникнут ненужные вопросы. Тебе это надо?

– Но железяка будет требовать свои деньги!

– Не будет. Я заехал к нему на следующий день, извинился, и вернул ему двойную сумму в чеке. Наличными.

– Он же проболтается!

– Ни за что. Он понимает, что налоговая возьмёт его за задницу из-за этих наличных. К тому же, он не только трусливый, но ещё и жадный.

– А оборудование? Они же вскроют коробки и поднимут тревогу!

– До следующей ревизии – не вскроют. Коробки уже на складе где-то в Вайоминге, кому там что надо?

– А установка, Сэм, где установка?

– На зафрахтованном грузовом судне. Через… (Лазар посмотрел на часы) два часа она поплывёт в Испанию. Там, как раз, снимают карантин, на Ибице срочно потребовалась новая световая установка. Надо – будет.

– Как тебе это удалось?

– Ты же знаешь, что в молодости я служил в береговой охране, связи остались, и не только среди сослуживцев!

Лазар хитро улыбнулся и подмигнул.

– В море её перегрузят, и через несколько дней она прибудет в Санкт-Петербург, откуда поедет к месту назначения.

– А судно с грузом? Когда обнаружат, что её нет на борту?

– Судно утонет. Завтра. Трещина. Старость, знаешь ли, усталость металла… Не волнуйся, моряки спасутся, там на каждого по два надувных плота. Плюс тройная оплата. Всё будет как надо.

– Сэм! Но это же стоит сумасшедших денег! С ужасом думаю, сколько я тебе должен.

– Отнюдь, Питер, всё не так дорого. Кстати, о деньгах: я полагаю, что нам надо пересмотреть наш контракт.

Горелик встал, прошёлся по комнате, заложа руки за спину, развернулся к компаньону и сказал:

– Всё-таки, я оказался прав! Ты – истинный американец, и ничего бесплатно не сделаешь. Сколько ты хочешь?

– Половину.

– Половину от доходов или половину от прибыли?

– От прибыли, разумеется! И расходы – пополам.

– Контракт больше не будет пересматриваться?

– Нет.

– Я не буду торговаться. Ты и так всё сделал сам.

Лазар встал и пожал протянутую руку.

– Скажи, Сэм, а если бы я отказался?

– Корабль утонул бы вместе с установкой. Без тебя и твоей головы она на самом деле – металлолом.

– Но ты бы ничего не заработал!

– Раз в жизни можно поставить всё на одну лошадь.

Горелик задумался, Лазар внимательно смотрел на него.

– Когда я должен возместить половину расходов?

– Когда установка начнёт приносить прибыль. Расходов будет ещё много, настанет и твоя очередь тратиться. Но сейчас ты можешь возместить мне расходы на твои билеты первого класса по маршруту Нью-Йорк-Мадрид.

– Почему Мадрид? Мы же летим в…

– Потому, что установка плывёт в Испанию, и ты будешь её там встречать. Ты сможешь изобразить отчаянье от того, что твоё имущество утонуло незастрахованным?

Горелик хмыкнул.

– Дальше ты с горя напьёшься…

– Сэм! Я больше не пью!

– …дальше ты с горя напьёшься, и полетишь в Амстердам, развеяться, тут уж, прости, эконом-классом. Там ты погуляешь пару дней, и отправишься в Хельсинки. Купишь тур в Санкт-Петербург, на матч чемпионата Европы по соккеру, я буду ждать тебя уже там.

– Прямо по-шпионски, как-то.

– Питер! Тебя, как носителя гостайны, ни в Россию, ни в Белоруссию напрямую просто не выпустят. А так – проскочишь.

Горелик вздохнул. Немного помолчав, спросил:

– Как ты думаешь, рекламодатели за эти три года про нас не забыли?

– Помнят, и очень хорошо помнят! У них сейчас жуткий кризис: американские обувщики, шведские одёжники, да много кто ещё, они же под китайскими запретами, им нужна реклама, как воздух, необычная реклама, сногсшибательная! Они аж подпрыгнули, когда я им позвонил и напомнил о нашем стартапе. По дороге в аэропорт я тебе вкратце расскажу. А ты, как бывший банковский работник, подумай, как нам легально получить от них деньги. Остров Мэн?

– Я придумаю. Это не Бином Ньютона.

– Ну, что, я заказываю фургон?

– Зачем?

– Как – зачем? А коробки, вещи?

– Это – не вещи, это рухлядь, скарб. Вот чемодан с самым необходимым, и этот, с папиными бумагами. А остальным – пусть подавятся.

Горелик осмотрелся по сторонам, махнул рукой и вышел в дверь.

Уже в машине Питер спросил:

– Сэм, я забыл спросить: ты не боялся, когда подменял коробки?

– Чего я должен был бояться?

– Они же всё увидят на записи с камер!

– Камеры, Пит, сломались ещё в обед.

7.

Как он оказался в Санкт-Петербурге, Питер помнил слабо. Пить Горелик начал ещё в Испании, сразу после выхода из офиса страховой компании. Пил в самолёте по пути в Амстердам, пил в квартале Красных фонарей. В кофе-шопе он загладил кекс с марихуаной отборным голландским нефильтрованным – и всё, провал: кто-то нёс его чемодан; кто-то вёл под ручки на посадку в самолёт; кто-то встречал в Хельсинки, сажал в такси, а затем в туристический автобус; в автобусе какие-то весёлые финны приняли его за русского и накачали пивом; кто-то предъявлял его документы на границе; кто-то (уже в Петербурге) вёз его в микроавтобусе на Московский вокзал и сажал в СВ «Красной Стрелы». Кто все эти люди? В поезде он вырубился окончательно.

Путешественник очнулся на перроне Ленинградского вокзала после того, как его в третий раз спросили на английском:

– Мистер Горелик?

– … Yes.

Спрашивающий перешёл на русский.

– Моя фамилия Иванов. Я сопровожу Вас в гостиницу, а потом – на Белорусский вокзал, до поезда на Минск. Отправление – в 19.53.

Питер вымучил улыбку и произнёс:

– У Вас очень редкая фамилия.

Встречающий улыбнулся в ответ и сказал:

– Я рад, что в столь долгом и бурном пути Вы не растеряли чувство юмора.

– По мне видно, что путь был бурным?

– Да. Вам не мешает освежить себя и костюм. Всё это можно будет сделать в гостинице. Пойдёмте. И наденьте, пожалуйста, маску – сейчас в Москве подцепить коронавирус проще, чем триппер в Амстердаме.

Несмотря на утренний час, город уже увязал в извечной пробке. Автомобиль подолгу стоял на светофорах, разгонялся и снова тормозил; вместо обещанных навигатором одиннадцати минут ехали уже больше получаса. Питер не отлипал от окна: он не был в Москве больше тридцати лет. Старый город умирал, без боя уступая позиции неотвратимо наступающим стекло-бетонным гигантам-уродцам. Впрочем, когда машина свернула на Тверскую, на которой, к удивлению, было свободное движение, Горелик начал узнавать Москву своего прошлого.

Микроавтобус подкатил к оперативно открывшемуся шлагбауму, плавно подъехал ко входу и остановился. Пассажиры вышли из машины по-разному: Иванов бодро выпрыгнул и успел подхватить Питера, чьи ватные ноги, давно не чувствовавшие твёрдой земли, едва не подвели его.

Горелик вновь попытался пошутить:

– Однако, гравитация здесь такая же, как и везде, и совершенно не изменилась, в отличие от города.

Иванов снова легко улыбнулся, не склонный к научным диспутам, взял чемодан гостя и рукой предложил следовать за ним. После кондиционированной прохлады в салоне автомобиля Москва, с её летней бетонной духотой, ударила по больной голове Горелика с силой голландского кексика. Он снова покачнулся. Город его детства – сырой, дождливый и слякотный, вечно пасмурный и тоскливый, весь из серых депрессивных домов, канул в лету. Перемены грандиозные, и Питер не был к ним готов, а к жаре – тем более. Неуверенной трусцой он последовал за Ивановым, перед которым услужливо распахнулись двери.

Родившийся в Москве, хоть и понауехавший, Горелик никогда не был в «Национале». Неожиданное великолепие холла оглушило Питера, мощная роскошь заставляла благоговеть. Среди этого сияния обострённое обоняние, многократно усиленное длительной пьянкой, поверх запахов гостиницы, богатых постояльцев и элитного кофе, распознало знакомый парфюм. Горелик закрутил головой, и в углу увидел небрежно-элегантно развалившегося в кресле Лазара: даже под медицинской маской было видно, что тот улыбается.

– Сэмми!

– Питер!

Горелик со всех ног бросился к другу. Лазар предупреждающим жестом остановил Питера:

– Никаких обнимашек. Только рукопожатие. Соблюдаем ковид-протокол.

Горелик прыгал вокруг компаньона, как маленький ребёнок вокруг новой игрушки.

– Сэм! Сэмми! Дружище! Ты уже здесь! Как ты добрался? Как наши дела? Где установка?

– Все вопросы и ответы – вечером. Тебе надо привести себя в порядок – в таком виде и с таким амбрэ нельзя появляться перед солидными людьми. Поднимемся в твой номер.

– Да, да, конечно. Сейчас, возьму чемодан. Господин Иванов!

Горелик завертел головой. Чемодан ехал на тележке, толкаемой портье, в сторону лифта. Иванов растворился.

– Питер! То-то не так?

– Эээ… Я не рассчитался с господином Ивановым. Сколько я должен?

– Кому?

– Ну, Иванову.

Лазар смотрел в глаза другу и молчал. Горелик понял, что спрашивать о таких мелочах не стóит, сказал: «Ага», и последовал за чемоданом. В лифте Лазар произнёс:

– Бросишь вещи в номере, после чего за тебя возьмутся. Сауна, массаж, здоровый сон. Из тебя надо как следует выбить дурь. К отбытию ты должен быть, словно заново родившийся. Нам предстоит титаническая работа. Вечером за тобой заедут. Встретимся у поезда.

Двери открылись на нужном этаже, Горелик вышел вслед за портье, Лазар остался в лифте.

…Вечером, на перроне Белорусского вокзала, благоухающий и отутюженный, побритый и постриженный, Питер, на самом деле, был совсем другим человеком.

––

– Докладывай.

Полковник Некрасов раскачивался в кресле, задумчиво глядя на дымящуюся в пальцах сигарету. Капитан Зиновьев стоял перед столом с раскрытой папкой в руках. В кабинете они были вдвоём.

– Горелик и Лазар в Москве.

– Хорошо. Как они?

– Лазар – как всегда, а Горелик изрядно потрёпан. Сейчас его приводят в чувство в «Национале». К вечеру будет, как огурчик.

– Вопросы задаёт?

– Кто?

– Ну, не Лазар же! Горелик, конечно! Когда Лазар задавал вопросы?

– Виноват. – Капитан сглотнул слюну. – Задаёт. Общие вопросы задаёт. Деталями не интересуется.

– Ясно. Где установка?

– В Левашово. Идёт погрузка в военный борт.

Некрасов молчал и продолжал следить за дымом.

Зиновьев решился прервать молчание.

– Юрий Николаевич! Есть проблема.

– Говори.

– Судно, вёзшее установку, затонуло не там, где было предусмотрено.

Полковник бросил сигарету в пепельницу и развернулся к подчинённому.

– Почему?

– Команда решила сэкономить. Они прошли Гибралтар, направились в сторону Балеарских островов и плыли до тех пор, пока мазут не закончился. Когда машина встала, открыли кингстоны и подали сигнал бедствия. Посудина затонула очень быстро.

– В чём суть проблемы?

– В том, что судно лежит на глубине семидесяти метров, а часть команды спас корабль «Оупен Армс». Их уже допрашивают в Мальорке, и они путаются в показаниях. Спасатели сообщили о происшествии правительству Испании, те ждут экологическую катастрофу с разливом мазута, а её – нет. Баки пустые. И трюм пустой. К месту затопления отправляют эсминец с военными ныряльщиками.

– Где перегрузили установку?

– В запланированной точке, недалеко от… Азорских островов.

– А где остальная часть команды?

– Дошла на моторных лодках до Испании и разбежалась.

– Кто, кстати, нанимал команду и фрахтовал судно?

– Лазар.

– Наши там засветились?

– Нет.

– В чём проблема? Пусть Лазар и отвечает.

8.

Плавно покачиваясь, поезд неспешно протягивал своё извивающееся тело через выходные стрелки Белорусского вокзала. За окном вечерела вечно куда-то спешащая Москва, проплывали старые и новые дома, забитые машинами дороги и развязки, гаражи, склады, торжища…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.