Егор Уланов
Один из многих

Глава 1

Шёл 2022 год. Москва, одолеваемая холодами, мирно дремала под гул машин.

Бедный таксист Петька Струев бесконечно долго сидел на холоде, и единственный источник тепла для него был хлипкая печка «Хендай Соляриса». Мотор в морозный день стучал, клиенты бранились, и кто-то даже кинул плохой отзыв. Но вот пришел вечер. И ямщики – бедный, но такой нужный столице народец, заканчивали и начинали новые смены.

– Да, кто-то сейчас в тепле, – причитал Петька, пытаясь тщетно согреть руки.

Двадцатилетний сын заводского мастера, отправленный из поселка под Саратовом искать лучшей жизни в Москву, знающий металлургический промысел, он был вынужден таксовать за неимением средств и нежеланием начальников брать «деревню» без опыта. Не всем везет попасть в стартап или на производство.

«Знакомься там, обрастай! Язык до Киева доведет», – всегда говорил Петьке отец. Так юноша и приехал пытать счастья в столице.

– А ну, пошли, чертенята! – закричал Струев убегающим детям, которые любили покидаться рядом с машиной снежками да ледышками. На лице его, замерзшем, проступила улыбка. «Хорошо сейчас, наверное, на селе», – подумал он и кинулся в омут детских воспоминаний, какие есть у каждого.

Через секунду раздался гулкий стук, прервавший его размышление. Молодой таксист вышел из салона и отряхнул заношенный длинный пуховик, в котором удалого красавца можно было спутать со стариком.

Петька экономил бензин и включал печку урывками. Нужно было как-то жить; свободные таксисты в его «парке» получали копейку, но зато им предоставлялась халупа, называемая хостелом и не надо было снимать жильё. Великая корпорация немилостиво поступила с Петькой. Чтобы устроиться таксистом, на него открыли ИП, а еще подсказали взять автокредит; так что по временам приходилось влезать в долги. Но он все равно не забывал посылать деньги домой и крутился, хоть был его кредитный «Солярис» дырявое корыто, а предоставленный хостел – койка с клопами в мигрантской ночлежке.

– Петька! – послышалось издали призывное обращение.

– Дмитрий Евгеньевич, – вскрикнул тот и помахал как ребенок.

Глава 2

То было 23 февраля, весь московский свет спешил на праздничный бал.

Министрам и чиновникам показалось забавным воссоздать ко Дню защитника Отечества давнюю традицию, причем воссоздать со всей пышностью и рьяным вниманием. По странной прихоти сделали вечер в стиле XIX века, в духе балов и роскоши, как делают вечера по «Великому Гэтсби» или «Крестному отцу», где костюмы и манеры подгоняют под условленную эпоху.

Затею эту осуществили хозяева дома на Рублевском шоссе, куда нас и ведет повесть, и мчит таксист Петька со своим пассажиром.

Пока они еще далеко, мы минуем смутные силуэты огромных кованых ворот и широкий дворянский подъезд, точно в старых усадьбах. Лишь мельком рассмотрим белую мраморную лестницу, уходящую под греческим фронтоном в самый верх. Увидим подъехавшие к лестнице по круговой черные «мерседесы», «бентли», «мазерати» и прочих заморских скакунов. И швейцаров, провожающих гостей или собирающих ключи у тех, кто прибыл за рулем самолично – без водителя.

Был вечер, и зимняя тьма бушевала. Огромные фонари размещались по периметру, и прожекторы били прямо в стены, до мелочей освещая усадьбу. Современное это здание было построено недавно, но образовало странную смесь классических архитектур, походя лепниной и пышностью на дом Румянцева на Маросейке, а простором и грацией – на дворец в Кусково. И притом все оно состояло из причудливых изваяний, витражей, барельефов и капителей, самых разных и порой несочетаемых.

Двинемся по лестнице, укрытой красным парадным сукном, где в дверь проходит дамская шуба чистого соболя и мужской драпированный султан. Мы их пока оставим, а прогуляемся в залитую светом залу. Как водится, на вечер гости подъезжают постепенно, поэтому у нас еще есть время осмотреться.

У входа на постаменте непременно стоят хозяева бала, дабы соблюсти обычай века девятнадцатого. Сегодня таковыми были супруги Ка́рдовы: Алексей Юревич – генерал-лейтенант полиции, заместитель министра внутренних дел Российской Федерации – и Елена Валерьяновна, скромная молодая особа.

Оба были одеты по последней моде века балов и карет. На нем строгий белый мундир царских времен с орденами современными российскими; кожаные ботинки цены баснословной, заказанные из далекой Италии. На супруге кружевное воздушное платье с корсетом и многими, многими этажами ткани, ниспадающими к ногам.

Гармоничная пара. Невысокая девушка с волосами русыми, темными и приятным лицом, ей только исполнилось двадцать два.

И он высокий брюнет с военной выправкой и аристократичной улыбкой, ему было более сорока, однако выглядел он свежо и молодо; и даже небольшая седина придавала лицу его некоторую оригинальную ясность.

Стояли хозяева вечера при входе в бальную. Там встречали они гостей только что прибывших и приветствовали их. Зал сиял.

Тысяча свечей горела в огромном помещении. Большая лестница в дальнем конце уходила на второй гостевой этаж. А люстра, что за люстра, – такие, пожалуй, отыщите только во дворцах. Пол лакирован до блеска, а кругом одни картины, картины и картины. И слева от лестницы – буквально в углу – отсек, где притаился небольшой оркестр, являющий господам шедевры музыкального искусства.

Просто лихорадка роскоши, даже колонны были скромно инкрустированы драгоценными камнями Сваровски, которые, отражая свет, создавали некое подобие солнечных лучей.

Одетые в шикарные камзолы и белоснежные гольфы официанты щеголяли по залу, разнося шампанское и всякого рода вкусности. На входе в гардероб дворецкие обслуживали гостей, оставляя их без «верха». А на кухне десяток поваров корпели над закусками. Жизнь в доме кипела как никогда. Все в нем напряженно ожидало.

Гости были здесь разных мастей и рамок. Вот представители топ-менеджмента сырьевых корпораций: Равиль Сага́нов, Александр Тюфяко́в, Алексей Суббо́тин – стоят в отдельном кружке со своими молодыми спутницами. А в другом конце зала скромный заместитель одного из департаментов Минэка Егор Кисли́цын. Рядом и повсюду десяток чиновников, родственников, олигархов, а сколько еще было на подходе! Разношерстная, но интеллигентная и, несомненно, знатная компания образовывалась в этих стенах. Случайных людей в собрании не любят.

Вот вошли в зал три офицера. На всех дорогие зеленые мундиры под старину с красными воротниками и эполетами, вышитыми золотом.

– Мое почтенье и признательность вам, Алексей Юрьевич, и вам, Елена Валерьяновна… – произнес один из них напористо.

– И вам, Андрей Максимович, – ответил Алексей Юрьевич Кардов.

– Благодарю за приглашение, мы очень польщены… – говорил второй, при этом пожимая хозяину руку.

– Чудесный дом, Алексей Юрьевич, – вступил последний из офицеров.

– Трижды благодарю, господа, и трижды приглашаю! – Алексей Юрьевич указал рукой в направлении залы.

Всем сделалось неловко изъясняться на манер XIX века, что было обязательно, потому господа и Елена Кардова молча раскланялись. Три офицера, минуя приветственную часть, прошли наконец далее. Взяв у пробегавшего официанта по бокалу, они встали чуть отстраненно и начали осматриваться.

Имеем время, чтобы представить их. Это три закадычных друга: Василе́вский, Бе́ликов и Не́мов. Все они служат в Федеральной службе безопасности, в званиях и должностях, которых я не стану называть, а для простоты буду величать их обобщенно «офицерами».

Первый – Андрей Максимович Василе́вский, высокий худощавый мужчина с тоненькими, едва заметными усиками на лице и длинными, зачесанными к верху волосами. Что выделяло его из троих? Медаль президентской канцелярии (администрации) за отличие в службе, кричащая о его кадровой ценности.

Василевский, впрочем, как и два друга, по большей части занимался кабинетной работой, а не вел войска и не учреждал тайных операций, как это делают те, кого прежде других в народе называют офицерами.

Второй – Василий Робертович Бе́ликов, хорошо сложенный мужчина средней наружности, гладковыбритый, державшийся всегда высокомерно, так как по положению и званию почитал себя полноправным дворянином. И это, пожалуй, справедливо, ведь в наше время новое дворянство даруется погонами ФСБ или порядочным чином.

По мнению одних, он был ценный человек для государства российского. По мнению других – неприятнейший тип. Я лишь пересказываю вам их, дабы вы могли, по крайней мере, составить собственное. А пока добавим, что персона он светская и часто всюду приглашаемая.

Третий из них – Владислав Архипович Не́мов – имел густые усы и несколько грубое лицо, впрочем, как большинство русских мужчин. Широкоплечий, даже военный мундир не мог скрыть его недюжинных сил. Приятный, правда, не высокий по чину, но исполнительный и честный. Плохого про него никто не слыхал.

Эти трое еще со школьной скамьи были друзьями и поровну делили все радости и горести лицейского быта. Все обучались как один и после отправились в командное училище, опять же в единое. Там их успехи были вновь схожи, но после в службе у Василевского вдруг сделался высокий чин. Беликов стал поменьше званием, но свободнее в обращении с начальством. И все ж высок в сравнении с Немовым, который считался рабочей лошадкой. По счастью, звания их засекречены, и недавно они лично были приглашены Кардовым, что говорит об их принадлежности.

Взяв у пробегавшего официанта по бокалу, они встали чуть отстраненно и начали осматриваться.

Немов произнес низким голосом:

– Это не поместье, а целая крепость!

Беликов, ухмыльнувшись, отвечал:

– Со своим жалованьем нам такое не снилось…

Все трое, выпив по глотку, осматривались.

Убедившись, что никто не подслушивает, Беликов продолжил:

– Вот хороша эта Елена. Двадцать лет, а такой домище. Столько бабла! Кардов скоро в министры прыгнет. А она в платье, грудь наружу, бедра… да так на всех смотрит. Есть что-то в этом взгляде.

– Хороша она, конечно. Да Кардова лучше уважать и помалкивать… – прервал Немов.

– А я уважаю, пока он слышит, – парировал Беликов, и все незаметно улыбнулись.

После Василевский принял вид весьма серьезный:

– Ты что ни говори, а Кардов как железный. Всех держит по внутрянке! Сам Владимир Владимирович, по слухам, к нему благоволит…

– Не для того ли такой дворец, чтоб государь в гости заезжал? – рассуждал Немов все о том же.

Беликов скривился, но не от толков про дворец, а от недоверчивой осторожности Василевского, который говорил так, будто их и сейчас прослушивают. Уставший с некоторых пор от недомолвок, он только вопросил:

– При чем тут дом, ты знаешь, сколько у него таких?

И тут уж Андрей Василевский не выдержал и возразил искренне:

– Врут!.. Да и вообще, потише с такими шутками.

– Согласен, – поддержал Немов, – вот нелепость, если Кардов услышит…

Беликов потрепал свои золотые эполеты на мундире.

– Не каркай, обычно это мы их ведомство слушаем,– холодно ответил он. – А все же мы угодили хозяйке своими костюмами. И это многое обещает.

Гости все заполняли огромный зал, который от блеска платьев и украшений, казалось, превратился в большую кружевную снежинку.

Вокруг ходили новые люди. Дамы в нарядах откровенных и не подходивших историчности реконструкции привлекли внимание офицеров, от них не ускользнул недовольный взгляд Елены, обращенный к этим самым дамам. Так долго она готовила этот вечер. Так долго согласовывала платья. Юная жена уже входила в роль властной и требовательной хозяйки.

Трио направилось к даме и мужчине, стоявшим напротив и окруженным большим количеством народа.

– Здравия желаю, господа, – игриво заговорил полненький престарелый мужчина небольшого роста с густыми глазками и волосами, укрывающими лысый затылок. Нос у него был смешной картошкой. Щеки дряблые от сытой лени. Однако он обладал невероятно достоверным костюмом эпохи, что отличало его от окружавших. А помимо того, на груди его размещалась блистательная батарея медалей и лент.

– Добрый вечер, мальчики, ах, что за чудо у вас мундиры… – прибавила жена его, стоящая рядом. Она не слишком отличалась от мужа, за исключением зачесанных редеющих волос. И если бы на ней был мундир супруга, а на нем ее синее бальное платье, их с легкостью можно было бы спутать.

– Чрезвычайно рад, – Василевский уже хотел подать руку, но Беликов оттолкнул его в сторону и с приветственной улыбочкой сделал рукопожатие.

Этот полный дяденька вызывал не меньше интереса у присутствующих, чем хозяева. Все ежесекундно подходили с ним лобызаться.

Чем же вызвано такое внимание? Ну разумеется, службой, ведь он советник президента. Зовут его Леон, он Соломона сын, откуда отчество, а фамилия Комки́н. Много государственных тайн слышали его маленькие ушки, оттого так высоко ценились везде, где бы ни появлялись.

– Как ваша служба, Василевский? —спросил Леон Соломонович у Андрея.

– Все хорошо, – растерянно произнес Андрей. Из троих друзей он единственный не понаслышке знал Комкина, потому как именно Леон Соломонович вручал ему ту самую медаль президентской администрации.

– Нам на службу грех жаловаться! – резво вступил Беликов. Василий Робертович очень любил вступать резко, иногда вовсе не являясь участником разговора или не подозревая о его теме.

– Нет ничего идеального, всегда есть что поправить, – возвышенно, будто играл Гамлета, возразил советник президента; да сладенько ухмыльнулся, радуясь чудному экспромту, навестившему ему голову.

Вокруг Леона Соломоновича собралась приличная толпа народу, поэтому его философское дарование не осталось незамеченным, вызвав поохивания и шушуканья, кои разлетелись от середины сферы, где стояли три офицера и Комкин с женой, до самых ее краев.

Здесь, однако, удобно проследить устный пересказ дел государственных. Наверняка какой-нибудь бизнесмен, стоявший с краю и не слышавший ни крохи (из-за прелестной оркестровой музыки и побочных шумов), спросил у тех, кто поближе: «О чем идет беседа?». И обязательно как можно вежливей, чтобы не выглядеть болваном. Получив ответ: «кажется Леон Соломонович сказал: нет, ничего нельзя поправить! Видимо, обругивал этих троих» – Бизнесмен поблагодарит и остроумно заметит: эдакие дикари, уже и на праздниках увольняют да подсиживают друг друга в своих ведомствах. Бедные офицеры!»

Преимущество же книжного слова во власти над временем. Поэтому вернемся к моменту, когда Комкин ухмыльнулся.

Физиономия его была настолько загадочной, что Беликов растерялся. Еще секунду назад уверенный и энергичный, сейчас он был совершенно оконфужен. Попросту не представляя возможности ответа, Василий Робертович потупил взгляд и смиренно ждал выговор.

Положение спасла жена Комкина – Анетта Степановна, вступившая в разговор со словами: «Не переживайте, это Леон так дурачится», – при этом подталкивая мужа в бок.

– Всего лишь игра слов, молодой человек. Ведь если бы идеала не существовало, в каком государстве мы тогда бы жили? – патетически оправдывался советник.

– Вы правы… Кто является лучшим примером идеала, если не наша страна, – протяжно выговорил Василий Робертович, утерев холодный пот. В этот миг он казался честен, как херувим.

Подняв бокал, Леон Соломонович огласил: «Выпьем за эту светлую мысль».

Все, кто был рядом, подняли бокалы, хоть некоторые вообще не представляли, за что пьют.

– Вынужден на время покинуть вас, друзья мои молодые. – с этими словами Леон Соломонович прекратил оказывать трем товарищам всякое внимание и переключился на столпившихся вокруг него «приветствующих».

Я думаю, именно тогда трио офицеров усвоило первый сегодняшний урок об устроении общества: обдумывай слово, прежде чем молвить. Урок обманчивый в своей простоте.

Они, пройдя через толпу, направились к месту, где собрались незамужние дамы. Место это было никем не условлено, но тайный инстинкт неодолимо влек туда всех мужчин. Прелестницы стояли на втором гостевом этаже, что вынуждало кавалеров подниматься по лестнице. Как в древних мифах избранные восходили на Олимп, три друга восходили вверх, чувствуя смущенные взгляды и невольно меняясь сами. Походка их становилась грациознее, лица безразличнее, а взоры… Они уже не те, что были на первой ступеньке.

Перед глазами показался второй гостевой этаж. Он напоминал нечто вроде зимнего сада или ВИП-ложи театра, потому как с него был виден весь остальной зал от начала до конца. Смелая задумка архитектора наверняка дорого обошлась хозяину. Зал превращался в огромную сцену, на которой, собственно, и должно было происходить действие.

Этот этаж был довольно просторен, на нем с легкостью поместились бы все, кто уже прибыл. Панорамные, большие, как и все в доме, окна, выходившие на сад, расширяли густые сени цветников. Повсюду экзотические растения, увивающие стены, вдоль которых было расставлено множество столов и кресел, но мало кто сидел – в основном неудачливые кавалеры и уж совсем ветхие старики. Остальные же ходили по зале, отыскивая знакомых, веселясь и наблюдая причудливый этот бал.

Офицеры, подойдя к дамам, дали им время осмотреть себя. Что происходило у девиц в головах, мы не знаем. А эти трое были одно восхищение. Наряды более изящного века, все эти перчатки, корсеты, туфельки хрустальные, шляпки и ленты в локонах, неизменно волнуют современных мужчин. Их воображение, как бы перешедшее по наследству от предков, обещает им в бальных одеждах самую страстную, самую искушенную любовь.

И по прошествии времени донжуаны чинно принялись целовать ручки девушкам, при этом приговаривая: «Вы сегодня прекрасны», – и совершенно не заботясь об окружающих. Что делать, обычай! Так, собственно, и выразился Беликов, когда смущенная белоснежная нимфа сначала не подала ему руки.

«Обычай», – повторил Василий Робертович. И фарфоровая кисть покорно упала ему в руку. Он прижал ее к губам, а сапфир на цепочке коснулся щеки его.

Этот полушутливый реверанс был запланирован офицерами, им они привлекли к себе всеобщее внимание и аплодисменты. Иные франты так же хотели повторить, да только насмешили девиц и зрителей. Друзья знали коренной закон общества, что в момент изначальной скуки, когда гости не заняты, нужно поразить их выдумкой, и это сулит самые блестящие знакомства.

Среди этих многих мисс стояли и их матери, которых также не следует обходить вниманием, но которых не так-то просто пронять красивым словцом. Такие скептически настроенные тещи то и дело встречаются на каждом званном балу. Однако этот факт никогда особо не мешал мужчинам, ни раньше, ни тем более теперь.

Девушек стояло около пятнадцати, и все они были крайне притягательной наружности. Каждое платье в этом строю отбрасывало совершенно отличные блики света.

Одна из только пришедших женщин громко, да так чтобы все слышали, обратилась к Немову: «Владислав, а где ваша жена Светлана Семеновна?»

Девицы зашептались.

Огромный и жилистый Немов, в это время целующий чью-то ручку, тут же отступил. Выпрямившись, он пристально посмотрел на даму. Насилу узнал он в знакомых чертах тетушку своей супруги. Перед ним стояла женщина уже преклонных лет, по манерам и движениям которой можно было судить о том, что вся жизнь ее прошла в свете.

– Как приятно вас видеть, дорогая Мария Антоновна, – сказал он, поправляя мундир. Быть может, мундир становился ему слишком тесен. Но Немов продолжал стоически:

– Моя Светочка у родителей в Петербурге, а мне по долгу службы не пристало уезжать…

– Но никакая служба не обяжет вас целовать руки других девушек, – насмешливо медленно произнесла Мария Антоновна.

Отступив назад, Немов непритворно, но наивно до крайности отвечал:

– Это всего лишь вежливость, ничего более.

Нимфа, которой руку он только что целовал, одарила его «таким» взглядом. А после шептала подруге на ухо:

– Что за вздор? Так нагло целовал…

– Как вы считаете, Владислав, пристало ли честному мужчине в высоком чине изменять собственной жене? – Спросила Мария Антоновна, смотря на Немова тем же прожигающим взглядом.

Выдавить из себя ничего порядочного, кроме «Нет», Владислав не сумел.

Мария Антоновна улыбнулась и тихим голосом заметила ему:

– Рада слышать, но вынуждена напомнить, люди могут не так понять ваши действия, своим поведением вы рискуете опозорить не только себя, но и всю нашу семью. Вы должны избегать подобных инцидентов, а иначе…

– Но… но… я же ничего…

– Владислав, ничего – это уже много, – таков был ответ.

Немов чувствовал себя мальчишкой, распекаемым училкой. Но Мария Антоновна и вправду обладала особым даром убеждать человека в том, что он виноват, даже когда того не бывало вовсе. Впрочем, как многие старушки.

«Как бы наша слава не стала для Влада посмертной, надобно спасать», – решились Василевский и Беликов.

Незаметно из-за Немова вынырнули они и почтительно заговорили.

– Владислав, не познакомишь ли нас с этой чарующей дамой, – сказал Беликов, наклоняясь, и подал свою руку, ожидая приветствий. Но Мария Антоновна руки не подала, а только презрительно поправила перчатку. Василевский имел неосторожность и злорадно хихикнул над другом.

Мария Антоновна, повернувшись к девушкам, взяла нескольких самых юных за руки и увела в сторону. Девушки, уходя, оглянулись было на Беликова и Василевского, но дама одернула их, и они так же смиренно отвернулись.

Именно тогда второй жизненный урок подоспел в умы офицеров: «неважно, прав ты или нет, ценность скрыта лишь в общественном. А как думает большинство, так и есть».

– Глупая шутка, – Немов жестом подманил официанта, взяв бокал с равнодушным лицом.

Андрей Максимович произнес:

– А все же… кто это?

– Тётушка моей жены, – был ответ.

Беликов хлопнул по плечу Василевского и указал головой на общего их друга:

– Как разволновался, даже к «шампе» приложился.

Скуластое лицо Василевского удлинилось, тонкие усики дрогнули:

– Ага, Влад, ты лучше расскажи, откуда у тебя родственница, которая по таким вечерам расхаживает, как дома у себя.

Немов, вернув пустой бокал и видя их улыбающиеся лица, рявкнул:

– Да с ней и не общается никто! Там муж крупный банкир, но сложно все…

Ее муж был действительно владелец одного из нескольких крупнейших банков, любивший, кажется, мужчин. Да, впрочем, о ком из успешных людей в России нет такого слуха.

– Будет вам… – сказал Немов, но был перебит неким человеком, зашедшим ему со спины: «А вы что здесь, господа?»

Все переглянулись. Перебившим оказался главный редактор нескольких столичных газет Лука Фомич Пальцев.

– Всех просят вниз, хозяева будут давать речь, – добавил он.

Вправду, большинство гостей уже спускалось, образовав круг человек в пятьдесят.

Беликов вышел вперед, подавая руку:

– Простите, что не добрался до вас, Лука Фомич. Искал встречи, хотел первым…

– Ах, ничего, ничего, вы веселитесь, это для того и предназначено. – Пальцев был уже седовлас, глаза, окруженные морщинами, смотрели на все вяло, но пристально, а на тонком носу держались маленькие кругленькие очки. Слабое зрение было профессиональной травмой.

– Господа, прошу со мной, вас нужно представить… – Лука Фомич прожевал фразу, подошел к лестнице и осторожно-медлительными шагами начал спускаться. Молодые люди устремились вслед.

Пальцев отыскал трех мужчин, стоявших возле колонны, и громко объявил: «Друзья, позвольте представить вам сына моего хорошего друга, известного вам Роберта Алексеевича Беликова», – указав пальцем на Василия Робертовича. Тот как подобает начал подавать руку, представляясь уверенно и чисто собственным именем. Не сразу он понял, с кем его решил познакомить друг отца. Лицо Василия слегка исказилось.

Трое этих мужчин были противоположны друг другу по росту, комплекции и даже наружности. Но все они стояли в шикарных черных фраках под старину с двумя длинными бортами и всех их объединяло одно – власть.

К Луке Фомичу Пальцеву бесцеремонно подлез дворецкий и негромко молвил: «Алексей Юрьевич желает приватной беседы и просит вас».

Тот замер на десять секунд, как бы вспоминая, а потом быстро удалился.

А первым к Беликову подошел Николай Германович Золотаре́в, невысокий лысый мужчина, который состоял в должности главы Министерства финансов. Рука его была изнежена, а рукопожатие слабо, он представился на удивление громким голосом и отошел в сторону.

Вторым был Аркадий Сергеевич Ковро́в. Самый старший из всех троих, ему было более семидесяти; состоял в должности министра иностранных дел. Высокий, худощавый, смотревший на всех свысока. Фрак его был отличен, и как он сам уверял, такие носили еще при Александре Третьем. Голос у него был хриплый, но громкий, как набат.

Третий – Сергей Афанасиевич Борви́нский, министр просвещения. Человек непонятной наружности, вроде и низок, а вроде высок. Вроде толст, но странная худоба в ногах и руках. Лицо было того же свойства: в нем поразительно равно сочеталась красота и безобразность. Густая черная бровь подпирала лоб единой линией, и длинные зачесанные налево волосы упадали за ухо. После рукопожатия он вытер ладонь о платок.

Беликов сделал наивнимательнейшее лицо, будто приготовился выслушать целую нотацию. Но вовремя вспомнил про друзей и поспешил также их представить. «Три титана», назову их так, с еще более равнодушными лицами поприветствовали Василевского и Немова, и, наконец, все официально познакомились.

– Хм-м, федеральная служба, – произнес Ковров, опираясь на трость из слоновой кости, – а какие звания у вас, господа?

Те назвались.

Борвинский прикрыл лицо платком, как будто бы собираясь чихнуть. Выражение его тут же сделалось серьезным. Василевский натянул улыбку, в то время его глаза бегали. Повисло звонкое молчание.

Золотарев испытующе взглянул вдаль. Там Леон Соломонович Комкин все так же стоял со своей женой и с кем-то любезничал.

– Ах этот Леон, любит он быть в центре внимания! – выказал министр финансов.

Ковров, ухмыльнувшись, сделал странный жест и пожелтел. А после сказал:

– При его-то должности не следует. Может подойти и запросто начать разговор с каким-нибудь почтмейстером или официантом. Не удивлюсь, что его парикмахер ведает все государственные тайны. А как он любит кидать умные фразы!

Золотарев поправил белый жилет свой и жемчужную запонку.

– Да, да, его поведение рушит все границы.

– Глупый человек любит выглядеть умно, – театрально вмешался Борвинский. – А как считают наши новые друзья? – добавил он, указывая на тройку офицеров, как будто напоминая об их присутствии.

– И вправду, вы, молодые люди, уже имели «удовольствие» общаться с Комкиным? —улыбался Ковров страшно и нервически.

Три моих подопечных были в ступоре: посматривая друг на друга, ища ответы в глазах, стояли они молча.

Борвинский гладил длинные свои волосы, и все три министра не без удовольствия наблюдали за юнцами, будто делая их похожими на себя, укрепляя молодые умы и готовя их к главным заговорам закулисья.

Молчание скоро было нарушено. Комкин, учуяв беседу, решил сам подкрасться к товарищам министрам. Он показался сзади Борвинского, уже один – без сопровождающих, и громко обратился: «Кого я вижу, Сергей Афанасиевич, – хлопнув того по плечу, – Аркадий Сергеевич, Николай Германович. Несказанно рад вашему обществу. Нашли время! Выбрались! Только почему же вы меня избегаете?»

Три офицера еще больше просели в землю. Они будто стали соучастниками. Спорю на платок Борвинского, которым он всегда закрывает лицо, что и министры были удивлены неожиданному появлению не меньше.

Немного побегав глазами, Борвинский обратился к Комкину, одной рукой вытирая платочком плечо, а другую подавая для пожатия: «Простите мою неосмотрительность, но я был уверен, что уже поздоровался с вами! Оно и понятно, вы в центре внимания. Даже те, кто просто видит вас вдалеке, думают, будто уже насладились вашим чудесным обществом».

Комкин был удовлетворен столь прилежным реверансом и, поздоровавшись с министрами, встал в круг, который невольно образовался близ колонны. Думаю, офицеры уже вынесли третий урок: лесть – лучшее удобрение карьере. И если даже министры льстят, то куда уж другим.

Когда все приветствия были пройдены, Леон Соломонович наконец обратился к офицерам. Вокруг теснилось множество лиц, но никто не смел без приглашения подойти к колонне, подле которой они стояли.

– Все как и прежде, – сказал Комкин офицерам едва слышно. Читатели могут задаться вопросом, что имелось в виду. А дело в том, что древний Ковров спелся уж давненько с Золотаревым, и они обыкновенно брали к себе кого-то третьего из тех, кто помоложе, в зависимости от кадровых перестановок, проводимых в наше время частенько. Все-таки им третьим всегда нужен был именно министр. И выбрав себе Борвинского, они являлись теперь втроем и делали то скандалы, то высокомерные насмешки. Делали непременно с чиновниками и средненькими бизнесменами.

Далее следовал весьма скучный разговор, содержание которого я не считаю нужным передавать. В процессе к ним присоединились отлучившиеся Лука Фомич Пальцев и Анетта Степановна Комкина. Время летело незаметно, музыканты играли, официанты шаркали, а гости прибывали.

Наконец из толпы вышли Елена и Алексей Кардовы. Публика, увидав условный знак, собралась в большой круг. Хозяева бала стояли в центре, а гости окружали их. Официанты засуетились колоссально, разом наполнив полсотни бокалов самых разных, раздав закуски и вылетев мигом из залы или к стенам, где их не заметят.

Музыканты начали играть тише, но искуснее, и как бы вещь заготовленную. Алексей Юрьевич сделал покровительственный жест рукой, поправил русые волосы и огласил: «Здравствуйте, мои дорогие, очень рад всех вас видеть. Сегодня, возвращаясь к благородным традициям золотого века, мы даем этот бал в честь государственного праздника – Дня защитника Отечества. И первый бокал мне хотелось бы поднять за спокойствие границ наших, за тех, кто сейчас на страже закона. За честь и доблесть, неиссякаемые на Руси, и всех, кто носит российскую форму, служит России и будет служить ей во веки веков», – дальше последовали аплодисменты. Кардов, осушив бокал, звучно провозгласил: «Да начнется торжество!» И тысячи фотовспышек осветили залу. Бал начался.

Глава 3

Было уже около восьми вечера. Одинокий «Солярис» гнал по заснеженным, опустевшим дорогам. Едкий ветер подвывал на Рублевском шоссе. На улицах почти никого не было. К тому же праздник.

С неба еще падал почти незаметный снежок. Короткий зимний день быстро улетучился.

Уличные фонари напоминали маленькие островки, редкие прохожие – призраков. Машина замедлилась и пропищала таким звуком, каким стонет скрипка, когда на ней играет неумеха ученик.

«Кажется сюда», – проговорил таксист Петька, глядя в навигатор.

– Как думаешь, Петя, будут ли хозяева злиться на опоздавшего? – спросил голос с заднего сиденья.

– Смотря как вам хочется, – строго заметил Петька.

– Прости, я опять задумался, у тебя волшебная кибитка. Под эти колыбельные…—молодой мужчина глядел в окно, как бы стремясь говорить, чтобы очнуться.

Машина свернула к кованым воротам в пять метров, где охрана, услышав заветные слова, разблокировала проезд. Зачарованный таксист любовался горящим во тьме бриллиантом особняка.

– Вот это да! Смотрите, там «теслы» стоят, штук десять, не меньше! – с восторгом указывал он на обочину, где от самого дома тянулись транспорты гостей.

«Карета» остановилась возле парадного.

– Прибыли! – сказал «ямщик», но дверь не открывалась. – Эй, Дмитрий Евгеньевич, прибыли… – повторил он. Наверху забегала пара швейцаров. Приосанившийся лакей подошел к машине и с ухмылкой посмотрел на белый дряхлый «Солярис» с надписями небезызвестной корпорации «Я».

Из дома уже слышались звуки давно начавшегося бала.

Мужчина на заднем сиденье казалось, не торопился выходить и мягко ответил:

– Я же говорил, перестань называть меня по отчеству. Называй Дмитрий, Дима, да хоть Димон.

Петька повернулся в кресле своей огромной фигурой и улыбнулся:

– Я ж так воспитан! Бывает, ужасный человек, а сквозь зубы по отчеству. Да вы человек отлишный…

Они познакомились полгода назад, и теперь Петька втихую, то есть без приложения и заказов, возит его туда-сюда, получая за это наличными честную плату.

Признаюсь, сначала я хотел установить интригу с появлением этого Дмитрия Евгеньевича, но, право, она оказалась лишней. Потому – карты на стол. Герой наш – Дмитрий Евгеньевич Кавалерга́рдов, молодой человек двадцати восьми лет. Лишенный чувства пунктуальности шатен невысокого роста, с голубыми глазами, высоким челом и несколько глубокой морщиной, что делало его старше.

Видя его перед собой, вы бы непременно сказали, что его внешность неблагородна. Но спешить не стоит, и обрисуем характер; он был своеобразен: иногда простодушен и доверчив, как дитя, а иногда высокомерен и подозрителен. Нельзя сказать, чтобы он любил людей, однако также нельзя сказать, чтобы он их презирал. Сам он твердил: «Отношусь к людям так, как они того заслуживают». А способен ли человек на справедливость или его всегда ограничивают собственные убеждения, обиды, симпатии – этого я не знаю, поэтому давайте просто ему поверим.

В любом случае Кавалергардов был неплохим бизнесменом, держал небольшую IT-компанию и еще пару «бизнесов», что несколько украсит его облик в глазах читательниц. По отзывам товарищей, он бывал чрезмерно честен, и даже враги у него имелись, что для нашего толерантного времени звучит как полнейшая дикость.

Надобно осведомиться, откуда вообще взялась фамилия Кавалерга́рдов – бьюсь об заклад, весьма редкая. Предок Дмитрия Евгеньевича – Тарас – был безродным казаком, но за свою недюжинную удаль и ратное мастерство зачислен в кавалергарды – личную охрану Екатерины Первой, которая, по свидетельствам, была сформирована в 1726 году и состояла в основном из дворян. За долгую службу Тарасу присвоили титул и фамилию Кавалергардов, а также одарили поместьем и прочим.

Потомки Тараса поставили себе цель растратить фамильные богатства. Весь XVIII век Кавалергардовы жили на широкую ногу, давали балы, занимали денег, и цепь расточительства прервалась на Александре Семеновиче Кавалергардове, который окончательно промотал состояние и был еще замечательным наездником. Так род их обеднел, но не утратил силы и продолжился в разночинстве, литераторстве и даже политике. Кто-то из тех многих даже стал промышленником и перед революцией улучшил финансовое положение семьи. А когда «окаянные дни» раскинулись за окнами, Кавалергардовы и тут отличились. Сначала поддержали революцию, а затем, в ней разочаровавшись, прямо в лицо обругали, за что выехали на некоторое время в изгнание, но не за границу, как иные, а вглубь нашей необъятной родины с полным изъятием имущества. Тем не менее всегда кто-то из широкого семейства оставался в столицах. Иные часто возвращались. И предания эти рассказывались чопорными аристократичными бабушками с гордостью и благоговением. Так что всякий сын заучивал длинную родовую цепь наизусть. Я вам вкратце ее передал, чтобы лучше понять этого человека.

А мы постепенно подойдем к нашему времени, где в 90-е годы Евгений Егорович Кавалергардов решил стать великим бизнесменом. Также он не жалел денег за карточным столом казино, и дела его не шли. Теперь Евгения Егоровича не стало, обширное, но запущенное предприятие было распродано за бесценок и разделено между наследниками, большинство из которых имело разных матерей. Дмитрию Евгеньевичу в восемнадцать лет достались несколько миллионов рублей, квартира в Москве и парадный костюм отца, в котором оный любил щеголять.

После наш герой учился и отдал несколько лет научному институту при министерстве. Быстро разочаровался, увидев науку нашу со всех сторон. И далее с приятелями устроил IT-проекты, разработку, хоть и мало в этом, в сущности, смыслил, но имел стартовый капитал и знакомства с института. Деньги пошли. Далее потихоньку инвестировал в вещи простые и полезные, вроде кофеен да барбершопов.

Вот пока вся его биография.

Он сидел на заднем сиденье и говорил:

– Что это на тебе такая шинель дырявая? – будто отчитывая Петьку напоследок.

– Какая есть, вроде не жалуюсь, – гордо, но без злобы отвечал тот.

– Вот, держи, ты меня славно возишь, поэтому поощряю, – протянул таксисту двадцать тысяч рублей.

Петька, смущаясь, отклонился и затараторил:

– Да что вы… не стану… много… – Но вдруг слова отца зазвучали у Петьки в голове: «Знакомься! Обрастай связями» – и он взял.

Они познакомились полгода назад, как уже сказано. Петька только осваивался, а Дмитрий ехал куда-то и удивился, что такой молодой, здоровенный русский парень таксует, хотя он привык видеть на месте водителя в «Экономе» мигранта из Азии. Не то чтобы он имел какие-то предубеждения против мигрантов, но, знаете, внимательность вечно подскажет неудобные, непечатные истины, которые можно толковать двояко. А словом, Дмитрий разговорился с Петькой и, узнав, что парень после армии пытает счастья здесь, решил ему помочь. Уговорились, что Дмитрий, если ему куда-то нужно, не станет вызывать в приложении, а позвонит Петьке, и тот, если будет свободен, подберет его. Уговорились хитростью, как нередко бывает в наших широтах. С тех пор Дмитрий подкидывал ему работу; у него был младший брат, ровесник Петьки, и как бы невольная склонность к нему заставляла его помогать молодцу.

Петьке же это было странно; тот поначалу не верил и подозревал его. Но сойдясь ближе, юный таксист понял своего товарища. Дмитрий жил детство и юность в столице. И как человек, рано изведавший все возможные наслаждения, быстро усвоил их истинную ценность, а именно то, что к ним совершенно не стоит стремиться. Счастливый урок, недоступный нам, милым провинциалам России. Урок, который мы учим много позже – уже во взрослой жизни. И оттого на первых ступенях обыкновенно встречаются наивные «деревенщины» и пресыщенные «мажоры».

Однако если разум не покидает юношу, то он и в богатстве, и в надменности московской не сделается плох. А разум у Дмитрия был. Потому он избежал многих легких заблуждений его соплеменников. И Петька его полюбил.

Пожав ему руку, Кавалергардов побежал к дому.

Таксист еще с полминуты постоял, смотря вслед убегающему. Да ощутив на себе недобрые взгляды трех охранников, ударил по газам, и «Солярис» скрылся во тьме.

Дмитрий, подбежав к крыльцу, поправил наряд, и навстречу ему выступил напудренный швейцар. «Прошу, господин», – поклонился он, отворив тяжелые двери.

Мужчина прошел в приемную, где стояло несколько диванов, шкафы и прочее. Шептались два дворецких. Один из них церемонно полюбопытствовал: «Кто вы?» Дмитрий назвался и легким движением достал приглашение, после у него приняли пальто и открыли дверь в зал торжества.

Он был одет в смокинг, по которому нельзя угадать эпоху и время, но простой и со вкусом. Ни галстука, ни бабочки не было; элегантно расстегнутая рубаха открывала его шею. Перед ним предстал белоснежный зал с колоннами и дальней лестницей. Музыка беспечно лилась, а посередине неловко вальсировали несколько пар. Осмотревшись, Кавалергардов прошел в зал, пытаясь не привлекать внимания, и оттого сутулясь.

«А народу! Все самодовольны и явственно уверены в своей нужности. Не терплю этого, а тут еще опоздал» – думал он. Вообще Кавалергардов боялся незнакомцев и даже просто не умел сходиться, поэтому в чуждом обществе предпочитал не заявлять о себе. Хоть и жил в Москве менее полугода после своих недавних путешествий, это был его первый выход. Да какой! На этот бал некоторых министров не позвали, а Кавалергардов здесь. Знакомства, заведенные сегодня, могли помочь в дальнейшей карьере, бизнесе, могли сделать имя и укрепить славу; однако Дмитрий думал об этом в последнюю очередь. Его светлые голубые глаза без устали бегали по лицам. Люди, стоящие у дверей, все-таки обратили на него внимание, повернув головы, а притом продолжая говорить.

«Роскошь, конечно, необоснованная, драгоценные камни в колоннах; я надеялся, такие приметы исчезли. Может, хозяева кичились своим достатком? Гостевой этаж с балконом? Нет, это не в ЕЕ стиле. Наверное, дом был построен до свадьбы… – отмечал Кавалергардов, осматриваясь, – а так, один из многих домов на Рублевке».

Зал, заполненный нескончаемой болтовней, сливавшейся с музыкой и топотом бегающих официантов, чрезмерно освещенный, путал его. Дмитрий встал подальше и начал всматриваться в толпу. Как-то неожиданно преодолев порог бдительности, он провалился в задумчивость, совершенно забыв обо всем.

О чем он думал? О девушке, разумеется.

Но вдруг мысли его прервала рука, которая фамильярно и мощно хлопнула его по плечу. Кавалергардов вздрогнул и выдернул плечо силой. Повернувшись, он скривил физиономию: перед ним стоял Немов, а позади Василевский и Беликов показывали на него пальцем.

– Дима, ты что ли? Здоров! Ты как здесь? Неожиданно рад, – отзывался Немов, слегка потрясая его сильными своими ручищами.

Дмитрий сразу узнал в нем старого знакомого, но не ободрился, а наоборот.

– Здравствуй, Влад, – неуверенно проговорил он, сделав шаг назад. Через секунду, окончательно придя в себя, наконец состряпал приветливую мину и с чувством пожал руку Немова. Без лишних слов они прошли к Василевскому и Беликову.

Здороваясь с ними, Кавалергардов также был немногословен, а в мыслях соображал: «После этого и говори, что мир огромный. Мы ведь с ними в гимназии учились и, как ни странно, я помню многое из тех времен. Вот, например, Василевский Андрей: умен, считался лучшим в классе учеником, ходил в любимчиках. Как только понял свое положение, тут же стал с учителями на «ты», хоть и редкостный подлиза. Васька Беликов самый хитрый из троих, все время пакостил, но никогда не попадался, да и в учебе был не из глупых. А вот язык у него был острее бритвы. Немов же был местным забиякой, и все шишки летели на него. Ведь Василевский отличник, а Беликов умел выкрутиться. Он всегда стойко принимал наказания, и этим мне нравился. А я-то был тем еще… родителей в школу, «хвалебные грамоты», угрозы – чего только не было, сейчас и вспомнить смешно. Но это мои однокашники, и когда-то я был с ними дружен».

Такое он имел соображение и, пожав руки, молвил:

– Вы, как я вижу, времени даром не теряли. Еще со школы говорили про военку.

Василевский, потирая старинные эполеты отвечал:

– Да, смотри, какие костюмчики выдают. А ты давно в городе?

– Полгода примерно…

– Удивительное дело, и ни слуху ни духу.

– Так что же. Не люблю светиться. Особенно перед вашим братом.

Беликов улыбнулся:

– Что тебя сюда привело в таком случае?

– Тут засветишься хоть куда, – смеялся Немов.

– Меня? – задумавшись, проговорил Кавалергардов. – Пожалуй, любопытство.

– А что после гимназии делал, карьера как? – достаточно развязно вопрошал Беликов.

– Помаленьку, работал в науке, потом где придется. Сейчас вот бизнес мучу по компам.

– А что сразу в коммерсы не подался? Голова у тебя всегда варила!

– Да… – отвечал Кавалергардов. – Карьера, карьера, а сами-то вы как? Женились? – продолжил он, стараясь разбавить разговор и не зная, что спрашивать.

– Только я, – отвечал Немов. – Эти два «Дон Жуана» так и умрут в безбрачии.

– Просто ты у нас слишком романтик, – ехидно заметил Беликов.

– Старая песня, – произнес Василевский, указывая Кавалергардову на этих двух.

Они стояли, городя вздор, пока воспоминания их неминуемо уходили к детству. Так люди, давно позабывшиеся, затрагивают друг в друге старые струны. А после Кавалергардов учтиво произнес:

– Ладно, парни, мне нужно сначала поприветствовать хозяев. Вы не знаете где они?

– А ты их не приветствовал? – удивленно спросил Василевский.

– Нет, я опоздал. Вы первые, кого я сегодня вижу, – спокойно как удав ответил Кавалергардов. Офицеры удивились: «Как же опаздывать к таким хозяевам!». Это ему польстило. «Вот франты, поди, за час приехали», – думал он.

Немного погодя, все четверо отправились по залу сквозь бесконечные женские платья и мужские фраки. Кавалергардов шел аккуратно, стараясь никого не задеть. Чем дальше они отходили, тем больше в чертах Дмитрия начинало показываться волнение. Во взгляде таилась неуверенность, он это чувствовал и пытался бороться.

Четверка подошла к колонне в левой части зала. Кавалергардов наблюдал малый кружок из шести мужчин и женщины. Три офицера уж хотели подойти, но все не решались. Дмитрий быстрым шагом двинулся в сторону колонны, они растерянно последовали за ним, считая своим долгом представить его хозяевам.

Кавалергардов прошел в круг и громовым голосом произнёс: «Позвольте, я бы хотел поприветствовать хозяев вечера». Три офицера, идущие за ним, оцепенели, будто вблизи летал огромный шмель. К Кавалергардову повернулись все участники круга, а Кардов с легким недоумением попытался продолжить беседу. Однако общее внимание уже было у Дмитрия, и он вынужден был снисходительно обратиться к нему.

На этом, пожалуй, надобно отдышаться. Перед тем как продолжить, я обязан рассказать вам одну историю. Пять лет тому назад, то есть в 2017, Кавалергардов гостил в доме у неких Абрамовых; он не любил гостить, но обстоятельства принудили. Валерьян Павлович Абрамов – друг отца его, Евгения Егоровича, – так живо настаивал, что вежливость торжествовала. Валерьян Павлович был главой регионального отделения Единой России и покровителем нынешнего губернатора. В 90-е ему удалось отлично «подняться», и теперь он жил на широкую ногу. Они с отцом Дмитрия были друзьями детства, и по коренному закону жизни один прогорел, а другой сделался богат; но также они, помня былое, остались неразлучны. И даже после смерти друга Валерьян Павлович принимал участие в его сыновьях, почитая долгом «поднять» их.

Словом, Дмитрий гостил. Там познакомился он с только вернувшейся из Парижа Еленой Валерьяновной Абрамовой, фамилия которой теперь Кардова, – дочерью Валерьяна Павловича.

Дмитрий неожиданно для себя влюбился и остался на срок гораздо больший, чем планировал. Елене было семнадцать, она обладала философским умом, неплохо пела и при этом была хороша. Сам Кавалергардов писал о ней так: «В ней поразительно сочетаются кокетство и искренность, коварство и простодушие; это единственная женщина, чувства которой я не могу распознать». Кстати, это была его первая настоящая любовь, ему было уже двадцать три.

Они гуляли в садах ее отца, катались на лошадях собственной конюшни Абрамова. Часто вели беседы, иногда молчали, но только потому, что надо было молчать. Дмитрий действовал обдуманно. Но все это было не сразу.

Когда Дмитрий приехал погостить по личной просьбе Валерьяна Павловича, в имении уже находилось четыре так называемых «кавалера» и несколько подруг, которых она привезла с собой из Парижа и Москвы, чтобы было веселее «в русской деревне». Казалось, все это были дети богатых родителей: свободные, обаятельные, одетые по последней моде и скучающие в своих айфонах.

Знакомство Елены и Дмитрия прошло весьма холодно, единственное, что было примечательного, – это его неудачная шутка. Также выделялась подруга Елены, Алиса, которая приехала максимум на недельку. Первые дни Кавалергардов сторонился общества; изредка заговаривал сам, но чаще молчал. Откушивал с семьей обед и ужин и никогда не завтракал. Проводил время либо в саду, либо у себя в комнате; один раз долго беседовал с Валерьяном Павловичем, который принимал в нем живое участие и все приговаривал: «Вылитый Женя».

Но как это бывает после случайности, Дмитрий и Елена нашли беседу интересной. А тем временем друзья и кавалеры предпринимали отчаянные попытки добиться ее расположения. Таскались за ней всюду, ребячились; кстати, Алису, подругу, также не обделяли вниманием. Хоть ее дарования выглядели скромнее по всем пунктам, но она тоже была хороша. В целом Елена предпочитала Кавалергардова, и он, видя это, не мог не воспрянуть. Все же как только Дмитрий сам в себе решил, что влюблен, она как-то кокетливо охладела к нему. Но вместо того чтобы бегать за ней, он вспомнил наставление Пушкина и тут же перестал выказывать ей хоть малейшее внимание. Через два дня она сдалась.

Всякий вечер проходили они вместе, однако Кавалергардов боялся открыто признаваться. Тому было несколько причин. Первая: Валерьян Павлович неоднократно упоминал в личной беседе, что хочет заполучить себе в зятья «кошелек», богача, а зная о долгах его отца и неустроенности его самого, он не позволил бы свадьбе состояться. Вторая: Дмитрий, по натуре человек осторожный, будучи неуверенным в ответных чувствах Елены, не хотел «попасть в ситуацию». Некоторые мужчины бывают слишком осторожны в амурных делах.

На третью неделю к Елене приехал друг из Парижа, который забрал на себя все ее внимание. Кавалеры потеряли надежду и переключились на Алису, которая, как и Дмитрий, задержалась в имении на срок больший, чем планировала. В то время как Елена проводила часы с парижским другом, Кавалергардов вел свой прежний меланхоличный образ жизни или беседовал с Алисой.

И вот настал день, Елена сообщила, что в скором времени отбывает в Москву. Нетрудно представить, как девушке богатой и почти совершеннолетней ей было многое позволено. Он не стал беспокоить её признанием. Разве что объяснял себе: «Зачем предавать Валерьяна Петровича! Он так мне помогал и как бы меня ни любил, а дочь не отдаст. Бедность для него порок страшный».

В итоге он вернулся и продолжил работать. Однако Дмитрий не мог и не хотел упускать шанса на счастье, поэтому, выдержав месяц паузы, стал писать ей в «Инсте». Получив ответ, он обнаружил в себе детскую, даже младенческую радость. Странно, как люди, имея самую маленькую надежду, сразу предвосхищают счастливый финал. Следующие два месяца для Дмитрия прошли в состоянии сродни лихорадке, началась его упорная переписка с Еленой. Он понял, что уважение к ее отцу не способно его сдержать и было лишь оправданием бездействию.

Вот, наконец, он решился. Раз уж нужны деньги, так будут! И со страшной силой принялся регистрировать предприятия, брать кредиты, искать инвесторов, собирать и организовывать друзей программистов. И в этой буре провел около года.

Открыв офис в Питере, он так много отдавал работе, что их переписка с Еленой сошла на нет. Она поступила в МГУ, вступила в столичную жизнь. И лишь иногда он видел новые оповещения в «Инсте».

Еще через год Дмитрий как бы случайно заехал к Абрамовым и после радушного приема рассказал о своих успехах Валерьяну Павловичу.

«Теперь я богат», – не мог не думать Дмитрий, хоть и считал себя врагом всяческих предрассудков (и был не богат, а всего лишь несколько состоятелен). Приехав в столицу, он возобновил общение с Еленой, и произошла желанная встреча. Она рассказала, что выходит замуж за генерал-лейтенанта Кардова. Крайне удачная партия; заместитель министра еще вполне молод. Дмитрий из несчастной гордости не посмел вмешаться, отдал бизнес на аутсорс, и уехал путешествовать по России. А после странствий решил открыться в Москве.

И вот, история миновала, и, кажется, забыли о ней и Валерьян Абрамов, и Алиса, и даже сама Елена, но был один человек, который все помнил.

Вернемся на бал. Гости обернулись к Дмитрию; он, стараясь не смотреть на Елену, подал руку Кардову. Алексей Юрьевич отвечал, пристально глядя ему в глаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.