Галина Логинова
Точка невозврата

Если сияние тысячи Солнц одновременно зажжется в небе, это будет великолепие моего могущества. Я приду смертью, разрушителем миров.

(Индийский эпос)

Все события, имена, фамилии, названия мест, фирм и товаров выдуманы автором. Любое совпадение с реальными событиями является случайностью.

Прозрачным облачком, круг за кругом, увеличивая амплитуду пугающе огромной, просто гигантской спирали, она двигалась над планетой Земля, легко, словно пушинка – да она и была всего лишь дымкой, маленьким сгустком пульсирующей энергии – преодолевая наслоенные один на другой тонюсенькие невидимые глазу параллельные слои атмосферы, похожие на тонкие плёночки, словно сотканные из прозрачной паутины трудолюбивыми крохотными паучками, представляющие собой одно сплошное целое, называемое временем, отсчитывая назад мгновения, секунды, минуты… Они пролетали мимо непрерывным потоком все быстрее и быстрее, складываясь в часы, потом дни, годы. Калейдоскопом мелькали эпохи и события, а она, не останавливаясь, спешила все дальше, назад, туда, где все когда-то началось, или наоборот закончилось… Где ждали ее ответы на так мучившие вопросы. Эфемерное ее тело, состоящее из неземной, неосязаемой материи парило над землей на расстоянии, достаточном, чтобы разглядеть происходящее внизу.

Она старалась не думать о том, что видела под собой. Потом у нее еще будет на это время. Сейчас же всего одно желание двигало ею – своими глазами увидеть все, о чем рассказывал ей Тео, понять, прочувствовать…

Вот где-то под ней, далеко внизу, в голубой дымке предутреннего тумана мелькнули знакомые улицы любимого города, такие родные и привычные. Когда-то, когда и она жила там, они выглядели именно так. И совсем так же занималось раннее летнее утро. По залитым солнцем тротуарам спешили на работу люди, шумели проносящиеся мимо машины, гомонила детвора, спешащая в школу… Все то время, что прошло с момента ее… – слово никак не подбиралось, потому что она так и не смогла смириться с тем, что с ней произошло – но память не смогла забыть, как когда-то она была счастлива там, внизу. Когда-то…

Когда-то она была частью этого города, этой суеты, той земной жизни, в которой все было так привычно и понятно. Жизнь казалась такой длинной, бесконечно длинной, и впереди было так много времени…

Отогнав воспоминания, она двинулась дальше, мимо разгула перестроечных времен с августовским путчем девяносто первого года, когда улицы были забиты толпами разношерстного народа, наполнены запахом гари и звуками выстрелов, криками сотен голосов. Мимо времен застоя, с их неспешным, неторопливым укладом жизни, с веселыми праздниками и многолюдными демонстрациями на первое мая и седьмое ноября.

А внизу уже пролетали в обратном отсчете годы Великой Отечественной. Земля под ней скрылась от глаз за пеленой огня и едкого дыма. Ее обдало тошнотворным запахом крови и страданий, почти оглушило от звуков рвущихся снарядов.

Наконец это ужасное время осталось позади. А внизу уже был тридцать седьмой с голодом, ночными арестами, животным страхом миллионов людей и массовыми расстрелами. И снова война, на этот раз гражданская. Красноармейцы на баррикадах, конные отряды.

События сменяли друг друга, как маленькие стеклышки калейдоскопа, которые при каждом повороте складываются в новый узор. Как будто она в обратном порядке листала школьный учебник истории, состоящий из множества красочных цветных картинок.

Вот уже пошли годы правления Екатерины Великой, такие противоречивые и беспокойные. Открытие первого университета и принародные казни неугодных. Промелькнули петровские верфи с похожими на скелеты гигантских животных остовами кораблей, тяжелое, изнурительное строительство города на Неве, которому выпала честь сделаться пусть и лишь на время столицей Великого Государства и парады потешных войск. Времена Ивана Грозного, монголо-татарское иго, образование Руси из разрозненных, опустошенных, ослабленных войнами отдельных княжеств.

Красочный учебник все перелистывал страницы, словно шпаргалка для нерадивого ученика.

Картинки внизу все ускорялись, превращаясь в вихрь цветов, звуков. Вот мелькнули огни первобытных костров, на которых древние люди жарили мясо убитых мамонтов.

А потом она и вовсе перестала различать что-либо. Она просто летела все дальше, назад, туда, где зародилась человеческая цивилизация, чтобы увидеть своими глазами тот момент, когда началось все это. Или даже еще раньше? Что же она там увидит? Прав Тео, или все-таки все его рассказы просто красивые сказки?

Картины, проносящиеся внизу, напоминали дивную сказку, но она не замедляла свой полет. Не сейчас. У нее еще будет целая вечность, чтобы посмотреть все это. А сейчас нужно торопиться. Она должна все увидеть сама. Зачем? Она пока не понимала. Просто хотела увидеть, чтобы убедиться, что все это правда, что Тео не соврал…

Она чувствовала, что то, к чему она так стремилась, уже близко. От быстрого движения она не сразу поняла, что вокруг все изменилось. Она словно влетела в густое, плотное облако, и сразу стало тяжелее дышать. Атмосфера до краев была заполнена тяжелой пульсирующей энергетикой, словно внизу сконцентрировались миллионы людей, источающих весь спектр эмоций. Только люди эти не были счастливы, и поэтому сгусток энергии не был светлым, от него веяло ледяным холодом, пустотой и какой-то щемящей тоской одиночества и страха. И по мере продвижения его плотность лишь увеличивалась.

Но она старалась не обращать на это внимания. Скорее, вперед, вернее назад, к истокам цивилизации. Вот и момент, к которому она так стремилась. Она замедлила свой ход, всматриваясь вниз, стараясь все подробно разглядеть… Невероятно! Из рассказов Тео она знала, что там увидит и все-таки была поражена всей мощью трагедии, которая разворачивалась сейчас перед ее глазами.

Глава I. Путь к бессмертию

2008 год, Москва

Далеко-далеко, насколько хватало глаз, простиралось бескрайнее золотистое поле, засеянное колосьями пшеницы. Тут и там мелькали голубые пятнышки васильков. Татка, как в детстве, когда они с мамой ходили на речку, протекающую в километре от их небольшого городка, бежала по этому полю, раскинув руки, чувствуя на лице теплый летний ветерок, ощущая себя птицей, свободной от земного притяжения. Вот еще немного, и она взлетит, поднимется высоко-высоко, и увидит за прибрежными деревцами блестящую на солнце воду.

Но вместо этого впереди вдруг появляется пропасть, дна которой Татке даже не видно. А она так быстро бежит, что вряд ли успеет остановиться. А край глубокой расщелины уже близко, и она напрягает все мускулы, чтобы удержаться, не совершить роковой шаг, за которым возврата уже не будет. Она слышит, как мама что-то кричит сзади, но слов не разобрать из-за шума ветра, который внезапно стал таким сильным и словно подталкивает Татку к краю. И вот уже пропасть совсем близко, и даже стало видно мутный стремительный поток на дне глубокого ущелья, своим ревом перекрывающий шум ветра в ушах, все сметающий на своем пути. И она уже на самом краю. Еще немного и она полетит вниз, потому что схватиться не за что…

Татка открыла глаза. Это был всего лишь сон. Но такой яркий. Как колотиться сердце, просто готово выскочить из груди. Девушка глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, и посмотрела на будильник. И, словно ожидая ее взгляда, тут же раздалась звонкая веселая трель.

Татка любила раннее утро. С самого детства она привыкла просыпаться еще до того момента, как мама входила в детскую, чтобы разбудить ее в школу. Не открывая глаз, она лежала в постели, чувствуя на лице лучи ласкового солнышка, попадающие в комнату сквозь незанавешенное окно. Шторы она почему-то тоже никогда не задергивала.

Потом Татка выросла и стала жить отдельно от мамы. Теперь по утрам ее должен был будить маленький звонкий, уютно разместившийся на тумбочке возле кровати будильник, как раз тот, который сейчас так радостно звонил, оповещая ее о наступлении утра. Но по старой привычке Татка все равно просыпалась за несколько минут до его бодрой трели.

Встав с постели, она прошла в ванную и, включив воду, стала под душ. Под теплыми струями воды кожа быстро порозовела, а остатки сна слетели окончательно, унося с собой ночной кошмар. Присниться же такое!

Завернувшись в махровое полотенце, Татка причесала длинные рыжие волосы и улыбнулась своему отражению в зеркале. Отражение улыбнулось в ответ и в его огромных, зеленых глазах заплясали веселые золотые искорки.

Она снова вспомнила вчерашний вечер:

– Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Ты станешь моей женой?

Разве могла Татка сказать: «нет»? Конечно, она согласилась. Ведь она любила Павла всем сердцем. Это была любовь с первого взгляда. Раз, и навсегда.

Они познакомились случайно. Для подготовки дипломной работы Татке понадобился кое-какой материал, которого не нашлось в институтской библиотеке, и она отправилась в ЦУНБ им. Н.А.Некрасова. Там она и увидела Павла. Молодые люди понравились друг другу. Павел красиво ухаживал за Таткой, и через месяц девушка поняла, что не может без него жить. На следующий день она привезла Павла к своей маме, в маленькую двухкомнатную квартирку, где прошло Таткино детство.

Мама одобрила выбор дочери, а иначе просто и быть не могло. Ведь Павел – он такой замечательный, а мама всегда понимала Татку с полуслова.

Они всегда были очень близки с мамой. Светлана Николаевна Шумова воспитывала дочь одна и постаралась сделать все, чтобы девочка не почувствовала отсутствие отца. Конечно, на зарплату школьного учителя не больно пошикуешь, но Светлана Николаевна подрабатывала репетиторством, готовила школьников к поступлению в ВУЗы. Так что в школе девочка ничем не отличалась от остальных ребят ее возраста.

Татка с детства была довольно бойкой и самостоятельной девчушкой. Если ее обижали ребята во дворе, она не ревела и никогда не бежала к маме, а старалась сама решать конфликты, при случае не боясь пустить в ход кулаки. Когда Татке исполнилось пять лет, она, подралась в детском саду с одной из воспитанниц. Мама этой девочки, забирая вечером дочь из сада, увидев на ее руке большой синяк и узнав об инциденте, назвала Татку безотцовщиной.

Татка еще не понимала значение этого мудреного для ее детского ума слова, но то, как оно было произнесено, задело и обидело девочку, и по дороге домой, она спросила маму:

– Мама, а безотцовщина – это как?

Услыхав подобный вопрос из уст дочери, Светлана Николаевна удивилась:

– Где ты слышала это слово?

Татка не привыкла жаловаться матери, поэтому, отвернув лицо, соврала, что слышала от ребят в группе. Светлана Николаевна попыталась поймать взгляд детских глаз, но Татка упорно смотрела в землю. Она, развитая не по годам, всегда поступала так, когда не желала показывать свой интерес к чему-либо. Значит то, что она услышала, сильно задело девочку. Светлана Николаевна, стараясь подбирать слова, осторожно ответила:

–Это ребенок, который воспитывается в неполной семье, потому что его папа умер.

– Значит, я – безотцовщина?

– Вовсе нет. Ты моя любимая дочка.

– А где же мой папа?

Татка затаила дыхание, ожидая ответа.

– Его нет. И сейчас мы больше не будем говорить об этом. Ты еще слишком мала. Когда ты подрастешь, я обязательно все тебе расскажу.

Мама больше не возвращалась к этой теме, но Татка тот разговор запомнила надолго. Она хотела быстрее вырасти, чтобы наконец узнать, где ее отец. Ведь мама сказала, что она вовсе не безотцовщина, значит Таткин отец жив. Она привыкла верить маме. Девочка представляла себе, что ее папа необычный человек. Наверное, у него такая важная и ответственная работа, что он не может сейчас быть с ними. Но он их очень любит и когда-нибудь обязательно вернется. Вот тогда они заживут счастливо все вместе.

Долгие годы она верила в придуманную сказку, и только когда выросла, узнала, что ее отец самый обычный инженер, который бросил их ради другой женщины и у Татки даже есть сводный брат. Но отец с новой семьей жил в Липецке, поэтому они с братом никогда не виделись. На память от отца у Татки осталось только отчество – Аркадьевна.

Через минуту Татка уже сидела на кухне за столом, накрытым цветной скатертью. На плите в маленькой турке закипал кофе, наполняя квартиру терпким, вкусным ароматом. И как только люди могут пить растворимый кофе? Это же непонятно что – не вкуса, ни аромата. Татка пила только настоящий напиток, сваренный по особому рецепту, которому она научилась еще в институте от одного араба, не слишком хорошо говорящего по-русски и непонятно как оказавшегося на одном потоке с девушкой.

Быстро побросав в сумку необходимые мелочи и заперев дверь, она спустилась по лестнице вниз и вышла на улицу. Лето было в самом разгаре. Сейчас, ранним утром, еще сохранялась легкая ночная прохлада, в середине же дня от жары плавился асфальт и плотное марево, от которого было трудно дышать, висело над перегретой землей.

Но Татку не раздражала жара. Она любила лето. Любила зной, яркое, слепящее глаза солнышко, любила шум многочисленных фонтанов, и то, что на улицах города было относительно мало людей, так как уже начался сезон отпусков.

Даже в метро было почти пусто. Татка не стала садиться, здесь всего-то несколько станций. Выйдя на Авиамоторной, она пешком дошла до офиса.

Работала она помощником нотариуса. В свое время Тата закончила юридический факультет, и год назад пришла в эту контору, да так тут и осталась. Ей нравилась ее работа, нравилось, что она постоянно была окружена людьми. Татка вообще была общительным человеком. Вот сейчас она наберется опыта, сдаст квалификационный экзамен, и сама станет нотариусом. Пока же она оформляла бесконечные доверенности, договоры, соглашения и несла их на подпись начальнице, которая размещалась в соседнем кабинете.

– Привет! – коллега и по совместительству подруга с красивым, соответствующим ее модельной (девяносто-шестьдесят-девяносто) внешности именем Виолетта, плюхнулась за соседний стол, схватила папку, лежащую поверх стопки бумаг, и принялась обмахиваться. – Ну и жара, просто дышать нечем. Татуль, ты чего такая задумчивая? Что-то случилось?

– Нет, с чего ты взяла! – Татка вдруг вспомнила свой сон, и у нее на душе отчего-то стало неспокойно. Она постаралась взять себя в руки. Подумаешь, какой-то сон! Ну, чего она так расстраивается. Татка улыбнулась, – Все хорошо!

– Тогда я знаю в чем причина.

Виолетта серьезно смотрела на Татку. Пожалуй, даже слишком серьезно. Сейчас скажет что-нибудь смешное. За год работы бок обок, девушки хорошо изучили друг друга.

– Ты поссорилась с Пашкой.

Татка фыркнула. Ну вот, она так и думала. Большей глупости и придумать трудно. Разве с ним можно поссориться. Пашка – это Пашка. Он уникум. Абсолютно неконфликтный, неприхотливый, обожающий Татку увалень. Будущий великий ученый – химик. С ним совершенно невозможно поссориться.

– Перестань говорить глупости. – В голосе Татки явно слышался смех.

– Мы сегодня начнем работать?

Из своего кабинета выглянула Наталья Алексеевна.

– А ну хватит прихорашиваться! Сейчас же открывайте контору!

Наталья Алексеевна скрылась за дверью. Маленькая, полная, она так комично выглядела в своем строгом с юбкой до колен и узковатым пиджаком костюме и старомодных с узкими, длинными носами туфлях. Девчонки прыснули в кулак. Они совершенно не боялись свою «грозную» начальницу, которая только казалась строгой, на самом же деле была добрейшим человеком, частенько отпускала их домой пораньше, на праздники дарила подарки и всегда была готова помочь дружеским советом.

День потек своим чередом. Звонки, бумаги, клиенты.

В пять, как всегда. позвонил Пашка. Татка схватила трубку.

– Привет.

– Здравствуй, Тат! Я заеду за тобой в шесть?

Он каждый день забирал ее с работы, и они ехали куда-нибудь ужинать, так что мог бы и не спрашивать. Но он все равно звонил ровно в пять, и задавал один и тот же вопрос. Можно подумать, что она откажется. Ну уж нет! Татка была рада каждой минуте, проведенной с ним рядом. Но Павел вообще педант, поэтому ритуал повторяется каждый день на протяжении полутора лет. Единственное отличие в том, что по выходным он забирает ее из дома. Но такое постоянство импонирует Татке. Это залог стабильности их будущей жизни. А Павел с его серьезностью и рассудительностью просто создан для брака. Татка видела его этаким обстоятельным, солидным главой семейства.

Ох, скорей бы уж свадьба! Тогда они, наконец-то, смогут начать совместную жизнь. Татке не терпелось попробовать себя в роли молодой жены, а может быть даже и мамы. От последней мысли сладко заныло где-то в животе. Она представила себе, как берет на руки своего ребенка, прижимает к груди, вдыхая его нежный аромат, а Пашка смотрит на них и улыбается. А что, ему явно пойдет роль отца. Ну, ничего, осталось совсем немного. Предложение уже сделано, с родителями друг друга она давно знакомы, день свадьбы тоже назначен и даже кольца куплены. Еще совсем немного и…

Усилием воли Татка отбросила приятные мысли в сторону, и, убрав телефон в сумочку, висевшую на спинке стула, занялась текущими бумагами.

***

От яркого солнца, заливавшего светом улицы, слепившего прохожих, было трудно смотреть на небо. Да спешащим по своим делам людям было и некогда разглядывать голубую бездонную высь. Может быть, именно поэтому никто не обратил внимание на два темных пятна-облачка, неспешно паривших на высоте нескольких сот метров над землей. Они медленно кружили над городом, словно высматривая что-то внизу. От их эфемерных тел, переливающихся всеми оттенками мрачно-темного, от почти серого до иссиня черного насыщенного цвета, веяло леденящим мертвенным холодом. Потоки студеного воздуха, хоть и несколько ослабевшие, достигали даже поверхности земли. Никому из тех, кто попадал в зону волны, исходящей от туманных пятен-облаков, почему-то не приходило в голову посмотреть наверх. Наоборот, они опускали глаза и старались как можно быстрее проскочить эту зону холода, гонимые каким-то неведомым страхом, сами себе не отдавая отчет, откуда внутри них разливается по всему телу этот леденящий душу ужас, заставляющий бежать без оглядки, подальше от этого места.

Мрачные пятна-облака еще долго парили над оживленными улочками, то поднимаясь выше – и тогда поток излучаемой ими негативной энергии почти не достигал земли – то опускаясь вниз, словно хотели прикоснуться к поверхности, оставить на тротуарах города свой темный след.

Большая толпа возле проходной одного из московских НИИ возбужденно наблюдала, как санитары в белых халатах закатывают в машину «скорой помощи» носилки с лежащим на них грузным телом старого профессора.

Одна из наблюдавших, полная лет пятидесяти женщина, в старомодном шерстяном, несмотря на одуряющую жару, костюме повернулась к соседке:

– Сердечный приступ! Говорят, жив еще! Может и выкарабкается! Жалко – если помрет, хороший человек, интеллигентный, уважительный, всегда здоровался. Молодые-то некоторые мимо пробегут и не остановятся. Поломойка для них не человек, что ее замечать! А он всегда остановиться, про здоровье спросит. Упал, говорят, прямо на работе. Родня-то, небось, теперь шикарные похороны закатит.

Ее соседка, интеллигентного вида дама, с убранными в аккуратный пучок слегка тронутыми сединой волосами, с неодобрением посмотрела на словоохотливую уборщицу.

– Ну что вы такое говорите! Почему – умрет? Сейчас отвезут в больницу, полечат, и через месяц-другой будет снова заниматься наукой. Медицина не стоит на месте, сейчас и не такое лечат.

– Может, и лечат, только больно уж он плох был, пока врача ждали, все пытался что-то сказать, да не мог. Да и «скорая» не быстро приехала. – Очевидно, жизнь у пожилой женщины была не богата событиями, а «сердечный приступ» старого профессора внес в нее хоть какое-то разнообразие, поэтому она спешила поделиться своими мыслями с окружающими. Интеллигентная дама в ответ только негодующе покачала головой.

Люди тихонько переговаривались, обсуждая случившееся, переживая за старого профессора, оказавшегося – судя по отзывам тех, кто лично его знал – на редкость хорошим человеком. Санитары уже погрузили носилки и, закрыв двери, заняли свои места в машине. И тут на собравшихся людей словно пролился ледяной дождь, подуло холодом и липкий ужас начал расползаться по жилам. Ощущение, правда, длилось всего несколько мгновений, но оставило после себя какое-то непонятное горькое «послевкусие». «Скорая» скрылась в потоке машин и люди торопливо начали расходиться по своим делам.

Темные пятна-облака, до этого плавно кружившие над толпой, словно только и ждали этого момента. Они заметно снизились и устремились вслед за «скорой», уже успевшей включить сирену и ловко маневрирующей в плотном дорожном потоке.

Вскоре на тротуаре перед дверью в НИИ осталась только словоохотливая уборщица. Она все вглядывалась вдаль, туда, куда скорая увезла старенького профессора и беззвучно причитала одними губами.

– Может, конечно, и вылечат. Хороший человек, уважительный. Не то, что нынешняя молодежь.

***

Павел приехал, как и всегда, без двух минут шесть. И как ему удается, живя в Москве, где пробки на дорогах возникают стихийно, и никогда не угадаешь, в каком месте можно надолго застрять, быть таким пунктуальным?

Через окно Татка видела, как он припарковал машину у крыльца и, щелкнув брелоком сигнализации, поднялся по ступеням. Через секунду он уже стоял в дверях, наклоняя голову, чтобы не удариться о косяк. Паша высокий, Татка достает ему едва до плеча.

– Добрый вечер.

Он поздоровался с Виолеттой, и девушка кивнула ему в ответ. Татка схватила сумочку.

– До завтра.

– Пока.

Как обычно Павел выбрал ресторан, поближе к ее дому. В рабочие дни Татка должна пораньше ложиться в постель, чтобы успеть высыпаться. За полтора года общения, она уже привыкла к его иногда несколько чрезмерной заботе и не противилась. Павел, конечно, порой бывает слишком серьезен для своего возраста, но ведь для семейной жизни это совсем не плохо. А они скоро поженятся, и тогда вообще не будут расставаться. Так зачем же как-то переделывать его, ломать под себя? Татка вовсе не собирается этого делать. Она хочет, чтобы Павел был счастлив с ней, поэтому готова принимать его таким, какой он есть.

Татка с удовольствием принялась за рыбу. Повар в этом ресторане ее готовит как-то по-особенному, она получается нежной и совсем не сухой. Уже так скоро ужин для них с Павлом Татка будет готовить дома сама, а потом они будут долго сидеть за столом, ведя неспешные разговоры. А для ресторанов останутся выходные. Скорей бы началась семейная жизнь. Конфетно-букетный период затянулся, и Татка хочет продолжения.

Уже начало темнеть, когда они вышли на улицу. Сев в машину, Татка сразу же включила радио. До дома было совсем недалеко, вот только Павел снова выбрал дорогу через этот чертов лефортовский тоннель. Ну понятно, так же намного короче, а она помнит, что должна хорошенько выспаться. Да только не любит Татка здесь ездить. Разумного объяснения этому нет, разве что у нее скрытая клаустрофобия и ограниченность пространства вызывает в ней беспокойство. Скорей бы уже закончилось это беспрерывное мелькание маленьких красных огоньков и массивных железных дверей с ручками во всю ширину и нанесенными масляной краской яркими номерами.

Внедорожник, подаренный Павлу родителями, не торопясь двигался в правом ряду, держа приличную дистанцию до впереди идущей машины. Пашка вообще очень аккуратно водит машину, никогда не превышает скорость, не пересекает сплошную разметку, в пробках не выезжает на обочины.

Сидя рядом с ним на переднем пассажирском сидении, убаюканная ровным гулом двигателя, Татка строила планы их будущей совместной жизни, и не заметила, как вдруг тяжелый, груженый какими-то объемными железными деталями, прицеп идущего чуть впереди по крайней левой полосе тягача несколько раз вильнул, и неожиданно отделившись от машины, по инерции продолжая движение, начал заваливаться на бок, подминая под себя находящиеся в соседних рядах машины. Со всех сторон послышался визг тормозов. В относительно плотном потоке машин началась неразбериха. Прицеп пролетел через все три полосы и остановился, уперевшись в стену, своей массой просто размазав по ней машину, в которой находились Павел и Татка.

Все случилось так быстро, что они даже не успели понять, что произошло. Татка лишь услышала визг тормозов и, повернув голову на звук, увидела, как на их машину надвигается что-то огромное, закрывая от них желтоватый свет ламп. В следующую секунду она почувствовала удар, и страшная боль пронзила ее тело, а потом все эти лампы вдруг разом погасли, и она потеряла сознание.

Прицеп лежал, одним боком уткнувшись в стену тоннеля, перегородив две полосы из трех, подмяв под себя три легковушки. Четвертый, темный внедорожник был зажат между стеной и упавшим прицепом. Внедорожник был сильно поврежден, так что даже невозможно было угадать марку машины.

Последнюю полосу занимал остановившийся тягач, вокруг которого бегал очумевший от всего произошедшего водитель, пожилой низенький мужчина с темными, пропитавшимися машинным маслом руками. Он все время выкрикивал одну и ту же фразу.

– Я не виноват! Ребята, как же это? Почему же так? Ну почему он отцепился?

Он явно был не в себе. Вокруг него сгрудились оцепеневшие, растерянные от всего произошедшего водители машин, чудом не попавших под смертоносный прицеп.

Из одной из пострадавших машин выбрался молодой парень. Все его лицо было залито кровью. Прикрывая рукой рваную рану на лбу, он обошел машину и принялся нервно дергать дверь пассажирского сиденья, пытаясь помочь своей спутнице. Ее стоны были слышны даже через закрытые окна. Еле держась на ногах от большой потери крови, парень с остервенением дергал ручку заклинившей двери. По его руке, прижатой ко лбу, медленно стекала струйка крови. Его действия словно растопили лед, сковавший людей, и ему на помощь бросились окружающие. Они выбили стекло, пытаясь помочь женщине. Наконец пострадавшую удалось вытащить, и ее уложили прямо на асфальт. Она была сильно поранена, но в сознании и только истерически всхлипывала.

Вокруг толпились растерянные водители других машин. Подходили все новые и новые люди. Толпа быстро разрасталась. Некоторые, нервно переминаясь с ноги на ногу, переговаривались между собой, выясняя причину случившегося:

– Перегрузил он прицеп, вот его и повело на скорости.

– Или не закрепил как следует.

– Да, впаяют теперь бедолаге, натворил дел.

– Это точно. И себе всю жизнь загубил и людей угробил. Вон, какая каша!

– И ладно бы пьяный был, а то просто по глупости. Надеялся, что пронесет. Но с законами природы не поспоришь. Стольким людям жизнь испортил. Как теперь жить-то с таким грузом?

– Как топливом воняет, скажи там всем, чтобы не курили, а то взлетим на воздух.

Молодой парнишка, ставший свидетелем произошедшего, достал мобильный телефон и принялся снимать покореженные машины и перевернутый прицеп тягача, пытаясь поймать в кадр пострадавших людей, но на него тутже шикнули и он стыдливо спрятал трубку в карман. В воздухе стоял запах пролитого бензина и человеческой крови, из поврежденных машин слышались стоны остальных пострадавших. Очевидцы аварии, как могли, старались им помочь, бестолково суетясь вокруг кучи металла, в которую прицеп превратил автомобили. Из пробитого бака иномарки на асфальт выливалось топливо. Позади места аварии собралась большая пробка из машин, напрочь перекрыв движение.

Кто-то по мобильному пытался дозвониться в МЧС и «скорую». Наконец прибыли спасатели. Кое-как пробравшись сквозь толпу, они споро принялись за работу, доставая из покореженных машин трупы и пострадавших. Еще минуту назад царивший здесь хаос превратился в слаженную операцию по спасению пострадавших. Спасатели действовали очень согласованно и быстро, лишь иногда перебрасываясь парой слов. В ход пошли большие ножницы, разрезая металл кузовов. Дольше всего пришлось возиться с машиной Павла. Она была наглухо зажата между стеной и прицепом, и пришлось ее буквально разрезать пополам. Наконец спасатели добрались до людей.

– Вроде живы! Даже не вериться! Скорей носилки, нужно срочно доставить их в больницу!

– Врача сюда, быстро!

Люди в белых халатах как очумелые носились между ранеными. Кареты скорой помощи, кое-как пробиваясь сквозь плотную толпу машин, все прибывали. Свет от проблесковых маячков на их крышах нервно метался, отражаясь от мрачных стен тоннеля, отбрасывая зловещие блики на лица спасателей, врачей и случайных свидетелей трагедии, волей-неволей вынужденных томится в ожидании. Побросав свои машины, водители, застрявшие в пробке, сбились в кучу поодаль, наблюдая за тем, как пострадавших грузят на носилки, закатывают в машины и те, взревев сиренами, уносятся в ближайшие больницы, куда по тревоге уже вызвали всех ведущих врачей.

Понадобился целый час, чтобы достать всех пострадавших. Трупы упаковали в мешки и увезли в морг, тягач вместе с прицепом оттащили в сторону, а асфальт с помощью специального порошка отмыли от топлива. Через два часа движение по тоннелю возобновилось, и пробка потихоньку начала рассасываться.

***

Антон еще на первом курсе института понял, что он выбрал не ту профессию. Вот скажите, ну зачем он отправился в медицинский? Это все мать! Так кричала – станешь хирургом, престижная профессия. Профессия-то престижная, да вот только выяснилось, что Антон тупо боится крови, и совсем не хочет делать людям больно даже для их же блага. Так что первоклассный хирург из него точно не выйдет! Впрочем, даже посредственный хирург не выйдет, и если уж быть честным с самим собой, то Антон должен признать, что даже заурядный терапевт из него вряд ли получится. Ну не лежит у него к этому душа! Вот только деваться-то ему некуда, мать не переспоришь! Бесполезное занятие, все равно будет так, как она сказала. И когда только она разрешит ему жить самостоятельно. Пожалуй, он этого не дождется!

На практических занятиях, когда видел, как другие препарируют трупы, Антон закрывал глаза. Если же ему самому приходилось брать в руки скальпель спина покрывалась липким потом, а ноги подкашивались. Ну, какой из него хирург? Хлопнется в обморок на первой же операции, или того хуже, сделает что-нибудь не так. Но мать была слишком настойчива и непреклонна, и он, опасаясь ее гнева, кое-как переползал с курса на курс.

Вот и сейчас именно мать настояла, чтобы он проходил практику здесь, в больнице, где работала она сама. Сегодня он дежурил в ночную смену – тоже инициатива матери, дети не должны работать по ночам. Антон почему-то до сих пор в душе считал себя ребенком, хотя уже в этом году заканчивал институт. Но имея такую авторитарную маму, которая все за него решала на годы вперед – это не удивительно.

Вечер прошел относительно спокойно. Их, с дежурным врачом пару раз вызывали в приемный покой. Один раз пришлось наложить гипс на сломанную руку, во второй же и вовсе явилась сумасшедшая мамаша, с категорическим требованием госпитализировать ее грудного малыша, так как, видите ли, он постоянно плачет, значит у него чего-то болит. Мамашу успокоили, и отправили домой. Уже даже собирались вздремнуть, и тут этот звонок. Большая авария на трассе.

Первый раз за три недели работы здесь Антон видел такую заварушку. Забившись в угол, он наблюдал, как в приемный покой вкатывают одну за другой каталки с тяжелоранеными. Кругом раздавались стоны. Врачи на ходу отдавали распоряжения младшему персоналу. Голоса слились в непрерывный гул.

– Срочно готовьте операционную.

– Проверь давление, пульс…

– Что с ним?

– Сделай кардиограмму…

– На внешние раздражители не реагирует… Срочно в реанимацию!

Господи, и как только они все понимают, что нужно делать. Одежда Антона уже успела пропитаться потом, а халат весь был в пятнах крови, хотя ему самому казалось, что он так и просидел в углу, наблюдая за работой врачей и санитаров. Он глянул на своего друга Витьку, с которым они вместе проходили практику. Он выглядел таким же испуганным и растерянным. А ведь он отличник, а тоже, похоже, не знает, что нужно делать.

Мимо них пронеслась каталка, на которой лежала молодая девушка, вся в крови. Даже длинные рыжие волосы были местами окрашены в красный цвет. Каталку толкала молоденькая медсестра.

– Помогите!

Антон и Витька переглянулись, не решаясь двинуться с места.

– Ну, быстро! – прикрикнула на них она. – Вторая операционная.

Ребята послушно ухватились за ручки. Колесики каталки подпрыгивали на стыках плитки, и голова девушки моталась из стороны в сторону. Каталка въехала в широкие двери и замерла у операционного стола.

Санитарка ухватила девушку за одежду и кивнула ребятам.

– На счет три. Раз, два, три…

Девушка оказалась на столе. Держа руки, одетые в стерильные перчатки на весу, подошел врач и склонился над ней. Санитарки подключали какие-то аппараты. Медсестра в белом халате закрепила на пальце девушки датчик и на экране побежали зеленые линии.

– Давление?

– Двести двадцать на девяносто.

– Скверно.

–Давление растет…

Если бы не спешка, с которой врач боролся за жизнь девушки, ни Антон, ни Витька не оказались бы в операционной. Но сейчас все были заняты, и никто не обращал на них внимания. А сами они растерялись и так и стояли поодаль, как зачарованные наблюдая за действиями людей в белых халатах. И хотя на них тоже были такие же халаты, вряд ли от них была бы сейчас какая-то польза. От волнения Антон забыл все, чему его учили, и уже совсем не понимал, что происходит. Ему казалось, что каждый из находившихся здесь людей живет своей отдельной жизнью, и что во всех этих действиях нет никакого смысла. Рукавом халата Антон вытер пот, градом катившийся со лба. Да, хороший же из него выйдет врач! Он снова посмотрел на Витьку, но тот не глядел в его сторону. Он внимательно наблюдал за действиями хирурга. Быстро же он пришел в себя, пожалуй, из него врач все-таки получится! Антон снова взглянул на стол, туда, где в окружении белых халатов умирала девушка, такая молодая. Кто-то из санитарок назвал ее возраст – двадцать три года.

Очнулся он, когда доктор поднес к груди девушки электроды дефибриллятора, называемые среди медиков «утюгами»:

– Четыре тысячи вольт. Разряд… Еще разряд.

Тело девушки подпрыгнуло и снова упало на стол. На экране горела прямая линия.

– Еще разряд…

Сейчас сердце девушки либо забьется – либо нет. И тогда она умрет. Время неумолимо уходит.

– Нет пульса!

– Повысить до шести тысяч. Еще раз! Все в стороны!

На кардиографе прямая линия.

– Она мертва.

– Проклятье!

Антон по-прежнему стоял не двигаясь. Как быстро все произошло. Он чувствовал себя ужасно.

–Мы сделали все, что могли. Слишком сильные повреждения. Запишите – смерть наступила в двадцать три – пятнадцать.

Доктор медленно стягивал окровавленные перчатки.

***

Павел пришел в себя в палате интенсивной терапии. Врачи сделали все что могли, они несколько часов боролись за его жизнь.

Сквозь рвущую на части боль и пелену перед глазами он увидел, склонившуюся над ним медсестру. Она держала его за руку. Павел попытался спросить – что с ним, но язык не слушался, а от малейшего движения веками боль только усиливалась. В ушах звенело так, что от этого шума голова готова была расколоться на тысячу частей.

– Вам не нужно сейчас разговаривать. Все уже позади, теперь все будет хорошо. Отдыхайте.

Голос у нее был глухой и словно пробивался через толстый слой ваты. Чувствуя, как его руки коснулась игла, Павел закрыл глаза и снова провалился в бессознательное состояние.

Когда он снова пришел в себя, голова уже болела не так сильно, и он даже сумел спросить:

– Что со мной?

Медсестра улыбнулась ласковой, ободряющей улыбкой.

– Вам нельзя разговаривать. Вы сильно ударились головой, поэтому вам нужно лежать.

Павел попробовал пошевелить руками, но они его не слушались. Он попытался вспомнить, что же все-таки случилось. Последнее, что он помнил, как боковым зрением увидел огромную махину, надвигающуюся прямо на них с Таткой. Татка?

Сердце сжалось, и боль снова вернулась, вгрызаясь в тело. Он еще успел еле слышно прошептать:

– Тата… Как она?

– Вы не волнуйтесь, вам нельзя волноваться.

Голос девушки в белом халате затих где-то на полуслове. Он уже потратил последние силы и снова провалился в сон.

В коридоре лечащий врач Павла разговаривал с его отцом.

– Это просто чудо, что не пострадали внутренние органы. Перелом ноги не опасный. Сотрясение мозга, я думаю, тоже пройдет без последствий. Будем надеяться. Сейчас самое главное, что он пришел в себя. Извините, мне пора.

Доктор пошел дальше по коридору.

Константин Алексеевич присел рядом со своей женой, которая вот уже какой день отказывалась покидать больницу. Она как-то вдруг постарела, ссутулилась, и жалкая потерянная сидела на стуле у дверей, ведущих в реанимацию, где боролся за жизнь ее единственный сын. Она отказывалась от помощи медсестер, пытавшихся напоить ее успокоительным, и только с надеждой смотрела на каждого выходящего из реанимации врача в белом халате. Она ничего не спрашивала, они сами задерживались на минуту возле нее.

– Он все также.

– Уже пришел в себя.

– Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо. Отправляйтесь домой, поспите.

Но она не трогалась с места.

И вот сейчас доктор сообщил, что опасность миновала. Константин Алексеевич обнял жену.

– Любочка, с ним все будет в порядке. Доктор сказал – он обязательно поправиться. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.

Он помог женщине подняться. От усталости ноги не держали ее, и Константину Алексеевичу пришлось буквально нести ее на руках. Несчастье с сыном и будущей невесткой сломило пожилую женщину. Только бы ее сердце выдержало. Константин Алексеевич подумал о том, что Павел еще не знает о смерти Татки. Ну, за что им это?

***

Все было как-то не так, неправильно. Очнувшись в палате реанимации и не почувствовав никакой боли, Татка сначала даже подумала, что это просто сон. Сейчас она проснется и вернется эта мучительная рвущая тело на куски боль, которую она почувствовала там, в машине, за секунду до того, как потеряла сознание. Она должна вернуться, ведь Татка прекрасно помнила, как жесткие рваные края искореженной машины со всех сторон сдавили ее, сминая собой плоть, ломая кости. Но боли почему-то не было. Напротив, она чувствовала необычайную легкость и эйфорию. Вот только что-то было совсем не так. Она словно летела.

И тут она увидела свое тело, лежащее внизу на столе, и людей в белых халатах, склонившихся над ним. Высокий, довольно молодой мужчина с небольшой аккуратной бородкой и добрыми усталыми глазами, как и все облаченный в белый халат прижал к ее груди какие-то железки – подобное Татка не раз видела в фильмах – и скомандовал остальным:

– Разряд…

Что он делает? Сейчас Татку пронзит электрический ток. Зачем? Она хотела закричать: «Подождите!». Но не смогла произнести не звука. А тело уже выгнулось над столом и снова упало. Татка зажмурилась, готовясь к боли, но ничего не почувствовала. Она снова посмотрела вниз. Вниз, туда, где было ее тело. Но как же тогда она его видит? Бред какой-то. Рядом с операционным столом мерцал экран кардиографа, на котором светилась ровная прямая линия.

– Пульса нет.

– Она мертва.

– Проклятье.

– Мы сделали все, что могли. Слишком сильные повреждения. Запишите – смерть наступила в двадцать три – пятнадцать.

О чем они говорят? Какая смерть? Кто умер? Она жива. Вот же она, все видит и слышит. Татка снова попыталась закричать:

– Я здесь, я жива!

Но опять не смогла произнести ни звука. Ее охватила паника. Как же так? Что происходит?

Она рванулась вперед, еще не понимая зачем и чего хочет. Но ведь она должна что-то предпринять, что-то такое сделать, чтобы они поняли…

Молодой парень, до этого столбом стоящий в сторонке и растерянными глазами наблюдавший за всем происходящим, вдруг поднес руку ко рту и быстро рванул из операционной. Татка не успела отскочить. Парень, словно не замечая ее, продолжал свое движение. Вот он совсем рядом. Татка напряглась, ожидая столкновения, но парень легко пришел сквозь нее и скрылся за дверью, ведущей из операционной. А Татка так и застыла посреди палаты, не в силах понять, что же произошло.

***

Когда на работе стало известно о смерти Татки, Наталья Алексеевна долго не могла прийти в себя. Вытирая платком градом катившиеся по щекам слезы, она всхлипывала и все повторяла:

– Ну, надо же! Такая молодая. Только бы жить. И такая ужасная смерть. Бедная девочка.

Она даже закрыла офис и вместе с Виолеттой отправилась на похороны.

Хоронили Татку на небольшом подмосковном кладбище, расположенном рядом с деревенькой, в которой родилась и провела свое детство Таткина мама. Именно здесь, на этом кладбище покоились немногочисленные родственники по материнской линии. Глубокая могила была вырыта в рыжей глине, рядом с небольшими холмиками уже ушедших родственников. Наталья Алексеевна и Виолетта стояли в толпе родственников и знакомых, пришедших проводить Тату в последний путь. Со всех сторон слышались рыдания.

– Такая молодая!

– Мать не переживет!

– Водителя того теперь посадят, да только ее-то уже этим не вернешь.

– Девочка моя, любимая, единственная, как же я без тебя?

– А жених-то еще в больнице.

Когда начали забивать крышку гроба, матери, седовласой пожилой женщине, поздно родившей дочь, вырастившей ее в одиночку, стало плохо. Ее подхватили подруги. Комья земли прощальным эхом застучали по крышке гроба. Мрачные полупьяные могильщики наспех насыпали поверх могилы небольшой рыжий холмик, который тут же покрылся венками и ковром из живых цветов.

На поминки они не поехали. Вернулись в офис. Виолетта отпаивала свою начальницу горячим чаем с коньяком, а у самой глаза были на мокром месте. Все так неожиданно. Был человек, и нет человека. Уже никогда Татка не переступит порог конторы, не наполниться ее смехом все вокруг. Почему именно она? Наверное, это судьба.

Глава II. Дорога назад

Татка так и не смогла свыкнуться со своим новым положением. Может быть, она бы и поняла, что с ней произошло, если бы не была так одинока и напугана. Вокруг были люди, которых она видела, слышала. Но она оставалась для них невидимкой. Словно жила в каком-то параллельном мире. Словно не было у нее тела. Хотя нет, тело все же было, только не такое как раньше. Какое-то другое. Она даже названия этому не могла подобрать. Ее земных познаний не хватало для этого. Разве что это ее духовная оболочка парит над землей, и все разговоры о бессмертии души человеческой правдивы. Но тогда, где же остальные души всех тех умерших, раньше нее? Где они? Почему она их не видит? Татке не с кем было поделиться своими страхами.

Она уже знала, что Павел выжил в той страшной аварии. Стоило ей подумать о нем, как она словно бы увидела его в палате реанимации и ноги – или что там теперь у нее вместо них – сами принесли ее именно туда, где опутанный кучей трубочек и датчиков он из последних сил цеплялся за жизнь. Татка подлетела совсем близко, опустилась на постель рядом с ним и хотела взять его руку в свою. Но ее пальцы легко прошли сквозь его плоть, а его рука так и осталась недвижимо лежать на покрывале. Тогда она просто положила свою руку сверху.

Монитор в изголовье кровати показывал ровное биение его сердца. Он жил.

Дверь в палату реанимации открылась и вошла медсестра. Она прошла прямо к кровати больного, и Татка машинально отпрянула, боясь, что ее сейчас увидят здесь и придется отвечать на вопрос: «Как она сюда попала?».

Но медсестра, как ни в чем небывало, склонилась над больным. Она не видела Татку.

Татка стремительно вылетела из палаты. Кто-нибудь все-таки объяснит ей, что происходит! Что с ней? Почему люди не замечают ее?

Татка не знала ответов на свои вопросы. Но она должна это выяснить. Иначе, как она будет жить дальше? Надо срочно попытаться с кем-то поговорить. С кем-то родным, кто точно ее поймет.

Мама! Точно, она отправиться к маме. Уж мама-то узнает свою дочь.

Татка нашла ее на кладбище, и сначала даже не поняла, что хоронят именно ее, Татку. Она сверху наблюдала, как собравшиеся прощались с ее телом, лежащим в обитом алым атласом гробу, как плакала мама, как под гроб, уже накрытый такой же алой крышкой, пропустили два прочных каната, и могильщики медленно опустили его в свежеразрытую яму.

Татка видела все это, и ей хотелось крикнуть:

– Подождите, что вы делаете? Зачем вы меня хороните, ведь я еще жива. Мама остановись, твоя дочь здесь!

Комья глины глухо застучали по дереву. Татка все пыталась кричать, но ее никто не слышал. Ни одна голова не повернулась в ее сторону. Получается, мама тоже не услышала свою дочь. Что же ей теперь делать?

***

Голова болела уже не так сильно. Шум в ушах, правда, еще сохранялся, и почему-то все время пересыхало во рту, да и сломанная нога давала о себе знать. Но в целом Павел чувствовал себя уже намного лучше.

Его даже перевели в обычную палату, и теперь у его постели постоянно находился кто-нибудь из родственников. Такая забота, хоть и была парню приятна, но он переживал за маму, которую всегда приходилось долго уговаривать поехать домой отдохнуть.

И еще он никак не мог смириться со смертью Татки, виня во всем себя.

Как только он окончательно пришел в себя, он сразу же задал этот вопрос медсестре, но та лишь ласково улыбалась и говорила, что ему необходим покой. Врач тоже не сообщил ему о ее смерти.

То, что Татки больше нет, он узнал от отца. На его вопрос:

– Как Татка?

Тот молча опустил глаза вниз.

– Отец, почему ты молчишь? Где она?

И тогда, видя настойчивость сына, Константин Алексеевич сказал:

– Она слишком сильно пострадала. Врачам не удалось ее спасти.

Услышав это, Павел почувствовал, что вся его жизнь разлетается на куски. Татки больше нет с ним. Как же он будет жить без нее? Неужели он больше никогда не увидит ее лицо, не возьмет ее за руку, не услышит ее звонкий смех. Она погибла в той страшной аварии, и это он виноват в ее смерти. Ведь это он сидел за рулем. Если бы он так не спешил, если бы поехал другой дорогой. Так много бесконечных «если бы», вот только изменить уже ничего нельзя. И ему остается лишь казниться, понимая, что косвенно он стал причиной смерти любимого человека.

Он уткнулся в подушку, желая скрыть слезы.

А Татка в это время находилась совсем рядом. Она слышала весь разговор и хотела сказать, что Павел вовсе не потерял ее. Вот же она, здесь, рядом. Стоит только протянуть руку и… Но все напрасно. Ее все равно никто не услышит. Почему? Почему Павел, мужчина, которого она любила, с которым хотела построить семью, вместе растить детей, убивается сейчас, обвиняя себя в ее смерти, а она вынуждена только молча наблюдать за этим? Почему для мамы, одной, без отца, который оставил семью, когда девочке было всего три годика, вырастившей дочь, безмерно любящей ее мамы, Татка стала пустым местом, воздухом? Ну почему они все похоронили ее, когда она вовсе не умерла?

От досады, Татка готова была на любой самый отчаянный жест. Может быть, взять и запустить в стену эту стеклянную вазочку, стоящую на прикроватной тумбочке, чтобы она разбилась вдребезги, разлетелась миллионами осколков. Может быть, тогда Павел поймет, что она здесь, что она жива.

Но пальцы и на этот раз легко прошли сквозь стекло. Сосуд даже не качнулся.

***

Время тянулось как жвачка, медленно собираясь в дни. Одиночество, которое ранее никогда не было свойственно девушке, теперь просто убивало Татку, доводило ее до отчаяния. Казалось, что она была одна в целом мире. Вокруг нее суетились, занятые своими обычными делами люди. Только они, эти люди живут, словно в параллельном, прозрачным мире, за которым Татка наблюдает сквозь толстое стекло. Словно смотрит фильм, где все роли уже распределены, каждый актер знает сценарий, а она не прошла кастинг и вынуждена со стороны наблюдать за чужой игрой.

И чем дальше, тем больше этот мир все отдаляется от нее, словно становиться чужим, и тем острее она ощущает свою ненужность, неправильность своего существования. Ну, вот словно ее место совсем не здесь, а где-то там. Но где она не знает. Вот и застряла здесь, и вынуждена наблюдать чужую жизнь со стороны, не имея возможности вмешаться, как-то повлиять на происходящее.

Но не только и не столько это тяготило Татку – или то, что от нее осталось. Она не просто потеряла тело, она потеряла нечто большее – привычный уклад жизни, необходимость определенного рода вещей. Ей, например, чтобы жить вовсе не нужно было принимать пищу, содержание книг она знала, даже не открыв обложку, стоило только посмотреть на название и текст сам собой возникал где-то внутри нее, одежда, обувь, косметика, все то, к чему как истинная женщина раньше она не могла остаться равнодушной, теперь совсем не интересовало Татку. А еще, помимо произнесенных окружающими людьми слов, она легко могла читать то, что они совсем не желали доносить до окружающих. Она с легкостью читала их мысли, оставаясь невидимой для других, наблюдала за их жизнью, и сама себе казалась фантомом, тем, чему нет названия.

Но, несмотря на потерю многого из того, без чего раньше Татка обходиться не могла, она не утратила чувств. В ней жили любовь и сострадание, надежда на то, что все еще вернется и вера в будущее. Вопреки всему она жила, правда, несколько странной, скорее энергетической, совсем непохожей на обычную клеточную, жизнью.

***

Лена Соколова знала, что роды будут тяжелыми. При ее-то диагнозе. Все врачи уверяли Лену, что ребенок может ее убить, но она все-таки рискнула. Никому ничего не сказала, даже муж не знал. И ведь все шло хорошо. Пока…

Было уже пять месяцев беременности, и она уже собиралась все рассказать близким, и посмеяться над их страхами. Вот, мол, вы слушали врачей, отговаривали ее иметь детей, боялись за ее жизнь. А вот же он, ее ребенок. Все с ним хорошо и с ней, Леной, тоже хорошо.

Она знала, что услышит в ответ. Охи, ахи. Муж будет ругаться ради приличия – на самом-то деле он, конечно, будет рад радехонек, ведь Лена знает, что Виталий всегда мечтал о сыне, просто переживал за нее, потому что очень любит. Повезло ей с мужем, что и говорить! Мама начнет кудахтать, как наседка, и даже всегда сдержанный отец не сможет сдержать улыбки.

До родов ее будут носить на руках, всячески оберегая от любой опасности. А уж как они все будут рады, когда придут в роддом забирать малыша. Хоть бы родился мальчик, крепкий здоровый малыш, похожий на Виталика. Лена даже придумала ему имя. Она назовет его Артемом. Артем Витальевич. Красиво, мужу должно понравиться!

В общем, все было так чудесно, и вдруг это. Ночью открылось кровотечение. Ее на «скорой» доставили в больницу, и теперь она умирала на том самом операционном столе, где три месяца назад лежала Татка. Врач тоже был тот же самый. Он делал все, что мог, но в этом случае мог он, к сожалению, не много. Кровотечение не останавливалось, и все, что оставалось медикам, это облегчить страдания молодой женщины.

В коридоре нервничали родители и муж Лены. А сверху за всем наблюдала Татка, которую почему-то неудержимо тянуло именно сюда, на место, где все это случилось с ней. Может подсознательно она надеялась именно здесь найти способ вернуть все назад, или же хотя бы получить ответы на так мучавшие ее вопросы. Она видела уже не одну операцию, не одну спасенную здесь жизнь. Для нее уже стали привычными фразы:

– Скальпель!

– Следи за давлением!

– Тампон, вытри здесь.

– Все, можно шить.

И счастливых родственников, которым медсестры сообщали, что операция прошла успешно и их мать, отец, муж, ребенок будут жить.

Но сегодняшняя девушка умирала. Врачи были бессильны. Вот ее сердце последний раз дернулось, и на мониторе кардиографа побежала сплошная линия. Девушка умерла, а родственники еще продолжали надеяться. Ведь они не знали, что происходило в операционной. О смерти Лены им сообщат гораздо позже.

Татка с сочувствием смотрела на худенькое, хрупкое тельце внизу на столе, совсем недавно бывшее молодой, полной сил женщиной. Еще раньше она слышала, как врачи разговаривали между собой.

– Ей же говорили, что ей нельзя рожать.

– При таком анализе крови.

– Плохие показатели.

Умершая девушка была виновата лишь в том, что хотела ребенка. Хотела дать жизнь новому маленькому человечку. Татке было жаль девушку. Бедняжка, она сама еще ничего не успела увидеть в жизни, и вот уже мертва…

И вдруг Татка увидела, как от мертвого тела медленно отделилось молочного цвета облачко и легким невесомым комочком воспарило вверх под самый потолок. И тут же откуда-то сбоку показались две темные тени. Они легко нагнали белесую субстанцию и, словно бы распластавшись, со всех сторон окружив ее, заключив в плотное кольцо из своих тел, потащили куда-то вверх.

Татка, оцепенев, наблюдала за происходящим. И только когда троица легко, словно перед ними и не было никакого препятствия, преодолев бетонные плиты перекрытия, скрылась из глаз, она очнулась и интуитивно, еще не осознавая, что она делает, рванула следом. Она пролетела все этажи здания больницы и, вырвавшись наружу, стала оглядываться в поисках беглецов.

А странное трио уже парило высоко в небе, все удаляясь от земли. Белое облачко так плотно было окутано темнотой, что его краешек лишь изредка можно было разглядеть среди плотной серой массы. Увлекаемое вверх, оно покорно отдавалось на милость мрака, даже не делая попытки освободиться. Татка полетела следом, стараясь держаться в некотором удалении.

Они поднимались все выше и выше. Вот уже воздух вокруг стал не таким плотным. Земля стремительно удалялась, превращаясь в подобие глобуса, который Татка часто видела в кабинете географии, когда еще училась в школе. Ей стало страшно, хотя никакого внешнего дискомфорта она не испытывала. Ее тяготило сознание того, что Земля осталась далеко внизу. Раньше Татка никогда так высоко не поднималась, и сейчас ей было страшно. А вдруг она уже не сможет вернуться? Что ее ждет там, впереди?

Но она упорно преследовала странную троицу, горя желанием выяснить, что все это значит. Она должна узнать. Жить так дальше невыносимо. Татка устала от одиночества. И если кинулась она за ними просто из любопытства, не понимая, что делает, то сейчас она уже полностью пришла в себя и решила во что бы то ни стало узнать, почему она оказалась в таком странном положении. Возможно, что эта троица и есть ключ к ответам на так мучившие ее вопросы.

Скорость полета троицы все увеличивалась. У Татки свистело в ушах от все убыстряющегося движения и, боясь отстать, она вся сосредоточилась на том, чтобы не потерять их из вида. Теперь уже они летели в пустой безжизненной темноте, лишь слегка подсвеченной лучами далекого солнца. Земля осталась где-то позади, возможно, даже совсем скрылась из виду, став одной из блестящих точек в этой безжизненной вакуумной пустыне. Но Татка боялась обернуться, чтобы проверить, так ли это. Она старалась не отстать. Потом, когда она все выяснит, она подумает, как вернуться назад. А пока она просто стремительно летела вперед, влекомая неизвестностью, чувствуя, как мимо проносится ветер, образованный бешеной скоростью.

Наконец, когда уже Татка решила, что конца этому полету не будет, впереди показалась темная воронка, похожая на гигантский провал, обрамленная по краям блестящим, почти правильной формы кругом. Она словно выросла из ниоткуда, пугающая, мрачная, с неровными рваными краями, от которых то и дело отделялись части одного целого и притягиваемые круговоротом тут же возвращались назад, уступая место следующим. И по мере приближения она все росла, расширялась. Татка видела, как внутри этого провала в космическом пространстве с огромной скоростью крутится странная, похожая на крупную, состоящую из клочьев необычного жидкого тумана пыль, засасывая в себя все, что оказывалось поблизости. Странная субстанция словно исполняла дьявольский танец, своим движением гипнотизируя все, что оказывалось в поле ее действия.

Троица явно направлялась прямо в центр этого магического вращения. Татка несколько замешкалась, наблюдая за завораживающим движением темной плазменной субстанции, внутри которой по спирали двигались два потока воздуха и, сталкиваясь в центре, словно проваливались внутрь, образовывая гигантскую воронку, втягивающую в себя все, что попадалось на их пути, но успела увидеть, как две тени и влекомое ими белесое облачко нырнули внутрь и тутже были подхвачены бушующим там вихрем. Какое-то время они еще были видны, мелькая среди отдельных потоков плазмы, а потом словно развалились на отдельные части. Те в свою очередь разлетелись на еще более мелкие кусочки, молекулы, атомы, и совсем скрылись из глаз.

Татка наблюдала все это, оставаясь поодаль. Когда троица скрылась в водовороте, она еще постояла, страшась неизвестности, не решаясь нырнуть внутрь. Наконец осмелилась и храбро полетела вперед. Вихрь быстро приближался, страшный в своей немой тишине. В ее представлении такое стремительное вращение любой субстанции должно было бы сопровождаться оглушительным ревом, но вокруг стояла пугающая тишина.

Татка была уже совсем близко, она даже почувствовала исходящий от потоков плазмы ветер. Он ударил в лицо, замедлив ее движение, и вдруг резко поменял направление, и Татка почувствовала, что ее с невероятной силой начало засасывать внутрь. Еще немного и она окажется в самом центре круговорота. Словно передумав, она дернулась, пытаясь отскочить назад, но не смогла. Она еще успела подумать, правильно ли она сделала, что так опрометчиво кинулась внутрь, но поток уже подхватил ее, увлекая за собой, все ближе к летящим в бешеном вращении, переплетающимся, словно исполняющем дикий необузданный танец, струям. Татка выдохлась и перестала сопротивляться, покорно отдавшись стремительному влечению. Еще секунда и она окажется внутри, и сможет узнать, что скрывается там внутри этого бешеного круговорота.

***

В общей сложности Павел провел в больнице более трех месяцев. Он заново учился ходить, разговаривать, есть. Физически он был здоров, но морально… Он так и не смог до конца оправиться от ужасной трагедии. Не мог заставить себя сесть за руль, и все время вспоминал о том, что Татки больше нет.

Родители, опасаясь за него, настаивали на посещении психолога, но Павел упорно отказывался. Ну чем он сможет ему помочь? Только своими разговорами лишний раз напомнит о той боли, которая никак не отпускает Павла.

Сегодня начинался суд над водителем, виновным в причинении тяжкого вреда пяти и смерти трем человекам, среди которых была и Татка. Экспертиза установила, что авария произошла по его вине. Прицеп тягача был перегружен и именно поэтому его начало мотать по трассе. Крепления не выдержали. Мужчина полностью признал свою вину. Он плакал в зале суда и извинялся перед родственниками, вот только погибших это не вернет.

Павел не хотел участвовать в судебном заседании. Зачем? Заново переживать все случившиеся, услышать приговор из уст судьи, заглянуть в глаза испуганного раскаявшегося человека, ставшего причиной трагедии? Павел лучше бы остался дома, но как объяснить родителям свое нежелание.

И вот он сидит в зале суда и выслушивает показания свидетелей, которых оказалось немало.

За небольшой трибуной выступал дородный, краснощекий дядечка, одетый, несмотря на жару, в старомодный твидовый пиджак.

– Мы с женой ехали в крайнем правом ряду, и я еле успел затормозить, когда его прицеп начало кидать из стороны в сторону. А потом он и вовсе оторвался, и полетел к краю дороги.

А Павел в это время думал, как с момента аварии изменилась его жизнь. Он был полон сил, собирался жениться, завести детей. И где они теперь, его мечты. Разбились в прямом смысле слова о груженый прицеп.

Он поднял голову и взглянул в зал. Мужчина за трибуной уже успел смениться. Теперь там стоял очень высокий, длинноносый, похожий на журавля парень. Он нервно сжимал зажатую в руках кепку.

– Ну, мы бросились к машине и попытались открыть дверь, но ее заклинило. Тогда кто-то разбил окно. Мы выволокли женщину и положили на асфальт. Она была жива, и даже в сознании, только вся в крови. Даже непонятно было, что у нее осталось целым. Кричала она сильно.

Павел снова унесся далеко назад, в то время, когда Татка еще была с ним. Сколько же слов он не успел ей сказать. Теперь они так и останутся внутри него.

Судья уже зачитывал приговор. Водитель, получивший большой срок, покорно стоял у скамьи и сквозь толстые прутья решетки окидывал растерянным взглядом зал. Павел тоже посмотрел туда, куда смотрел осужденный. Первый ряд. Родственники погибших, пострадавшие в аварии. На их лицах не было сочувствия. Они с ненавистью смотрели на бедного водителя, приговоренного к долгим годам колонии. А Павлу почему-то было жаль несчастного мужика.

Наконец все закончилось, и он вместе с родителями вышел на улицу. Вот и все. Эта страница его жизни перевернута. Придется ему как-то жить дальше. Он, опустив плечи, угрюмо побрел в сторону дома, сопровождаемый отцом. Мама семенила сзади.

***

Еще мгновение и Татка окажется внутри бурлящего, вращающегося, завораживающегося круговорота. Она крепко зажмурилась, внутренне приготовившись ко всему. Вот сейчас неведомая сила поглотит ее.

Из-за плотно зажмуренных глаз, Татка не заметила маленькую светящуюся тень, мелькнувшую сбоку, а только почувствовала несильный удар в плечо. А потом кто-то крепко схватил ее и потащил прочь от бурлящей черноты.

Открыв глаза, Татка попробовала вырваться, но держали ее крепко.

– Пусти.

Татка снова попробовала освободиться.

– Не пущу! С ума сошла! Это же «черная дыра»!

Голос был нежным и звенел колокольчиком. Такой голос, несомненно, должен был принадлежать женщине, причем молодой. Татка даже растерялась от неожиданности. Неужели ее услышали? Первый раз за последние три месяца.

– Да подожди же.

Она снова попробовала вырваться. От удивления она все еще не могла прийти в себя и даже начала немного задыхаться.

– Нам нельзя здесь оставаться. Нас могут увидеть Они.

– Кто – Они?

– Давай уйдем отсюда подальше, а потом поговорим.

Они двинулись дальше. Наконец хватка, державшая Татку, ослабла, и она смогла отдышаться. Бушующий круговорот «черной дыры» остался где-то далеко позади.

Татка оглянулась, чтобы посмотреть на своего спасителя, и вопреки ожиданиям, увидела точно такое же белесое светящееся облачко, какое совсем недавно покинуло тело умершей девушки.

– Ну вот, теперь мы достаточно далеко.

– Далеко от чего? – Татка совсем уже ничего не понимала. – Почему ты не пустила меня туда?

– Потому, что ты бы там погибла. Это же «Черная дыра».

Это было произнесено таким тоном, словно объясняло все на свете. Но Татке это не говорило ровным счетом ничего. Видимо поняв ее состояние, неизвестное существо пояснило.

– Все, что попадает в поле действия «Черной дыры», тут же разлетается на атомы. Если бы ты пересекла черту, то уже вряд ли бы вернулась назад.

– В таком случае, зачем же они туда влетели?

– Им не страшно. Это единственные существа, которые способны сами восстанавливаться после воздействия «Дыры». Мы называем их Демоны. Они же сами зовут себя – Помощниками.

– Кто – они? Я ничего не понимаю. И вообще, кто ты?

– Я дух, или душа. Называй, как хочешь. Мое имя Лия. А тебя как зовут?

– Татка! – она машинально представилась, стараясь переварить полученную информацию. Но ей это явно не удавалось. Разрозненные сведения, выдаваемые собеседницей – судя по имени, она точно женщина – никак не хотели складываться в целую картину, оставляя пробелы, вызывающие новые вопросы. – Значит ты – дух. А я кто?

– Думаю, что ты тоже дух. Ты ведь умерла?

– Откуда ты знаешь?

– Потому, что я тоже умерла. Я здесь уже семнадцать лет.

Татка чувствовала, что голова – или что там у нее было – идет кругом. Она перестала воспринимать реальность. Все, что она сейчас слышала, было так неожиданно.

– Да объясни ты толком – что все это значит? Почему мы здесь? Где здесь? Кто такие – они, которых мы должны бояться?

– Они – это Они. Они охотятся на души. Когда-то давно, очень давно, Они прилетели с далеких планет и заточили наши души в сосуды, наполненные различными страстями и пороками. И теперь наблюдают, как эти сосуды-тела берут над нами верх. Ты потеряла тело, а значит – освободилась от пороков.

Бред какой-то, девица точно чокнутая. Пороки, пришельцы с других планет. Кащенко по ней плачет. А Татка совсем не знает, как нужно разговаривать с душевнобольными людьми. Да и собеседницу ее трудно назвать человеком. Татка горько усмехнулась – сама-то она кто? Нужно попытаться отвлечь это существо вопросами, сделав вид, что ей интересно, а там будет видно. Тем более, что ей и правда интересно.

– Но зачем им это? И вообще, как такое возможно?

Татка не могла поверить в то, что слышала, но эта Лия единственная, кто слышит Татку, а она так устала от одиночества и мучающих ее вопросов. А та все говорила:

– Когда тело умирает, и душа его покидает, появляются Их демоны-помощники, те, которых ты видела. Они утаскивают души внутрь «Черных дыр». Там, распавшиеся на мельчайшие атомы они и хранятся до тех пор, пока для них не будет готово новое тело. И все начинается сначала.

– Тогда почему ты не там? Как тебе удалось сбежать?

– Это сложно объяснить. Возможно, произошел какой-то сбой, но только я, в отличие от остальных душ, восстановилась внутри Черной дыры. Обычно сами души не могут восстановиться, им требуется помощь Демонов. Я сбежала и теперь вот блуждаю в вечности.

– И ты здесь совсем одна?

– Почему же! Есть еще такие, как я. Только они прячутся. Боятся Их.

– Так значит, Они, те, кто прилетел с других планет – Боги.

– Ну уж нет! Бог он в нас. Внутри наших душ. Стоит только захотеть, и ты услышишь его. Он помогает людям. А Они здесь для того, чтобы нести зло. Они не Боги, Они для нас скорее Дьяволы. Правда никто не знает, как Они сами себя называют. Мы видели только Их помощников.

Татка помолчала, обдумывая услышанное. Молчала и Лия. Она тихонько покачивалась рядом с Таткой, слегка светясь в отражении голубоватого света, льющегося с далеких звезд.

– Значит, души умерших внутри «Черных дыр».

– Да. Это такой своеобразный банк или хранилище, – отвечая, Лия слегка качнулась, и отражающийся от нее свет затрепетал, отбрасывая блики.

– А зачем Они держат там наши души?

– Этого никто не знает! Могу сказать только одно, чем больше на Земле рождается детей, тем быстрее души обретают свободу.

– И давно они прилетели на нашу планету?

– Я точно не знаю. Просто слышала от одного парня, который здесь уже два столетия и, так же, как и я, смог вырваться на свободу, что очень давно. Он рассказывал, что будто бы Они наблюдают за жизнью уже не одной цивилизации.

– Бред! – Вот уж это совсем нереально. Татка даже засмеялась. – И откуда он может знать все это?

Но Лия не обиделась.

– Я не утверждаю, что это правда, просто передаю его слова. Он говорил, что нашел способ вернуться в прошлое и видел все своими глазами. Что-то вроде того, что время – это как слоеный пирог и вовсе не оно движется, а просто люди перескакивают с одного слоя на другой, поэтому если захотеть, то вполне можно попасть в прошлое.

– Похоже твой друг просто сумасшедший. Он наверно слишком долго живет здесь один, вот ему в голову и лезут всякие глупости.

Неужели можно поверить в такую ерунду. А Лия говорит это вполне серьезно. Конечно, от одиночества еще не так может съехать крыша, и начнешь верить во всякие нереальные сказки.

– Не знаю. – Лия снова чуть качнулась, словно хотела пожать плечами. – Только здесь его все уважают. Он считается борцом за свободу. Сколотил целую команду из таких вот, как мы. Они иногда нападают на Помощников, отбивают души, мешают тем выполнять свою работу…

Татке уже надоел этот бессмысленный разговор. Зря она вообще связалась с этой Лией. То, что она говорит, лишено всякого смысла. Путешествие во времени… Да, богатая фантазия у ее знакомого. Хотя осуждать его тяжело. Неизвестно, как она, Татка, будет себя вести, когда два столетия проведет здесь, среди помешенных, таких как эта Лия и ее дружок? Пора заканчивать общение. Как не трудно быть все время одной, но лучше уж так, чем слушать этот бред.

Она нетерпеливо перебила Лию:

– Ну, мне пора назад. Спасибо за помощь.

Татка уже повернулась, чтобы улететь, но Лия схватила ее за руку

– Ты не поверила мне? Считаешь меня ненормальной?

– Ну, что ты! – Не говорить же ей правду.

– Не поверила, не поверила. Но все, что я рассказала тебе про Них – правда. Так что будь осторожна. Удачи тебе! Если надумаешь, буду рада поболтать с тобой еще раз.

Она развернулась и медленно полетела туда, откуда они с Таткой недавно прилетели. Татка некоторое время смотрела ей вслед, а потом направилась в противоположную сторону.

***

Обратную дорогу на Землю Татка нашла неожиданно легко. Словно какое-то внутреннее чутье вело ее, подсказывая правильный путь. Незаметно для самой себя, она довольно быстро преодолела расстояние, отделяющее ее от Земли. Занятая мыслями о новой знакомой, и о том, что услышала и увидела за последние три часа, она не сразу поняла, что подлетела совсем близко, и только когда огромный сине-зеленый шар заслонил от нее далекий солнечный свет, Татка поняла, что уже почти дома. Она по-прежнему считала Землю своим домом, хотя теперь уже не была так привязана к ней. Легкое облачко – вот все, что осталось от земной Татки.

Она уже спустилась совсем низко и теперь парила всего в километре от поверхности. Здесь было прохладно и тихо. Пушистые кучевые облака, невесомые, похожие на вату слегка подсвеченные вечерним солнцем, легко проплывали мимо, уносясь куда-то вдаль.

Татка вспомнила, что когда она была еще жива – то есть имела тело и могла разговаривать с людьми – от одного своего соседа, в молодости долгое время проработавшего летчиком, слышала, что внутри таких вот кучевых облаков находится область пониженного давления, вызывающая восходящие и нисходящие потоки ветра с вертикальными скоростями до пятнадцати метров в секунду и когда самолет оказывается внутри такого облака, появляется сильная турбулентность, видимость падает, и пилот легко может потерять пространственную ориентировку и контроль над самолетом. Поэтому опытные пилоты стараются обойти их стороной. А вот Татке они, наоборот, всегда нравились, потому что с Земли они смотрятся бесподобно, этакие пушистые белые горы. Так и хочется понежиться в их густой мягкой ватной массе.

Татка медленно двигалась над поверхностью Земли, разглядывая очертания разбросанных повсюду городов. Отсюда хорошо были видны дома, деревья, узкие ленточки дорог по которым катили машинки, похожие на детские игрушки, голубоватые изогнутые линии рек, и гладкие, еще не покрывшиеся льдом, окошки озер и прудов.

Татка все никак не могла выкинуть из головы новую знакомую и странный разговор. Снова и снова она обдумывала услышанное. То, что говорила Лия, звучало странно, но разве не странно было само теперешнее положение Татки. Лия была первой, кого она встретила в новой, так не похожей на ее прежнюю, жизни. Она слышала Татку, касалась ее. Лия была такой же, как она. И если связь с людьми утеряна Таткой вместе с телом, так может ее место теперь там наверху, где сейчас Лия и ее друг? Есть над чем подумать.

Татка спустилась ниже и зависла почти над самой землей. Пока она отсутствовала, прошел холодный дождь, и теперь повсюду разливались лужи. В одной из них отражался электрический кабель, натянутый между столбами. Осенний ветер раздувал воду, и тонкая линия внутри лужицы прыгала, дергалась, словно рисуя на неестественном мониторе странную кардиограмму, при которой сердце больного пораженное необычной аритмией то вдруг замирало на несколько секунд, то вновь начинало биться дико и неистово.

Отражение внизу завораживало, и Татка на некоторое время даже забыла о Лии. Но ее слова вновь всплыли внутри:

– Они – это Они. Они охотятся на души. Когда-то давно, очень давно, Они прилетели с далеких планет и заточили наши души в сосуды, наполненные различными страстями и пороками. И теперь наблюдают, как эти сосуды-тела берут над нами верх. Ты потеряла тело, а значит – освободилась от пороков.

Она потеряла тело и освободилась от пороков. Как такое может быть? А вдруг может, ведь есть же люди, в характере и поведении которых преобладают злость, зависть, гордыня, жестокость, лживость… Перечислять пороки можно бесконечно.

А вдруг Лия права, и тело – действительно только сосуд, в который заключена чистая и непорочная душа? И если бы не это, то жизнь вокруг была бы совсем другой?

От всего этого и правда можно сойти с ума. Татка вновь взглянула на линию, исполняющую неистовый танец на зеркальной поверхности лужи. Она должна узнать правду. Ей нужно еще раз поговорить с Лией.

Татка резко взмыла вверх и снова направилась в ту сторону, где находилась «Черная дыра». Она отыщет Лию и попросит отвести ее к тому парню.

***

– Пашка, ты как!

– Мы все переживали за тебя.

– Прими наши соболезнования.

– Спасибо.

Теплая встреча коллег порадовала Павла. Хотя чего это он. Ребята в лаборатории просто отличные. Коллектив – что надо. Ему повезло работать бок о бок с такими сослуживцами, многие из которых давно стали друзьями. Можно не сомневаться, что радость и сочувствие вполне искренние.

Он повесил куртку в шкаф и, надев халат, подошел к рабочему столу, на котором пока его не было, чья-то заботливая рука навела идеальный порядок и теперь только микроскоп, обычно утопающий в горе бумаг, сиротливо возвышался на самом краю.

Время до обеда пролетело незаметно.

– Паш, мы в кафе. Пойдем с нами.

– Что-то не хочется.

– Да ладно тебе, пойдем!

А и правда, пожалуй, стоит размяться. Он улыбнулся стоящий перед ним Вике. Все в лаборатории знали, что девушка тайно влюблена в Павла, и он не был исключением. Но она не в его вкусе, хотя вообще-то симпатичная. Павел снова вспомнил Татку, но это принесло боль, и он тутже постарался выкинуть воспоминания из головы. Зачем напрасно бередить рану, если ничего исправить уже нельзя. Пора поставить точку и жить дальше. Не забыть, нет. Забыть Татку он не сможет никогда. Просто перевернуть страницу, загнав воспоминания и приносящую ими боль поглубже в сердце.

Он еще раз взглянул на Вику. Девушка с обожанием смотрела на него.

– Ну, пойдем.

Павел поднялся и двинулся вслед за всеми к лифту. Вика, едва не подпрыгивая от радости, семенила рядом с ним.

Кафе располагалось на первом этаже. Небольшой уютный зал, тихий и чистенький, был наполнен ароматами свежей выпечки. Они заняли угловой столик. Тут же подошла официантка. Заказав кофе с булочками, ребята принялись обсуждать новый проект. Даже за обедом не могут думать ни о чем, кроме работы. Раньше Павел и сам был таким, но авария сильно изменила его. Пожалуй, в жизни есть вещи поважнее работы, карьеры, науки. Жаль только, что именно он понял это слишком поздно.

Павел постарался сосредоточиться на беседе.

– Да нет же, говорю тебе, что все совсем не так. Я докажу тебе, что ты не прав.

Рыжий Владимир, как всегда горячий и вспыльчивый. Он самый молодой член команды, всего-то двадцать пять, только после института, но, пожалуй, самый увлеченный, полный юношеского энтузиазма. Кажется, что его рыжая голова, с торчащими в разные стороны, давно не стрижеными вихрами, способна поворачиваться на триста шестьдесят градусов.

– Ты же сам видел результаты.

Антон Семенович, рассудительный, спокойный, но упертый, как бык. Если считает, что он прав, ни за что его не переубедить.

– Но ведь эти результаты предварительные. Разве можно делать окончательные выводы?

Володька уже завелся, сел на своего любимого конька. Ему бы только поспорить с Антоном Семеновичем. И ведь все равно потом признает его правоту, но сейчас с пеной у рта что-то доказывает, спорит, размахивает руками.

Павел с улыбкой наблюдал за перебранкой. Возвращение в коллектив пойдет ему на пользу.

Наконец, один из аргументов Антона Семеновича, наповал сразил Володьку. Он словно компьютер завис, обдумывая услышанное, и на некоторое время за столом воцарилась тишина. Когда же он, наконец, произнес:

– Вот так и надо было объяснять! – Вся компания дружно прыснула. И даже Павел не удержался от улыбки.

До вечера он просматривал какие-то бумаги, результаты последних исследований, вникая, обдумывая прочитанное, и даже не заметил, как пролетел рабочий день. Психолог был прав, ему действительно было необходимо срочно выйти на работу, окунуться в привычную атмосферу напряженного раздумья, почувствовать поддержку коллег. Он был рад, что снова находится здесь.

***

И снова Земля осталась далеко позади, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралось безжизненное пустое пространство. Впрочем, безжизненным оно казалось только Татке, привыкшей к суете мегаполиса, толпам народа на улицах, станциях метро, в магазинах, парках. Здесь же была совсем другая жизнь – жизнь гигантов в медленном танце, кружащих вокруг своих, определенных раз и навсегда космическим роком орбит. Миллионы лет ничем не нарушаемый порядок, размеренное круговое движение в темной ледяной вечности. Рассеянный свет позволял ориентироваться в пространстве, размывая очертания далеких планет.

В прошлый раз Татка совсем не смотрела по сторонам, боясь потерять белесое облачко в окружении двух теней. Теперь же у нее было время осмотреться.

Чуть в стороне она увидела Луну, так близко, как не видела ее никогда раньше. Поверхность спутника была усеяна темными пятнышками глубоких кратеров. Ближе к Солнцу виднелась густая сернистая облачность, скрывающая Венеру, чуть дальше «красная планета» Марс, как Татка знала еще из школы из-за большого насыщения почвы оксидом железа.

Татка, легко ориентируясь в пространстве, что тоже оказалось неожиданным, летела в сторону Черной дыры, рассматривая череду огромных планет с вращающимися вокруг них многочисленными спутниками. Она на миг задержалась, любуясь кольцами Сатурна. Великолепное зрелище! Татка даже не представляла себе, что когда-нибудь сможет так близко увидеть всегда такой бесконечно далекий млечный путь. А теперь вот они, прозрачные светящиеся звездочки. Кажется, стоит протянуть руку, и можно коснуться их холодной, безжизненной поверхности…

Впереди уже показалось вращающее нутро Черной дыры. До нее было еще далеко, но размеренное беспокойное движение притягивало взгляд. Татка отнюдь не собиралась подлетать к ней совсем близко. Она огляделась в поисках Лии, но ту нигде не было видно. «Неудивительно» – подумала Татка, – «вряд ли девушка живет где-нибудь тут. Скорее всего, в прошлый раз она оказалась здесь случайно. Было большой глупостью прилететь сюда».

Кто-то легко коснулся Татки. Она резко обернулась. Напротив нее снова качалось белесое облачко. Только оно, пожалуй, было несколько больше в размерах.

– Что ты здесь делаешь?

На этот раз голос был грубоватый, такой может скорее принадлежать мужчине.

– Я ищу Лию. Ты не знаешь, где ее можно найти?

– Ну, уж точно не здесь! Пойдем скорее, а то, не ровен час, нарвемся на Помощников.

Как и в прошлый раз, Татка почувствовала, что ее куда-то тащат. Она попыталась было вырваться, но потом отдалась на волю спутника и покорно следовала за ним.

Летели они долго. Попутчик не проронил ни слова, и только когда они замедлили скорость и стали плавно опускаться на один из спутников Юпитера, он, наконец, спросил:

– Так кто же ты? Ты так и не ответила.

– Я Татка.

– А почему ты одна бродишь во Вселенной?

Вопрос удивил Татку. Она что должна ходить строем? Но ссориться с незнакомцем не хотелось, и она только повторила:

– Я ищу Лию.

Неведомая планета быстро приближалась, стремительно увеличиваясь в размерах, закрывая от взгляда все остальное.

– Хорошо, идем.

Они медленно опустились на поверхность планеты, сплошь состоящую преимущественно из силикатных пород, и зависли у самой земли. Вокруг было голо и пустынно.

Как только они опустились, из-за ближайшего холма, имеющего пористую темную поверхность, вынырнуло еще одно облачко, потом еще одно, целая стайка. Они быстро приближались, их было не менее двадцати.

Одно отделилось от общей массы и бросилось к Татке.

– Татка, ты вернулась. Что ты здесь делаешь?

– Лия? Я искала тебя. Мне срочно нужно поговорить с твоим знакомым. Ну помнишь, с тем, про которого ты рассказывала.

– Так поговори, он перед тобой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.