Наталья Корепанова
Пророчество. Солнечный монах

Моей музе и вдохновительнице

Наталье Шигаповой

с огромной благодарностью

посвящается

***

ПРОЛОГ

По улице, глубоко задумавшись, не обращая внимания на снующих пешеходов, велосипедистов и всадников, шла девушка. Простолюдины, завидев её, торопливо сдёргивали шапки и кланялись, впрочем, ничуть её не пугаясь. Знать почтительно наклоняла головы в приветственном поклоне.

Девушка рассеянно кивала в ответ, но было видно, что мысли её далеки и от этой улицы, и от приветствующих её людей.

Наверное, поэтому она и не обратила внимания на молодого мужчину, при виде неё поспешно отступившего в сторону и замершего у коричневого забора дома, почти слившись с ним своим тёмным плащом.

Если бы девушка хоть на миг отвлеклась от своих дум и посмотрела на парня, она бы наверняка заинтересовалась тем, что делает в Лэнмаре странствующий монах из Обители Солнца, которые редко забредали в столицу Кэтанга, предпочитая нести своё Слово подальше от Тайных полицейских. И, возможно, события пошли бы совсем по другому пути.

Но девушка не заметила монаха. И тот, проводив её взглядом, быстро зашагал дальше и свернул в первый же проулок на случай, если девушка всё же решит обернуться…

ГДЕ-ТО В ЗАЧАРОВАННЫХ ГОРАХ

– И долго ты тут ещё торчать собираешься? – раздался сзади насмешливый голос, и Эль, вздрогнув от неожиданности, моргнул, приходя в себя. Отвёл взгляд от завораживающего вида под ногами, который так и хотелось прямо сейчас зарисовать, досадливо поморщился и, придав лицу равнодушное выражение, повернулся к своему соратнику, спутнику и главе их тройки, век бы его не видеть.

Энасс стоял в двух шагах от него и кривил губы в ироничной усмешке, и Эль снова мысленно поморщился: Великое Светило, ну, как такой красивый человек может быть таким неприятным!

Высокий, очень сильный, Элю с ним в этом не тягаться. Длинные, до пояса, чёрные волосы развеваются на ветру. Черты лица чёткие, но не грубые, крепкий подбородок, прямой нос. Губы ровные, но всегда крепко сжатые, из-за чего кажутся уже, чем есть на самом деле. Брови тёмные, густые, с лёгким изломом. Глаза удивительно-изменчивого цвета – от бирюзового в моменты молитвенного экстаза до холодно-стального в минуты гнева, – глядят цепко и внимательно, порой кажется, что в душу заглядывают. А сейчас, став почти болотными, смотрят иронично, даже глумливо.

– Мы тут надрываемся, ночлег устраиваем, а он закатом любуется, – всё так же насмешливо продолжил Энасс. И издевательски закончил: – Мечтатель.

«Ладно, хоть с обрыва не столкнул», – хмуро подумал Эль.

Ничего не ответив, взглянул на уже разожжённый костёр, около которого хлопотал второй его спутник – Эрист.

Энасс прав, надо было сначала помочь другу. Вряд ли их начальник пачкал свои руки такой мелочью, как сбор хвороста для костра. Наверняка Эрист один всем этим занимался.

Ещё раз бросил взгляд на клонившееся к закату солнце и пошёл к костру.

– Насмотрелся? – улыбнулся Эрист, вскинув на него изумительно синие, как весеннее небо, глаза.

– Чего меня не позвал? – буркнул Эль, доставая из заплечного мешка котелок. – Я бы помог.

– Да тут веток сухих – уйма, – легко отозвался Эрист. – Я и сам быстро управился.

Эль наполнил котелок водой из каскадом спускающегося с горы ручья, пристроил его над костром, сел рядом, подбрасывая в костёр пищу для огня. Жизнь в Зачарованных горах приучила его не полагаться на магию, хотя магическая Сила у него была, и первые дни в Обители, куда он попал подростком, ему было тяжело ощущать себя обычным человеком. Руки машинально делали пассы, в голове вертелись заклинания. Но приходилось брать нож и долго чистить картошку для супа, готовя обед на всю братию, или вёдрами таскать воду с родника для полива грядок. Первое время его это возмущало. Даже бесило. Но податься ему тогда было некуда, и он смирился. А потом и удовольствие начал получать от этой простой жизни.

Впрочем, может, и лучше, что научился он всё делать своими руками, без помощи магии. Теперь нигде не пропадёт, куда бы жизнь его ни забросила.

Эль снова бросил взгляд на уходящее в тучи солнце. Ещё несколько минут – и стемнеет. Время вставать на молитву.

Эрист засыпал в закипевшую воду крупу, тщательно перемешал, чтобы не было комочков.

– Пора, – вполголоса сказал Энасс и подошёл к краю обрыва. Вся его надменность и насмешливость сразу исчезли, а лицо приняло одухотворённое выражение. Сейчас им можно было залюбоваться, таким вдохновлённым взглядом посмотрел он на своих спутников.

И Эль снова, в который уже раз, подумал, что не зря именно Энасса сделали вэссером – начальником над их тройкой. Характер у него, конечно, сволочной, но вот Благое Слово он знает лучше всех и, главное, умеет донести его до людей. Когда в Обители появлялась нужда в новых адептах, на привлечение посылали именно его, и он всегда возвращался с двумя-тремя новыми приверженцами религии Солнца.

Правда, не все из них выдерживали суровой аскетичности быта Обители. Их не держали. Провожали до границы Зачарованных гор, брали магическую клятву, чтобы не смогли они выдать ни местонахождение Обители, ни её порядков, и отпускали восвояси.

Но приток новых людей был необходим, поэтому и ходили странствующие монахи по деревням и небольшим городам, отыскивая всё новых и новых приверженцев своей религии.

Только Лэнмар, столицу Кэтанга, да Сограт, большой портовый город, старались стороной обходить. Первый – из-за обосновавшейся в нём Тайной Магической полиции во главе с мощным колдуном Стэнном Фарроасом, наследным принцем, сыном правящего короля, и из-за его жены Селены, сильной пророчицы, о проницательности которой ходили легенды. А второй – из-за засилья иноземцев и слаженной работы местной полиции, формировал которую Стэнн Фарроас лично, и которая была у него под постоянным контролем. Слишком уж важным стратегическим объектом был этот город.

Эль моргнул и тряхнул головой, изгоняя посторонние мысли. Опять он не о том думает! На молитву настраиваться надо, а не Тайную полицию вспоминать!

А Энасс уже опустился на колени, не сводя глаз с быстро заходящего светила. Эль с Эристом торопливо подошли к нему, опустились рядом, выпрямив спину. Подняли к небу руки с разведёнными пальцами, символизирующими солнечные лучи. Садиться на пятки разрешалось только старцам, у которых уже не было сил стоять подолгу, вытянувшись в струночку. Остальные должны были выдержать получасовую молитву, не шелохнувшись. Первое время было тяжело: болели колени и спина, немели плечи, руки становились такими тяжёлыми, что опускались сами. Но старший вэссер, надзирающий за новичками, сразу делал мысленное замечание. Два замечания за молитву получить ещё можно было. После третьего следовало наказание – дополнительная неприятная работа, вроде чистки нужников. Заниматься этим не хотелось, поэтому Эль быстро привык следить за своей позой. А сейчас вспоминал о своих первоначальных мучениях с усмешкой.

Под левое колено попал маленький камушек, но Эль даже не шевельнулся, чтобы его убрать. Подобные мелочи не должны беспокоить просветлённого адепта во время его общения с Великим Светом. А Эль считал себя просветлённым. Иначе не отправили бы его с такой важной миссией, как набор новых членов Общины.

Энасс начал проговаривать слова вечерней молитвы. Его голос звучно разносился над раскинувшейся внизу долиной, долетал до гор на другой её стороне, и звучал так торжественно и страстно, что даже птицы затихли, а ветер перестал шевелить листочки деревьев. Казалось, сама природа молится вместе с ними, провожая Солнце на ночлег, и Эль почувствовал, как увлажнились его глаза от восторженного экстаза, в который всегда вводила его вечерняя молитва.

Почему-то утренняя воспринималась им не так остро. Ночь прошла, все остались живы, спасибо за это Великому Свету.

А вот вечерняя, произносимая перед тьмой, когда Великий Свет уходил, а Духи и всякая нечисть просыпались, заставляла дрожать от искреннего желания быть услышанным Светилом. Чтобы озарило Оно его шаги по этому миру, не дало пропасть в темноте, заблудиться во мраке.

И отнюдь не только мрак ночи имел Эль в виду, посылая в небо искреннюю молитву.

Наконец, последний луч Солнца скрылся за горизонтом, и на горы опустилась тёмная прохладная ночь.

Энасс замолчал, опустил руки, склонился в низком поклоне. Эль и Эрист повторили его движение и замерли, склонив головы, ожидая сигнала вэссера об окончании молитвы. Тот медленно выпрямился, молча кивнул, разрешая встать и, одним движением оказавшись на ногах, быстро пошёл к ручью, на ходу снимая рубашку. Окатился ледяной водой, отошёл к костру, давая возможность выполнить окончание вечернего ритуала своим спутникам.

Потом они молча сидели у костра, слушая крики ночных птиц, и ели настоявшуюся кашу.

– Первым дежурит Эль, – приказал Энасс, откладывая тарелку и ложась возле костра. – Через два часа разбудишь Эриста. Я дежурю последним.

Эль кивнул: ничего нового. В этом походе чередование дежурств установилось быстро. Эль любил смотреть на звёзды и был рад дежурить первым, а Энасс боялся, что дежурный уснёт и проспит рассвет, а значит, и утреннюю молитву, чего вэссер допустить, конечно, не мог, поэтому брал на себя последнее дежурство.

Эрист тоже кивнул: ему было всё равно, когда дежурить. Растянулся чуть в стороне, закрыл глаза и через мгновение уже спал крепким сном человека, привыкшего засыпать и просыпаться по необходимости, а не по желанию.

Эль собрал грязную посуду, вымыл в ручье, засунул обратно в мешок. Мытьё посуды тоже как-то незаметно стало его обязанностью, но он относился к этой повинности с равнодушием стоика. Не так уж много было этой посуды, чтобы устраивать из-за неё разборки с Энассом.

Отошёл от костра, лёг на спину и стал смотреть на такие близкие, и в то же время страшно далёкие, звёзды. Они мерцали, перемигивались, словно разговаривая с ним своим непонятным для него языком, и Эль, улыбаясь, глядел на них. А звёзды вдруг начали водить хоровод, втягивая его в свои игры, складывали в небе рисунки и какие-то слова, которые Эль никак не мог прочитать, так быстро они менялись. Он просил их остановиться, пытался схватить, но они только звонко смеялись в ответ и разлетались в стороны яркими кометами…

Очнулся он от холода. Костёр погас, угли еле тлели, а на небе разгоралась заря.

Эль непонимающе посмотрел в светлеющее небо: он что, уснул? Ещё немного, и они проспали бы утреннюю молитву! Он вовремя очнулся. Почти вовремя. Первый солнечный луч уже пробил облака и осветил небо багровым пламенем. Молитву надо было начинать минуту назад. Попадёт ему от Энасса знатно, но тут он и слова не скажет, действительно виноват.

– Энасс, Эрист, вставайте! – выкрикнул он, вскакивая, и встретился с холодным взглядом стальных глаз уже стоящего вэссера.

Тот сжал губы, удерживая ругательства: не дело ссориться перед молитвой. Но Эль понял, что наказание будет суровым.

Они быстро подошли к краю обрыва, опустились на колени, и Энасс, отрешившись от мирских переживаний, запел утренний псалом, восхваляющий Великое Светило. А потом они истово молились до тех пор, пока солнце не показало свой край и не залило светом верхушки гор, начиная дневной путь по небосклону.

Затем последовало ритуальное обмывание холодной водой из ручья, и только после этого Энасс, за всё это время не проронивший ни слова, остановился у остывшего кострища и приказал:

– На колени!

Эль безропотно выполнил приказ. Он понимал, что здорово провинился и был готов принять любое наказание. Мало того, что из-за него они опоздали на молитву, он ещё и без охраны всех оставил. Если бы нежить захотела ими поужинать, спящие и проснуться бы не успели, как оказались бы разорванными на кусочки. Да и просто разбойников мало ли в горах бродит. У странствующих монахов, конечно, особо поживиться нечем, но для отощавших бандитов и запас еды – достаточный повод для нападения. И сильные рабы на тайных рынках высоко ценятся. Оглянуться бы не успели, как в рабство бы попали.

Виноват, кругом виноват.

И впервые Эль склонил голову перед человеком, которому никогда не разрешал собой помыкать.

Энасс помолчал, хмуро разглядывая непокорного адепта, с которым за долгие годы их общего служения так и не смог найти общий язык. Этот не умеющий смиренно подчиняться мечтатель раздражал его с первого дня появления в Обители, где Энасс уже тогда был главным над подростками. Ему без слов подчинялись мальчишки и постарше, а Эль, едва появившись, стал защищать несправедливо обиженных, сомневался в его приказах, требовал разъяснений его поступков. Власть Энасса тогда чуть не пошатнулась. Хорошо, что вмешались взрослые, разъяснили новичку, что Энасс командует по праву, данному ему Солнцеликим – основателем Обители, жившим здесь несчётное количество лет. Адепты шептались, что он бессмертный и, возможно, так и было, ведь даже убелённые сединой старцы говорили, что за прошедшие столетия он совсем не изменился. Эль после этого присмирел, но выступать против несправедливости, точнее, того, что он понимал под несправедливостью, не перестал. И Энасс, по совету всё того же Солнцеликого, решил с ним не связываться.

«Молод он ещё очень, строптив, – сказал тогда парню Солнцеликий. – Да и жизнь у него была нелёгкая. Подожди немного. Освоится, повзрослеет, поймёт, как важно послушание, тогда и подчинится тебе. Не торопись».

Послушал Энасс мудрого служителя, перестал прикапываться к мальчишке. Но время шло, а подчиняться Энассу Эль так и не научился. Хоть и не бунтовал открыто, выполнял все его требования, если считал, что они нужны Обители, но командовать им так, как командовал остальными молодыми адептами, Энасс не решался. И только иронизировал да насмехался, пытаясь отомстить за непослушание. Но Эля, казалось, его насмешки совсем не задевали. Так они и держали вооружённый нейтралитет до последних дней, пока не оказались в одной тройке.

И теперь, глядя на своего врага, стоящего перед ним на коленях с опущенной головой, Энасс вдруг растерялся. Одна часть его души торжествовала и придумывала наказание пострашней и понеприятней, желая унизить давнего неприятеля. А вторая понимала, что именно сейчас решится: будет ли Эль его по-прежнему ненавидеть или, сочтя, что наказание было соразмерно проступку, наконец, поймёт, что вэссером тот стал не просто так, что заслужил Энасс это право.

Он огляделся, думая, какую же аскезу дать в наказание провинившемуся. Молитва? На неё нужно время, а им надо идти. Приготовление еды? Так это не наказание, Эль и так часто готовит. Отдать ему все дежурства? Но человек не может не спать. Пара ночей без сна, и он начнёт засыпать на ходу и ещё, чего доброго, в пропасть свалится. Нет, конечно, не жалко, пусть бы и поучился летать, но ведь потом придётся перед Солнцеликим оправдываться, а у того на Эля есть какие-то планы. Солнцеликий будет весьма расстроен, и наказание получит уже Энасс.

Взгляд рассеянно скользил по округе и вдруг задержался на лежащем неподалёку отполированном ветром и дождями булыжнике.

Энасс прищурился: а что, очень даже неплохо получится. Идти неудобно, мешаться будет, но никаких особых мучений не причинит. Ну, стукнет пару раз, так это даже полезно. Хоть осознает, чего чуть было не натворил.

Скомандовал Эристу, указав на булыжник:

– Принеси камень.

И когда тот с некоторой натугой выковырял его из земли и положил перед Элем, сказал жёстко:

– Будешь носить его, привязанным к поясу, одну декаду. Может, он отучит тебя спать на ходу.

И добавил сквозь зубы:

– Твоё счастье, что ты успел вовремя нас разбудить. Иначе наказание было бы более суровым.

Эль поднял камень и закусил губу: небольшой на вид булыжник весил порядочно. Да и от скалы, судя по всему, отвалился не так давно: грани острые, ветром и водой ещё не сточенные. Бить по ногам будет здорово. Ладно, если в кровь к вечеру не разобьёт.

Но ни слова не сказал. Молча обвязал камень верёвкой, прицепил к поясу так, чтобы болтался он сбоку, встал. Камень ощутимо потянул вниз.

– Передвинь, – сухо приказал Энасс.

Эль непонимающе посмотрел на вэссера.

– Вперёд передвинь, – Энасс протянул руку, сам подвинул верёвку так, чтобы булыжник оказался прямо перед правой ногой.

Эль зло прищурился: Энассу мало того, что ему придётся с этой тяжестью таскаться? Ему ещё надо боль причинить?

Но опять промолчал, только губы сжал и подхватил мешок, доставая тарелки: они уже и так провозились с его наказанием, идти пора.

– Ты сегодня постишься, – усмехнулся Энасс. – Обойдёшься без завтрака.

– Энасс, – начал, было Эрист, но вэссер решительно перебил:

– Обойдётся без завтрака.

Эль поставил тарелки на траву и отошёл к обрыву. Сел на самый край и посмотрел вниз, в притягивающую глаза бездну.

А вид отсюда открывался поистине великолепный.

В этот раз им повезло с местом для ночлега. У горы, по которой они шли, отходил в сторону выступ, напоминающий нос парусника. Он был выше тропы, им пришлось с полчаса карабкаться на него по каменистому склону, но Энасс пошёл на это, чтобы оказаться ближе к Солнцу. Одно из Правил Обители гласило, что для молитвы надо выбирать самое высокое из возможных в данный момент мест, отдавая дань Великому Светилу. Ведь и Оно в течение дня тоже медленно забирается по небосклону вверх, чтобы озарить своим Светом все самые скрытые уголки. В Обители они поднимались на молельное место, находящееся на самой вершине горы, и в странствиях тоже старались подгадать место для привала выше, чем остальная поверхность. Иногда для этого приходилось уходить с основного пути и карабкаться на какой-нибудь холм или гору, но никто не роптал: Великое Солнце заслуживало самого лучшего служения, и они делали всё, что было в их силах.

А эта скала оказалась просто подарком. Она была самой высокой не только на их пути, но и во всей округе. Заросший лесом выступ заканчивался абсолютно голой площадкой, срывавшейся вниз отвесным обрывом. А под ним, далеко внизу, насколько хватало глаз, виднелись заросшие густым лесом склоны гор и быстрая река, несущая свои воды по затенённому распадку. Река отсюда казалась узенькой лентой, но Эль был уверен, что перебраться через неё им будет непросто, не такая уж она и узкая.

Вчера Эль, увидев открывшийся перед глазами вид, просто застыл в восхищении, дав Энассу повод для насмешек. Сегодня насмешек можно было не бояться: пока спутники завтракают, он успеет насмотреться на эту удивительную красоту.

А что без завтрака остался… Да что, первый раз, что ли? И по несколько суток не ел во славу Великого Светила, когда к большим ритуалам готовился. А один день поголодать даже полезно.

– Эй, мечтатель, с обрыва не свались. Летать ещё не научился, – раздался за спиной насмешливый голос, и Эль вздохнул: умеет Энасс настроение портить.

Одно хорошо: раз опять насмешничает, значит, сердиться перестал. Это радует. Ведь сегодня был тот редкий случай, когда вэссер оказался прав в своём негодовании.

Оглянулся, увидел, что костёр уже затушен, а посуда убрана в мешки, и оба монаха уже стоят, готовые к дальнейшему походу.

Вскочил, забыв про камень, и пребольно получил по ноге. Даже вскрикнул от неожиданности, но тут же прикусил губу, заглушая рвущееся болезненное шипение. Надо быть осторожнее, иначе ходить не сможет после пары таких ударов.

Энасс усмехнулся:

– Ценный булыжник. Может, и мечтать тебя отучит?

И, уже не обращая внимания на поморщившегося от его слов парня, двинулся вниз по склону, выводя их на вчерашнюю тропинку.

Эль двинулся за ним.

– Больно? – тихо спросил Эрист, подождав, когда Эль поравняется с ним.

– Переживу, – хмуро ответил тот и пошёл вперёд, не желая говорить на эту, во всех смыслах, болезненную тему.

Вскоре Эль понял, что наказание, которое придумал ему Энасс, оказалось очень жестоким. Тяжёлый булыжник при каждом шаге безжалостно бил по ногам, болтался из стороны в сторону, то залетая между ног, то отлетая назад, и вскоре болела не только передняя часть бедра, куда приходились основные удары, но, казалось, на ногах, причём – обеих, места не осталось, куда бы не залетел камень при неловких движениях. Ведь горы – не городская улица, карабкаясь по склонам, приходилось и наклоняться, и прыгать через препятствия. И при каждом дополнительном движении булыжник находил всё новые места соприкосновений с многострадальной ногой.

После очередного удара Эль с неожиданным ужасом подумал, что он не вытерпит это наказание, что проходить так целую декаду не сможет. Просто физически не сможет. Не выдержит. И Энасс будет злорадствовать, а потом расскажет всей Обители, каким плохим адептом оказался Эль и заявит во всеуслышание, что недостоин тот носить звание Солнечного монаха. Ведь он умудрился заснуть на дежурстве, чуть не проспал утреннюю молитву и не смог вынести простую аскезу, наложенную на него за этот проступок.

Эль упрямо закусил губу: нет, он сумеет, он продержится. Лучше вытерпеть боль, чем презрение. Надо просто приноровиться.

Придержал камень рукой, чтобы не так его мотало из стороны в сторону. Идти стало легче. Но Энасс быстро заметил этот манёвр и, не замедляя шага, скомандовал:

– Камень не трогай.

– Но… – начал, было, Эль и тут же замолчал и отпустил булыжник.

Незачем показывать Энассу свою слабость и давать новый повод для насмешек.

Но день благодаря наказанию показался бесконечным.

Энасс торопился, шёл быстро, не останавливаясь, не делая привалов, не желая растягивать и так долгий путь. Ведь до первых поселений было ещё идти и идти.

Обитель находилась в самом центре Зачарованных гор. Гор, в которых нельзя было колдовать. Говорили, что в них находится родник магической Силы, искупавшись в котором можно было стать равным Богам. Вот Боги и зачаровали это место, чтобы не смогли колдуны добраться до святого источника. Поэтому не так уж часто появлялись здесь маги. Некомфортно им было там, где они лишались практически всех своих умений и возможностей. Да и простой люд побаивался ходить в заповедные места, не желая испытывать гнев Богов.

Но адепты Обители не верили в россказни поселян. Ведь они уже много веков жили в самом центре Зачарованных гор, исходили их вдоль и поперёк, и ни разу не встретился им магический родник.

Да и Боги… Существуют ли они? Ведь их никто никогда не видел…

Но тем не менее все поселения начинались за пределами Зачарованных гор, и идти до них приходилось не меньше полутора, а то и двух декад. Мало кто соглашался жить вдали от магии, ведь даже не умеющие колдовать жители пользовались её плодами: магическими светильниками, кастрюлями-скороварками, сковородками, на которых еда не подгорала, бочонками, в которых бельё стиралось само, без помощи рук. Да мало ли в быту мелочей, которые не замечаешь, когда ими пользуешься, но зато при их отсутствии сразу понимаешь, насколько они удобны и как много времени освобождают для других дел.

А в Зачарованных горах все эти чудеса цивилизации не работали, и проживающих здесь ждал только постоянный тяжёлый труд без выходных. И, чтобы согласиться на это, у человека должны были быть очень серьёзные причины, чаще всего связанные с нарушением закона. Но таких монахи сами старались избегать: зачем им в Обители не ладящие с законом преступники?

Срок Солнцеликий для их похода установил короткий, всего пять декад, около трёх из которых уйдёт на дорогу туда и обратно. Вернуться они должны к празднику Равновесия Солнца и опаздывать на него нельзя.

Вот и спешил Энасс, торопился, как мог, чтобы сократить время в дороге, вот и гнал своих спутников по горам в максимально возможном темпе.

И до сегодняшнего дня Эль ничуть не переживал из-за этого. Его сильное, тренированное тело легко справлялось с нагрузками. Дорога не казалась сложной, хоть и приходилось частенько преодолевать препятствия, которые обычный человек постарался бы обойти стороной. Но обход занимал время, поэтому они шли тайными тропами, известными только Солнечным монахам. Идти по ним было сложнее, чем по обычным путям, но они сокращали дорогу на четыре-пять дней, поэтому никто не жаловался на трудности. Все понимали, что их миссия важнее некоторых телесных неудобств. И обычно Эль успевал ещё и видами окружающими любоваться, благо, горы предоставляли для этого множество возможностей, за каждым поворотом открывая всё новые и новые красоты, то мрачные, то яркие и радостные.

Но сегодня ему было не до любования окрестностями, и он с трудом дождался привала для полуденной молитвы. К его несчастью, остановка оказалась очень короткой. После молитвы Энасс вскочил и, заявив, что пост ещё никому не вредил, двинулся дальше, даже не дав им пообедать.

И Эль опять шёл за Энассом, стараясь не отставать и мысленно постанывая при каждом неудачном шаге.

Крутые скалы не давали возможности спускаться прямо, приходилось идти то зигзагами, через полдня пути оказываясь на том же месте, с которого вышли, но на пару десятков метров ниже, то вообще обходя гору по окружности, минуя обрывы, поэтому и был путь так долог. Эль не единожды подумал, скользя по крутым осыпям, что, будь у них крылья, они бы до места назначения за несколько часов добрались. А сейчас за день только до середины горы спустятся. Завтра, возможно, дойдут до её основания. Потом будут долго идти по густому лесу, пробираясь через буреломы и овраги, затем надо будет как-то перебраться через бурную речку, а после – следующая гора. И опять – длительный подъём и не менее долгий спуск. И так – до конца Зачарованной зоны. За ней горы станут более пологими, появятся хорошо утоптанные, удобные для ходьбы тропинки и идти станет намного легче.

Но пока… если бы не камень! Если бы не этот…

Эль прикусил язык: надо же, как он самообладание потерял! Чуть не выругался. Пришлось бы потом дополнительную молитву читать, прося прощения у Великого Светила за неподобающие Солнечному монаху мирские выражения. Надо взять себя в руки. Аскеза только началась, а он уже ругаться готов. Что тогда дальше будет?

И начал мысленно повторять слова благословляющей молитвы, желая благости и трудной дороге, и Энассу, пусть продлятся его дни, и даже булыжнику, который, наверное, не хотел покидать насиженного места и сейчас тоже не рад своему путешествию.

Идти стало легче.

Так прошёл день.

Когда солнце спустилось к горизонту, Энасс объявил долгожданный привал. И Эль, не сдержав стон, рухнул на землю, потирая горящую огнём ногу.

Энасс удивлённо поднял брови, усмехнулся иронично:

– Ты уже спать собрался? Устал, малыш?

Эль сердито мотнул головой и, стиснув зубы, встал и пошёл помогать Эристу разводить костёр.

Кашу сварить не удалось: вблизи не оказалось ни ручья, ни родника. Поэтому после молитвы поужинали сухарями, запили водой из фляжек, и Эль, наконец, решился посмотреть, что же булыжник сделал с его ногой.

Скинул куртку, осторожно стянул штаны… и услышал судорожный вздох Эриста:

– Эль…

Хмуро поморщился, разглядывая расцвеченную синяками ногу и засохшую кровь там, где булыжник особенно сильным ударом рассёк кожу, прикидывая, что можно сделать, чтобы снять отёк и заживить ранки.

Энасс криво усмехнулся:

– Шрамы украшают мужчину.

А Эрист кинулся к своему мешку, начал поспешно в нём копаться, потом вскочил и протянул Элю небольшую баночку:

– Держи. Намажь тонким слоем, дай впитаться. Легче станет.

– Спасибо, – с благодарностью кивнул Эль. Открыл баночку, осторожными прикосновениями нанёс на ногу заживляющую мазь. Прикрыл глаза, чувствуя, как холодит она пылающую кожу. Снова повторил: – Спасибо, Эрист. Правда, помогает.

И бросил настороженный взгляд на Энасса, ожидая услышать запрет на пользование облегчающей наказание мазью.

Но тот сделал вид, что не услышал его слов. Отошёл в сторону, улёгся с другой стороны костра, проворчал:

– Надеюсь, сегодня ты не заснёшь.

И закрыл глаза, делая вид, что спит. Не хотелось ему встречаться взглядом с побитым Элем. На душе было муторно. Объявляя аскезу, не думал он, что она окажется такой суровой. И сейчас ругал себя, что назначил её на целых десять дней. И одного бы вполне хватило, чтобы выбить дурь из дурной головы мечтателя.

Эрист посидел ещё рядом с Элем, сочувственно на него поглядывая, но для Эля его сочувствие было хуже удара булыжника, и он отослал его спать.

А сам остался сидеть, закусив губу и глядя на пляшущие огоньки пламени. Смотреть на звёзды сегодня почему-то не хотелось.

Когда закончился срок его дежурства, разбудил Эриста, а сам лёг на место, нагретое телом друга. Сомкнул веки, пытаясь заснуть, но сон не шёл. А вместо этого потекли воспоминания: детство, гибель родителей, его появление в Обители, служение Великому Светилу…

Воспоминания были рваными, перепрыгивали с одного на другое без всякой связи, но Эль не пытался выстроить их по порядку. Просто погрузился в какое-то полубредовое, полуреальное состояние и заново начал переживать всё, что так старательно забывал все семнадцать лет, проведённые в обители. Но сегодня его дух устал: болела нога, ныла спина, вынужденная весь день поддерживать неудобную позу, чтобы удержать тянущий к земле камень, в душе нарастала злость к ненавистному вэссеру. Эль устал и физически, и морально, и, закрыв глаза, вдруг увидел родителей, о которых все эти годы старался не думать. Увидел их такими, какими видел в последний раз перед их гибелью: весёлыми, красивыми, совсем-совсем молодыми.

У Эля был день рождения, ему исполнилось пятнадцать, и родители позвали его в парк развлечений. Эль поупрямился немножко: это ж развлечение для детей, а он уже взрослый. Пятнадцать лет – не шутка! Но потом всё же не справился с искушением и согласился.

Перед выходом долго вертелся перед зеркалом, пытаясь соорудить на голове какое-то подобие причёски, но густые тёмные волосы никак не хотели приглаживаться. Ни одна расчёска их не брала, вечно торчали во все стороны. Да они и сейчас такие, поэтому Эль вообще перестал расчёсками пользоваться, собственной пятернёй обходится. А в тот день ему хотелось быть красивым, праздник, всё-таки.

Мама называла его модником, очень уж он любил себя разглядывать. А ему всё хотелось выяснить, на кого же он больше похож, на маму или на папу. От отца ему достались высокий лоб, широкие брови и ярко очерченные скулы, от матери – большие выразительные глаза и мягкая линия подбородка. Как ни странно, такое сочетание родительских черт его не только не портило, но, наоборот, придавало лицу живость и утончённость. По крайней мере, так утверждала мама, а ей он привык доверять. А ещё он в тот год вытянулся, подрос так, что почти догнал отца, и это было предметом его особой гордости, ведь отец был достаточно высоким.

Потом его всё-таки оторвали от зеркала, и они всей семьёй отправились в парк: он, мама, папа и младшая сестрёнка, которой тогда было всего пять лет. И провели там лучший день в его жизни. Ели мороженое и рассыпчатое печенье, катались на каруселях и качелях и даже проплыли на лодке через пещеру ужасов, оказавшуюся вовсе не страшной. По крайней мере, Эль совсем не боялся. Ну, разве что чуть-чуть. Немножко.

Эль почувствовал, как увлажнились глаза. Знать бы тогда, насколько жизнь страшнее любого, даже самого ужасного, аттракциона. Если бы он только мог предположить, что видит маму с папой в последний раз…

Набегавшись и проголодавшись, они решили пообедать, и отец с мамой и сестрёнкой пошли к столикам, стоящим прямо посреди большой площадки рядом с небольшой стойкой, где маг-кондитер на заказ быстро готовил любое из десяти заявленных в меню блюд. А Эль отстал от них. Засмотрелся на больших разноцветных бабочек, порхающих возле клумбы с цветами. Это его и спасло.

Насмотревшись на бабочек, Эль повернулся, сделал шаг к столику и вдруг увидел на другой стороне площадки человека, со злым прищуром смотрящего на отца, сидящего к нему спиной. Человек поднял руки, и Эль понял, что сейчас произойдёт. И закричал – дико, страшно.

Время словно остановилось. Эль видел, как медленно-медленно встаёт, оглядываясь, отец, как мама прижимает ладонь ко рту, как взмахивает руками человек в тёмном, как зимняя ночь, плаще.

А потом раздался взрыв, от которого разнесло не только столик, где сидели родители, но и всю площадку. Погибли все, кто сидел в едальне, включая мага-кондитера.

Взрывной волной Эля подкинуло в воздух, отбросило в сторону, протащило спиной по острым цветным галькам, которыми были выложены дорожки через клумбу, разорвав одежду, исцарапав в кровь спину, оглушив так, что он до прихода мага-лекаря ничего не слышал. Но он остался жив. А о том, что родители погибли, ему сказали прибежавшие на взрыв полицейские, друзья отца, которые не подпустили мальчишку к площадке. Увидев, что осталось от их коллеги, сразу увели его подальше и на опознание не позвали…

Его отец был полицейским. И, как узнал Эль от тех же друзей отца, ловил в то время сильного мага, угрожавшего безопасности города. Но маг его опередил… (1)

Несколько дней Эль провёл под наблюдением полицейского лекаря, а когда поправился, его забрала к себе дальняя родственница, женщина не плохая, но суровая и требовательная, жившая в деревне в нескольких верстах от города. Мечтательному мальчишке, раньше проводившему свободное время за рисованием или чтением, оказалось трудно принять сухой, жёсткий стиль общения тётки, всегда приказывавшей, а не просящей, командующей, а не объясняющей. Баловень родителей, который с отцом фехтовал, скакал на коне и с восторгом обучался магии, а с мамой рисовал, читал и сочинял стихи, вдруг оказался среди людей, которые за всю жизнь прочитали только книгу рецептов «Сто блюд из простых продуктов», а старую хромую кобылу запрягали в телегу, на которой возили навоз. И никто больше не целовал его на ночь, не желал спокойного сна, не совал тайком конфету под подушку, чтобы пробуждение сыночка было сладким и приятным, не учил магическим приёмам…

Сейчас, через столько лет, Эль не винил тётю с дядей. Понял, что они и сами жили нелегко, вертелись целый день в делах и заботах, пытаясь прокормить ораву малолетних детей. Не до книг и не до фехтования им было. И надо их поблагодарить за то, что, будучи и так стеснёнными в средствах, не выбросили мальчишку на улицу, приняли его в свою семью. И обращались с ним так же, как со своими многочисленными отпрысками, ничуть его не выделяя.

Но тогда контраст с его прежней жизнью оказался для него страшным и губительным.

Он замкнулся в себе. Мог подолгу сидеть, не реагируя ни на зов, ни на приставания младших ребятишек. Надолго уходил из дома, бродил по окрестностям. Часто приходил в город, до которого было часа два ходьбы быстрым шагом, сидел на скамейке в парке у злосчастной клумбы, спасшей его от гибели, но погрузившей в пучину такого отчаяния, что порой он думал, что было бы лучше, если бы он погиб вместе с родителями.

А однажды, уйдя из дома, пошёл по дороге, погрузившись в свои мысли, даже не задумываясь, куда и зачем идёт. Очнулся уже вечером, когда неожиданно хлынул сильный дождь, мгновенно вымочивший его до нитки. Увидел, что стоит посреди поляны в довольно густом лесу и даже не помнит, с какой стороны он пришёл и куда надо идти, чтобы вернуться назад. И решил, что так даже лучше. Переночевал под густой елью, спрятавшись от дождя под её раскидистыми ветвями, а потом пошёл, куда глаза глядят, и к вечеру вышел к небольшому посёлку, где за тарелку супа помог хозяину скидать на сеновал сено. Так началась его бродячая жизнь, продолжавшаяся два года.

Было всякое: и селянам в уборке урожая помогал, и курьером работал. А когда работы не было, и красть приходилось, и попрошайничать. И неизвестно, что бы с ним стало, может, и до разбоя бы докатился, но наткнулся на него как-то раз монах из Обители Солнца. И рассказал такую романтическую сказку о служении Великому Светилу, дарящему тепло и свет всему миру, утешающему бедных и сирых, что подумалось парню: вот оно – то, что он искал. Простая, но сытая и безопасная жизнь среди прекрасных гор, благородное служение, умные люди рядом. Что ещё надо?

И пошёл за монахом.

Потом, правда, оказалось, что всё не так уж безоблачно и романтично, как ему сказали. И трудностей было много. И сбежать хотелось не раз, очень хотелось. Но Солнцеликий удержал его от необдуманного шага. Вызвал как-то парнишку к себе, поговорил по-доброму, по-отцовски, и понял Эль, что от себя не убежишь, что надо принимать жизнь такой, какая она есть. И что трудное, но благородное служение лучше, чем бесцельное шатание по стране в поисках лучшей жизни. Нет её, лучшей жизни. Есть «здесь и сейчас», и каким оно будет, зависит только от самого человека.

Здорово тогда помог ему этот доверительный разговор. Отказался Эль от мысли о побеге, стал вникать в дела Обители, с жаром начал молиться и изучать Слово, и вскоре почувствовал, как отходит чёрная, всё это время заполнявшая его, тоска. Понял, что его место – здесь. И со всем пылом молодой души отдался служению.

И всё было бы просто отлично, если бы не Энасс…

Эль вздохнул и повернулся на спину. Скосил глаза на спящего неподалёку вэссера.

Почему они так невзлюбили друг друга? Что послужило отправной точкой их взаимной неприязни?

Наверное, то, что Энасс всегда любил командовать, а Эль очень не любил подчиняться? Отец на работе слыл суровым полицейским, но дома был ласковым и нежным мужем, заботливым и любящим отцом. Никогда не приказывал, всегда объяснял, почему надо поступать так, а не иначе. Приучал сына видеть несправедливость и бороться с ней. Говорил, что мужчина должен быть защитником слабых, а не их повелителем.

А Энасс наслаждался своей властью. Командовал теми, кто слабее, заставлял их выполнять глупые, никому не нужные задания, задавал сложные, почти невыполнимые, аскезы. Когда появился Эль, Энасс и ему попытался приказывать, но Эль, присмотревшись к происходящему, несколько раз дал ему отпор, причём такой, что потом обоим приходилось лечиться в лазарете Обители.

Поначалу Энасс психовал и требовал послушания, но потом почему-то перестал к нему придираться, и они много лет выдерживали вооружённый нейтралитет: кажется, так называется противостояние, когда каждый готов в любой момент дать сдачи, но первым на конфликт не лезет?

А вот сегодня этот нейтралитет разлетелся вдребезги, причём по его собственной вине.

Эль снова вздохнул и вновь погрузился в воспоминания.

Он никогда не был особо религиозным. Ходил по праздникам в Храм вместе с родителями, но сам о Богах как-то не задумывался. И без них жизнь была хорошая. А вот после гибели родителей не раз бросал Богам упрёк, что не спасли они их. Бродячая жизнь окончательно выбила надежду на то, что придёт кто-то большой и сильный и мановением руки сделает его существование светлым и радостным. И поэтому он легко принял веру в Великое Светило, оказавшееся к нему добрее неведомых Богов.

Правда, был у него разговор с одним из старцев, когда в первые дни своего пребывания он задал тому вопрос: а как же Боги? Почему Обитель поклоняется не им, а Солнцу?

И услышал в ответ:

– Ты Богов когда-нибудь видел?

– Нет.

– А солнце?

– Каждый день вижу.

– Солнце светит всем, невзирая на чины и богатства. Перед ним все равны. В этом – его святость. Оно существует, оно есть. Ты видишь его, чувствуешь его тепло, радуешься свету. А кто видел Богов? Кто может подтвердить, что они существуют? Нет таких людей. Так как же можно поклоняться тому, в чьём существовании ты сомневаешься?

– Но я и другие страны не видел. Значит, их тоже нет?

– Глупости говоришь. Ты их не видел, но, если очень захочешь, можешь туда поехать и посмотреть. А на чём ты поедешь к Богу?

Довод был резонный, старец говорил убедительно, и Эль поверил. И больше не сомневался, что именно Великий Свет – Отец всего сущего.

Эрист встал, потянулся, подбросил ещё веток в костёр, и Эль оторвался от своих раздумий, посмотрел на друга.

С Эристом они встретились на второй день пребывания Эля в Обители и как-то сразу понравились друг другу. Худенький, невысокий, с синими, как небо, глазами и светлой улыбкой, Эрист оказался тем лучом в царстве мрака, окружавшем Эля, который сумел осветить ему путь и показать, что в жизни есть и хорошее, а не только боль и страдания.

Эрист был таким же романтиком, как и Эль. Тоже любил читать, и они частенько вместе сидели в библиотеке Обители. Конечно, книг о пиратах, которые обожал Эль, там не было, но рассказы об учёных и путешественниках тоже были очень интересны, и они потом долго обсуждали прочитанное и мечтали о том времени, когда, достигнув совершеннолетия, смогут выходить из Обители и обойдут всю страну, неся людям Благое Слово.

Эль защищал Эриста от нападок Энасса, помогал ему во всём. А Эрист отвечал ему искренней любовью и преданностью.

И именно у Эриста он когда-то спросил, почему все имена в обители начинаются на букву Э. Кроме Эриста и Энасса там были Эрант, Эвирий, Эристин, Эритэн, Энсант и много, много других.

Эрист объяснил, что, кроме Солнцеликого, об этом никто не знает, а Солнцеликий говорит, что так повелось издревле и не им менять установившийся порядок. И всем новичкам в Обители в первый же день давали новое имя.

Но Элю повезло, ему к новому имени привыкать не пришлось. Он и дома был Элем.

Вообще-то, полное его имя было Дэннивэль. Отец звал его Дэнни, мама – Вэль. А он не любил оба эти имени. Считал их девчоночьими. Потому что с одной стороны их улицы жила девочка по имени Дэнниэлла, которую родители звали Дэнни, а с другой – Вэльвэнсия, и её родители звали Вэль.

И в десять лет он заявил, что его зовут Эль. И никак иначе. И перестал отзываться на все другие имена, включая полное. Родители посмеялись над его упрямством, но протестовать не стали. Так он и превратился в Эля. И когда в Обители сообщил своё имя, монах-имянарекатель не стал ничего менять. Сказал только, что сама судьба привела его сюда, раз даже имя дала ему подходящее.

Эль снова посмотрел на друга. Эрист выглядел усталым и расстроенным, и Эль понимал, что в этом – его вина. Эрист искренне переживал из-за выпавшего на долю Эля испытания, и все сегодняшние его мучения делил с ним в полной мере. Весь день Эль ловил его встревоженные и сочувственные взгляды и под конец даже начал сердиться на друга. Ему и без того было тошно, а уж успокаивать взволнованного приятеля и вовсе не хотелось.

И в то же время теплело на душе, когда он думал, что есть на свете хотя бы один человек, которому не безразличны его страдания, который в полной мере сопереживает его горю.

Эль дёрнул головой: какое горе? Горе – это гибель родителей. А сейчас – просто мелкая неприятность, которую надо пережить и забыть, как страшный сон.

И, наверное, нужно всё-таки поспать. А то завтра опять целый день придётся тащить на себе несколько килограммов лишнего веса, к тому же ведущих себя весьма агрессивно. Наверное, булыжник рассердился за то, что выдернули его из привычного места и потащили неизвестно куда. Вот и дерётся, не имея возможности вернуться обратно.

Эль усмехнулся. Осторожно, едва касаясь, погладил кончиками пальцев шершавый камень и тихо, одними губами, прошептал:

– Не сердись, друг. Мы с тобой в одинаковом положении. Я тоже не в восторге от твоего соседства.

И снова улыбнулся: слышал бы кто, как он с булыжником разговаривает.

Но от этого небольшого диалога на душе почему-то посветлело. И Эль, закрыв глаза, продолжил мысленный диалог с камнем. Рассказывал, как тому повезло. Какие новые горы и реки он увидит. Как потом сможет хвастаться приятелям таким необыкновенным путешествием. И не заметил, как уснул. И снилось ему, что сидят они с булыжником за столом, пьют чай из металлических кружек, и камень раскрывает ему страшную тайну хранящегося в Обители Кристалла.

Жаль только, что, проснувшись, Эль так и не сумел вспомнить, в чём же она заключается.

Так прошёл ещё день. А к полудню третьего они вышли на берег той самой реки, на которую с высоты любовался Эль в тот злосчастный вечер, когда начались его неприятности.

Как он и предполагал, река оказалась хоть и не слишком широкой, но бурной и глубокой. Вышли они в самый раз к броду, но, увидев буруны возле лежащих на мелководье отполированных водой камней, Эль сразу понял, что переход будет не из лёгких.

И оказался прав.

В верховьях реки прошли сильные дожди, и река, напитавшись водой, мчалась со скоростью хорошей лошади. Камни брода, в летнюю жару едва смачиваемые брызгами, сейчас полностью скрылись под водой, образующей вокруг них бурные завихрения. А если учесть, что камни лежали не сплошняком, а на расстоянии большого шага, а то и прыжка друг от друга, то переход через реку превращался в довольно опасное приключение.

Впрочем, Эль и внимания не обратил бы на эту преграду, проскочил бы на одном дыхании, если бы не привязанный к поясу груз и не ноющая нога. Представив, как при каждом прыжке будет бить его камень по ещё не зажившим ссадинам, Эль поморщился и, глубоко вздохнув, сжал зубы: ничего, и это переживу.

И, не дожидаясь команды Энасса, с одной мыслью, чтобы закончилось скорее эта пытка, прыгнул на скользкий камень.

Энасс, собиравшийся идти первым, скрипнул зубами и прыгнул следом.

Два прыжка прошли благополучно, а на третьем, самом широком, булыжник ударил по колену, попав в самое болезненное место – нервный узел. Ногу словно спицей проткнули. Эль, не сдержавшись, вскрикнул, дёрнулся, нога съехала со скользкой поверхности, и он, взмахнув руками, рухнул лицом вниз в ледяную воду.

Дыхание перехватило. Эль забился, пытаясь повернуться, но булыжник, обрадовавшись неожиданному купанию, потянул его ко дну, сверху прижала тяжёлая сумка, а бурная река подхватила тело и понесла на стремнину.

И тут сильная рука схватила его за волосы и резко дёрнула вверх. Эль судорожно вздохнул, закашлялся, и увидел перед собой лицо вэссера, с яростью на него глядящего.

– Давай к берегу, – крикнул тот, и, подцепив его за лямку сумки, потянул за собой.

– Я сам, – прохрипел Эль, но Энасс словно и не услышал. Тащил его не хуже буксира, перевозящего через реки платформы с людьми и грузом. И Эль только и мог, что расслабиться, откинуться на спину и подхватить булыжник, чтобы перестал он тянуть его вниз.

На их счастье, река была не широкой, и хватило нескольких взмахов натренированных рук, чтобы выбраться на берег и опуститься на камни, дрожа от холода и пережитого волнения.

К ним уже бежал Эрист, перебравшийся на другую сторону без приключений, и несущий за спиной свою, а в руках – Энассову сумки: вэссер не потерял головы и успел скинуть ему свою поклажу.

– Сейчас, я костёр разожгу, – крикнул Эрист, бросая ношу и кидаясь вверх по склону к деревьям, чтобы набрать сучьев.

И услышал суровое:

– Стоять!

Остановился испуганно, непонимающе взглянул на Энасса.

– Не сахарные, не растаем, – буркнул тот. – До места молитвы дойдём, там и обсохнем. Не здесь же молиться.

Эль поднял голову: да, для молитвы место не подходящее. Глубокое, затенённое ущелье, заросший лесом склон.

Встал, оглянулся на бурлящую речку. Представил, как несла она его, не давая вздохнуть… Хотел поблагодарить Энасса за спасение, но, обернувшись, увидел только его спину: вэссер не стал ждать, пока невезучий адепт налюбуется на место своей несостоявшейся гибели, ушёл вперёд. Эрист, подхватив сумку, бросил сочувственный взгляд на друга и пошёл следом за вожаком.

Эль вздохнул: что ж за неудачный выдался поход. Всё время он попадает в неприятности.

А потом плеснуло раздражение: если б не суровая аскеза, назначенная вэссером, ничего бы не было. Он бы эту речку пересёк, не заметив.

И снова вздохнул: может, наказание и чересчур суровое, но заслуженное. Пора, наконец, с ним примириться и перестать злиться на Энасса. Солнцеликий, наверное, предвидел случившееся, раз в день перед их уходом заставил его дать клятву.

Когда Солнцеликий вызвал Эля к себе, тот порядком удивился и торопливо двинулся за вестником, прикидывая в уме, в чём он мог так сильно провиниться, что сам глава Обители решил наставить его на путь истинный. Но никаких грехов за собой так и не нашёл.

Войдя в дом Солнцеликого, остановился у порога, поклонился низко, в пол, и, выпрямившись, застыл, опустив глаза.

– Подойди, – раздался голос, и из-за стола встал седовласый, но ещё полный сил мужчина. Тёмные глаза цепким взглядом окинули потупившегося служителя.

Эль поспешно сделал несколько шагов, остановился возле стола.

– Эль, я давно наблюдаю за тобой…

Эль насторожился, гадая, хорошо это или плохо, когда Старейшина за тобой наблюдает.

– И я вижу, что ты уже достаточно знающий и опытный служитель для того, чтобы самому начинать нести Благое Слово.

Эль удивлённо замер: он и надеяться не смел на такое предложение. Нести в народ Слово Солнечной Обители имели право только самые достойные, самые знающие адепты. Неужели Солнцеликий считает его таким?

– Пойдёшь вместе с братьями в мир. Выходите завтра после утренней молитвы. В твоей тройке будут Энасс и Эрист. Вэссером будет Энасс. Слушать его, как меня. Ты понял?

Эль мысленно поморщился, сохранив на лице непроницаемое выражение. Он недолюбливал Энасса, считая его выскочкой, зазнайкой и вообще неприятным человеком. Слишком рано далась тому власть, слишком легко он получил право командовать другими. И сейчас считал, что ему всё дозволено. Подстраивал каверзы новичкам, называя это «обучением в экстремальных условиях», насмехался над промахами молодых адептов, а Эля невзлюбил с первого дня его появления в Обители и постоянно задирал его. Так что в совместном походе Элю придётся несладко, он уже чувствовал, как оторвётся на нём Энасс, будучи полноправным начальником их маленькой группы.

Но он не мог не признать, что в Благом Слове Энасс разбирался прекрасно. И не только понимал его сам, но и умел донести его людям. Его невозможно было смутить, он знал ответы на все каверзные вопросы и мог переспорить любого богослова официальной религии.

Поэтому Эль только вздохнул тихонько, начиная понимать, зачем его вызвал Солнцеликий.

– Ты понял, что я сказал? – уже с лёгкой угрозой в голосе повторил глава Обители.

– Понял, – покорно склонил голову монах.

– Что именно ты понял? – продолжал допытываться Солнцеликий.

– Я понял, что должен слушать вэссера, как вас.

Старейшина хмыкнул:

– Как-то неубедительно это прозвучало, Эль. Ну-ка, повторяй за мной: я буду слушать Энасса, выполнять все его требования.

Эль нехотя повторил.

– Не буду дерзить и своевольничать.

Эль глухо повторил.

– Буду покорен и полон смирения, как и подобает Солнечному монаху.

Эль опустил голову: Солнцеликий не оставляет ему выбора. Дав обещание, он не сможет его нарушить. И окажется беззащитен перед язвительными насмешками Энасса.

– Повтори! – требовательно сказал Старейшина, и Эль, опустив голову, почти шёпотом выговорил:

– Я буду покорен и полон смирения, как и подобает Солнечному монаху.

И подумал, что плохой всё-таки Энасс вэссер, раз не надеется на свои силы и прячется за спину Солнцеликого.

– Молодец, – удовлетворённо сказал Солнцеликий. – Я доволен тобой. Уверен, что ты сдержишь своё обещание. Можешь идти.

Снова низко поклонившись, Эль развернулся и быстро выскочил из комнаты, с трудом сдержавшись, чтобы с размаху не хлопнуть дверью. Но всё-таки успел удержать себя, и дверь закрылась за ним с тихим стуком.

И Эль уже не увидел, как улыбнулся и качнул головой Солнцеликий. А потом вышел во внутренний дворик, поднял голову к небу и мысленно проговорил:

«Он готов».

Выслушал такой же мысленный ответ, снова улыбнулся и вернулся в свои покои.

Эль тряхнул головой, прогоняя несвоевременные воспоминания, и, прихрамывая, заспешил следом за спутниками.

Через час остановились на молитву, вознесли хвалу Великому Свету и только после этого Энасс разрешил развести огонь и обсушиться. Впрочем, необходимости в этом уже не было. Во время быстрой ходьбы по крутому склону Эль согрелся, да и одежда, обвеянная ветерком и обогретая солнцем, уже почти высохла. И он просто с облегчением уселся у костра и стал помешивать жидкий суп, сваренный из пригоршни крупы да пучка горных трав, которые Эрист насобирал по дороге.

И почувствовал жёсткий взгляд вэссера.

Поднял голову, но тут же опустил глаза и тихо сказал:

– Спасибо, Энасс. Ты меня спас.

Энасс дёрнулся, словно не ожидал этих слов, сжал губы, помолчал, потом сердито ответил:

– Это мой долг, как вэссера, – спасать молодых дураков, которых, не знаю уж, за какие прегрешения, послало мне Великое Светило. Видать, где-то сильно я провинился перед ним, раз назначило оно мне такое наказание.

Эль вздохнул: неизвестно, кто из них кому послан. Но вслух, конечно же, этого не сказал.

Следующие два дня похода прошли без приключений. Эль постепенно приноровился к своей неприятной ноше, да и булыжник стал вести себя спокойнее, словно в самом деле услышал извинения Эля и смирился со своей долей. Но, скорее всего, Эль просто наловчился двигать ногой так, чтобы как можно меньше отшвыривать камень, а от этого и попадало ему слабее. Тем не менее, смотреть на свою, уже начавшую цвести всеми цветами радуги, ногу было неприятно. Синяки не успевали заживать, на них наслаивались всё новые, и Эль, устав видеть страдальческие глаза Эриста, обрабатывать ссадины стал после ужина, во время своего дежурства, когда все ложились спать.

И каждый раз во время лечения читал благословляющую молитву, желая Энассу счастья и благополучия. Потому что чувствовал, что ему всё больше хочется убить вэссера.

А у Энасса были свои переживания.

Он в первый же день понял, что перестарался с наказанием, что несоразмерно оно оказалось проступку. Но изменить его и показать, что он был неправ, он не мог. И только исподтишка, незаметно, наблюдал, как морщится Эль от очередного удара, как всё сильнее начинает он хромать, и снижал темп, чтобы легче было парню идти, чтобы мог он шагать аккуратнее, не так сильно подпинывая камень. Эль, занятый своими переживаниями, не замечал этого, а Эрист, если и видел, то молчал, переживая за друга.

Каждый вечер, отходя в сторону и делая вид, что ищет место для молитвы, Энасс завязывал узелок на верёвке, которую использовал вместо пояса, и пересчитывал сделанные ранее, чтобы не пропустить день, когда закончится аскеза, чтобы ненароком не заставить Эля мучиться лишние сутки.

И считал дни до момента, когда они, наконец, покинут Зачарованные горы, и Эль сможет вылечить ногу с помощью магии. Но с досадой понимал, что даже при самых благоприятных обстоятельствах это случится уже после того, как закончится срок наказания.

И ещё понимал, что о хорошем к себе отношении со стороны Эля придётся забыть навсегда. Вряд ли тот простит ему свои мучения.

Иногда Энасс мечтал, чтобы Эль взбунтовался, наорал на него и выбросил камень. И тогда бы Энасс обозвал его слабаком и неженкой, язвил бы и насмехался над ним до конца похода, но не стал бы заставлять выдерживать аскезу до конца.

Но Эль молча сносил своё наказание и за всё время не сказал Энассу ни слова. Открывал рот, только когда Энасс напрямую обращался к нему с каким-нибудь вопросом, но и тогда отвечал коротко, односложно, по возможности обходясь просто кивком или пожатием плеч.

Эрист, жалея друга чуть не до слёз, на привалах старался всю работу сделать сам, первым кидался выполнять любое поручение Энасса, чтобы не заставлять Эля лишний раз вставать. Но Эль не принял его заботы и по-прежнему наравне с ним обустраивал место для ночлега.

Так они и шли, разговаривая только по необходимости, погрузившись каждый в свои переживания и мысли.

На восьмой день аскезы и одиннадцатый – их похода известная только Энассу тропа вывела их к широкому и глубокому ущелью. На этот раз вид, открывшийся перед ними, красотой не завораживал. Они стояли на жёлтой, словно обожжённой солнцем, скале. Под ней острыми пиками торчали огромные валуны, появившиеся здесь после сильнейшего взрыва вулкана, буквально разорвавшего соседнюю гору на куски.

А над валунами, на огромной высоте, от места, где они стояли, был переброшен туго натянутый канат, второй конец которого был закреплён на другой стороне ущелья.

– Это что? – недоумённо спросил Эрист, глянув вниз и попятившись от края: несмотря на жизнь в горах, он боялся высоты и сидеть на краю обрыва, как Эль, никогда бы не решился.

Энасс бросил на него насмешливый взгляд:

– Это? Мост на ту сторону.

– Мост? – голос Эриста дрогнул.

Эль с недоумением посмотрел на вэссера. Он что, серьёзно? Им придётся перебираться через ущелье по канату? Эрист точно не пройдёт. Да и он вряд ли сможет это сделать с дополнительным грузом. Без булыжника бы ещё мог рискнуть, но с камнем… Нет, он не самоубийца.

– Струсили? – усмехнулся Энасс, повернувшись к побелевшему Эристу. – Пойдём обратно в Обитель? Скажем Солнцеликому, что не привели новых адептов, потому что высоты испугались?

Назад в Обитель? Когда до цели осталось не больше трёх дней пути?

Эль сдвинул камень так, чтобы висел он по центру, не перетягивая вправо, шагнул вперёд и поставил на канат ногу, отметив краем сознания, что в скале почему-то вырублены ведущие вниз ступеньки.

Сделал осторожный шаг, второй, третий… и услышал судорожный вздох Энасса и его сдавленный голос:

– Куда, придурок! Тут мост есть!

Мост? Значит, Энасс опять пошутил в свойственной ему манере? Решил в очередной раз над ними поиздеваться?

Но вернуться Эль уже не мог. Он не циркач, умеющий кувыркаться на канате. Он не сможет развернуться. И пятясь пройти тоже не получится. Значит, остаётся один путь – на ту сторону.

– Прыгай влево, – прошипел Энасс. – Возьмись за канат и прыгай!

Эль скосил глаза: куда прыгать? В обрыв? Энасс решил отделаться от него навсегда?

Сделал следующий шаг, стараясь двигаться плавно, небольшими шагами, приноравливаясь к качанию булыжника. Сглотнул слюну, провёл языком по пересохшим губам и решительно двинулся вперёд, стараясь не смотреть вниз. По спине потекли холодные струйки пота, по коже пробежали мурашки. Эль сжал застучавшие зубы: поздно бояться. Раньше нужно было думать. Сейчас надо держать себя в руках, иначе он не дойдёт.

Шёл, уставившись перед собой застывшим взором, нащупывая ногой канат перед каждым шагом. Понимал, что если посмотрит вниз – не удержится.

Но бездна манила, и он не выдержал. Бросил короткий взгляд на торчащие внизу острые пики, представил, как проткнут они его, как будет он валяться там кровавым пятном в назидание потомкам. На секунду прикрыл глаза, пытаясь выбросить из головы страшное видение. И этого мгновения оказалось достаточно, чтобы потерять равновесие.

Эль покачнулся. Вскинул руки, пытаясь удержаться, закачался на канате, стараясь восстановить баланс и с ужасом понимая, что – не получится, что ещё немного, и его страшная фантазия станет явью.

Взмахнул руками… и вдруг налетевший порыв ветра подхватил его, не давая упасть, останавливая раскачивание. И словно чья-то рука поддержала, помогла выровняться – и отпустила, поняв, что теперь он не упадёт.

Эль неуверенно сделал шаг, второй, и снова пошёл вперёд, уже понимая, что дойдёт. Губы шевелились, читая благодарственную молитву Великому Светилу, не давшему погибнуть страшной смертью. Душу начала заливать восторженная радость.

Осталось пять шагов… три… один… И, наконец, Эль спрыгнул с каната, на подгибающихся ногах сделал ещё пару шагов, отходя от пропасти, и без сил опустился на землю. Его затрясло от пережитого страха и охватившего его возбуждения, и он задышал глубоко, со всхлипами, пытаясь овладеть собой. Закрыл глаза, обхватил себя руками за плечи и застыл, постепенно успокаивая бешено бьющееся сердце.

Энасс, окаменев, смотрел, как этот невозможный глупец и безумец идёт по канату через широкое и глубокое ущелье. Руки сами сжимались в кулаки, в голове билась одна мысль: останется жив – убью.

На середине пути Эль покачнулся. Раскинул руки, пытаясь восстановить равновесие, и Энасс вдруг отчётливо понял, что парень сейчас сорвётся. И закрыл глаза, не в силах смотреть на его гибель.

Рядом ахнул Эрист, и Энасс, стиснув зубы, мысленно взмолился: «Великое Светило, помоги ему, прошу. Приму любое наказание за свою глупость, только спаси его. Не дай ему погибнуть. Прошу тебя, пусть он дойдёт! Любую аскезу выполню, любую жертву принесу, какую потребуешь, собственную жизнь отдам, только спаси, не дай ему погибнуть!»

Прислушался, пытаясь на слух определить, что происходит. Эрист молчал, не голосил, как наверняка было бы, если бы Эль сорвался.

Осторожно открыл глаза, бросил взгляд на канат. Эль, балансируя раскинутыми руками, был уже в конце пути. Вот ему осталось пять шагов… четыре… три… Вот он спрыгнул с каната, сделал ещё пару шагов от края и сел на землю, вытер пот с лица…

Энасс услышал, как тяжело выдохнул Эрист и только тут понял, что тоже уже давно не дышал. Судорожно вздохнул, наполняя воздухом сжавшиеся лёгкие, прогоняя застилающую глаза тёмную муть.

И снова сжал кулаки.

Проклятый дурак! Какой же он придурок, этот Эль. Гордец и задавака. Когда же он научится смирению, без которого не стать хорошим служителем?

И когда же научится думать, прежде чем что-либо делать?!

Внезапная ярость плеснула волной, изгоняя страх, от которого дрожали пальцы и холодило спину. Энасс повернулся к бледному, как мел, Эристу, спросил сипло:

– Что, тоже по канату пойдёшь?

Тот отчаянно замотал головой:

– Я не смогу. Я не так смел, как Эль. Я упаду.

– Не так смел? – Энасс задохнулся от переполнившего его гнева. – Не так смел? Ты ему ещё позавидуй, героем назови!

И вдруг выругался – грязно и яростно.

Эрист изумлённо посмотрел на вэссера. Никогда в жизни не слышал он, чтобы тот пачкал свои уста непотребными словами. Это был один из величайших грехов служения, а Энасс служил истово, свято выполняя все правила Обители. Теперь ему долго придётся замаливать свой срыв.

Но вэссера это, казалось, совсем не волновало.

– Вы – два идиота, не желающие думать! Вы голову только ради рта носите? Чтобы было куда пищу пихать для вашего тупого туловища?

Энасс уже кричал так, что проснулось эхо, и крик его загулял между скал, отскакивая от холодных вершин, по несколько раз повторяя каждое слово.

Эль поднял голову, удивлённо прислушался: что это с Энассом? Чего он так разозлился? Сам же подначил, предложил пройти. Ну, да, сглупил Эль, не сообразил, что вэссер хотел просто поиздеваться, в очередной раз выставить их трусами, недостойными носить звание Солнечного монаха.

Но не стоять же там было целый день.

Вздохнул: а вообще, Энасс прав, называя его идиотом. Так и есть.

И Солнцеликий прав: надо ему учиться смирению. Если бы не поддался он на провокацию, подумал бы головой, увидев ступеньки, перешагнул бы через свою гордыню и спросил бы, нет ли другого способа перебраться, то и не пришлось бы жизнью рисковать.

А он опять поставил себя выше вэссера, не сообразив, что вряд ли желает тот их гибели. Энасс ведь знает, что Эрист высоты боится и точно не сможет пройти по такой переправе. Значит, где-то рядом есть мост, куда Энасс и собирался их отвести.

А теперь бесится оттого, что Эль опять повёл себя глупо и чуть не сорвал всю их миссию. Ведь если бы он погиб, никуда бы они не пошли. Не оставили бы его тут лежать, решили бы похоронить. А пока бы добрались до его тела, пока бы сняли с этих скал, сколько бы дней прошло?

Прав Солнцеликий, ох, как прав…

Энасс замолчал так же резко, как начал кричать. Закусил губу, слушая, как затихает повторяющее его слова эхо. А когда в горах снова воцарилась тишина, сказал Эристу:

– Иди.

– Нет! – испуганно отступил тот. – Я не смогу!

– Тут мост, – устало пояснил Энасс. – Канат – это перила для подстраховки. Видимый – по правую руку, по левую – невидимый. Мост прочный, Солнцеликий его каждую весну сам проверяет и подновляет. Я не такой болван, как некоторые, чтобы на погибель вас отправлять.

Эрист недоверчиво взглянул на вэссера, но расспрашивать не стал. Подошёл к обрыву, увидел ведущие вниз ступеньки. Осторожно спустился, вцепившись правой рукой за канат. Стоя одной ногой на последней ступеньке, второй нащупал в воздухе поверхность моста. Закусив губу, медленно сделал шаг вперёд, вцепившись в канат так, что костяшки пальцев побелели. Постоял, глядя расширившимися глазами на пустоту под ногами. Шагнул ещё раз. Нащупал второй канат, крепко схватился за него, вздохнул судорожно, закрыл глаза и быстро пошёл по раскачивающемуся висячему мосту, стараясь поскорее преодолеть страшную преграду.

Энасс не спеша двинулся за ним.

Проскочив ущелье, Эрист упал на колени рядом с Элем, выпалил, задыхаясь, не успев восстановить дыхание:

– Ты как? Всё в порядке?

– Нормально, – процедил тот, настороженно глядя на друга. – Ты знал про мост?

– Нет! – отчаянно замотал головой Эрист. – Нет, Эль. Я бы не стал от тебя скрывать. Энасс только что про него рассказал, когда проорался и велел идти. Я сказал, что по канату не пройду, тогда он и сообщил про мост. Обозвал нас идиотами, которым голова только для еды нужна.

– Я-то точно идиот, – пробормотал Эль и встал, увидев завершающего переход через мост Энасса.

Вэссер шагнул с моста на твёрдую каменистую поверхность, остановился возле Эля, окатил его яростным взглядом и бросил сквозь зубы:

– Когда вернёмся, пять дней в холодильне молиться будешь.

И, не сказав больше ни слова, пошёл вперёд.

Эль молча наклонил голову, соглашаясь с наказанием.

Холодильней назывался погреб для продуктов. А ещё – маленькая комнатка-молельня в его дальнем углу, такая же холодная и тёмная, освещаемая только тусклым светом лампады. Туда посылали молодых адептов отмаливать свои прегрешения, дабы царящий там холод выморозил глупые мысли и придал молитвам больше жара. Трижды в день, после общих молитв, наказанные спускались под землю, и в тишине и темноте по полчаса закаляли свои душу и тело, вознося покаянные молитвы возле установленного напротив входа иконостаса, с которого смотрел на кающихся грешников Отец мира – широкоплечий блондин с густыми, раскинувшимися по плечам длинными волосами, добрыми, глядящими с лёгкой укоризной, глазами небесного цвета и сияющим огненным нимбом над головой.

В Обители это было единственное изображение Великого Светила в человеческой ипостаси, и Эль любил молиться в холодной молельне даже без вынужденной аскезы, таким теплом веяло от фигуры Бога, так по-доброму, сочувственно, смотрел он на Солнечного монаха.

Энасс не мог не знать, что холодильня для Эля – не наказание. Почему он оказался так милостив?

Только сейчас, придя в себя, Эль понял, как глупо он себя повёл, сколько поводов дал для новой, более суровой, чем предыдущая, аскезы. Погибнув, он подвёл бы вэссера, отвечающего за жизнь членов своей тройки, под суровое наказание, доставил бы много горя Солнцеликому, относящемуся к нему с отцовской любовью, а, главное, сорвал бы их миссию, ради которой они все здесь и оказались. И его смерть вряд ли бы оказалась оправданием этому проступку.

Увидев гневно смотрящего на него вэссера, встал, ожидая самого неприятного развития событий, самой строгой аскезы. Даже если бы Энасс на него с кулаками набросился, не стал бы сопротивляться, так остро он вдруг осознал свою вину перед ним и перед всей Обителью.

Но вэссер оказался на удивление добр. Добр несоразмерно его проступку.

Эль, нахмурившись, шёл за ним, мучительно раздумывая, почему так легко отделался. И вдруг подумал, что Энасс, наверное, видел, как страшно было ему идти по этому канату, и решил, что его страх и был для него самым сильным наказанием.

Снова вспомнил свой ужас, когда почувствовал, что сейчас сорвётся, и вздохнул: Энасс прав. Это ущелье ему ещё долго в кошмарах сниться будет.

И в сердце шелохнулась благодарность к суровому вэссеру.

Может, не так он плох, как Эль о нём думает?

Поднял голову, посмотрел на спину идущего впереди вэссера: тяжело, наверное, отвечать за жизнь и здоровье других людей? Ведь Энасс уже не впервые водит тройки, и неизменно все возвращались целыми и невредимыми, да ещё и вместе с новичками, для которых этот переход всегда был очень трудным. Но тем не менее у Энасса никогда ничего не случалось, в отличие от других вэссеров. Гибель одного-двух монахов в год во время этих путешествий считалась печальной нормой и никого не удивляла. А Энасс был словно заколдован от неудач. И понятно, почему он сейчас так зол: Эль уже третий раз за поход притягивает к себе смертельные неприятности. В первый раз им просто повезло, что не набрели на них ни нежить, ни разбойники. Во второй раз Энасс рисковал собой, чтобы спасти его от гибели. А сейчас…

Солнцеликий, как же ты прав!

Эль снова уткнулся взглядом в землю, и так и шёл, не глядя по сторонам, до самого привала.

Вечером Энасс долго не мог уснуть. Лежал у костра, сквозь опущенные ресницы наблюдая, как Эль, постанывая сквозь сжатые зубы, накладывает мазь на разбитую ногу. Не глядя, несколько раз пальцами перебрал узелки на верёвке, считая, сколько дней страшной аскезы уже прошло. Но, как ни считал, всё равно оставалось ещё два дня. Двое долгих, мучительных суток.

Вспомнил ужас, охвативший его при виде идущего по канату Эля. И опять разозлился на этого безмозглого идиота, не поддающегося воспитанию, за столько лет так и не научившемуся смирению, переполненного гордыней, чересчур самостоятельного для монаха… и отличного парня, с которым Энасс мечтал подружиться чуть ли не с первого дня его появления в Обители.

Но тогда, будучи ещё подростком, он сразу не сообразил, что с образованным и мечтательным мальчишкой, попавшим в Обитель из-за сложных жизненных обстоятельств, нельзя обращаться так же, как с крестьянскими детьми, привыкшими к покорности и понуждению. А когда Солнцеликий объяснил ему его ошибку, было уже поздно. Эль счёл его бессердечным задавакой, любящим показывать свою власть, и всей душой невзлюбил его.

А ведь в действительности всё было не так страшно, как Элю казалось. Это только избалованному ребёнку-аристократу, выросшему в благородной семье, придирки Энасса могли показаться непомерными. В действительности ни один из молодых адептов никогда не жаловался Солнцеликому на вэссера. И совсем не из страха перед ним. Просто больше никто не считал их чрезмерными. Кто-то пропускал их мимо ушей, кто-то обижался, но быстро забывал свою обиду, кто-то отвечал похожей издёвкой и на этом успокаивался. Но все считали, что вэссер имеет право и на острое словцо, и на наказание провинившегося. И только Эль, напичканный по уши благородными представлениями о жизни, впитанными чуть ли не с молоком матери, которые не сумели развеять даже два года бродяжничества, не смог смириться с правом Энасса им командовать. В каждом его слове искал подтекст, в каждом приказе – подвох. Бился за «справедливость», не понимая, что справедливость бывает разная, и то, с чем не справится один, вполне по силам другому, не зная, что в то время ни одной аскезы Энасс не накладывал, не посоветовавшись с Солнцеликим, обучающим его соразмерять наказание не только с проступком, но и со способностью адепта его вынести.

Именно поэтому Энасс знал всё о своих подопечных: кто что любит и чего боится, к кому нужно быть максимально строгим, а кого порой и пожалеть, сделав вид, что не заметил провинности.

И только Эль постоянно ставил его в тупик. Только он всегда в штыки воспринимал все его указания. Только к нему он так и не нашёл подход.

И это было тем досаднее, что из всех служителей Обители только его Энасс считал человеком, которого бы он с радостью назвал своим другом.

Энасс снова взглянул на закончившего лечение парня. Эль, плотно закрыв крышкой спасительную мазь, аккуратно укладывал её в сумку. Какое счастье, что мнительный Эрист, боявшийся заболеть в походе, взял с собой всё необходимое для оказания первой помощи! Что бы сейчас Эль делал без этого, пусть и не слишком сильного, но всё же помогающего облегчить боль, средства?

Теперь Эль ещё сильнее возненавидит его за оказавшееся несоразмерно тяжёлым наказание, которое он выносит с терпением стоика. Окончательно утвердится в мысли, что Энасс – самодур, и о хорошем отношении с его стороны можно больше даже и не мечтать.

Зато сегодня, кажется, ему удалось найти компромисс, в котором и овцы целы оказались, и волки сыты. Хотя, конечно, Эля овцой не назовёшь.

Усмехнулся едва заметно, вспомнив удивлённый взгляд парня, когда услышал он о холодильне. Эль не мог не понимать, что вэссер прекрасно знает: холодильня для него не наказание, а, пожалуй, поощрение. Он и так готов каждый день там молиться.

А вот для других адептов это – вполне суровая аскеза, и он, Энасс, в их глазах будет выглядеть строгим вэссером, не оставляющим проступки служителей без внимания.

Идя через мост, Энасс лихорадочно думал, как наказать непокорного монаха. Не мог он оставить его поступок, поставивший под угрозу всю их миссию, без внимания. Но и наказывать сильнее, чем тот был уже наказан, тоже не хотел. Бьющий по ногам Эля булыжник отработал все его аскезы на много лет вперёд. И не поднималась у Энасса рука снова карать его.

И когда он вспомнил о холодильне, обрадовался так, что чуть не заулыбался довольно, с трудом сохранив суровое выражение лица, подходя к вскочившему при его появлении Элю. Поэтому и пошёл, не задерживаясь, вперёд, чтобы не выдать парню своё облегчение и радость от того, что всё так благополучно закончилось.

Энасс вновь взглянул на Эля и удивлённо распахнул глаза, забыв, что он, вроде бы, спит и смотреть напрямую ему нельзя.

Эль сидел, вытянув ноги, и, поглаживая булыжник, шёпотом уговаривал того потерпеть ещё только два дня. А потом он даст бедному камню возможность наслаждаться покоем и одиночеством, вспоминая их приключения в походе.

– Когда бы ты ещё полетал над горами? – шептал Эль. – Ты видел, какой был оттуда великолепный вид? Или тебе тоже было страшно, и ты не смотрел вниз? Но тебе-то чего бояться, ты бы не пострадал при падении. Это я – дурак, не подумал, каково будет Энассу, если я разобьюсь. Он бы себе этого до конца своих дней не простил. Я уверен, не простил бы. Не такой уж он плохой, как хочет казаться. И ты, малыш, не сердись на него. Он не со зла тебя с места сдёрнул. Просто не подумал, каково тебе будет вдали от родных мест.

Энасс вдруг почувствовал, что на глазах появилась какая-то странная плёнка, от которой окружающие предметы помутнели и начали расплываться.

Значит, Эль не ненавидит его? И даже понимает, что поступил глупо?

Поспешно закрыл глаза, с удивлением почувствовал, как увлажнились веки.

Этого ещё не хватало! Он что, решил расплакаться от умиления?

Слабак.

Сердито сжал губы, повернулся спиной к костру и продолжающему шептаться с камнем Элю и приказал себе: пора спать. Иначе он проспит утреннюю молитву, и таскаться с булыжником придётся уже ему.

Последующие два дня прошли спокойно, без особых приключений, и, останавливаясь на ночёвку, Эль был в приподнято-радостном настроении. Оставалось перетерпеть всего одну ночь, а завтра, после утренней молитвы, он сможет снять свой тяжёлый груз и уже налегке продолжить путешествие, которое после этого испытания станет просто лёгкой и приятной прогулкой.

Еле дождался, когда все поужинают и лягут спать, быстро размазал по ноге уже заканчивающуюся мазь и сел у костра, мечтая, чтобы скорее закончилась эта ночь, а вместе с ней и его аскеза.

Вспоминал прошедшую декаду и думал, как же Энассу повезло, что Солнцеликий взял у него клятву. Сколько раз за эти тяжёлые дни хотелось Элю отвязать булыжник и размозжить им вэссеру голову, чтобы хоть раз тот почувствовал, каково это – терпеть постоянные удары тяжёлого камня. Сколько раз хотелось наорать на него, кинуть в лицо обидные и презрительные слова. Но он терпел и был «покорен и полон смирения», как велел ему Солнцеликий.

И кто бы знал, как ему было сложно исполнять своё обещание.

Но, кажется, он справился. И, наверное, Солнцеликий прав: слишком много в нём гонору, мешающему служению. Может быть, и в следующий раз попроситься в тройку Энасса, чтобы потренировать смирение и покорность?

А теперь, наконец-то, всё заканчивается. Завтра утром можно будет снять булыжник, с которым, благодаря ночным разговорам, он уже почти сроднился. Положить его повыше, чтобы видел он, какие красивые горы возвышаются вокруг, чтобы не скучно было ему лежать здесь многие десятилетия.

Эль улыбнулся: кажется, он совсем с ума сошёл с этой аскезой, раз для булыжника место поудобнее выбирает.

И тут у горизонта что-то сверкнуло.

Эль поднял голову, всматриваясь, но тут же вскочил и попятился, изумлённый открывшимся видением.

С запада быстро поднималось только что ушедшее на покой солнце.

Огненный шар рос с невероятной скоростью и за считанные секунды закрыл всё небо, перекрыв собой и звёзды, и луну.

Эль испуганно обернулся к безмятежно спящим спутникам, собираясь разбудить их, но тут раздавшийся прямо над головой громовой голос буквально оглушил его, а навалившаяся на плечи тяжесть заставила упасть на колени, склонив голову:

– Они будут спать, пока я не разрешу им проснуться.

Монах хотел закричать от охватившего его ужаса, но пережатое страхом горло выдавило едва слышный сип.

– Не бойся меня, – в голосе прозвучала едва слышимая усмешка. – Я не причиню тебе вреда. Я пришёл за помощью.

– За помощью? – прохрипел Эль, думая, что он, наверное, уснул и ему снится то ли кошмар, то ли, наоборот, сон просветлённого.

– Ты не спишь, – хмыкнул голос. – И я – не сон. Я – твой Бог, Великий Свет, Всемогущий Отец мира. И пришёл к тебе, как к своему лучшему адепту, чтобы сообщить тебе благую весть: ты избран Мною, чтобы совершить подвиг во имя Моё.

– Подвиг? – Эль поднял голову, но свет, исходящий от Великого Светила, был так ярок, что у него мгновенно заслезились глаза, и он снова потупился.

– Подвиг, подвиг, – согласился Отец мира, и монаху показалось, что тот улыбается.

– И в чём этот подвиг заключается? – недоверчиво поинтересовался Эль.

Первоначальный шок прошёл, и теперь он очень хотел узнать, чего от него хочет Великий Свет. Но, ещё не зная требований Светила, уже понял, что согласится на любое служение, даже если от него потребуется стать жертвой на алтаре. Ведь Отец мира не стал бы являться перед ним просто от скуки.

– Почему бы и нет? – иронично спросил голос.

Эль непонимающе моргнул:

– Простите, что?

Но Великий Свет не стал отвечать на его вопрос, а торжественно провозгласил:

– Ты должен спасти мир!

– Я? Как?!

– Скоро узнаешь. Я не могу приказать тебе, ведь дело опасное. Но я обращаюсь к тебе, как к одному из достойнейших слуг Моих: согласен ли ты выполнить Мою просьбу и рискнуть своей жизнью ради спасения тысяч других?

Эль и секунды не колебался:

– Конечно, Отец мира! Я всегда готов служить Тебе.

– Но есть одна маленькая неприятность, – вкрадчиво продолжил голос. – Для этого тебе придётся взять обет носить этот камень до тех пор, пока не сменишь его на другой. И только тогда твоя аскеза закончится. Но не раньше.

– На другой? Я не понимаю…

– Потом поймёшь. Согласен ли ты на длительное продолжение своих страданий? Ведь ты так мечтал сбросить с себя эту ношу.

Мечтал? Действительно, мечтал. Больше всего на свете хотел.

Но если таково условие Великого Светила, необходимое для служения Ему… и для спасения мира…

– Согласен, Отец наш Всемогущий.

Голос подобрел, в нём появились сочувственные нотки.

– Я знаю, это больно и порой мучительно, но верю – ты сделаешь это, потому что так нужно. Но я не хочу, чтобы ты слишком терзался, поэтому разрешаю каждый полдень и каждый вечер после молитвы залечивать раны магией. Лечебная магия будет действовать для тебя даже в Зачарованных горах. Это – моя благодарность тебе за твою преданность.

– Благодарю Тебя, Великий Свет! – обрадовался Эль.

– А ещё, – заботливо продолжил голос, – можешь сшить для камня мешочек из плотной ткани. Тогда он не будет так болезненно бить тебя. И носить его не обязательно спереди, можно и сбоку, если так будет удобнее. И даже рукой придерживать при необходимости.

– Спасибо! – прошептал монах. Обет становился всё легче и переставал устрашать своей длительностью. – Благодарю за милость. Но что мне надо сделать?

– Это ты тоже узнаешь позже. Когда вернёшься в Обитель. Трудный путь предстоит тебе, но я верю – ты справишься. Благословляю тебя на подвиг, сын мой.

– Я не подведу! Клянусь!

– Я знаю, Эль. Иначе бы я не пришёл к тебе. И ещё: я думаю, не стоит тебе напоминать, что о нашем разговоре никто не должен знать, кроме одной девушки, которая сама тебе расскажет о нашей встрече?

– Пытать будут – не скажу! – с жаром ответил Эль.

Великое Светило издало странный звук, словно подавилось смехом, но тут же с прежней торжественностью ответило:

– Верю тебе, сын мой.

И так же быстро, как появилось, закатилось за горизонт, оставив потрясённого монаха глотать воздух, которого ему вдруг стало мало, так отчаянно билось сердце.

Эль расширенными от изумления глазами посмотрел на тёмное небо, уже спокойно мерцающее синими звёздами. Что это было? Почему он, ничем не примечательный адепт, вдруг стал избранным Великого Света? Может, это чья-то злая шутка?

Недоверчиво покосился на Энасса, но тот сладко спал, чуть улыбаясь во сне, расслабленно посапывая, и Эль понял, что шутка получилась слишком сложная, Энасс бы не справился. Тем более здесь, в Зачарованных горах, где и ментальная магия не действует, следовательно, внушить ему это видение тот не мог.

Может быть, это сон?

Но ведь он не спит! Он точно не спит! И не спал…

Опустил голову, вспоминая разговор, и вдруг встрепенулся: а ведь у него есть возможность проверить. Великий Свет сказал, что он сможет лечить ногу при помощи магии.

Поспешно вскочил, снова обернулся на спящих спутников: нет, не здесь. Вдруг проснутся.

Отошёл на несколько шагов, в тень скалы, стащил штаны, приложил руки к ноге, постоял немного, вспоминая уже подзабытые познания в магии, пробормотал заживляющее заклинание… и с восторгом, граничащим с экстазом, увидел, как бледнеют синяки, почувствовал, как проходит ноющая, ставшая уже привычной, боль.

Выпрямился, с трудом сдерживая радостный крик: получилось! Значит, не сон! Значит, Великий Свет действительно явился к нему, недостойному, и попросил о служении!

Да что ему этот булыжник? Он его всю жизнь носить готов, ведь благодаря ему он узрел настоящее чудо!

Жаль, рассказать о нём нельзя… но тем ценнее будет его обет. А встречу эту он сохранит в памяти как самое дорогое, самое великое событие, произошедшее в его жизни.

Эль быстро натянул штаны, опустился на колени и очень чётко, но шёпотом, чтобы не разбудить остальных, выговорил:

– Великое Светило! Я, Солнечный монах Эль из Обители Солнца, даю обет носить этот камень до тех пор, пока не сменю его на другой. И подтверждаю этот обет своей кровью.

Вытащил из ножен кинжал, полоснул себя по запястью, нарисовал кровью на лбу знак, сообщающий о принятии обета: верхний полукруг солнечного диска с лучами-стрелочками. Кровь зашипела, впитываясь, и оставила на коже явно видимый отпечаток. Теперь все будут знать, что Солнечный монах принял обет во славу своего Бога.

Остановил кровь, но до конца залечивать рану не стал, хотя и мог: незачем показывать спутникам свои неожиданно проявившиеся лекарские способности. Не увидев шрама от кинжала, Энасс сразу сообразит, что дело нечисто.

Завязал уже поджившую ранку чистой тряпочкой из запасов Эриста и снова уселся у костра, вновь и вновь вспоминая неожиданную встречу с Великим Светилом. Так и просидел всю ночь, мечтательным взглядом следя за опускающейся луной.

Под утро поставил томиться кашу, разбудил мужчин.

Энасс зло зыркнул на него:

– Почему на дежурство не поднял? Опять спал на посту?

– Нет, – светло улыбнулся Эль. – Мне не хотелось спать, я и не стал вас будить. Вон, кашу уже сварил. Помолимся, можно будет сразу завтракать.

Энасс оглянулся: на востоке чуть-чуть посветлело небо.

Что ж, видимо, Эль не врёт. Дал им выспаться, разбудил вовремя, да и каша уже вовсю булькает, пузыри пускает. Он, поди, ещё благодарности ждёт?

– Ладно, пошли на молитву.

Встал, отошёл от костра, чтобы отсветы огня не заслоняли божественный свет Великого Светила.

Эль и Эрист пошли за ним, опустились рядом на колени, вскинули руки, запели псалом… И Энасс с удивлением покосился на Эля, столько восторженного благоговения и искренней радости звучало в его голосе.

Да он весь дрожит… и голос срывается…

Странно.

Впрочем, что за посторонние рассуждения во время молитвы?! Об этом можно подумать и после.

Энасс едва сдержал желание тряхнуть головой, изгоняя ненужные мысли. И запел в полный голос, заглушая прерывающееся пение молодого адепта.

Когда диск Солнца показался из-за горизонта, вэссер поднялся и, не глядя на Эля, пробурчал:

– Закончилась твоя аскеза. Можешь снять камень.

Эль улыбнулся и, не ответив, пошёл к костру.

– Эль!

Тот обернулся, рукой откинул спустившиеся на глаза волосы, и только тогда Энасс заметил знак обета на лбу Солнечного монаха.

– Ты… Это что?

Шагнул к Элю, не сводя глаз с солнечного полукруга.

– Я принял обет, вэссер. Я не буду снимать камень. Я благодарен тебе за твою аскезу. Она дала мне возможность…

Эль замолчал, словно одёрнув себя, потом снова улыбнулся:

– Я был так зол на тебя из-за неё, а теперь – благодарен, представляешь?

И, вновь блаженно улыбнувшись, пошёл к костру, оставив Энасса в полном недоумении.

А В ЭТО ВРЕМЯ НА ДРУГОМ КРАЮ СТРАНЫ

– Родная моя, проснись!

Молодой мужчина склонился над мечущейся на кровати девушкой, легонько похлопал её по щекам.

Девушка всхлипнула, вздохнула судорожно, открыла глаза.

– Опять кошмар приснился? – сочувственно спросил мужчина.

Подхватил любимую вместе с одеялом, сел на кровать, усадил её себе на колени. Она прижалась к нему, обхватила обеими руками, положила голову на такое надёжное плечо, сказала вполголоса:

– Кажется мне, скоро опять что-то случится.

И заговорила быстро, возмущённо:

– Ты понимаешь, он самый настоящий псих. Додумался через пропасть по канату идти, хотя рядом мост был, чуть не упал. В реку свалился, едва не утонул, спасать пришлось. Разве можно быть таким безрассудным? И вообще, странный он. С булыжником разговаривает.

– Кто – он, милая? – улыбнулся мужчина.

– Не знаю. Парень какой-то. Он мне уже несколько ночей подряд снится. И каждый раз какие-то глупости делает. Если это – мой будущий спутник, я себе не завидую.

Мужчина вздохнул:

– А я не завидую себе. Опять ты пропадёшь на несколько декад, а я с ума сходить буду от беспокойства.

– Не волнуйся раньше времени, – нежно, едва касаясь кончиками пальцев, провела девушка рукой по его щеке. – Всё хорошо будет, я тебе обещаю.

– Я верю, родная, – мужчина ласково прикоснулся губами к её лбу. – А теперь – спи. У тебя сегодня много дел.

Уложил девушку, лёг рядом, обнял её крепко, словно желая заслонить от всех бед, а потом долго смотрел на её расслабленное лицо, мучительно и горько переживая предстоящую разлуку.

А в том, что разлуки не избежать, он не сомневался. Ведь недаром его жена слыла сильной пророчицей. Раз Селена сказала, что скоро что-то произойдёт, значит, так и будет

И СНОВА – ЗАЧАРОВАННЫЕ ГОРЫ.

– Эль, зачем ты взял этот обет? – негромко спросил Эрист, но идущий впереди Энасс услышал и навострил слух. Ему тоже очень хотелось услышать ответ на этот вопрос, но спросить напрямую он, в отличие от Эриста, не мог. Не был уверен, что Эль захочет ему ответить.

Но и Эрист цели не достиг.

– Так было надо, – коротко ответил Эль и пошёл быстрее, догоняя Энасса.

– Зачем?! – Эрист тоже ускорил шаг, не собираясь сдаваться.

– Эрист, прошу, не спрашивай. Я не могу тебе всего объяснить. Поверь, я это сделал не просто так. У меня были причины.

– Но ведь ты так мечтал избавиться от камня?!

Эль усмехнулся:

– Мечтал. И оказался неправ. А потом, я же облегчил себе обет. Видишь, камень сбоку висит, я его рукой придерживаю, чтобы идти не мешал и бил поменьше. Теперь будет проще, Эрист, не переживай за меня.

Эрист только головой помотал, не в силах понять логику своего друга. Если облегчать обет, зачем его вообще принимать? Что за нужда таскаться по горам с булыжником? Коли уж очень захотелось послужить Великому Светилу, мог бы более приятный обет выбрать. Например, дополнительную дорожную молитву читать каждый час, пока они в Обитель не вернутся. Или подстричься наголо и шапку не носить ни зимой, ни летом, чтобы быть ближе к Светилу, как сделали два друга-монаха. Или… да мало ли есть обетов, не причиняющих боли и страданий. В Обители у каждого второго монаха есть какой-то обет. Но ни один из них не заставляет принявшего его каждый вечер лечиться.

Энасс думал о том же. И опять злился. Он целую декаду переживал из-за наложенной им аскезы, дни считал до её окончания, а оказалось, Элю она не в тягость! И он собрался с булыжником этим до скончания века таскаться. Что за идиотизм?

«Ты слишком много ругаешься, – прозвучал в голове укоризненный голос Солнцеликого. – Где твоё смирение?»

Энасс даже остановился от неожиданности.

Солнцеликий… он всегда всё знает. Может, он сможет объяснить, что случилось в эту ночь с Элем, почему он принял этот странный обет?

А сейчас Солнцеликий прав. Он стал очень невыдержанным. По возвращении в Обитель придётся принять самую суровую из всех возможных аскезу, чтобы очистить свой дух и свои мысли от скверны, в которую его вверг своими выходками Эль. С этим…

Энасс мысленно одёрнул себя, не стал продолжать. И так нагрешил уже сверх меры.

– Вэссер, что случилось? – тихо спросил Эрист.

Энасс медленно повернулся, посмотрел на выжидательно глядящих на него парней. Окинул взглядом Эля, поменявшего сторону для булыжника – тот теперь болтался с левого бока. Впервые подумал, что, кроме боли от ударов, у Эля, наверное, ещё и спина уставала держать тяжесть в одном положении.

Может, ему себе такую же аскезу назначить? Побить себя как следует за невоздержанный язык и неумение правильно выбирать наказание?

Процедил сквозь зубы:

– Ничего.

Развернулся и пошёл дальше, установив себе за день пятьдесят раз прочитать покаянную молитву.

Сунул руку в глубокий карман, где лежали чётки, нащупал самую крупную бусину и начал мысленно повторять слова, которые уже очень давно не проговаривал.

А в полдень, когда они, помолившись и облившись ледяной водой из горного ручья, в последний раз обедали в Зачарованных горах, собираясь к вечеру выйти из безмагичной области, к ним прилетел посланник.

Увидев торопливо машущую крыльями невзрачную птичку, Энасс встревожено вскочил. Эль с Эристом тоже встали, следя за подлетающим вестником.

– Не к добру это, – сквозь зубы выдавил вэссер. – В Обители что-то случилось.

С трудом сдерживая волнение, снял с лапки капсулу с посланием, развернул тонкий, почти просвечивающий, листок, быстро пробежал глазами текст. Облегчённо выдохнул, словно услышав спокойный голос Солнцеликого, и зачитал повеление вслух.

«Энасс, я понимаю, ваша миссия очень важна, но случилось так, что мне понадобится ваше присутствие в Обители раньше обговорённого нами срока. Жду вас через полторы декады. Возвращайтесь».

Подписи не было, но этот почерк он узнал бы из тысячи.

С сожалением посмотрел на виднеющееся внизу Круглое озеро, возле которого заканчивалась Зачарованная зона. Нынче к вечеру они были бы возле него, а завтра подошли бы к первой из написанных в списке деревне. И Энасс за сегодняшним обедом уже мысленно начал повторять слова проповеди, которой собирался осчастливить селян.

Вздохнул: значит, не судьба. Не повезло крестьянам, не услышат они в этот раз Благое Слово.

Повернулся к ожидающим его приказа монахам:

– Собирайтесь. Возвращаемся.

Те кивнули и начали тушить костёр и укладывать вещи.

Обратный путь прошёл намного спокойнее. Эль всю дорогу был тих и задумчив. Шёл, погрузившись в свои мысли, машинально поглаживая булыжник. У моста остановился, мрачно посмотрел на канат, передёрнул плечами, видимо, вспомнив об испытанном страхе, и, опустив глаза, шагнул в сторону, пропуская вэссера. Но Энасс, наученный горьким опытом, предпочёл не спускать глаз с притягивающего неприятности адепта, поэтому качнул головой и приказал тому идти впереди.

Мост миновали без приключений. Обмелевшую реку тоже перешли спокойно. И через несколько дней дошли до той скалы, на которой начались все их неприятности. Снова взобрались на высокую площадку, развели костёр, и Энасс, криво усмехнувшись, сказал Элю:

– Может, вернёшь булыжник на родину? Здесь его дом.

Эль только головой качнул. А вечером, засыпая, Энасс слышал, как просил тот прощения у камня за то, что не сдержал он своего слова, не оставил любоваться видами, а потащил его в дальнейшее путешествие.

– Но ты же понимаешь, не мог я сделать иначе, – шептал Эль. – Ты же сам всё видел. Не сердись, малыш. Видимо, наше служение зачем-то необходимо. Но это – не навсегда. Настанет день, и ты отдохнёшь. Только когда это будет, я не знаю. Прости, малыш.

И Энассу, прислушивавшемуся к горячему шёпоту юноши, почему-то даже в голову не пришло обозвать парня сумасшедшим за его разговор с булыжником. Привык, что ли, к его странностям…

Энассу тоже было о чём подумать в пути. Он здорово провинился перед Великим Светом в этом путешествии. Наложил на адепта слишком суровую аскезу, чуть не угробил его на мосту своей насмешкой, был невыдержан, осквернил свой язык непотребными словами.

Стольких прегрешений враз у него, пожалуй, никогда не было. Даже тогда, когда он был начинающим, не умеющим держать себя в руках, служителем.

Он был шестым сыном в многодетной крестьянской семье. Уже с ранних лет пришлось ему в меру сил и по хозяйству помогать, и за младшими детьми приглядывать. Но денег вечно не хватало, да и ели не досыта. И поэтому, когда двенадцатилетний Энасс пришёл к отцу и сказал, что уходит с пришедшим в деревню Солнечным монахом, тот только кивнул в ответ, надеясь, что в Обители сын, по крайней мере, сыт будет.

В Обители Энассу сразу понравилось. Кормили тут хорошо, одежду дали справную, в келье всего два соседа было, а не семеро по лавкам, как дома. И грамоте их сразу обучать стали, и премудростям всяким.

И моления пришлись по сердцу. Было что-то очень возвышенное в том, чтобы вставать с рассветом, забираться на самый верх высокой горы и стройным хором выпевать слова приветственного псалма.

Поэтому его удивляли жалобы новых адептов, которые не могли привыкнуть к слишком суровым, как им казалось, правилам Обители.

Хотя, наверное, в чём-то они были правы.

День служителей начинался за полчаса до восхода солнца и заканчивался после его заката. Полчаса до восхода давались на то, чтобы, быстро одевшись, подняться на молельную площадку, находящуюся на самой вершине горы. К ней по крутому склону вела извилистая тропка. Проспавших или опоздавших к началу молитвы ждало суровое наказание. Получасовая молитва поначалу давалась тяжело. Зимой было холодно и неприятно стоять на коленях на холодных, покрытых тонким слоем снега, продуваемых ветром камнях. Осенью – мокнуть под частыми дождями. А летом ночи короткие: только с горы спустился, а уже вновь подниматься надо. Порой и уснуть не успеваешь.

С завтрака до полудня – физическая подготовка: различные виды борьбы, тренировки с мечом и другими видами холодного оружия, стрельба по мишеням и в движущуюся цель. И обучение единственному виду магии, почему-то действующему в Зачарованных горах – метанию огненных шаров. В полдень – опять длительная молитва на самом солнцепёке. Вечером – изучение Благого Слова под присмотром наставников, которые за каждую ошибку назначали суровое наказание в виде постов и дополнительных молитв в холодильне. И – уроки по чтению, математике, истории, окружающему миру. Затем – опять молитва, заканчивавшаяся только тогда, когда последний луч солнца скрывался за горизонтом.

А днём – мирская работа. Жизнь в горах сурова. Чтобы прокормить всех зимой, нужно было хорошо поработать летом. Урожаи собирали большие, но каждый сантиметр плодородной земли был полит многими литрами мужского пота. Грядки выдалбливали в скале, выравнивая поверхность, чтобы ливни не сносили посевы с крутых склонов. Плодородную почву вёдрами поднимали с равнины. За каждым росточком ухаживали так, как не каждый родитель за ребёнком: пропалывали, удобряли, рыхлили, поливали, таская воду с родника и предварительно нагревая её в больших бочках. Растения – не люди, холод не любят.

Впрочем, монахи и сами бы от тёплой воды не отказались, но им не положено было быть неженками, и они трижды в день, после каждой молитвы, обливались водой из родника, вставая под летящую с высоты обжигающе холодную струю, чтобы смыть пот и пыль. И даже зимняя стужа не избавляла их от этой всеобщей аскезы, хотя, казалось бы, какой пот зимой? После получасового стояния на коленях в метель и так зуб на зуб не попадал.

Но Великое Светило не любит неженок, и никто не роптал. Все сами выбирали этот путь, значит, и возмущаться было нечему.

Ну, а тех, кто не выдерживал сурового служения, не держали, понимая, что слабым здесь не место, что служить Великому Светилу и нести в люди Благое Слово имеют право только лучшие из лучших.

Энасс на удивление быстро принял все правила Обители. Ему были не в тягость ни длительные молитвы, ни обливания, сражаться на мечах и отрабатывать приёмы рукопашного боя он готов был часами, а Благое Слово выучил быстрее всех молодых адептов, и вскоре наставники поручили ему проверять познания обучавшихся с ним подростков, с чем он великолепно справлялся.

Единственное, чему он никак не мог научиться – это сдерживать свой язык. Легко раздражался, а, разозлившись, начинал ругаться непозволительными в Обители словами. Не мог себя сдержать, хоть и получал за невоздержанность наказания, с каждым разом всё суровее.

И однажды его вызвал Солнцеликий и поставил перед выбором: либо он учится держать себя в руках, либо уходит из Обители. Потому что Великое Солнце не должно слышать из уст своих служителей подобных высказываний.

Энасс испугался угрозы. Всерьёз испугался. И, испросив разрешения вэссера, стал сам себе назначать наказания не только за ругательства, но даже за одну мысль о них. Первое время чуть не сутками торчал в холодильне, отрабатывая наложенные на себя аскезы. Выходил, посиневший от холода, сталкивался с кем-нибудь по дороге и, не успев даже слова сказать, разворачивался и шёл обратно. Потому что успевал мысленно высказать всё, что он думал о попавшем под ноги адепте.

Солнцеликий наблюдал за настойчивым парнишкой и, когда Энасс, наконец, справился со своей дурной привычкой, стал потихоньку сам обучать его премудростям управления людьми. И вскоре сделал вэссером над новичками. К моменту появления Эля Энасс уже восемь лет жил в Обители и три года был главным над молодыми адептами.

Когда Энасс начал водить походы, Солнцеликий неоднократно повторял ему, стараясь внушить так, чтобы не забыл этого парень, вырвавшись из стен Обители:

– Вэссер должен уметь брать на себя ответственность. Помни – именно ты отвечаешь за жизнь и здоровье своих людей. Именно от тебя зависит, будут ли они служить с радостью и желанием, или воспринимать служение, как суровую кару за их прегрешения. Особенно велика твоя ответственность в походе. Там ты – помощник Великого Светила. Ты не имеешь права показывать свои сомнения и колебания. Идущие за тобой люди должны быть уверены, что ты найдёшь выход из любой ситуации. Тогда они не будут бояться тяжёлого пути. Если твой подопечный погибнет во время похода – это только твоя вина. Значит, ты что-то не предусмотрел, не рассчитал его силы, его реакцию. Если в дороге возникнет необходимость наложить аскезу, ты должен быть особо внимательным и трижды подумать, прежде чем сказать о ней. Пусть лучше она будет преуменьшенной, чем чересчур великой. Путь и так труден, не стоит его чрезмерно усложнять. Но если наказание озвучил, менять его уже не должен. Нельзя давать повод усомниться в твоей непогрешимости, показать, что ты можешь ошибаться. Поэтому – думай, думай и ещё раз думай, прежде чем что-то приказать.

Энасс хорошо помнил наставления Солнцеликого. И за все годы его хождения с Благим Словом у него не погиб ни один человек. И ни один не пожаловался Солнцеликому на чрезмерную аскезу.

А с Элем опять всё пошло не так.

Для Эля это был первый поход, ему всё было внове. И поначалу всё шло хорошо. Энасс даже давал этому неисправимому мечтателю время любоваться окружающими видами. Заметив, в каком благоговейном восторге застыл тот на краю злосчастного обрыва, усмехнулся иронично, но не стал торопить, требовать, чтобы тот шёл за хворостом. Предоставил Эристу одному заниматься костром. Окликнул парня, только когда время стало приближаться к молитве, поняв, что иначе Эль может так до темна простоять.

А вот потом…

Камень показался ему небольшим. Не заметил он сразу, что на поверхности виднелась только его верхняя часть, отполированная ветрами. А нижняя, с острыми гранями, оказалась погружённой в землю. И только увидев вечером разбитую в кровь ногу Эля, понял, что натворил. Но было уже поздно. Аскеза была озвучена.

Почему он так заторопился? Почему сам не подержал камень в руках, не осмотрел его, не взвесил? Никогда ещё он так глупо и так страшно не ошибался, назначая наказание, и его ошибка привела к тому, что первый поход Эля, который должен был стать для него удивительным приключением, превратился в нескончаемую пытку.

Энасс скрипнул зубами, пошёл быстрее. Но убежать от своих мыслей так и не сумел.

Плохой он вэссер. Очень плохой. Вместо того чтобы оберегать новичка, он его трижды чуть не убил. Первый раз – своей аскезой. Если бы не мазь Эриста, нога Эля могла воспалиться. Второй раз Эль чуть не утонул, и опять-таки из-за аскезы. Без булыжника он легко перешёл бы речку. Третий раз – своей насмешкой, которую Эль воспринял всерьёз. Сколько раз водил Энасс людей через этот мост, ни у кого даже мысли не возникало, что ущелье можно перейти по канату. Все сразу отказывались, начинали расспрашивать, как можно обойти пропасть, нет ли поблизости другой переправы. А потом долго восторженно охали, разглядывая невидимый мост. Шли по нему не спеша, оглядывая горы с высоты птичьего полёта.

И только этот непостижимый романтик решил продемонстрировать свою преданность делу таким диким способом.

И едва не погиб.

Энасс стиснул зубы, удерживая рвущиеся ругательства. Какой же Эль… храни его Великое Светило.

И всё-таки не сдержался, выругался мысленно, злясь и на себя, и на этого молодого идиота, и на весь неудачно сложившийся поход.

Всё равно аскезу держать, так хоть душу отвести напоследок.

И снова вернулся мыслями к своей аскезе: какую выбрать повинность, как наказать себя за столь вопиющее нарушение всех заветов Солнцеликого?

Самой суровой аскезой в Обители считалась Лунная. На целую луну – тридцать дней – провинившийся уходил из Обители в маленький домик на вершине соседней горы, в котором едва помещались небольшая печка и лежанка. Рядом с домом, окружённая обрывами, находилась крохотная молельная площадка. Там, невзирая на погоду, должен был наказанный вести многочасовые молитвы и медитации, очищая свой дух от скверны, испрашивая у Великого Светила прощения за свои прегрешения, замаливая каждое из них по отдельности, и прося милости и благословения братьям своим, Солнечным монахам – тоже каждому поимённо.

Из еды на всю луну выдавалось тридцать плодов фэнника, каждое – с большой палец руки, по одному на день. Они были очень питательны и хорошо поддерживали силы, но от чувства голода не избавляли.

Аскеза действительно была суровой и накладывалась только за очень серьёзные проступки. В Обители по пальцам можно было пересчитать монахов, которым пришлось её выдержать.

И Энасс был в их числе. И опять-таки из-за Эля.

Когда Эль появился в Обители и стал устанавливать свои порядки, Энасс растерялся. И начал доказывать своё право на власть кулаками. Молодой был, силы много накопил, а ума ещё не набрался. Не хватало ему мудрости и терпения, чтобы суметь настоять на своём, видя, как сопротивляется его приказам новичок.

Дважды предупреждал его Солнцеликий, назначая аскезы за невыдержанность, а после третьего, когда угодил Эль в лазарет с сотрясением мозга, отправил Энасса на Лунную гору, не дав даже заживить полученные в драке ушибы – Эль, наученный бродяжьей жизнью, драться тоже умел.

Та аскеза хорошо прочистила мозги молодому вэссеру. Вернувшись, перестал он кидаться на обидчика с кулаками, сдерживал свои порывы. Да и Эль притих, узнав, как строго наказал Солнцеликий Энасса за их стычки. И так они и жили, стараясь поменьше задевать друг друга. А теперь…

Что ж, значит, пришла пора Энассу снова побывать на Лунной горе, поставив своеобразный рекорд Обители: ещё ни одному монаху не удавалось так нагрешить, чтобы отправиться туда повторно.

На пятнадцатый день пришли в Обитель, и Энасс, быстро смыв пот и дорожную пыль, сразу пошёл к Солнцеликому, чтобы узнать, зачем тот вызвал их раньше срока, и повиниться за свои грехи.

Солнцеликий сидел за столом, рассматривая какие-то бумаги. Увидев входящего Энасса, улыбнулся тепло, убрал бумаги в ящик стола и внимательно взглянул на своего лучшего адепта, которого за эти годы успел полюбить, как сына, и обучал его, как своего преемника.

– Как прошёл поход, вэссер?

Энасс сжал дрогнувшие губы и медленно опустился на колени. Сел на пятки, низко склонил голову:

– Плохо, Солнцеликий. Я не достоин водить людей. В походе я сделал столько ошибок, что и Лунной аскезы будет мало, чтобы их замолить. Я трижды едва не погубил Эля.

– Расскажи, – коротко повелел Солнцеликий, и Энасс, так и не подняв головы, с трудом выдавливая слова, поведал своему учителю о своих тяжёлых проступках.

Когда он закончил, Солнцеликий долго молчал, и в сердце Энасса начал заползать холод. Он вдруг понял, какой может быть самая страшная аскеза.

Изгнание из Обители.

Услышал, как застучали зубы, сжал судорожно челюсти, закрыл глаза, взмолился мысленно, прося Великое Светило о заступничестве.

– И какую же аскезу назначил ты себе за столь тяжёлые прегрешения? – раздался голос Солнцеликого. В голосе не было гнева, только бесконечная усталость, и Энасс чуть не разрыдался от понимания, что безмерно расстроил своего наставника.

– Лунную, – выдавил он.

– Лунную? – усмехнулся Солнцеликий. – Я помню, как ты проходил её. В прошлый раз ты вернулся с горы просветлённый, с горящими глазами. Скажи, была ли эта аскеза предельно сложной для тебя?

Энасс задумался, потом удивлённо поднял голову:

– Нет, Солнцеликий. Мне казалось, я мог бы ещё столько же там пробыть.

– Именно. Ты умеешь и любишь молиться. За молитвами ты и голод не чувствуешь, и неудобств не ощущаешь. Так можно ли назвать серьёзным наказанием то, что доставляет тебе удовольствие?

Энасс растерялся: а ведь Солнцеликий прав. Он даже рад будет остаться с Великим Светилом наедине, рассказать ему о всех своих думах, помолиться за своих братьев и особенно – за Эля.

– Но тогда… Какую аскезу вы мне назначите, учитель?

– Я? Я – никакую. Ты сам решил наказать себя за своё обращение с Элем. И ты сам прекрасно знаешь, чего тебе больше всего не нравится. Вот это, самое неприятное дело, и будет твоей аскезой. Представь, что здесь стоит Эль, и подумай, чего ты больше всего не захочешь делать, когда он будет рядом?

Энасс прикрыл глаза, представляя своего недруга. И вдруг начал заливаться краской. Голову потянуло вниз, он сгорбился. Казалось, непомерная тяжесть легла ему на плечи, заставляя всё ниже клониться к земле.

Солнцеликий едва заметно улыбнулся: молодец, Энасс. Умеет думать, умеет себя слышать.

– Так что скажешь?

У молодого вэссера дрогнули губы, но он так и не смог ничего вымолвить.

– Энасс, я жду ответа. Ты ведь уже назначил себе аскезу. Озвучь её.

Энасс ещё ниже склонил пылающее лицо и тихо, еле слышно, с трудом выталкивая слова, проговорил:

– Я не хочу… чтобы Эль… мной… командовал… В следующем походе… пусть он… будет вэссером… а я… я буду… ему…

Энасс судорожно вздохнул и шёпотом закончил:

– …подчиняться…

– Замечательная аскеза, – удовлетворённо сказал Солнцеликий. – Ты молодец, Энасс. Только поясни мне подробнее, как ты будешь вести себя с ним, когда он будет вэссером?

Энасс снова шумно вздохнул. Он понял, чего добивается Солнцеликий. Сейчас Энасс не просто расскажет ему о своём поведении. Он даст ему клятву, которую не сможет нарушить, не желая лишиться расположения своего учителя. И ему придётся полностью подчиниться Элю: терпеть его нападки, его язвительные выпады, выполнять его нелепые приказы и даже словом, даже взглядом не выказывать своего недовольства.

Сможет ли он? Осилит ли эту аскезу?

Солнцеликий молча ждал, и Энасс, наконец, выпрямился, посмотрел ему в глаза и чётко проговорил:

– Я буду слушать Эля, выполнять все его требования, не буду дерзить, своевольничать и указывать, что ему надо делать, буду покорен и полон смирения, как и подобает Солнечному монаху.

– Я доволен тобой, Энасс, – сдержанно похвалил Солнцеликий. – Я знаю, для тебя эта аскеза будет очень сложной, но я верю, что ты справишься. Нам всем порой приходится усмирять свой нрав, чтобы потом лучше понимать, что чувствуют люди, которые от нас зависят. Пока сам не побудешь на месте раба, не поймёшь, как отвратительно рабство. Только сумев усмирить гордыню и вкусить смирения, ты сможешь руководить людьми, не унижая их. Для тебя это будет полезный урок.

– Отец…

Солнцеликий внимательно посмотрел на напряжённо выпрямившегося парня. Так Энасс называл его только в минуты сильного волнения, когда ему требовалась поддержка и опора.

– Вы считаете, что я плохо руковожу? Что во мне много гордыни? Что я не достоин быть вэссером?

– Ты – замечательный вэссер, – с такой убеждённостью ответил Солнцеликий, что Энасс выдохнул облегчённо и расслабился. – Тебя любят, уважают. За все годы я не услышал на тебя ни одной жалобы. Но с Элем ты найти общий язык не сумел. Возможно, твоя аскеза поможет тебе понять, в чём ты ошибался, какие делал промахи. Но даже если и нет, в любом случае это будет полезный опыт, поверь мне, сын.

Солнцеликий подбадривающе улыбнулся, и Энасс понял, что разговор закончен. Поклонился, коснувшись лбом пола:

– Благодарю за урок, Отец.

Встал:

– Я могу идти?

– Пока да. Но после вечерней молитвы жду вас с Элем для серьёзного разговора. Сообщи ему об этом.

– Слушаюсь, Солнцеликий.

Снова поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Солнцеликий проводил своего лучшего ученика добрым взглядом, посидел, постукивая по столу пальцами, а потом вышел во внутренний двор, поднял лицо к небу и мысленно проговорил:

«Они готовы».

Выслушал ответ, молча наклонил голову и вернулся в комнату.

И на этот раз он не улыбался.

Эля Энасс нашёл в его келье, где тот сосредоточенно сшивал толстой иглой с суровой ниткой два куска плотной ткани.

– Что делаешь? – поинтересовался Энасс.

Эль бросил на него быстрый взгляд и снова опустил глаза к работе:

– Шью мешочек для камня. Чтобы не резал меня острыми гранями.

Энасс хотел съязвить по поводу неженок, которые, даже взяв обет, пытаются его облегчить до уровня детской игры. Но тут же одёрнул себя: пусть Эль этого ещё и не знает, но клятва уже дана и надо привыкать держать себя в руках. И вместо насмешки внезапно сказал:

– У меня вата есть. Если внутрь вошьёшь, точно бить не будет. Сейчас принесу.

Эль удивлённо вскинул голову, но Энасс уже выскочил из кельи и быстро направился к своей комнате.

Зачем он это сказал? Зачем решил помочь? Ведь для исполнения клятвы достаточно было просто промолчать.

Всё ещё чувствует себя виноватым?

Вздохнул тяжело, роясь в ящике с вещами: ох и сложную аскезу он себе избрал. Трудно ему будет сдерживать свой язык.

Нашёл рулон прессованной ваты, лежавший здесь уже несколько лет. Энасс уже и не помнил, откуда он взялся. Кажется, какой-то путник подарил в благодарность за то, что разрешили они ему пройти с ними сложный и опасный отрезок пути в горах. А вот теперь подарок оказался очень кстати.

Вернулся к Элю, забрал у него из рук получающийся мешочек, выложил изнутри вдоль ткани слой ваты:

– Смотри, если вот так прошьёшь мелкими стежками, она вываливаться и комкаться не будет, а мешочек мягким получится.

– Спасибо, – ошарашено ответил Эль, забирая ткань обратно. – Я понял.

– А раз понял…

На язык опять лезли ехидные слова о чересчур умных адептах, и Энасс с трудом удержал их.

– После молитвы нас Солнцеликий ждёт. Сказал, какой-то важный разговор у него. Наверное, о том, из-за чего мы вернулись.

– Эриста тоже звать? – насторожился Эль.

– Нет. Про него он ничего не сказал.

– Хорошо, – кивнул Эль. – Приду.

«Ещё бы ты не пришёл», – хотел съязвить Энасс, и снова сдержался.

Выскочил из кельи, быстро подошёл к роднику, засунул голову под холодную воду.

Если так и дальше пойдёт…

Аскеза получалась очень суровой.

Весь день Эль ловил на себе удивлённые взгляды служителей. Но к вечеру, когда информация о его обете облетела всю Обитель, а все желающие побывали у него, чтобы поинтересоваться, почему он избрал себе столь странный способ служения, интерес угас. И на вечерней молитве никто уже не смотрел на него с любопытством и не отвлекался от молитвы, разглядывая лежащий рядом с коленопреклонённым монахом мешочек с тяжёлым булыжником.

Эль всегда был со странностями. Вот и обет у него тоже странный. Но каждый имеет право проявлять своё поклонение Великому Светилу так, как хочет. И не им указывать ему, каким должен быть его обет.

После молитвы, облившись из родника, Эль поспешил к Солнцеликому.

Энасс был уже там. Стоял возле стола, смущённо улыбаясь, а Солнцеликий заразительно смеялся.

– Молодец, Энасс, – услышал Эль, входя в комнату. Но в чём тот молодец, узнать не успел.

Увидев Эля, Солнцеликий перестал смеяться, окинул его любопытным взглядом, задержался на мешочке с камнем.

– Значит, вот твой обет? Что ж, сложное ты выбрал служение. И как долго ты будешь его носить?

– Пока… – начал, было, по привычке отвечать Эль, но тут же прикусил язык. – Пока не знаю.

– Вот как? – усмехнулся Солнцеликий. – Бессрочный, значит?

И кивнул, указывая на стулья:

– Присядьте-ка, ребята. Разговор предстоит серьёзный.

Монахи поспешно сели у стола, выжидательно посмотрели на Солнцеликого. А тот помолчал, глядя на сцепленные перед собой пальцы рук, потом поднял на них тяжёлый взгляд.

Адепты насторожились. Таким мрачным Солнцеликого они ещё не видели.

– Слушайте меня очень внимательно, мальчики. Повторять не буду, – хмуро начал он разговор. – То, что вы услышите, является величайшей тайной не только нашей Обители, но и всего мира. И о ней, кроме Великого Светила и меня, никто не знает.

Цепко глянул на опешивших монахов, сурово выговорил:

– Поэтому сейчас вы должны дать мне клятву на крови, что никому об этом не расскажете, кроме одной девушки, которая сама вам поведает об этом разговоре.

Опять – девушка?

Эль открыл рот, чтобы спросить, что же это за девушка такая, которой можно раскрывать все страшные тайны, но Солнцеликий не дал ему и слова сказать. Оборвал коротким:

– Потом, Эль.

И Эль захлопнул рот.

А Солнцеликий достал из ящика стола острый кинжал и маленькую мисочку и потребовал:

– Руку, Энасс.

Тот без колебаний протянул ладонь.

Солнцеликий концом кинжала чиркнул по его запястью, приказал:

– Повторяй за мной.

И с мрачной торжественностью заговорил:

– Я, Энасс, Солнечный монах из Обители Солнца, кровью и жизнью своей клянусь, что, кроме девушки, которая сама расскажет мне об этом разговоре, я никому и никогда не открою тайну Кристалла Обители и то, что я сегодня узнаю в этом кабинете.

Энасс, глядя, как крупными каплями стекает в мисочку его кровь, повторил слова смертельной клятвы, и голос его ни разу не дрогнул.

Солнцеликий провёл над его запястьем своей ладонью, и кровь сразу перестала идти, а шрам от разреза побледнел и исчез.

Монах изумлённо посмотрел на свою руку, перевёл взгляд на Солнцеликого. Тот усмехнулся:

– Ты поклялся. И это – первая тайна сегодняшнего вечера.

И повернулся к Элю:

– Руку, Эль.

И всё повторилось.

Залечив запястье, Солнцеликий этим же кинжалом смешал кровь обоих участников ритуала и нарисовал ею солнечный круг на лбу Эля. Кровь зашипела и впиталась, но следов на этот раз не оставила. Не надо было всем знать, что хранит адепт какую-то страшную тайну.

Затем свой круг получил Энасс. И только после этого Солнцеликий, отставив мисочку в сторону, сказал:

– Вот теперь я могу рассказать, почему вынудил вас вернуться раньше срока, и куда вам придётся отправиться уже завтра, сразу после утренней молитвы.

И начал рассказ, больше похожий на удивительную сказку.

В незапамятные времена, когда на свете ещё не было людей, появился на Сэлларии могучий Бог. Понравилась ему эта планета, и решил он обустроить её, чтобы смогли на ней поселиться люди. И напитал для этого планету магией, которая поддерживала на ней благоприятный климат и давала возможность колдовать. А всю магическую Силу собрал он в подземном озере, из которого наружу бьёт расположенный высоко в Зачарованных горах родник Силы.

– Нет, родник Силы – это не легенда, – ответил Солнцеликий на невысказанный вопрос, светящийся в глазах Эля. – Зачарованные горы потому и лишены магии, чтобы не пропустить к роднику колдунов. Да и сам родник хорошо замаскирован, просто так к нему не выйдешь. А ещё дорогу к нему охраняет кимрак – Дух гор, после встречи с которым не один путник поседел от страха.

А для того, чтобы магическая Сила в озере всегда поддерживалась на нужном уровне, создал он пять кристаллов-накопителей и расположил их в разных странах: в Кэтанге у людей, в Хобхорро у гномов, в Лаверии у эльфов, в Феллии у флограссов и в Дарстене у драконов. А следить за ними поставил своих самых преданных слуг – служителей Солнца, Солнечных монахов.

– Вы видели один из этих кристаллов, – снова опередил Солнцеликий вопрос Энасса. – Он стоит в Главной молельне, где дважды в год мы проводим самые важные ритуалы.

Дважды в год, в самый короткий и самый длинный день, Солнечные монахи проводят ритуал Посвящения Солнцу. Причём во всех странах ритуал происходит одновременно. Где-то в это время ещё раннее утро, где-то уже полдень приближается, неважно. Это – единственный ритуал, который не зависит от местоположения Солнца на небе. Благодаря ритуалу к Главному Кристаллу, находящемуся в Главной Обители, стекаются струи Силы, накопленной за полгода всеми кристаллами. Кристалл собирает их в себе и начинает испускать Божественный Свет, который потом спускается вниз, в магическое озеро, наполняя его новой Силой.

Эль вспомнил своё потрясение, когда он впервые стал свидетелем и участником ритуала. Случилось это на третий год их с Эристом пребывания в Обители, когда они уже твёрдо решили посвятить себя служению Великому Светилу и дали клятву в присутствии всех адептов быть верным Ему и преданно трудиться на благо Обители.

Только давшие клятву считались достойными присутствовать на самом важном ритуале Обители, только те, кто был непреклонен в своём решении, допускались в святая святых – Главную молельню, где стоял Кристалл.

Их подняли рано утром, когда ещё небо даже не посветлело, и приказали как следует вымыться всё под тем же родником, а потом собрали в Главной молельне, открывающей свои двери для адептов только два раза в год, специально для ритуала Посвящения Солнцу. Оделись они все в белые свободные рубашки до пола, которые тоже бережно хранились и надевались только на этот ритуал. Больше никакой одежды на них не было, и Эль смущённо переминался, чувствуя, как скользит тонкая прохладная ткань по обнажённому телу.

Пол в молельне был вымыт до скрипа и, стоя босыми ногами на холодном, даже летом не прогревающемся, камне, Эль гадал, почему на этом ритуале должна быть такая чистота.

А потом начался ритуал, и стало не до раздумий.

Вначале вышел Солнцеликий, одетый в такой же белый, но более свободный балахон. И спереди, на уровне груди, и сзади, на таком же уровне, на нём было вышито Великое Светило.

Солнцеликий раскинул руки так, чтобы Солнце на его рубашке распахнуло свои лучи, и мощным, глубоким голосом запел неизвестную Элю молитву.

Все сразу опустились на колени, протянув руки к стоящему на возвышении посреди зала красивому, переливающемуся всеми цветами радуги, камню, начавшему в этот момент разгораться удивительным, каким-то неземным светом, от которого у Эля в душе появилось восторженное предчувствие чуда.

Служители соединили поднятые руки и начали раскачиваться в такт пению Солнцеликого. И, словно в ответ на это, с потолка вдруг хлынули струи света, образовав вокруг камня сверкающий, слепящий глаза, кокон, который внезапно раскрылся удивительным цветком, и от него полились световые волны.

Голос Солнцеликого набирал силу, волны света от камня расходились по всему залу, и при каждой волне Эля словно приподнимало над землёй, ласково оглаживало, наполняло силой и энергией, доводя до радостного экстаза. Войдя в равномерный ритм покачивания, омываемый живительными волнами, он уже не понимал, где он находится, что с ним происходит. Он не видел ни зал, ни служителей – только волшебный, удивительный Кристалл, только его Божественный свет. По щекам текли восторженные слёзы, в горле стоял комок от страстного, до боли, желания служить Великому Светилу. Сказал бы кто ему в тот момент – умри, принеси себя в жертву Великому Свету, – он отдал бы жизнь, ни на секунду не задумавшись, так переполнена была душа, так хотелось раствориться в волнах любви и света, исходящих от Кристалла.

Частота волн нарастала, и Эль почувствовал, как сладкими спазмами отзывается на них его тело, как рвётся следом за ними его душа.

А потом из Кристалла вырвался столб такого яркого света, что Эль на мгновение ослеп и рухнул на пол, сметённый мощной силой.

И после этого всё закончилось. И наступила темнота, хотя Эль помнил, что в начале ритуала зал был довольно ярко освещён.

Проморгавшись и поняв, что освещение всё-таки есть, Эль с трудом приподнялся и посмотрел, что же происходит в зале.

Оказалось, что он не один не удержался на ногах. Неведомая сила раскидала всех, как начинающих, так и умудрённых жизнью опытных адептов. У самого постамента лежал бледный Солнцеликий, и Эль испугался, что он умер, не выдержав напряжения, но в этот момент тот шевельнулся и тяжело приподнялся. И Эль облегчённо вздохнул, отвёл от него глаза и вдруг с удивлением почувствовал, что рубашка на уровне живота у него мокрая, а по ноге медленно течёт какая-то липкая жидкость. Недоумённо потрогал влажное пятно, зачем-то понюхал, и вдруг, поняв, что произошло, залился краской так, что, казалось, кожа на лице лопнет от прилившей к нему крови.

Рядом, с таким же красным лицом, пытался прикрыть руками пятно на рубашке Эрист.

А Солнцеликий встал, теперь повернувшись лицом к адептам, увидел пылающее лицо Эля и, улыбнувшись, снова вскинул руки, выпуская солнце:

– Братья, а сейчас, прежде чем мы начнём молитву, давайте поздравим наших молодых адептов, впервые присутствовавших на ритуале и прошедших самую важную инициацию в их жизни – инициацию Великим Светилом.

И запел песнь, восхвалявшую Солнце и его живительное семя, несущее людям жизнь.

Старшие служители подхватили песню, улыбаясь новичкам, а те стояли, потупившись, не зная, куда деться от охватившего их смущения.

– Эль, – раздался голос Солнцеликого, и Эль, моргнув, вернулся из воспоминаний. – Ты отвлёкся, а я сказал, что дважды повторять не буду.

– Простите, Солнцеликий, – Эль прижал руки к горячим щекам.

Надо же, как чётко он всё вспомнил. Словно только что всё произошло. А ведь после этого он уже неоднократно участвовал в ритуале и давно знал все хитрости, которыми пользовались адепты, чтобы скрыть следы своей восторженной близости с Великим Светилом. Уже на следующий ритуал Энасс принёс им с Эристом специальную, хорошо впитывающую, повязку и научил ею пользоваться, опять вогнав обоих адептов в краску. Но после этого участвовать в ритуале стало легче, хотя экстаз от служения Великому Светилу никуда не делся.

– Эль, я могу продолжать? – с лёгким ехидством спросил Солнцеликий, и Эль, вспыхнув, склонил голову и повторил:

– Простите. Я больше не буду отвлекаться.

И Солнцеликий продолжил.

Дважды в год проводится этот ритуал. В любую погоду, в любых условиях. Даже если небо будет падать на землю, даже если скалы начнут плясать от приближающегося землетрясения, он должен быть проведён. Потому что иначе страшные беды навалятся на мир: сперва исчезнет магия, потом начнутся природные катаклизмы, а после Солнце погаснет. И мир погибнет.

– Совсем? – не сдержал испуганного возгласа Эль, и Энасс презрительно сжал губы, а Солнцеликий вздохнул:

– Совсем, Эль. Мир не сможет жить без Солнца. А Солнце не сможет существовать без магии. Так что кристалл, хранящийся у нас, очень важен. Мы и есть та Главная Обитель, в которой хранится Главный Кристалл Силы, питающий магией всю Сэлларию.

– С Кристаллом что-то случилось? – внезапно напряжённо спросил Энасс, и Солнцеликий удовлетворённо кивнул:

– Я рад, Энасс, что ты не потерял своего чутья и сразу уловил суть моего рассказа.

– Что с ним?

Солнцеликий встал, прошёлся по комнате, постоял у окна, покачиваясь с пятки на носок, и, повернувшись к замершим Солнечным монахам, хмуро сказал страшные слова:

– Он пропал. И если мы не найдём его до следующего ритуала, мир погибнет.

А В ЭТО ВРЕМЯ НА ДРУГОМ КОНЦЕ СТРАНЫ

– Вот такое мне было видение.

Худенькая девушка в брюках и рубашке с закатанными рукавами стояла возле большого круглого стола в кабинете начальника Тайной Магической полиции и хмуро смотрела на сидящих за ним высоких и сильных мужчин, в сравнении с которыми она казалась маленькой и хрупкой. Не слишком длинные, до лопаток, тёмно-русые волосы были прихвачены заколкой, большие карие глаза смотрели серьёзно и внимательно, и даже курносый нос, придающий лицу милую задоринку, казалось, опустился вниз, не желая радоваться увиденному пророчеству.

Мужчины, слушавшие её, тоже были чрезвычайно серьёзны и, когда она закончила свой рассказ, основательно задумались над её словами.

Девушка вновь обвела взглядом своих коллег и лучших друзей, готовых отдать за неё жизнь.

Прибыв сюда несколько лет назад с Земли, выйдя замуж за принца и, благодаря открывшимся пророческим способностям, начав работать в Тайной Магической полиции, она так и не смогла завести здесь подруг. Постоянно сталкиваясь с опасностью, разгадывая свои, порой достаточно страшные, пророчества, понимая, как в действительности хрупок мир и сколько вокруг желающих его разрушить, не могла она обсуждать дворцовые сплетни и слушать пересуды о том «кто, с кем, когда и зачем». Скучно ей было на светских вечеринках, не знала она, о чём говорить с молоденькими, только и мечтающими о замужестве, девушками, а изысканные ухаживания дворцовых бонвиванов касались смешными и глупыми.

И её друзьями стали Тайные полицейские. Мужественные мужчины уважали её за храбрость и острый ум, всегда серьёзно относились к её пророчествам, брали у неё уроки земной магии и принимали её советы по тенденциям современной моды, в которой она прекрасно разбиралась, хоть сама и бегала постоянно в брюках и рубашке, только в самую жару меняя их на лёгкое платье.

И сейчас она снова, как в первый раз, взглянула на этих замечательных людей, колдовскую элиту Кэтанга, самых могущественных колдунов Сэлларии.

Вот сидит во главе стола лучший мужчина на свете – её муж, начальник Тайной Магической полиции Кэтанга, наследный принц Стэнн Фарроас, могущественный боевой маг и нежный, любящий супруг. Длинные волосы небрежно собраны в хвост на затылке. Чёрные выразительные глаза с длинными густыми ресницами смотрят с вдумчивым интересом. Черты лица правильные, классические. Тело худощавое, но крепкое, сильное, и магической мощью от начальника за версту несёт, так что его стройность никого не обманывает. По меркам Сэлларии он ещё очень молод, ему чуть больше шестидесяти лет. Для колдунов, живущих по полтысячелетия, это – детский возраст. Но Стэнн ещё в юности сумел так проявить себя на магическом поприще, что вот уже почти пятнадцать лет является вторым человеком в служебной государственной иерархии. Первое занимает лорд Вэллэк, руководящий Королевскими Колдунами.

Возле Стэнна напряжённо размышляет его лучший друг и наставник, главный модник Тайной полиции и при этом сильнейший боевой маг и величайший менталист современности, заместитель начальника Тайной Магической полиции Рэвалли Вэнцефис. Первый красавец Кэтанга, мужчина в расцвете лет. Высокий лоб, чётко прочерченные скулы, густые тёмно-русые волосы с аккуратной стрижкой, всегда уложенной волосок к волоску парикмахерским заклинанием, прямой нос с чуткими ноздрями, голубые глаза, цепко глядящие из-под ровных бровей… Женщины заглядываются на него, а он, словно верный муж, смотрит только на свою невесту, свадьба с которой неумолимо приближается, заставляя закоренелого холостяка нервничать.

Дальше сидит Лэррис Улэссис, великий маг-артефактник, внешне очень напоминающий колдуна из детских сказок – бледный до синевы, с огромными чёрными глазами, мрачно глядящими из-под густых бровей, крючковатым носом и узкими кистями с длинными нервными пальцами, выглядывающими из широких рукавов чёрного длинного плаща, в котором он ходит и зимой, и летом, невзирая на погоду.

За ним нахмурил брови Харрит Вэлдоас, лучший специалист по созданию фантомов и иллюзий, симпатичный брюнет с пышной гривой длинных волнистых волос, являющихся предметом тайной зависти местных красавиц. Он ещё молод и горяч, пользуется успехом у дам и частенько приходит на дежурства, принося на себе аромат женских духов. Но, к его чести, никогда не рассказывает, чья жена на этот раз сдалась его обаянию.

А вот – Нэйтас Джэллиас, давний поклонник и лучший друг Селены, любящий её всей душой. Густые брови вразлёт, прямой нос, чувственные губы, выразительные карие глаза, темнеющие в минуты волнения почти до черна, длинные, разметавшиеся по плечам волосы – захоти он, все женщины Лэнмара будут у его ног. Но он, кроме Селены и не замечает никого. По счастью, он настолько благороден и настолько ставит счастье Селены выше собственного, что Стэнн, первое время сходивший с ума от ревности и бесившийся от одного его появления, давно уже смирился с его существованием и даже слова не сказал, когда его сделали официальным телохранителем пророчицы. Однажды Нэйтас уже отдал за Селену жизнь, и готов повторить этот подвиг в любой момент. (2)

Лицом к двери сидит Кэмбис Чамэссис, коренастый крепыш с рельефной мускулатурой, категорически не признающий длинных волос и поэтому всегда бреющийся налысо. Лучший фехтовальщик, стрелок и борец Кэтанга, одинаково хорошо сражающийся как при помощи магии, так и без неё. Его всегда посылают на задания, где надо до времени скрывать свои магические умения, но при этом постараться не отдать концы при встрече с разбойниками. Он и без магии сможет справиться с любым нападающим.

И, наконец, Кэрван Фиррэнас, маленький толстенький колдун с пухлым детским личиком и добрыми глазами, один из лучших целителей Кэтанга. Кажется, что мухи не обидит, но в действительности – очень меткий стрелок. Прекрасный знаток анатомии, убить может, послав тонкий луч в одну из тридцати шести смертельных точек на теле человека, причём никогда не промахивается, из какого бы положения не пришлось стрелять. Впрочем, и лучшего лекаря на поле боя не сыскать. Его любимая поговорка: «Сам убил, сам и воскрешать буду».

Лучшие и самые известные люди Кэтанга.

Когда-то, в давние времена, Тайная Магическая полиция была скрытой, дополнительной защитой правителя. Потом для охраны монарха появились Колдуны Короля, а Тайная полиция начала заниматься предотвращением магических преступлений, угрожающих благополучию страны. И стала весьма знаменитой. О работающих в ней людях складывали легенды и анекдоты, им завидовали, перед ними преклонялись, а для магов-преступников они являлись самым страшным кошмаром.

А название осталось, над чем сами Тайные полицейские частенько подшучивали, говоря, что они настолько тайные, что их вся страна в лицо и по именам знает. Но переименовываться не спешили. Ведь Тайная полиция внушала преступникам страх уже одним своим названием, а когда ещё другое название получит такую же славу? Пусть уж это остаётся.

– Значит, роднику Силы угрожает опасность? – прервал, наконец, молчание Рэвалли.

– Да, – кивнула девушка. – Он пересохнет в ближайшее время, если мы не вмешаемся. А это – конец мира. Мир не сможет жить без его магии. Начнутся катаклизмы: землетрясения, наводнения, цунами. Сэллария, может, и выживет, но людей на ней точно не останется.

– Радужная перспектива, – грустно усмехнулся Лэррис

– А что говорят Боги? – спросил Кэмбис.

– Боги? – хмыкнула девушка. – Боги, как всегда, молчат.

– Но это же, в первую очередь, их дело! – возмутился Харрит.

– Харрит, ты же знаешь, они не могут вмешиваться, – укоризненно отозвалась она. – Действовать придётся нам самим. Нас это, вообще-то, тоже касается.

– И что мы будем делать? – ехидно поинтересовался Кэрван. – Побежим родник Силы караулить?

– Его ещё поди найди, – пробормотал Нэйтас.

Девушка промолчала. Только вздохнула устало и, подвинув стул, села за стол, сложив перед собой руки.

– Не расстраивайся, Селена, – ласково погладил её по руке начальник Тайной Магической полиции. – Мы что-нибудь придумаем.

– Да как не расстраиваться, – с досадой отозвалась та, – если сейчас спать придётся с кинжалом в обнимку и даже в самую жару в брюках ходить. И, скорее всего, на бал к королю тоже в походном костюме идти придётся. Чудится мне, что до него эта катавасия не закончится.

Стэнн помрачнел и тяжело вздохнул, а остальные сочувственно взглянули на расстроенную девушку.

Бал во дворце, посвящённый празднованию дня рождения Его Величества Джэффаса, отца Стэнна, намечался грандиозный. На следующей декаде королю исполнялось двести пятьдесят лет – красивая дата середины жизни. Он был молод, полон сил, всего три года назад вступил на трон и ему предстояли ещё долгие годы правления. Прошлые дни рождения Его Величество отмечал в узком кругу самых близких друзей и преданных придворных. Но юбилейную дату царедворцы решили отметить с размахом. И уже две луны двор стоял на ушах, готовя великолепный праздник, к которому Селена заказала-таки восхитительное бальное платье, желая заткнуть рты всем сплетникам, болтающим, что у жены принца нет вкуса и такта, раз она позволяет себе ходить в штанах, позоря этим весь женский род.

Стэнн как-то попытался укоротить язык болтунам, но Селена только посмеялась:

– На чужой роток не накинешь платок.

И Стэнн плюнул и не стал связываться. И только сейчас понял, что Селена всё же переживает из-за гуляющих по дворцу сплетен.

Снова ласково пожал ей руку, понимая, как ей неприятно будет находиться в походном костюме среди разряженных и накрашенных знатных дам. Опять они начнут судачить о странностях жены принца, и сочувствовать Стэнну. И удивляться, что выбрал он себе в жёны такую простенькую провинциалку из обедневшего аристократического рода – именно так, в целях сохранения тайны межмирового Портала, представил её царедворцам и Кэтанговской знати Стэнн, – хотя на его выбор претендовали первые красавицы из самых знатных родов страны.

Никто из них не подозревал, как много делает эта девушка для их безопасности, не знал, что только потому, что она часто рискует жизнью для спокойствия страны, они могут танцевать на балах и чесать языки, обсуждая её странности.

И на королевском балу она хотела, наконец-то, утереть нос всем этим придворным кумушкам. Но – опять не получится. Потому что Боги никогда не предупреждают о начале своих операций по спасению мира. И оказаться в Зачарованных горах в бальном платье и туфлях на высоком каблуке – не лучшее начало опасного путешествия.

– Не переживай, Селена, – сочувственно сказал Рэвалли. – Не последний это бал в твоей жизни, успеешь ещё нарядами похвастаться.

– Да, конечно. Просто мне такое платье сшили, – мечтательно проговорила девушка. – Настоящее принцессное.

И тут же рассмеялась и махнула рукой:

– Да ладно, ерунда это всё. Переживу. Давайте лучше думать, что делать будем.

И СНОВА – ОБИТЕЛЬ СОЛНЦА

– Пропал? Но как? – воскликнул Энасс. – В Обители были посторонние?

– В день, когда вы ушли, Эрэнтай привёл двух новичков. Через двенадцать дней они исчезли, никому ничего не сказав. А я услышал зов Кристалла и пошёл в молельню узнать, что ему надо.

Молодые адепты переглянулись: что за зов Кристалла? Но спрашивать не стали, чтобы не прерывать рассказ.

Солнцеликий заметил их переглядывания и пояснил:

– Я чувствую все изменения, происходящие с Кристаллом. Знаю, когда ему хорошо, а когда у него заканчивается Сила и ему требуется подпитка. А тут я почувствовал тревогу и пошёл выяснить, в чём дело. Но, когда я вошёл туда, Кристалла на месте не оказалось. Я сразу организовал погоню. Их бы догнали, невозможно уйти в горах от Солнечных монахов. Вы сильны, выносливы, пройдёте там, где никто не пройдёт, знаете тайные тропы. Но они…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.