# В слепой темноте

Энни Янг

Кое-что случилось. Страшное. И Алекс потеряла важную часть своей жизни.

Спустя время девушка возвращается домой, к родным, знакомым, друзьям, но это уже не та Алекс, что была прежде. Она изменилась. И ей больше не нужна любовь, так она утверждает.

Но что если ее Любовь нуждается в ней? Что если Игорь не готов отпустить Алекс, перечеркнув прошлое, как то сделала она?

(Вторая часть дилогии "Ошибаются все". Первая – "Я начинаю жить".)

## Пролог

В пустоте рифм нет,

Нет стойких чернил,

В ней даже свет

Погас без причин.

Темнотой я дышу

И давним запахом слез,

Остывших на холодном полу

Между пальцами ног.


8 апреля 2020 года.

Среда.

Тихий стук капель дождя за окном. Маленькие ручейки медленно стекают вниз по тонкому стеклу, образуя мокрые лужицы на наружном подоконнике из белого грубого камня. Постепенно сгущаются вечерние сумерки, а луна в перигее, светит особенно ярко. Его жемчужный свет мягкой дорожкой ложится на пол и едва касается слабыми щупальцами приоткрытой двери, ведущей в пустые темные коридоры… Ночное небо сегодня обильно украшено россыпью мелких светил. Как красива природа в ночное время, и как печально, что её частенько не замечают. А ведь стоит лишь поднять ввысь глаза и обнаружить множество миров на небесном своде.

Девушка откладывает на коленки книгу, что читает уже пятый вечер подряд. Почти четыре недели она проводит свои вечера здесь, в этой безмолвной палате. Всякий раз, когда девушка, разочарованно вздыхая (больная всё еще не очнулась), падает на скрипучий больничный стул, она открывает книгу на той странице, где остановилась прошлым вечером, и читает. Читает. И вновь читает. Её племянница в коме, и она уже потеряла всякую надежду на благоприятный исход. Врачи разводят руками, мол, придет в себя, если девочка сама захочет вернуться. Глупые они – эти врачи. Если сама захочет… как же! Им лишь бы свалить ответственность за её состояние на высшие силы. Ведь сами они не могут ничего сделать. Эти люди в белых халатах ходят и ходят, слоняются из палаты в палату, а помочь бедной девушке не способны. Сказали бы уже прямо, что шансов практически нет, но нет – они дают надежду, тем самым заставляя человека, сидящего рядом с ней все эти безумно долгие часы – адски болезненные часы абсолютного наведения, – наблюдать, как родной человек медленно умирает, угасает на глазах.

Порой она подолгу вглядывается в её лицо, бросает взгляд на неподвижные веки и застывшие, словно кукольные, ресницы в надежде уловить изменения – такие долгожданные улучшения. Вот и сегодня девушка изучает ее безжизненные, бледные губы – ничего, но она не сдается, верит в чудо, хотя надежды давно угасли. Погладив пальчиками темные волосы девушки, Лена встает и поправляет на ней одеяло, бросает взгляд на показатели приборов – она немного разбирается, она сама врач-педиатр. Отчаянно кусает губы и хрипло выдавливает слова утешения:

– Алекс, ты проснешься, я знаю. Ты ведь невероятно сильная. Ты борец, Алекс. Давай же, очнись, дорогая. – Женские слезы неизбежно катятся по щекам. Лена горько всхлипывает, дрожащими пальцами нащупывая в кармане белого халата писклявый мобильник. Тыльной стороной ладони размазывая слезы по щекам, она вглядывается сквозь пелену в яркий экран, щурится.

– Алекс, это твоя мама. – Лена смотрит на милое, совершенно безмятежное личико племянницы и, закусив губу, отклоняет вызов. – Не сейчас, Света. Не сейчас, – бормочет она под нос и убирает телефон обратно в глубокий карман своего потрепанного больничного халата. – Алекс, ты слишком долго спишь, тебе не кажется? Пора бы уже проснуться… Знаешь, твоя мама ведь ничего не знает. Не представляю, как она переживет такое… А если… если ты… никогда больше не проснешься, она мне этого не простит. Ни за что не простит. Очень тяжело говорить о таком, знаешь… Тяжело сообщать плохие новости, поэтому я не смогла ей ничего сказать. – Лена берет Алекс за руку. – Но если ты сейчас умрешь, Алекс, твоя мать меня возненавидит за то, что я скрывала эту ужасную трагедию от нее. Целый месяц, Алекс. Я так больше не могу. А ну живо возвращайся! – в отчаянии восклицает она. Но Алекс по-прежнему пребывает в глубоком сне, ни на дюйм не шелохнется.

Чуть позже, успокоившись, Лена вновь возвращается к книге, а потом, поздно ночью, через весь город едет к себе на квартиру, где она долго ворочается в постели, мучаясь тревожной бессонницей. В конечном итоге её стенания заканчиваются таблеткой снотворного и стаканом прохладной воды. На следующий день всё начинается сначала: с утра на работу, в обед – короткий визит к племяннице, вечером – долгие часы одностороннего общения у постели Алекс и чтения её любимых книг, ночь – полная тревог. Одним словом, горькие дни, ставшие выматывающей рутиной для бедной молодой девушки.

## Глава 1. Игорь

21 января 2020.

Вторник.

– Лера? – Игорь угрюмо и устало встречает запыхавшуюся студентку, ураганом ворвавшуюся в его кабинет. – Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

– Случилось! – Студентка выглядит весьма взвинченной и недовольной. Она подбегает к столу, за которым сидит преподаватель, падает на стул и неожиданно заявляет: – Вы в своем уме?

– Прости, что? – Игорь с недоумением смотрит на девушку. Переживания о племяннике отошли на второй план, едва он увидел выражение ее лица, сулившее ничего хорошего. С такими лицами добрых вестей не приносят.

– Как вы могли допустить такое? Не понимаю, – гневно продолжает она.

– Лера, объясни нормально, что случилось? Что я допустил? – хмурится мужчина.

– Вы не знаете? Алекс уезжает! Может быть, уже уехала! Из-за вас, между прочим! Взяла академ, взяла билет на самолет и бросила нас с вами! Ей я это еще припомню. Но речь сейчас не об этом. Речь сейчас о вас. Что намерены делать? – нетерпеливо спрашивает девушка, ерзая на стуле, и сверлит острым взглядом преподавателя.

Игорь выглядит сбитым с толку, отводит растерянный взгляд на тетради и вновь поднимает его на студентку.

– А что я могу сделать? – наконец произносит он не своим голосом, нервным движением коснувшись губ пальцами.

– То есть вы бросили её? – с нескрываемым осуждением уточняет Лера.

– Лера, если уехала она, значит, бросил не я, а…

Но разгневанная студентка не дает ему договорить.

– Вы хоть представляете, что она пережила?! – орет она и резко вскакивает со стула, тот, пошатнувшись, чуть не опрокидывается на пол. Такой реакции Игорь точно не ожидал, и потому с удивлением взирает на разбушевавшуюся студентку.

"Вот, что с ними случается, когда позволяешь им слишком многое. Они ведут себя непозволительно дерзко и теряют всякую субординацию", – думает про себя Игорь, но прежде чем успевает сделать замечание, он слышит слова, которые заставляют его замереть на месте и забыть, как дышать.

– Ее похитили и чуть не изнасиловали! Меня в городе не было. Её мать укатила на море. Вы были в Питере. Она осталась одна, и этот псих воспользовался этим, напал, усыпил и запихнул ее в машину! Три дня! Три дня она была один на один с чертовым психом! Тут любой сломается и начнет пить! – Она замолкает и нервно проводит по волосам, закрывает на время глаза, чтоб выдохнуть и успокоиться. Тяжелое дыхание поднимает грудь девушки с неестественной амплитудой.

– Когда… – голос его не слушается, – когда это случилось?

Только теперь Лера, успокоившись, открывает глаза и вновь опускается на стул.

– В середине декабря, – горько сообщает она. – Она три дня провела в каком-то подвале, а после ей чудом удалось сбежать.

– Как? – Игорь ладонью проводит по лицу. – Почему она молчала? Почему мне не сказала?

– Боялась. Вначале, что разочаруешься. Ведь она думала, что убила своего похитителя: она ударила его по голове ржавой железякой, когда убегала. А после, когда мы узнали, что Егор жив, Алекс просто-напросто боялась твоей жалости к ней. Поэтому не сказала. – Лера незаметно для себя переходит на "ты". Такое, кстати, происходит не в первый раз. Если вспомнить совместный обед втроем в ресторане, то там они и вовсе говорили на равных, как старые, добрые знакомые.

– Что за Егор? – мужчина яростно сжимает кулаки и стискивает челюсть. Вот-вот зубы посыплются от злости.

– Сын какого-то местного государственного чиновника. Из богатой семьи, в общем. В полицию обращаться не имеет смысла. Уже пытались, нас просто выставили оттуда, – со злостью говорит Лера.

– И как он связан с Алекс?

– Он ей раньше нравился, а потом уже она отказала ему, вот парень и слетел с катушек. Не понравилось, видать, что ему, такому распрекрасному мачо посмели отказать. Ну или он от рождения чертов псих, а похищение человека для него обычное дело.

Игорь тотчас вспоминает парня, того, что целовал его Алекс в актовом зале в самом начале их знакомства. Уже тогда этот парень ему не понравился и вызывал невообразимую ярость, а теперь и подавно – Игорь готов убить этого гада и немедленно.

– Я убью его, – цедит он сквозь стиснутые зубы.

– Не горячись, успокойся. И не убьешь ты его, на занятия он не ходит, пропал куда-то, однако преследовать Алекс не прекращает. Она говорила мне, что пару раз видела его в окне и несколько раз идущим следом. Ей даже пришлось однажды в бар с твоим племянником пойти, лишь бы тот согласился проводить ее до дома.

При упоминании племянника вкупе с жуткой историей, он медленно закрывает глаза и старательно отгоняет ужасные картины, которые подкидывает ему память и злое воображение, где Алекс, его милая, хрупкая Алекс, дрожит от страха, отчаянно борется за жизнь, пытается не сойти с ума и сохранить разум. Она боится, но вопреки всему остается сильной и стойкой.

Игорь вспоминает все те дни, в которые Алекс вела себя странно, была рассеянна, необычайно пуглива и… просыпалась с криками от кошмаров. А еще он понимает, что она не спала, не могла, и оттого ни разу с того времени не просыпался с ней вместе… А теперь он корит себя за то, что не настоял тогда, не разговорил, не выпытал у нее правды, не успокоил свою маленькую девочку, не защитил.

– Номер рейса, – резко просит он, словно наконец очнувшись. Судорожно складывает бумаги в портфель и смотрит на девушку.

– Что? – вынырнув из раздумий, переспрашивает подруга Алекс.

– Скажи номер рейса, – нетерпеливо повторяет он.

– Я не знаю, Игорь. Она не говорила. Она вообще мне ничего не сказала.

– Город? – с надеждой спрашивает он.

– Я не знаю, куда она летит. Или уже улетела, – с грустью произносит Лера.

Игорь отчаянно срывается с места и спешит покинуть аудиторию.

В аэропорт он приезжает на пять минут позже. Самолет улетел. Он опоздал.

## Глава 2. Дышать болью

12 марта 2020.

Четверг.

Я не видела его 7 недель и 3 дня. Не думала, что любовь может быть таким сильным чувством, незаживающей, кровоточащей язвой в сердце, той еще занозой в голове…

Ночь. Я на крыльце многоэтажного дома, сижу на ступеньках возле подъезда. Если зайти внутрь, подняться на шестой этаж, на лифте или пешком по лестнице – не столь важно, позвонить в двадцать вторую квартиру, мне откроет дверь симпатичная шатенка с темно-серыми, как нынче моя душа, глазами. Или же не откроет. Зависит от того, где она, чем занята. Если так подумать, в клубе она напивалась вчера, пришла под утро, значит, сегодня она либо высыпается и будет ворчать на меня за то, что посмела разбудить «спящую красавицу», либо пошлет на часик-другой, может, на всю ночь погулять где-нибудь, зависнуть у «друзей», а-то и переночевать, в случае если ночь моей соседки окажется столь бурной и страстной, что жаркий пыл любви не отпустит голубков до утра. Если честно, не хочется нарываться на неприятности, ссориться с Тиной и что-то выяснять, возражать. Потому лучше посижу тут, в тишине. Где-то вдалеке слышен шум автомобилей, сигналы, звук тормозов – этакий шлейф ночного города, эхо городской жизни.

Самое сложное в моей ситуации – это сохранять непроницаемую стену отчужденности от близких мне людей. Иногда ловлю себя на мысли, что ужасно хочется позвонить кому-нибудь, пожаловаться на судьбу, поплакать, истошно порыдать в трубку, услышать слова утешения, побыть маленькой девочкой, что так нуждается в добрых словах, теплых объятиях и… бескорыстной, безусловной любви. Никогда еще я не была так далеко от дома, от родных, друзей, без поддержки и опоры. Здесь у меня нет никого, одиночество – вот, с кем я делю свои будни. Обманываю, конечно, в этом городе живет еще Лена, моя тетя. Пару раз даже порывалась заявиться к ней, чтобы не чувствовать себя безнадежно одинокой в этом мире, но потом очередной раз вспоминала, что я сама выбрала такую жизнь, сама свернула на этот путь, сама отгородилась от всех. Сама. Ведь когда-то нужно учиться самостоятельности, уметь полагаться только на себя. Ничто не вечно, всё проходит. Родители когда-то состарятся и исчезнут, знакомые, словно прохожие, уходят, с друзьями порой так же: ссоришься, обижаешься, разрываешь связи, уходишь. Все уходят, и ты – единственный человек, который остается, который будет с тобой до конца… Та же любовь… жизнь полна обид, разочарований, ошибок, гордости, гнева, злых событий, которые мешают любящим сердцам быть вместе, вернее оставаться в конечном итоге вместе. Не всем парам под силу пройти трудности, мы вот с Игорем не прошли. Наша история закончилась, связь порвалась, а любовь… не выдержала испытание и сдалась, разбилась на миллиарды мелких кусочков, разлетевшихся незримой пылью по ветру, яростному и беспощадному.

Но я люблю. Все еще люблю. И нет мне спасения, нет мне лекарства. Думала, вдали от него мне станет легче. Отнюдь. Ни на грамм тяжесть сердечной боли не отступила.

Слезы по щекам, я беззвучно реву, сидя на холодном камне в полночь. Продолжаю дышать болью.

Лунный свет падает на мои руки, от чего они светятся бледной синевой, напоминая о ночи, о непроглядной, нескончаемой ночи в моей душе.


Ядовитая слеза

Вместе с тушью потекла.

Я рыдаю на крыльце —

Мокрый холод на лице.


Безразличен взгляд моих

Карих больших глаз.

Смотрю точно в темноту

Дорожных, мертвых трасс.


Вдалеке машинный лязг:

Колеса – об асфальт.

А я плачу на крыльце —

Мокрый холод на лице.

## Глава 3. Откровенный разговор

13 марта 2020.

Пятница.

– Позовите сюда администратора, – в гневе бросает кудрявая блондинка средних лет, смахивая салфеткой редкие брызги шампанского с золотистого платья. Довольно дорогого, к своему сожалению, замечаю я. Хоть бы не пришлось компенсировать стоимость испорченного платья. У меня нет столько денег. А те, что скидывает на мою карту мама, я принципиально не использую. Первое время отправляла их назад, обратно на ее карту, но настырная мама продолжает, несмотря ни на что, периодически заваливать меня деньгами, о которых я не просила и более того, дала ей понять, что в них не нуждаюсь. Уже устала бороться с ее упорством, и потому забила на ситуацию, иначе говоря, перестала обращать внимания на регулярные суммы, поступающие на мой счет. Пусть присылает, раз маме так спокойнее за меня, да и разумнее будет не доводить ее до отчаянных мер. С нее станется разыскать меня, насильно увезти домой и более никуда от себя не отпускать. До сих в догадках, как она вообще согласилась отпустить меня в большой город?

Ах да, платье. Неужели придется воспользоваться мамиными деньгами?

Да я же совсем чуть-чуть пролила, ее практически не задело. Всего пару капель.

– Вы оглохли? Позовите, говорю, сюда вашего администратора, – вздернув красивые брови, повторяет женщина и небрежно швыряет салфетку на стол.

– Простите, ради бога, такого больше не повторится, – уверяю я с виноватым видом. – Прошу, не нужно администратора.

Как же я ненавижу лебезить перед людьми, стоять перед ними вот так и унижаться, просить элементарного человеческого понимания и прощения за незначительный проступок, за… ошибку. Да, со вздохом понимаю я, это очередная моя ошибка. Я только и делаю, что ошибаюсь в этой жизни. Наверное, только на это я и способна. Вот, в чем мой величайший, исключительный «талант».

– Требую администратора! – на весь ресторан вдруг восклицает посетительница, и мне ничего не остается, кроме как с опущенной головой ждать нашего сурового администратора Евгения Владиславовича. Он точно меня уволит. Без сомнений. Я бы даже поспорила с кем-нибудь из официантов сейчас, сделала бы ставки, но, увы, в этот раз объектом спора являюсь я. И чтобы убедиться в своих предположениях, осторожно посматриваю в сторону собравшихся возле бара наших ребят. Те, разумеется, вовсю делают ставки, останусь я в коллективе или же меня выгонят с работы, как Лилю на прошлой неделе за якобы грубое отношение с постоянным клиентом. А этот старик просто распускал руки, и на ее отказ заявил администратору, что та, наглая и неблагодарная такая, хамит, дерзит и выполняет свои обязанности недобросовестно. Евгений без разбирательств тогда взял и уволил бедную девчонку, а наши всеобщие заверения в том, что она ни в чем не виновата, были полностью проигнорированы.

– Что здесь произошло? – появляется угрюмый, с каменным лицом, начальник и по очереди окидывает взглядом нас обеих: меня, поникшую и прячущую взгляд от пронзительных, абсолютно черных глаз администратора, и недовольную женщину. Та, обнаружив перед собой грозную, внушительную фигуру в два метра ростом, с изумлением взирает на него снизу вверх и начинает бормотать:

– Дело в том, что… – она непроизвольно сглатывает и прочищает горло, – ваша сотрудница… эээ… пролила на мое платье шампанское.

И куда только делся ее уверенный, громкий голос? Тихий, жалкий лепет – и только. Впрочем, как и у всех, кто отваживается с ним заговорить. И я, увы, не исключение.

Нерешительно поднимаю взгляд и встречаюсь с вопросительным мужским. Одним ведь своим видом припечатывает к месту. Ох, какой мужчина!

– Евгений Владиславович, я… признаю свою вину и… в общем, будет справедливым меня уволить, – решаю не тянуть резину и достойно принять поражение. Не для меня работа официанта, в этом я окончательно сегодня убедилась. Уйти – будет лучшим решением. Главное, чтобы платить за платье не заставили.

Мужчина озадаченно хмурится. Впервые вижу такую эмоцию на вечно каменном, с бедной мимикой, лице. Ему явно не понравился мой ответ. Но почему?

– Александра, вас ждут за пятым столиком, – неожиданно выдает он.

Чего? Я ошеломленно смотрю на него и не могу понять, с чего вдруг такая милость?

– А как же мое платье? – негодуя, подает голос женщина.

А Евгений, не обращая на нее внимания, продолжает:

– Александра, вы меня слышите? Ваши коллеги не справляются, зал забит, а посетители за пятым столиком никак не дождутся своего официанта. Ну же, идите.

– Да, конечно, – растерянно мямлю я и, развернувшись, спешу к столику номер пять. Краем глаза замечаю, что возле бара уже никого нет, официанты рассосались по залу, каждый к своему столику. Наш администратор – поистине ценный кадр, такого еще поискать надо. Весь персонал ведь держит в ежовых рукавицах, никому не дает спуску.

Неужто пронесло? Как такое возможно? Да нет, он точно меня уволит, стоит рабочему дню подойти к концу, а столикам в зале освободиться. Бешеный какой-то день сегодня. Не выспалась, да еще и посетители будто с цепи сорвались, разом ринувшись в наш ресторан. Словно это единственное приличное место в столице.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнувшись, я подхожу к милой пожилой паре и достаю с переднего кармана фартука записную книжку с ручкой, – уже выбрали, что будете заказывать?

Пока принимаю заказ, одним глазом слежу за развитием разговора между Евгением и блондинкой в золотом платье. Он стоит устрашающей стеной перед ней, а она, усиленно подавляя страх, настойчиво пытается предъявить претензии. Жаль, не слышно ничего.

Отправляюсь на кухню, отдаю листок с заказом, оборачиваюсь и натыкаюсь на подозрительный, испепеляющий взгляд Тины, моей соседки, с которой я делю двухкомнатную квартиру.

– Ты что, спишь с ним? – беззастенчиво спрашивает коллега, загородив мне путь в зал.

– В смысле? С кем? – не понимаю я.

– Идиоткой не прикидывайся. Все поставили на то, что тебя уволят сегодня. Разве что Рома с Лизкой были за тебя, повезло этим двоим, такой куш сорвали. – Она раздосадованно поджимает губы и машинально расстегивает еще одну пуговицу на своей белоснежной рубашке. Еще одна пуговица – и ее грудь совсем вывалится из своего гнезда. Я закатываю глаза. Тина и скромность – вещи несовместимые. Небось, планирует обзавестись состоятельным мужем, расхаживая в таком виде по залу и «мастерски» завлекая потенциальных кандидатов, так сказать, на свежую, аппетитную наживку. – Ну и скажи мне, детка, как тебе удалось затащить в постель эту непробиваемую стену? Кстати, ты сегодня у него ночевала, да?

– Тина, о ком ты вообще? – с усмешкой интересуюсь я. Ну не об администраторе же речь, в самом деле. Предположить о том, что я якобы сплю с этой бездушной, безэмоциональной машиной, фактически роботом, – немыслимо и до абсурдности нелепо.

– Всё еще отрицаешь, – с обидой морщит нос, – а еще подругой называешься.

Ого, а я и не знала. Мы что, с ней подруги? Вот так новость. Стараюсь не съязвить и не закатить глаза.

– Ладно, не хочешь, не говори, – легкомысленно роняет она и, эффектно развернувшись, виляя бедрами, возвращается в зал.

М-да. Покачав головой, следую за ней. На этом наша беседа заканчивается, и мы расходимся, отправившись к новоприбывшим гостям нашего ресторана…


Стрелка часов близится к десяти. Ресторан вот-вот закроется, и я наконец смогу отправиться домой и поспать. Вчера всю ночь провела сидя у подъезда и от нахлынувших чувств бесконтрольно ревела. Глупо, конечно, и весьма недальновидно, надо сказать. Из-за вчерашней эмоциональной слабости я лишилась здорового сна, ходила весь день рассеянной и сонной, с платьем вот несчастье приключилось.

Ребята, все официанты и бармен, ушли. Я тоже переодеваюсь, перекидываю сумку через плечо и собираюсь уже домой, как на пороге комнаты вырастает огромная, темная фигура нашего администратора. Высокий, широкоплечий, темные волосы зачесаны назад, черный костюм, галстук синего цвета. Выглядит так же аккуратно, как и утром. За день этот человек вообще устает? Где обещанный трудом потрепанный вид?

– Евгений Владиславович? Вы… пришли меня уволить?

– Нет, пришел сказать, что я уладил небольшие разногласия с той неприятной женщиной, и вы можете спокойно работать дальше. Инцидент исчерпан. – Как всегда угрюмое выражение лица. Оно у него, видимо, по умолчанию стоит.

– Эм… спасибо, – теряюсь я и после неловкой паузы несмело добавляю: – А почему вы не уволили меня?

Мужчина заметно хмурится, между бровями вырисовывается глубокая складка негодования.

– По-вашему, я должен разбрасываться ценными сотрудниками? Вы отлично справляетесь со своими обязанностями. С какой стати мне вас увольнять?

– А как же… испорченное платье? Кстати, вы уверены, что я не должна за него заплатить?

Он хмурится еще больше. Да что я делаю не так? Что такого я сказала? Да он за все недели, что я здесь работаю, не хмурился столько, сколько за сегодняшний день.

– Вы ничего не должны. Я же сказал, я всё уладил.

– Ясно. А почему уволили Лилю? – Я не могу упустить возможность узнать причину такой жестокости.

Евгений выглядит недовольным тем, что я лезу не в свое дело, но всё же отчего-то считает нужным мне ответить:

– Шеф давно хотел преподать своей дочери урок. Урок она получила. С первым промахом вылетела с работы, как и рассчитывал ее отец.

– Лиля – дочь владельца ресторана? – широко округлив глаза, восклицаю я.

А это, в самом деле, многое объясняет. Значит, дочь захотела самостоятельно зарабатывать на жизнь, вот отец и предоставил ей такую возможность, призрачную, к слову сказать. В чем-то мы с ней даже похожи, я тоже с некоторых пор борец за самостоятельность и независимость. И всё равно, не стоило Евгению ее увольнять. Жаль девушку, теперь она снова под крылом отца и лишена свободы и всякого выбора.

– Александра, я вам ничего не говорил, – предупреждает он.

– Разумеется. Я сохраню это в тайне, – задумчиво киваю.

– Александра?

– А? Что? – вынырнув из плена размышлений, я поднимаю на мужчину глаза.

– Вы не голодны? – прочистив горло, неожиданно спрашивает Евгений.

– Ээ… как раз собиралась домой. Думаю, там и поужинать, а что?

– Ну тогда не хотите ли вы составить мне компанию и выпить со мной кофе? Здесь в ресторане, – уточняет он.

Совершенно неожиданно услышать подобную фразу из уст такого… такого… в общем, от Евгения Владиславовича.

– Кофе? – глупо переспрашиваю я. – С вами? В смысле… вы…

– Нет-нет, не подумайте ничего, – торопливо вставляет администратор, подняв руку в красноречивом жесте, – просто кофе.

Раньше я бы, не задумываясь, согласилась. Ведомая любопытством, с радостью приняла бы приглашение и разузнала больше об этой ходячей загадке; столь таинственного мужчины я в жизни еще не встречала. Потому сделала бы всё возможное, чтоб наконец понять его, заглянуть под непроницаемую маску бесчувственного робота, каким бы странным и пугающим он ни был. Однако я изменилась, и мне это больше не интересно. Я вообще с некоторых пор избегаю общения, новых знакомств и предпочитаю тишину и обособленность.

Да и, как я уже сказала, этот мужчина меня слегка пугает. Он наверняка не испугал бы ту, прежнюю Алекс, но, к сожалению, я уже не она. Бесстрашной Алекс больше нет, вспомнить хотя бы Егора, психа, что похитил меня и удерживал против воли в страшном, сыром подвале. Век не забуду. Я чуть не сошла с ума тогда, и это событие оставило крепкий отпечаток на моей психике. Я до сих пор порой тревожно оглядываюсь, но умом понимаю: откуда ему здесь взяться?

– На самом деле… – неуверенно начинаю я. Как вообще можно сохранить дар речи, глядя на такого вышибалу? Симпатичный, конечно, но очень грозный. – В общем, я хочу уволиться. Думаю, после такого заявления вы не захотите пить со мной кофе.

Сразу надо было сообщить ему о моем решении. Просто я думала, что сделаю это завтра, сегодня я дико устала и безумно хочу спать, никаких сил нет возиться с увольнением.

Однако слова вырвались сами собой. Хочется уже покончить с этим и найти занятие по душе. Подумываю, в книжный магазин устроиться.

– Уволиться? – Мужчина удивлен и озадачен. – Но почему? Это из-за того происшествия?

– Нет, оно не при чем. Я просто поняла, что… не мое это – быть официанткой.

– Ладно, – хмуро поджимает губы, – поговорим об этом за чашкой кофе, как считаете?

Ох, я сегодня вообще попаду домой?

– Хорошо, – вынужденно соглашаюсь я, со вздохом опустив плечи.

– Тогда прошу на кухню. – Администратор делает шаг в сторону и жестом предлагает выйти из комнаты для персонала.

Войдя в огромную кухню со специализированной гарнитурой, где в рабочее время вовсю кипит работа десятков поваров, включаю свет. Чистые металлические столы блестят серебром и ни в коем случае не жалуют незваных гостей в такой час.

– Идеальная чистота, – вырывается у меня, и Евгений за спиной подает голос:

– Так и должно быть. – Осмотревшись, он находит глазами кофемашину на одном из пристроенных к стене столов и, направившись к ней, говорит: – Ну что ж, приготовлю я кофе, пожалуй.

– Если хотите, кофе могу сварить я.

– Не нужно, я справлюсь.

– Ну ладно, – тихо роняю я и присаживаюсь за примостившийся возле двери маленький, обычный чайный столик, служащий для официантов столь спасительным, пятиминутным местом отдыха, когда весь день проводишь на ногах.

– Какой кофе предпочитаете?

– Все равно, буду тот же, что и вы.

– Без сахара? – с недоверием спрашивает он.

– Нет, пожалуй, сахар всё-таки положите, – поморщившись, отвечаю я.

Как можно пить кофе без сахара? Не понимаю.

– Без молока?

– Если вы будете без молока, то и я.

– Я пью без молока, – сообщает мужчина.

– Ладно, – беззаботно пожав плечами, соглашаюсь я.

Странно как-то всё, непривычно беседовать с ним наедине. Нет, уже не страшно, просто… необычно. Чувствую себя не в своей тарелке.

Гнетущая тишина. Разве что кофемашина шумит. Евгений задумчиво уставился на кофейную чашку. Такая обстановка очень напрягает, и потому в какой-то момент я не выдерживаю и, отбросив все страхи, неуверенность, спрашиваю:

– Скажите честно, зачем я здесь? Кофе на ночь? Серьезно?

Черт возьми, я спать хочу, какой к черту кофе?!

Мужчина с непониманием смотрит на меня. Да, я становлюсь смелой, когда чего-то очень хочу. А сейчас я хочу спать, а он по непонятной мне причине смеет задерживать меня тут и препятствовать этому.

– Хотели поговорить о моем увольнении? – продолжаю я слегка раздраженно. – Так здесь нечего обсуждать. Я сказала о своем решении. Если придется, отработаю две недели. Но решение я менять не собираюсь, завтра же планирую написать заявление.

– Вы хорошо подумали? – хмурится администратор, глядя на меня из-под густых бровей.

– Да, – твердо отвечаю я.

– Ну что ж, тогда… – он берет две чашки горячего кофе и, присев на соседний стул, пододвигает одну ко мне, – ладно, я подпишу ваше заявление. А насчет двух недель – вы не обязаны их отрабатывать, – заявляет он, и я с легким изумлением заглядываю в его глаза, что так близко находятся от меня. Теперь я могу видеть их истинный цвет. Глубокие, темно-карие. Хм, а я думала они у него абсолютно черные.

– Спасибо. За кофе и… за понимание, – искренне благодарю я, немного пригубив напиток. Чтоб слегка взбодриться и не уснуть здесь же, на ресторанной кухне. Поесть бы еще чего-нибудь.

– Вы ведь голодны, – спохватывается Евгений, словно читая мои мысли, и, сделав глоток кофе и поставив чашку на стол, вскакивает, устремляется к холодильнику. – Сейчас что-нибудь найдем.

– Было бы неплохо, – воодушевляюсь я, предвкушая малый пир.

– Сыр? Что скажете? Здесь их столько видов, что глаза разбегаются, – с намеком на улыбку отмечает мужчина. – Банан есть, хотите? – и поворачивает голову ко мне.

Забавно наблюдать за его неумелой попыткой построить дружескую беседу. Не мастак он в этом, это заметно. Но для чего? К чему это всё? Зачем сорокалетнему мужчине расположение двадцатилетней девчонки?

– Я буду и сыр, и банан, – со скромной улыбкой сообщаю я и, в нерешительности прикусив губу, интересуюсь: – А шоколад там есть?

Что не меняется, так это то, что я по-прежнему без ума от банана в шоколаде. Любимый десерт всегда улучшает мне настроение, хоть порой и вспоминаю, глядя на него, об Игоре, о наших с ним незабываемых моментах, где главным действующим «лицом» являлся как раз этот самый восхитительный банан в жидком, тягучем, безумно вкусном шоколаде. А потом он дарил мне поцелуи, невероятно нежные, сладкие поцелуи.

– Александра, с вами всё в порядке? Вы чем-то расстроены? – замечает Евгений, однако я торопливо смахиваю слезу и, подняв на мужчину взгляд, вымученно улыбаюсь:

– Вам показалось. Ну так что, там есть шоколад?

– Шоколад у нашего кондитера всегда есть, – со скупой улыбкой произносит он и достает из холодильного устройства огромную плитку шоколада.

Не жидкий, конечно, и не горячий, но лучше, чем ничего. Пачкать рабочую поверхность поваров совесть не позволяет, поэтому я согласна и на такой шоколад.

– Вы чем-то опечалены, – вновь замечает администратор, вываливая на стол наш ужин, опускается на стул и аккуратно принимается резать сыр на тонкие ломтики.

– Нет, – решительно говорю я, давая понять, что не хочу развивать подобную тему для разговора. После хватаю банан, снимаю кожуру и ем. Закусываю шоколадом.

– Вы спрашивали о том, зачем мы здесь… – после некоторых размышлений начинает мой собеседник, – вы правы, я хотел поговорить с вами… но не подумайте, что я сошел с ума или одержимый… не берите в голову. В общем, дело в том, что вы очень похожи на одну девушку. Я знал ее когда-то и… знаете, был весьма удивлен, встретив вас, настолько знакомое лицо. Волосы, конечно, у нее были светлыми, а глаза зелеными, но в остальном… в остальном вы очень похожи, даже характер.

Я с подозрением слежу за его эмоциями, считываю лицо. На психа не тянет, одержимостью тоже. Просто констатация факта – вот, что он хочет донести до меня.

– Понятно, – тяну я, приблизив к губам чашку с кофе. Медленно пью, раздумываю, что еще на это ответить. – Вы любили ее?

– Любил, – неохотно сознается мужчина, – но не волнуйтесь, лично к вам мое отношение не изменится, – спешит уверить он.

А по-моему, уже изменилось, вы заговорили со мной, устроили разговор по душам, частично раскрыли маску, под которой скрыты чувства нормального, не бессердечного человека. Однако всего этого я не говорю.

– Почему расстались?

– Она мне изменила, – с горечью припоминает он.

– Ну тогда мы с ней точно не похожи, – цепляя пальцами сырный ломтик и запихивая его в рот, заявляю я. – Я бы никогда не поступила подобным образом. Я однолюб, и это никогда не изменится.

– У вас есть молодой человек, – понимающе качает мужчина головой.

– Эм… – Я оглядываюсь в попытках избежать пристального взгляда и совладать с эмоциями. – На самом деле, мы расстались. Но я всё еще его люблю.

– Значит, он бросил вас? – Евгений Владиславович пытается заглянуть в мои глаза.

– Нет, не так… всё сложно, – с тяжелым сердцем отвечаю я, вернув зрительный контакт.

– Ладно, не буду лезть не в свое дело. Помиритесь еще. – Он пьет кофе.

Это вряд ли.

Так, Алекс, держи себя в руках! Не смей плакать!

– Евгений Владиславович, и всё-таки зачем вы рассказали мне про ту девушку? – спешу вернуться я к нашей предыдущей теме, чтобы, не дай бог, не заплакать. – Много на свете похожих людей, и что? Зачем эта беседа? – Я красноречиво обвожу рукой нас с ним.

Мужчина хмуро поглядывает на меня.

– У меня к вам вопрос, – признается он через секунды. – Ваша сестра или… кто-то из родных не подходит под описание девушки, о которой я говорил?

И на сей раз уже хмурюсь я.

– Нет, Евгений Владиславович. Вашей девушки среди моих родственников точно нет.

Ни моя мать, ни тетя не способны на измену. Я в этом уверена так же, как и в том, что у матери никого кроме моего отца не было, разве что только сейчас, спустя долгие годы одиночества, у нее появился Владимир и она на седьмом небе от счастья; а у Лены был Алексей, которого она безумно любила и билась в истерике, когда тот погиб.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Простите, – глубоко вздыхает мужчина, устремив глаза в стол, – просто я не знаю ее адреса. Мы познакомились здесь в Москве, она жила здесь какое-то время, а потом переехала куда-то. Это было давным-давно и… неважно. Вы ешьте, а потом я вас провожу домой. Ночью небезопасно идти по улицам одной.

Кажется, Евгению становится неловко, пусть это и не видно под тренированной каменной маской, которую тот нет-нет да и надевает на себя.

– Мне жаль, что вы потерялись, – с сочувствием говорю я. – Однако вы же сами сказали, что она изменила вам. Вы решили ее простить?

Администратор задерживает на мне немигающий взгляд, молчит.

– Знаете, спустя время я понял, что… возможно, тогда, в тот день, я погорячился, не выслушав её оправданий. Она хотела мне что-то сказать, объяснить всё, а я не стал слушать, просто ушел, – с сожалением произносит он. – А когда вернулся, в ее квартире жили уже другие люди. Вот так вот я и потерял ее.

Поразительно, наш администратор полностью обнажил свои чувства. И перед кем? Перед малознакомой официанткой! Ей-богу, завтра солнце взойдет с другой стороны.

– Допустим, вы ее найдете, узнаете адрес, спустя годы к ней заявитесь, и что скажете? Вы всё еще ее любите?

Евгений тяжело вздыхает.

– Это… трудный вопрос… Скорее всего нет, не люблю. Прошло слишком много времени.

– А зачем ищете встречи? – Я с недоумением смотрю на него.

– Не знаю, – пожимает плечами. – Если честно, я и не думал про нее, не вспоминал, пока вас не увидел. Вы напомнили мне о ней. Вот и возникла идея поговорить с вами, быть может, разузнать о ней и встретиться. Как старые, добрые знакомые. – Он задумчиво подхватывает очередной ломтик сыра и отправляет его в рот.

– Узнать, как она? – с пониманием подхватываю я, и Евгений кивает. – А если у нее семья, большая и счастливая?

– Я буду рад за нее.

Непритворная радость на его лице не оставляют ни тени сомнений, что мужчина, сидящий рядом, говорит правду. Он просто хочет убедиться, что с ней всё в порядке. Благородное желание.

Неужели мы с Игорем будем такими же? Встретимся спустя годы и с легкой грустью будем вспоминать о далекой любви, что когда-то связывала нас? У нас у обоих будет своя семья и новая любовь, крепкая и нерушимая…

Больно думать о таком сейчас.

– Я очень устала сегодня. Можно я пойду? – Выхожу из-за стола в расстроенных чувствах, при этом сохраняя видимое спокойствие.

– Я вас провожу, – вызывается Евгений и встает вместе со мной.


Дождь звездный на темном небосклоне

Наблюдать с тобой на крыше дома —

Такими видела я нас в тысячной ночи,

Таким я представляла наше завтра.


Звезд отражен(ь)е замечать в твоих глазах;

Их свет наш счастливый освещает час,

Запутавшись в моих ненароком волосах,

Что ты целуешь нежно, вдыхаешь аромат…


Сбежали мы, устроили вдали от шума

Любви волшебный огонек для нас.

Там тихо и спокойней дума,

А звезды светят словно лишь для нас.


Утирать тайком слезинки умилен(ь)я,

На плечо склониться и закрыть глаза,

Почувствовав тепло родного человека,

Услышав тихий шепот на ухо: "Моя".


В блаженной ласке засыпать в руках,

Что крепко, мягко обнимают.

Не думать о других, ведь рядом самый важный —

Твою всегда печаль стирает.


Вдребезги, однако, в одночасье всё разбилось —

И не наступило наше завтра.

Осколки впились – сердце раздробилось.

История могла бы быть прекрасной —

Но любовь рассыпалась вчера.

## Глава 4. В слепую темноту

13 марта 2020.

Пятница.

Молчание длится слишком долго. Я не знаю, о чем беседовать с ним. У нас ничего общего. Вероятно, Евгений это тоже осознает, и потому предпочитает хранить тишину. Но изредка я нет-нет да и ловлю заинтересованные взгляды на себе. И тогда я, смутившись, отвожу взгляд.

А когда мы уже подходим к нужному подъезду, у меня появляется повод вновь заговорить:

– Еще раз спасибо за куртку, – Я протягиваю ему его верхнюю одежду, которую мужчина заботливо предложил мне, едва мы вышли из ресторана. Оказалось, ветрено, а холод пробирал насквозь. Погода с утра показалось теплой, и я, сглупив, накинула поверх джемпера лишь тонкую ветровку.

– Не стоит, – скромно отвечает Евгений, принимая из моих рук куртку. – Значит, вы живете здесь? – Он задирает голову и смотрит наверх, на многоэтажный кирпичный дом. Кое-где в окнах горит свет и озаряет наш маленький двор.

– Да, снимаю квартиру с Тиной.

– Тина это… официантка Кристина?

– Да, – киваю я.

– Неожиданно.

– И почему же?

– Вы с ней такие разные. Не думал, что вы подруги.

– А мы и не подруги. Просто так случилось, что я искала жилье, а она соседку. Есть предложение, есть спрос – ничего личного.

Впервые усмехнувшись, мужчина интересуется:

– Учились на экономическом факультете?

– Учусь, но пока взяла академический год, то бишь отпуск, – натянуто улыбаюсь.

– Почему?

– Эм… по состоянию здоровья, – туманно отвечаю я, и мой собеседник задумчиво хмурится. Помолчав, добавляю: – Мне не хотелось бы об этом говорить.

– Понимаю… – Неловкое молчание. – Ну что ж, тогда до завтра? Жду от вас обещанное вами заявление, но все же взвесьте всё еще раз, может, передумаете.

– Не передумаю.

– Ну хорошо, тогда…

– До свидания, – решительно перебиваю я.

– До свидания, – сдержанно улыбается он и, развернувшись, широким, тяжелым шагом сворачивает за угол, исчезает.

В задумчивости вхожу в подъезд, и потому не сразу замечаю, как от стены отделяется тень.

– Здравствуй, Алекс, – голос, леденящий душу, наполняет лестничную клетку и нагоняет ужас, о котором я уже успела позабыть. Дыхание затрудняется, пульс учащается, сердце начинает неистово колотить изнутри, страх поднимает свою голову и завладевает мной целиком. Паническая атака, так говорил доктор.

Передо мной стоит мой персональный кошмар. Как? Как он нашел меня?

Я пячусь назад и натыкаюсь на металлическую дверь, нащупываю кнопку, лихорадочно бью по ней пальцем, та издает звуковой сигнал, и я вылетаю на улицу.

– Подожди! – и через секунду Егор догоняет меня и больно хватает за локоть. – Я сказал подожди, ты что, не слышала?

Я в испуге смотрю на него, мои руки дрожат, всё внутри меня дрожит крупной дрожью.

– У тебя безумный взгляд, – с кривой усмешкой замечает парень, ослабив хватку, – а еще меня называла психом.

Слезы текут по щекам. Он внезапно касается моей влажной скулы, и я вздрагиваю, отпрянув от его холодной ладони.

– Да не бойся ты, я пришел спокойно поговорить.

Я усилием воли пытаюсь вернуть дыханию нормальный ритм, понимая, что на свежем воздухе у меня всегда это получалось. Я глубоко дышу и шумно выдыхаю.

– Успокойся, у меня нет намерения причинить тебе вред, я пришел извиниться, – его слова действуют, как электрошокер. Так же внезапно и остро.

Я ошарашенно смотрю на психа, на секунду даже позабыв, как дышать. Уже после с подозрением слежу за его мимикой. Нет, это снова какая-то игра. На то он и псих, чтобы каждый раз избирать новую тактику.

– Я действительно пришел попросить прощения, – поджимает он губы, – за то, что насильно удерживал тебя в том доме, угрожал тебе. Я даже не зол на тебя за твой крепкий удар. – Парень демонстративно почесывает затылок, то место, куда я его безжалостно вмазала железным прутом. Я бы и сейчас вмазала, будь тот под рукой.

Прощения? Он хочет моего прощения? После всего, что он сделал со мной? Забыть психологическое насилие? Как тошнотворным касанием грязных рук терзал мое бархатное тело? Никогда!

– Тогда отпусти меня, – тонким, срывающимся голосом прошу я.

– Отпущу, если ты обещаешь не убегать.

– Ладно.

– Ты врешь мне, – Егор сверлит меня недовольным взглядом.

– Я не вру.

– Послушай, Алекс, я прошу у тебя прощения и хочу позвать тебя на свидание. Начать сначала, неужели я многого прошу? – раздраженно произносит он.

– Что? – глухо отзываюсь я.

– Вы с Игорем Константиновичем расстались, и у нас с тобой появился шанс. Мы можем быть счастливы вместе, слышишь?

Господи, если я сейчас что-то не то скажу, этот псих снова разозлится, и итог нашей беседы будет непредсказуемым. Возможно, Егор и на сей раз похитит меня, запрет в таком месте, откуда я уже не найду выхода.

Я оглядываюсь в поисках спасения и… никого не обнаруживаю. Я пропала!

Каким-то образом этот псих чувствует мою ложь, а значит, в любом случае меня не отпустит. Так что у меня остается один выход. Рисковый, правда, но иного нет.

Набираю в легкие побольше воздуха и начинаю громко орать, во все горло и ни разу не жалея связок. Яростно. Дико. Призывая на помощь кого угодно, лишь бы услышали.

Егор от неожиданности теряется, и мне удается вырваться из его рук и броситься наутек. Не отдавая отчет своим действиям, перескакиваю скамейку, весенние грязные клумбы, чуть не поскальзываюсь на льду. Ветер бьет в лицо. Откуда-то справа доносится знакомый голос, но мой разум не успевает проанализировать, кому он принадлежит. Я просто бегу, боясь сбавить темп и оказаться пойманной.

– Алекс, стой! – Псих совсем близко.

Голова в тумане. Сердце стучит. Ноги ватные. Через голубоватый, сумрачный парк выбегаю по залитой холодным лунным светом каменной брусчатке на оживленную площадь.

– Ты! Ублюдок! Отпусти! Больно! – внезапно кричит позади жалостливый голос Егора.

И я уже собираюсь обернуться, как в этот момент свет фар застилает мне глаза – когда я успела выбежать на дорогу? – и в следующее мгновение я ощущаю резкую боль, спонтанный полет, а потом погружаюсь в слепую темноту.


Растоптал, унизил,

Мою сломал он душу.

Красные рубцы оставил —

Холодной плетью в спину.

Игрушкою безвольной сделал,

Ни раз, повторно раздирая рану,

Бесконечно свежую, вновь и вновь калеча,

Открывая в сердце стужу.


Гнев и ярость были поначалу,

Боль позднее, горькое отчаяние.

К ним Безразличие пришло на смену,

Унося покалеченное жестокостью сознание.


Залиты его ладони кровью

Раненого девичьего сердца.

Под грязным сапогом его

Лежат честь, достоинство и тело.


Затем, в конце, он,

Память в землю зарывая,

Приходит как сама невинность

За прощением желанным;

Как святой и мудрый старец:

"Вы простите, я же всех прощаю."

Будто прошлое вмиг забылось,

И душа мгновенно исцелилась.

Она разбита, слышишь?

Душа моя разбита!

## Глава 5. Опустошение

2 мая 2020.

Суббота.

Очнувшись, я долгое время не могла понять, где нахожусь. Комната пустая и безжизненно белая. Чересчур тихо. Так спокойно, отчего кажется, что происходящее нереально. Внутри необычная пустота, такого ранее я никогда не чувствовала. Не больно и не радостно – что-то среднее, почти не ощутимое, слабо уловимое. Пытаюсь ухватиться за мысль, что слабо мелькает где-то на периферии, но она упорно ускользает.

Вдруг в комнату заходит… медсестра? Я что, в больнице? А это получается моя палата?

Вяло рассматриваю личико миловидной девушки. Та выглядит опешившей, крайне изумленной при виде меня. Она ожидала увидеть здесь кого-то другого?

Равнодушно посматриваю на то, как девушка, сорвавшись с места, выбегает из палаты. Устало прикрываю глаза и снова проваливаюсь в приятную невесомость.

Проснувшись вновь, мой взгляд натыкается на книги, сложенные аккуратной стопочкой на низкой тумбочке близ кровати. В прошлый раз я их не заметила, в поле зрения тогда они не попали, по всей видимости. Затем повернув голову к окну, я замечаю женский силуэт в ореоле солнечного света. Так красиво. Золотые волосы спускаются по плечам, воздушное голубое платье ловит блики солнца. Вдруг девушка оборачивается и ловит мой изучающий взгляд. Она делает шаг в сторону, и волшебство пропадает в ту же секунду. Лучи света больше не касаются девушки, и я узнаю в ней Лену. Выражение лица становится отчетливее по мере ее приближения ко мне. Помесь счастья и удивления, а еще, приглядевшись, в ее зеленых глазах обнаруживаю облегчение. Интересно, сколько времени я провела без сознания?

– Алекс, о господи! Ты очнулась! Когда мне практикантка сказала, что ты пришла в себя, я не поверила, – с волнением сообщает тетя, опустившись рядом со мной и взяв меня за руку.

– Как ты… – Я прочищаю горло и сбивчиво продолжаю: – Как ты… нашла… меня?

– Тебя привезли в нашу больницу. Я работаю в соседнем корпусе, в поликлинике, ты знаешь. Заглянула сюда и… как раз тебя привозят после аварии. Алекс, ты помнишь что-нибудь? – осторожно интересуется она.

Как было бы здорово получить в подарок амнезию и ничего не помнить. Лишиться плохих воспоминаний и не знать своего прошлого, отделиться от него, стать новым человеком с пустой историей. Но нет, я здесь, лежу, пытаясь понять, что чувствую после случившегося.

Отмечаю у себя какое-то заторможенное состояние. И сфокусироваться на одной конкретной мысли получается с трудом.

– Помню, – с легкой тоской шепчу я, прикрывая веки. Но едва на их внутренней стенке включается проектор и начинается бесперебойная трансляция вчерашнего происшествия – вчерашнего ли? – я раздраженно открываю глаза.

– Что именно? – мягко спрашивает она. С каких пор Лена такая чрезмерно ласковая?

– Не нужно. – Я сажусь в постели. Не без труда, разумеется.

– Что не нужно?

– Жалеть меня не нужно, – отвечаю я тихо и почти равнодушно. Не знаю, кажется, мне действительно все равно, чувства притихли. Угасли. Может, это и есть то долгожданное лекарство от разбитого сердца? Разочарования? Боли? Не ощущаю ее больше, словно то, что долгое время тяготило меня, давило – умерло, исчезло куда-то. Неужели мои внутренние механизмы отправили их в вечный отпуск? В архив? И заперли на ключ?

Опустошение – такое приятное чувство, но в то же время я пребываю в растерянности и в царапающих душу сомнениях: а для чего это всё? и почему я жива? почему не умерла? хочу ли я вообще жить?

– Алекс, дорогая, ты полтора месяца лежала в коме, – в уголках ее глаз блестят слезы, губы начинают дрожать, – думаешь, легко каждый день сидеть здесь, у твоей постели и с безучастным видом смотреть на полуживого человека? Я не железная, не каменная. Я человек, Алекс. Конечно, я буду жалеть и реветь.

Она моргает, часто-часто, запрещая себе впадать в уныние. Племянница очнулась как-никак, нет повода горевать и устраивать потоп вселенского масштаба.

– Сколько? – я удивленно застываю, глядя на отчаянно пытающуюся не заплакать Лену.

Прикусив губу, тетя молчит, после внезапно переводит внимание на дверь, и ее глаза странно загораются. Она с затаенной надеждой смотрит на кого-то. Осознав это, поворачиваю голову и вижу… Евгения Владиславовича? Что он тут делает? Почему смотрит на меня словно на привидение? Я так плохо выгляжу? Впрочем, мне плевать, как я выгляжу, меня прежде всего интересует другой вопрос.

– Евгений Владиславович, что вы здесь делаете?

Услышав мой голос, мужчина в тот же миг отмирает и спешит ко мне, чтоб удивить еще больше: в каком-то непонятном порыве, присев рядом, обнимает меня. Крепко, но бережно прижимает к своей широкой груди. Ощущаю себя маленькой куклой, оказавшейся в объятиях большого, очень большого медведя. Однако доброго и заботливого, а главное не чужого, а своего, родного. Странные ощущения, непонятные. А еще страннее: почему я не сопротивляюсь и позволяю себя обнимать, не смея шелохнуться?

Евгений, точно опомнившись, вдруг разрывает объятия и, поджав губы, смотрит на меня с какой-то несвойственной ему неуверенностью… нерешительностью?

– Здравствуй, – наконец произносит он. – Как ты?

Всё еще в шоке и в полном недоумении.

– Я… кажется, в порядке.

– Как нога? – с беспокойством интересуется мужчина, его взгляд падает на мои ноги под одеялом.

– А что с ней? – Я тут же откидываю ткань и без всякого стеснения жадно ощупываю взором обе ноги, оттягиваю к себе больничную рубашку и нахожу на бедре след от прошлого. Видимо, прошлое никогда меня полностью не оставит, теперь, как я могу лицезреть своими глазами, у меня есть пожизненное напоминание о случившемся, об этом психопате и последнем кадре, где я стою на дороге, а в глаза бьет яркий свет автомобильных фар.

Я передергиваюсь и медленно закрываю глаза. Почувствовав ободряющее прикосновение к плечу, я снова их открываю и смотрю на широкую мужскую кисть, скольжу по ней вверх и упираюсь в сочувственное выражение лица Евгения.

– Милая, всё наладится, а шрам затянется, и ничего не будет видно. Всё будет хорошо, – успокаивает меня Лена, тоже пристроившись на моей постели, ближе ко мне. Заботливо поправляет на мне одеяло, пряча голые ножки от присутствующего здесь мужчины.

– Да мне всё равно, – зачем-то бросаю я, не до конца понимая, как отразится на мне, на дальнейшей моей жизни сей «великолепный» узор. Монументальная живопись, не иначе.

Евгений хмурится, но ничего не говорит.

– Алекс? – Лена встревоженно вглядывается в мое лицо. – Ты точно в порядке? Сколько пальцев?

– Три, – безразлично отзываюсь я, отмахиваясь от ее руки, выставленной перед моим лицом.

– Жень, посиди с ней, я отлучусь ненадолго, – вдруг с волнением заявляет тетушка, вскакивает и торопливо покидает палату.

Молча смотрю ей вслед. Затем медленно поворачиваю голову к мужчине, подозрительно сузив глаза.

– Откуда вы друг друга знаете? Не похоже, чтоб вы познакомились недавно.

– Несчастье сближает людей, а ты спала очень долго, Алекс. За это время мы с Леной нашли общий язык. – Он сдержанно улыбается.

– Нет, Евгений Владиславович, здесь что-то другое… – замечаю я, оставаясь безмятежно спокойной. – Почему вы здесь? Я вам никто, а вы все равно здесь. Почему?

Мой бывший начальник в нерешительности хмурится, ласково заправляет прядь тусклых, безжизненных волос мне за ухо, и я непонимающе смотрю на него.

Убрав руку, он наконец произносит:

– Дело в том, что…

Меня внезапно пронзает догадка, и я не даю ему договорить.

– Та девушка… это Лена?

Невероятно, конечно, но… мы с ней в самом деле похожи. Она тоже, как и я, похожа на свою сестру, то есть на мою маму. Да и Лена не обязана рассказывать о всех своих отношениях. Мы с мамой знали лишь про Алексея. Может быть, были еще и другие парни. Да, глупо думать, что их не было.

Замечаю, как мужчина в растерянности смотрит на меня, что-то решая про себя. В этот момент в палату входит тетя в сопровождении старого мужчины в белом халате.

– Лен, это правда? – не получив ответа, обращаюсь я уже к ней, что заставляет ее замереть на пороге.

Тетя, метнув быстрый взгляд на Евгения, с нервной тревогой спрашивает:

– Что – правда?

– Что вы с Евгением Владиславовичем когда-то были вместе.

– Это он тебе сказал? – Она в шоке смотрит на него, тот спокойно мотает головой, давая понять, что ничего такого он не говорил.

– Нет, я просто предположила, – тихо отвечаю. – Он… как-то рассказывал о девушке из прошлого, которая очень похожа на меня. Это ты, не так ли?

И всё-таки странно. Почему Лена ничего о нем не говорила? Из-за тяжелого, болезненного расставания? Я уверена, она не могла изменить Евгению, это, должно быть, какое-то чудовищное недоразумение… Их отношения были до Алексея или после? А не всё ли мне равно?

– Прошу родственников покинуть палату, – сурово велит доктор, о котором я уже успела позабыть. Пожилой мужчина опускается на стул рядом со мной. – Больной нужен покой, а у вас тут такие страсти. Лишние потрясения девушке ни к чему.

– Да-да, конечно. Алекс, мы позже зайдем, – обещает тетя, жестом подзывая к себе Евгения.

– Да, Алекс, мы поговорим позже. Обязательно, – еще одно обещание, после чего мужчина встает и удаляется из палаты вместе с Леной.

– Ну что ж, как вы себя чувствуете, милочка? – с профессиональной мягкостью и дружелюбной улыбочкой вопрошает Георгий Иванович. Его имя красными буквами выгравировано на золотом металлическом бейдже, на который я случайно уронила взгляд.

– Я ничего не чувствую, – бесцветным голосом тихо роняю я, отвернувшись к окну и всматриваясь вдаль…


В слепой темноте

Перебираю ключи я на ощупь.

В руках двойники —

Они так все похожи.

Дверь где-то там,

В неизвестной стороне;

Я так старалась услышать —

Но её не смогла я найти.

В пустой, холодной коробке

Меня, должно быть, не слышно.

До боли так одиноко

В этой кромешной пустоте.

Выхода нет.

Сердце закаменело.

Застыв, сижу на полу

Среди миллиарда ключей.

Понять бы откуда

Дует теплый ветер,

Что вселяет надежду —

Отыскать путь на поверхность.

Часть механизма в руке:

Льдом лежит на ладони.

Это ключ от двери?

От закрытого наглухо сердца?

В океане железок

Стопы, как в болоте, погрязли;

Вижу выход: в нём свет —

Голоса туда меня звали?

Иду, волоча

Непослушные ноги.

Мой разум твердит:

За порогом спасен(ь)е.

Пальцы устало дрожат

От бесконечной работы,

Но ключ вставляю в замок

И дверь открываю.

## Глава 6. Странные они

2 мая 2020.

Суббота.

После беседы с доктором чувствую себя немного усталой. Утомительно отвечать на порой откровенно глупые вопросы. Это его работа, знаю, и он проверяет мою память, речь и иные показатели моего здоровья. Но в какой-то момент я напрочь растеряла нить разговора и, сославшись на усталость, попросила больше не мучить, оставить меня наконец в покое. И он ушел, подарив мне вожделенную тишину и покой.

Однако едва я лишилась общества Георгия Ивановича, спустя пять минут в палату входят Лена с Евгением. Какие-то они оба странные. Девушка с фальшивой улыбочкой, мужчина излишне угрюм, его что-то гложет.

– Дорогая, как ты? – Тетя присаживается рядом, берет со столика одну из книжек, самую верхнюю, лежащую на вершине высокой, красиво уложенной стопки. Евгений тем временем отходит к окну, прислонившись к стене, озабоченно смотрит сначала на Лену, потом на меня.

– Всё хорошо. – Приподнимаюсь на кровати, устало откинувшись спиной на подушку.

– Почитать тебе, может быть? Что скажешь? – Она неловко теребит в тонких, изящных пальцах темно-зеленый экземпляр с потертыми, потускневшими золотыми буквами.

– Откуда здесь все эти книги? – отрешенно спрашиваю я, пробегаясь по многочисленным книжным корешкам с знакомыми названиями и мельком подмечая своих любимых авторов.

– Я читала их тебе. Каждый вечер, сидя в темноте, под слабым лучом этой древней лампы, – с доброй усмешкой произносит она, указывая на висящую на стене близ изголовья кровати продолговатую замысловатую лампу, – читала и верила, что ты однажды проснешься и задашь мне этот вопрос, – улыбается, на сей раз искренне, тепло.

– Понятно, – односложно роняю я. И Лена, заметив мою заторможенность и бесстрастность, хмуро поджимает губы.

Я сама не понимаю, что со мной, но меня всё устраивает. Легкость и пустота приятно холодят разум, сердце, душу, не позволяя эмоциям править ими, иметь полную и безоговорочную власть надо мной.

– Я почитаю тебе, хорошо? – предлагает она и, дождавшись моего слабого кивка, приступает к чтению. Я слушаю вполуха, кошусь на Евгения Владиславовича, по-прежнему примостившегося у окна. О чем он так усиленно думает, глядя на распускающийся весенний лес?

– Доктор сказал, что сейчас май. Это правда? – перебиваю я чтеца.

– Да, второе мая, – Лена печально вздыхает и откладывает книгу, понимая, что я совсем ее не слушаю.

– Я пропустила целый апрель, – задумчиво замечаю я.

– И вторую половину марта, – с грустью подхватывает она.

– Так вы вместе? – приходит внезапная мысль. Голова мгновенно переключается на недавний разговор, вспоминаются их обещания.

Ошеломленная резкой сменой моего интереса, Лена на секунду теряется и застывает, потом поднимает на мужчину вопросительный взгляд; и тот, отлепившись от стены, подходит, опускается на скрипучий стул рядом со мной и с теплой тоской в глазах смотрит на меня, будто бы отчаянно желая обнять, но отчего-то категорически запрещая себе это делать. Что за нездоровый интерес у него ко мне?

– Почему вы так смотрите на меня? – тихо вопрошаю я, читая мучительные сомнения на его лице.

Евгений наконец бросает решительный взгляд на Лену. Та вдруг недовольно мотает головой, однако заметив мое внимание, тотчас натягивает счастливое выражение лица. Но эти двое упорно продолжают стрелять друг в друга немыми фразами, и я ничегошеньки не понимаю из их молчаливого, но яркого на эмоции, жесты, мимику диалога.

– Вы так заработаете себе косоглазие. Оба. Может, уже объясните, в чем дело, – раздраженно вставляю я, вяло потирая уставшие глаза.

– Алекс, я должен кое-что тебе сказать, – начинает Евгений. – Я с самого нашего знакомства почувствовал, что ты… что я…

– Ты права, мы вместе, я и он, – резко перебивает его Лена, на что получает укоризненный, полный недовольства, жесткий взгляд, в котором плещется сама ночь.

– Вы же говорили, больше не любите ее, – вспоминаю я его слова.

– Нет, мы не вместе… – с нажимом поправляет тетю мой начальник, вернее бывший работодатель.

– Сейчас нет, но когда-то были, – вновь обрывает она мужчину, на что он гневно раздувает ноздри и, подумав немного, отводит глаза к окну и неохотно соглашается:

– Верно. Когда-то давно. Сейчас не имеет смысла это обсуждать, – твердо заявляет он.

Я решаю больше не лезть в их отношения. Пусть сами разбираются. Мне как-то всё равно.

– Мама знает? – спрашиваю я.

И тут эти двое отчего-то вмиг напрягаются, обратив свои пристальные, немигающие глаза на меня. Невольно ежусь.

– Вы чего? Где мама? Она знает, что со мной? – хрипло шепчу я, и они, заметно расслабившись, на пару тягостно вздыхают.

– Нет, Алекс, твоей матери я ничего не сказала, – с сожалением произносит Лена. – Я не смогла. Она ничего не знает, по-прежнему считает, что ты отгородилась от всех, никого не желаешь ни видеть, ни слышать.

– Значит, ты знаешь, что произошло, – понимаю я, – она тебе рассказала.

– Да, – коротко кивает.

Евгений непонимающе смотрит то на меня, то на Лену, из чего я делаю вывод, что он не в курсе моего прошлого. Пусть это так и останется.

– А… что случилось с… – не представляю, знают ли они о том, что произошло с Егором.

– С кем? – мягко интересуется моя милая тетя.

– С тем парнем, который… – язык не поворачивается, чтобы продолжить.

– Он больше тебя не потревожит, – уверенно и жестко сообщает Евгений, неожиданно ласково взяв меня за руку. – Я засадил его в тюрьму. Связи нужные, слава богу, у меня есть.

И я вспоминаю одну деталь с той ужасной ночи.

– Так это были вы? В ту ночь? Ваш я голос слышала. А еще я слышала его жалостливый крик. Что вы с ним сделали?

– Побил, скрутил и вызвал полицию, – невозмутимо отвечает мой спаситель.

По выражению лица Лены я понимаю, что она тоже знает об обстоятельствах той роковой ночи. Но что не знают они оба, так это то, что этот психопат когда-то похищал меня, едва не довел до сумасшествия, преследовал меня и разрушил всю мою жизнь. Но что странно – в эту самую секунду мне глубоко плевать на всё из выше перечисленного. Не чувствую себя побитой, разбитой, несчастной, сломленной, обделенной судьбой или же потрепанной, уничтоженной жизнью. Не чувствую страха. Ни перед чем и ни перед кем. Изменилось восприятие, и изменилась я сама. Да, я определенно стала другой.

Мыслить здраво тяжело, заострять внимание на чем-то одном еще сложнее, и я устало прикрываю веки.

– Когда меня выпишут? – всё же нахожу силы собрать обрывки вертящихся в голове вопросов и сложить их в один, наиболее значимый для меня в данный момент.

– Эм… пока рано говорить об этом, – отвечает тетя. – Но ни значительных речевых нарушений, ни проблем с двигательной активностью доктор не выявил. Сказал, что это вообще чудо! Фантастика! После глубокой комы очень редко кто способен вернуться к нормальной жизни, а ты, Алекс, – случай один на миллион. Пожалуйста, цени свою жизнь. Не зря Бог дал тебе второй шанс, – радостно подбадривает меня тетя, а Евгений с сосредоточенным лицом уточняет:

– Лен, ты уверена, что доктор не ошибся? По-моему, последствия всё же есть, – с некоторой настороженностью он косится на меня, никак не реагирующую на ее слова.

– Ну… имеются кое-какие аффективные нарушения… синдром аспонтанности… – профессиональным языком отрывисто сообщает та, видимо, боясь посеять во мне панику или считая, что некоторые новости относительно моего здоровья мне всё же лучше не знать, ибо сие плохо скажется на психике. Но дело в том, что мне плевать, какими дефектами я там обзавелась, я чувствую себя прекрасно, лучше всех. Мне впервые за долгое время спокойно, на душе тишь и гладь, а сердце не изнывает от боли. – После черепно-мозговой травмы такое случается, лобная доля повреждается и… в общем, ничего страшного, это не то, с чем нельзя справиться, – добавляет Лена с натянутой улыбкой, всем своим видом показывая, что всё хорошо, всё под контролем и всё решаемо.

М-да, врать она не умеет, а я всё так же с легкостью распознаю чужую мимику. Ну да и ладно. Пусть живут в иллюзии, раз им так нравится.

– Можно я посплю? – ровным голосом прошу я и, не дожидаясь ответа, устраиваю голову на подушке, подтягиваю к себе одеяло.

– Алекс, всё хорошо? – с долей беспокойства интересуется Евгений.

– Хорошо, – тихо вторю я и легко засыпаю за неимением задних мыслей, ведь больше нет повода себя накручивать, задаваться тысячами вопросов и рыдать от отсутствия ответов.

Но перед тем как погрузиться в сон до меня доносится недоуменный голос бывшего начальника:

– Что значит аффективные нарушения? И аспонтанность – что это вообще такое? Я ничего не понял.

– Тсс, – предупреждает она, – давай спустимся вниз, к кофейному автомату, и я тебе всё объясню…


Терзала боль… в душе когда-то.

Чувства обнажены,

Открыты нараспашку

И безумно были ярки,

Врезались иглами острыми

Стекла разбитого сердца

В каждую клеточку тела.

Всем существом

Ныряла в страшную дрожь —

Неистово колотило от страха…


Потом…

Ты, спрятавшись в кокон,

Всё забываешь.

Медленно так умираешь,

Рождаешься без странных дефектов,

Что именуется чувством.

Ты на ключ запираешься

От мира эмоций;

Когда нет в лексиконе

Таких слов, как Любовь,

Печаль, Боль и Разбитое Сердце.

Нет нутро разрывающего

Дикого крика души.

Ты закрылась,

Ты больше не пустишь

Никого в свои сны и миры.

Не слышишь колотящего

Бешено сердца в груди.

Не ищешь ни в ком доброты,

Иллюзорной слепой теплоты.

Пусть холодно,

Пусть душа остыла,

Пусть безразличен стал весь мир —

Ты знаешь, что в безопасности,

Спокойны твои мертвые эмоции.

Ты существуешь, ты дышишь…

Однако отныне больше не веришь,

Что Иначе можно прожить эту жизнь.

## Глава 7. Депрессия

17 мая 2020.

Воскресенье.

Прошло две недели с тех пор, как я вернулась «с того света», как часто любит повторять Лена. С работы меня благополучно уволили, но от начальника своего я так и не избавилась. С некоторых пор этот грозный и суровый мужчина является неотъемлемой частью моей жизни. А может, и не моей. В последнее время я очень часто замечаю влюбленные взгляды своей тети, обращенные на задумчивого порой Евгения. Девушка нет-нет да и застынет, завороженно глядя на нашего завсегдатого гостя. Мужчина, как я понимаю, тоже к ней неравнодушен, всё время ищет встречи с ней, повод увидеться: чуть ли не каждый день заглядывает к нам на квартиру. То что-то принесет, то починит, то смастерит на редкость изумительную деревянную мебель. Недавно вот Ленкин кухонный стул отреставрировал, весьма мастерски подошел к этому делу, прошу заметить, задействовал всё свое креативное мышление и фантазию. Не предполагала я, что этот вечно угрюмый, жесткий человек несет в себе столь великолепный творческий талант. Евгений разбирается и в тонкой, ювелирной резьбе по дереву, и в механической обработке различных пород древесины на токарном станке, и в качественных красках для готовых изделий, и в том, как лучше сохранить деревянную поделку, какие защитные масла и воски применять, чтобы та не испортилась со временем. А к моей выписке он, к моему немалому изумлению, подарил мне собственноручно вырезанную из ольхи миниатюрного белоснежного ангела с расписными, переливающимися нежно-сиреневым перламутром крыльями на коричневом кожаном шнурке. Аккуратно застегнув украшение на моей тонкой бледной шее, заботливо произнес:

– Не снимай его никогда. Этот ангел принесет тебе удачу и всегда будет оберегать тебя.

Как трогательно, сказала бы я месяца… два-три назад. Однако я лишь скупо поблагодарила его и пообещала носить всегда и всюду. Он тогда тепло улыбнулся мне и обнял. Не понимаю я иногда поведения этого мужчины, весьма непредсказуемая личность.

Но это я все к чему? К тому, что первое впечатление действительно бывает обманчивым. Даже такие мужчины как Евгений Владиславович таят в себе мягкое и доброе сердце. Хотя почему-то чаще всего он предпочитает скрываться за каменной маской невозмутимости. Но я его не осуждаю, ведь недавно я и сама, стоя перед зеркалом, перестала замечать в своем отражении признаки живых эмоций. Ни счастья, ни злости. Ни восторженного блеска в глазах, ни глубочайшей, застарелой боли. Ничего. Наверное, я тоже стала камнем. Думаю, это даже к лучшему.

Кстати, живу я нынче вместе с Леной. Долго уговаривать не пришлось, я почти сразу же согласилась на переезд. После тетя подбила меня и на разговор с мамой. Откровенно поговорить с ней однако не получилось, и желания поделиться «душевными терзаниями», если честно, не было. Но короткая беседа по телефону всё же состоялась.

А сейчас, по словам моей заботливой тетушки, у меня прогрессируют симптомы глубокой посттравматической депрессии. И потому она весело предлагает:

– Так чем займемся? Может, по магазинам пройдемся?

– Что-то не хочется, давай лучше останемся дома и посмотрим что-нибудь. Какой-нибудь фильм на твой выбор. – Я вяло и медленно расчесываю перед зеркалом свои длинные красивые волосы. Нужно подстричь концы, мелькает мысль.

– Ну уж нет. Целыми днями сидеть в четырех стенах – так и зачахнуть можно. Нужно выбираться поскорее отсюда. Не хватало, чтоб еще соседи подумали, что мы с тобой здесь вымерли. Мало ли, вызовут ритуалку.

– Если ты пытаешься меня рассмешить, то шутка неудачная.

– Ну да, согласна, учитывая обстоятельства… – Она морщит нос. – Но в любом случае ты немедленно идешь в ванную и приводишь себя в порядок. Прости, но ты похожа на живого мертвеца как из фильмов про зомби.

– Я и есть зомби, – пожимаю я плечами, смотря на Лену через отражение в зеркале.

– А я не хочу, чтоб по моей квартире расхаживал зомби с красными глазами и огромными лиловыми мешками, тебе ясно?

– Ясно, у тебя есть маска для лица? – равнодушно интересуюсь я.

– Разумеется, чтоб у меня не было элементарных уходовых средств, да за кого ты меня принимаешь? – с наигранной обидой отзывается та.

– За человека, знающего толк в красоте и разбирающегося в моде, а значит, у тебя есть всё, что касается косметики, – монотонным голосом отвечаю я и пытаюсь улыбнуться. Выходит не очень.

– Так-то лучше, – произносит она, подходит ко мне и игриво щелкает меня по носу. – А теперь дуй в ванную. Всё необходимое найдешь на полке. – Она вынуждает меня встать, энергично подбадривает, подталкивая в сторону ванной комнаты. – А я пока в инстаграме посижу.

Волочу ленивые ноги-инвалиды к дверям ванной. Наверное, со стороны это и впрямь выглядит безжизненно, как движение зомби. А еще я прихрамываю на одну ногу, и мне на какой-то период строго противопоказаны туфли на высоких каблуках. Но вот в чем штука: последние дни, когда мы выходили с Леной на прогулку в ближайший к дому парк, я приноровилась носить только кеды, легкие и удобные. Лучше всяких там туфель и летних высоких босоножек.

Но вернемся к бьюти-процедурам. Когда мое лицо обрадовалось воссоединению с давним другом под названием маска, оно больше не подавало признаков серости, подобной смерти. Хотя какая разница, меня и так всё устраивало. Разве что только ради спокойствия Лены. Но когда она попросила меня накраситься, во мне что-то дернуло. Какой-то внутренний протест против макияжа, словно это для меня в новинку и я никогда его не применяла раньше. До всего случившегося я каждый божий день рисовала себе лицо, без тонны косметики, но всё же. А сейчас… я ничего этого не хочу. Я устала. Я устала?

– Лен, я не хочу, – тихо протестую я, подогнув под себя ноги и усевшись на кровати.

– То есть как не хочешь? Нет, уж давай, раз начала, доводи дело до конца. Кто останавливается на полпути?

– Лен, вообще-то это ты меня заставила напялить маску, – замечаю хмуро.

– Да и тем самым освежить тебе лицо. Иначе ты сама бы и с места не сдвинулась, – с укором произносит она. – А так я подтолкнула тебя слегка. Теперь дальше ты сама.

– У меня нет никакого желания брать в руки карандаш, тушь. Лен, не хочу я красится и всё. Пожалуйста, оставь меня в покое.

– Покой нам только снится, – пропевает она бодро, – не хочешь ты, накрашу я.

– Ладно, – со вздохом соглашаюсь я.

Она вываливает рядом со мной всё свое косметического богатство и приступает к макияжу. Пока она занимается творчеством, я полностью погружаюсь в раздумья.

Если честно… вот если вы меня спросите, о чем я думала всё это время, то не смогу вам ответить. Ведь сама не помню. Полчаса пролетели как две минуты, обе из которых – пребывание где-то за гранью мышления и реальности.

– Ну всё, глянь-ка в зеркало, – с широкой улыбкой велит мой визажист.

Подхожу к прямоугольному зеркалу, что стоит на полу в углу. Всматриваюсь в отражение. Нет, не в свое, в чужое. Это не я. Точно не я. Поворачиваюсь к тете, с довольным видом сидящей на диване.

– Серьезно?

– Что?

– Если ты не в курсе, я не собираюсь сейчас пойти и сняться на обложку журнала. Зачем это всё?

Лена раздраженно вздыхает и встает, чтоб подойти. Берет за плечи и силой поворачивает меня обратно к зеркалу.

– Алекс, я устала от твоего нытья, хватит хандрить. Поверь, это очень утомительно и для тебя, и для меня. Возьми наконец себя в руки. Посмотри на себя. Ты красавица. Мне бы такую внешность, как у тебя, я бы… да все мужчины были бы у моих ног, – запальчиво говорит она. – Что ты делаешь со своей жизнью? Кончай уже себя жалеть и возвращайся к жизни.

– Лен, я не могу, – шепчу я одними губами, уставившись в своё отражение.

«Не хочу», – следовало бы честно добавить, однако я молчу, не желая пуще расстраивать Лену.

Я знаю, что она беспокоится обо мне, её тревожит мое нынешнее состояние. По всей видимости, она права, у меня депрессия. Просто всё лишилось смысла. Пришло наконец осознание того, что, чтобы я ни делала, всё бессмысленно, всё не нужно, не правильно. Иногда я даже жалею, что не умерла. Тогда. В той аварии.

– Всё у тебя получится, нужно только захотеть и приложить чуточку усилий. И ты увидишь, всё наладится.

– Терпеть не могу шаблонные фразы. – (Интересно, с каких пор?) – Можно было сказать что-то новое. Не думала придумать что-то свое, так сказать коронные фразы?

– Обязательно, а сейчас мы отправляемся в торговый центр. – Хочу открыть рот, чтоб возразить, но она меня опережает следующей фразой: – И не спорь, это бесполезно. Но сначала…

Она, резко подцепив мое запястье, тащит меня на кухню, достает с верхней полки два бокала для винных напитков.

– Лен, что ты делаешь? – спрашиваю я, падая на стул.

– А сама как думаешь? – Вынимает из нижнего кухонного ящика бутылку вина и принимается заполнять им бокалы.

– Я не буду пить. – Я категорически настроена на этот счет. С тех пор, как умер Андрей, я не взяла в рот ни капли спиртного. Это психологический барьер, который огромной стеной стоит передо мной. И он мне даже на пользу.

– По одному бокалу можно.

– И с каких пор ты позволяешь себе бокал вина?

– С тобой и не на такое пойдешь. – Она забирается и усаживается на кухонный островок. – Ты даже не представляешь, что я пережила, пока ты была в коме. Маме твоей сказать я не могла. Она бы это точно не выдержала. – Она делает глоток вина. – Алекс, постарайся жить, пожалуйста. Если не ради себя, то ради нее… Черт, она не заслуживает того, чтоб ее обманывали. А мы с тобой соврали. Я соврала. Потому что боялась за нее, боялась за тебя. Вдруг с тобой случилось бы худшее. Как бы я тогда смотрела в глаза твоей матери? Как подумаю, дрожь по всему телу. – Она передергивает плечи и, сделав еще два больших глотка, опустошает бокал.

Я понимаю её. Правда, понимаю. Ей пришлось нелегко справляться со всем случившимся одной. Ну ладно, не одной, а с ее ненаглядным Женечкой. Но всё равно – без возможности рассказать, поделиться с горем с родным человеком, с родной сестрой.

– Прости, – поджав губы, говорю я. – Прости, что тебе пришлось отдуваться за нас обоих. Я понимаю, нелегко врать маме.

– Ты не виновата, – небрежно отмахивается она, держа в пальцах пустой бокал. И после паузы вдруг продолжает: – Знаешь, а мы ведь обязаны рассказать ей.

– Нет, не надо, – хмуро возражаю я. – Всё же обошлось. Ей не обязательно знать об этом.

Она задумчиво застывает на несколько секунд, берет второй бокал и протягивает мне.

– Будешь?

Отрицательно качаю головой.

– Ну тогда выпью я, – и она залпом выпивает содержимое. Ого. – А рассказать мы все равно должны. И будет лучше, если это сделаешь ты. Так ей будет легче принять этот факт. Ты поговоришь с ней, она удостоверится, что с тобой всё в порядке, тогда, возможно, она поймет и простит нас обеих. Хотя… может, это и не совсем удачная идея.

– Согласна. Давай просто сохраним это в тайне.

– Нет, я не об этом. – Лена сосредоточенно изучает бутылку вина. – Думаю, нам с тобой вместе необходимо сообщить эту новость. И тебе предстоит решить, когда? Вижу, сейчас ты не готова. Ты и к жизни-то не готова. Как определишься с временем, скажешь мне, договорились? – Она переводит серьезный взгляд на меня.

В моей голове звучит знакомый сигнал оповещения о здравости ее суждений. Она как всегда права. Но знать бы, когда придет это время. Время, когда вновь внутри зажжется та самая крохотная искорка жизни, которая заставит меня улыбнуться, которая послужит началом моей новой жизни. А пока… чувствую себя на перепутье дорог: когда будущее еще неизвестно, а прошлое уже не имеет значения.

И мама, естественно, должна знать обо всём, что происходит с её дочерью.

– Хорошо, – помедлив, соглашаюсь я.

– Ну и славно. Рада, что мы это обсудили. Как гора с плеч. – Внезапно, как по щелчку пальцев, её грустное настроение сменяется на сумасшедший позитив, и она спрыгивает со стола. – Ну что, готова к своей новой жизни? Как насчет шоппинга?

Так хочется ей сказать, что мне это уже не интересно, но расстраивать ее я не стану. Господи, какая-то малость – пройтись с тетушкой по магазинам. Привычное дело. Но в прошлом, причем в крайне далеком, будто в прошлой жизни я была той невыносимой модницей, обожающей красивую одежду. А сейчас я другая. Так странно. Вчера ты любила это, а сегодня уже не любишь. Жаль, что с людьми всё обстоит иначе. Их сложнее разлюбить и выбросить из сердца. И зачем я только вспомнила? Я же только недавно запретила себе о нем думать. Сумела заблокировать чувства, запечатать их в темный уголок сознания. И опять, на тебе – память на блюдечке выдает мне его, мол, вот, пожалуйста, ваш заказ, может, повторить? Ненавижу. Что я за безвольное существо-то такое? Всё, Алекс, блокируй всё к чертям собачьим. На всё плевать. Мне на всё глубоко плевать.

Только вот почему порой я просыпаюсь среди глубокой ночи в слезах и не могу остановить рвущийся из глубинных недр моей сущности потоп, бессмысленный и нескончаемый, разрывающий нутро? А днем со мной всё хорошо, и этой боли я не ощущаю…


Когда мы приближаемся уже к четвертому бутику, к отделу нижнего белья, в глаза бросается черный кружевной набор, копия моего. Черт! Именно это слово мне захотелось крикнуть на весь этаж. Злой рок испытывает мое терпение. Если бы знала, не сунулась бы сюда, обошла бы в радиусе ста метров. Зачем? Зачем всё вокруг так старается напоминать мне обо всём, что с ним связано. Это нечестно. Жизнь, ты играешь не по правилам. Я давно закрыла эту страницу, мне должно быть абсолютно всё равно.

– Ты что там стоишь? Не хочешь присмотреть себе что-нибудь? – удивленно смотрит на меня, застывшую на входе. Я и не заметила, как остановилась у стеклянной витрины перед манекеном с "моим" кружевным бельем.

– Нет, у меня всё есть, – раздраженно отзываюсь я. – Еще одно мне ни к чему. Но тебе, если хочешь, давай подберем.

– По правде говоря, я привела тебя сюда не за тем, чтобы выбрать мне белье.

– Интересно, зачем тогда мы здесь?

– Ты будешь здесь работать.

– Что?

У меня чуть челюсть не отвисла от услышанного.

– Да, тут работает моя знакомая, и я ее попросила устроить тебя продавцом-консультантом на месяц.

– Скажи, что это шутка, – мрачно говорю я.

– Я не шучу, тебе нужна смена обстановки.

– Но не такая же кардинальная, Лен. Я не стану здесь работать.

– Еще как станешь. Иначе сегодня же возвращаешься домой, тебе ясно?

– Ты меня вконец добить хочешь?

– Алекс, ты и так отказалась от реабилитации, – с горькой досадой произносит она. – Заставить тебя я не могу… Месяц, Алекс, всего-навсего один месяц.

– Допустим, а что потом?

– Вернешься домой.

– То есть мне в любом случае придется вернуться? Ну уж нет, Лен, и работать здесь ты меня всё равно не заставишь.

– Тогда остается один выход – билет на самолет и вперед домой, – твердо и безапелляционно.

– Лен, это жестоко.

– А с тобой иначе никак. Посмотри на себя. Как завядший цветок. Сама себя не польешь, вот и приходится помогать. Поливать, так сказать, прям в корень, чтоб без колебаний встала и расправилась пуще прежнего.

– Я не цветок, Лен. Я человек. И я чувствую, что еще чуть-чуть и сорвусь, – надтреснутым голосом бросаю я ей в лицо. – Меня доконала эта чертова никчемная жизнь. Я не хочу, понимаешь? Я ничего не хочу, и знаешь, как это пугает?! Ты думаешь, ты одна всё понимаешь и во всём разбираешься? Нет, Лен! Мне больно и одновременно всё равно, я напугана и в то же время мне плевать на всё! Знаешь, что пугает больше всего? Мысль, что мне больше нет смысла жить. Я не хочу жить. Ты это понимаешь?! – я перехожу на глухой крик, переходящий в истеричный плач. И рядом стоящие смотрят на меня, как на сумасшедшую. Может, так оно и есть, и я сошла с ума. Или это сказываются последствия травмы. Проклятый посттравматический стресс, будь он неладен!

Ленка подбегает ко мне и просит успокоиться, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Тише, тише. Пойдем отсюда, – суетится она, ведет меня к эскалатору. – Обещаю, больше не буду предлагать тебе место консультанта в магазине самого сексуального нижнего белья в Москве. Ты слишком остро реагируешь на трусики.

Она что, пытается шутку забабахать?

– Лен, да что с тобой? – хрипло шепчу я сквозь слезы.

– Нет, Алекс, это что с тобой? Кричишь на весь торговый центр, что не хочешь жить. Ты в своем уме? Ненормальная. Скажи спасибо, что жива осталась. Жить видите ли она не хочет. Точно умом тронулась. Завтра же возвращаешься домой, всё рассказываем твоей маме, и она решит, что с тобой делать, потому что я уже не справляюсь. Психолог тут вряд ли поможет, а психотерапевт будет кстати…


Оно в моих руках сломалось…

Дождь чернотой потек из глаз,

Боль удержать я не старалась —

Потопу дала волю про запас.


Оно в моих руках сломалось…

Собрав магниты между нами,

Взяла в ладонь – рассыпалось:

Впились в кожу мертвыми углами.


Оно в моих руках сломалось…

Хрустальный звон царит в ушах;

Точно воплем диким пронеслось

Внутри рожденное, разрядом в небесах.


Оно в моих руках сломалось…

Чувство, Сердце, Счастье, Завтра —

Их ни грамма не осталось.

В ночи встаю теперь в слезах.

## Глава 8. Встреча спустя месяцы

26 июня 2020.

Пятница.

– Алекс, милая, к тебе пришли, – доносится с первого этажа голос мамы, и я, с трудом оторвавшись от занимательных строчек и отложив исторический сборник на книжную полку, выхожу спустя четверть часа из своей комнаты и нехотя плетусь вниз.

– Кто пришел? – без особого интереса задаю я вопрос, лениво спускаясь по лестнице.

– Это я, – с широкой улыбкой встречает меня на пороге кухни Макс, с чашкой кофе в руках.

– Неожиданно, – хмыкаю я. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду, разумеется, – нагло заявляет он, потягивая кофе, видимо, приготовленное моей весьма гостеприимной мамой. А где она сама, кстати?

– Зачем? – вздыхаю я и глазами ищу маму. – Ты мою маму не видел?

– Видел. Потрясающая женщина. Богиня. Кофе варит она божественный, – весело заявляет он.

– И где она? – немного нетерпеливо бросаю я, обогнув сероглазого парня, загородившего мне проход на кухню.

– Сказала, отойдет на часик-другой, – говорит Макс, хвостом увязавшись за мной, – вроде с каким-то Владимиром встретиться должна.

– Ясно, а тебя, значит, оставила? Одного? – и недоверчиво смотрю на бывшего одногруппника.

– Да, сказала, располагайся, будь как дома.

– А ты, естественно, воспринял это буквально, – бесстрастно комментирую я. Достаю турку и кофейные зерна, сахар и молоко. Пока варю напиток на медленном огне, Макс исследует мой холодильник.

– А ты не обнаглел, парень? – вздернув бровь, обращаюсь я к нему.

– Твоя мать разрешила, – легкомысленно пожимает он плечами и достает квадратный контейнер, в который, помнится, мама вчера сложила мясные рулетики с грибами и сыром.

– Ладно, мне не жалко.

– А если серьезно, меня пригласила твоя мать. Нашла откуда-то мой номер, – уже серьезным тоном сообщает он. Потом, склонившись ко мне чересчур близко, чтобы подцепить со стола вилку, лежащую прямо перед моим носом, мимолетно задевает жарким выдохом чувствительную кожу виска, короткие волоски в области линии роста волос, затем, как ни в чем не бывало, отходит, садится за стол и принимается за трапезу.

– Зачем? – помедлив и смахнув пальцем невидимый шлейф чужого дыхания с виска, хмуро вопрошаю я, после наливаю себе кофе.

– Твоя мама сказала, что ты нуждаешься в друзьях и в поддержке. И поэтому я тут. Алекс, что случилось? – с искренним беспокойством спрашивает Макс, и я, взяв в руки обжигающий сосуд и пригубив горячий напиток, оборачиваюсь к нему, на мгновение застываю в думе, а после сажусь рядом с ним. – Куда ты пропала? Я звонил тебе. Много раз звонил. Мы друзья, помнишь? Давай, расскажи мне, – доверительным голосом просит он, отложив вилку в сторону и дотронувшись до моего плеча, озабоченно заглядывает мне в глаза.

Друзья. Знакомое слово.

– Как там Лера? – проигнорировав его слова, тихо спрашиваю я.

Он, недовольно поморщив нос, убирает руку и отвечает:

– Она в последнее время странная, чересчур тихая. Что еще… А, – вспоминает он, – она всё никак не может сдать последний экзамен. На данный момент закрывает хвосты.

– Отработки до сих пор принимают? – удивляюсь я. – Даже в конце июня?

– Да, подруга твоя уговорила каким-то образом Назарова. Теперь она каждый день к нему ходит отрабатывать, рефераты пишет дополнительные, в кабинете его порядок наводит.

– Понятно. А сегодня она тоже там, не знаешь? – Покусывая губы, я задумчиво сверлю кофейную гущу в чашке.

– Насколько знаю, должна быть в универе… Алекс? Прошу, расскажи мне, что с тобой произошло? – Мой друг не оставляет попытки разговорить меня, упрямо продолжает допытываться: – Это как-то связано с теми документами, которые ты просила меня найти? Так я нашел, звонил тебе по этому поводу, ты трубку не брала. Я бы приехал, если бы знал, где ты живешь, – с досадой в голосе произносит парень. – Теперь-то я знаю. Позвонила бы мне твоя мать тогда, еще в декабре… – с сожалением добавляет.

– Макс, бумаги больше не нужны, – спокойно прерываю я его затянувшуюся речь. – Егор в тюрьме, и не спрашивай почему.

Парень изумленно уставился на меня.

– А что…

– Не спрашивай, – мигом жестко пресекаю я его вопрос.

– Что с тобой случилось? – осторожно, затаив дыхание, тихо интересуется он, вопреки моим же словам.

– Парень бросил. Всё? Я утолила твое любопытство?! – раздраженно бросаю я и вскакиваю.

Всё ему, черт возьми, расскажи!

Пусть лучше думает, что я такая ненормальная из-за расставания с парнем, чем узнает всю правду. Все такие любопытные кругом, диву даюсь! Всё им поведай, всё им выложи. Сначала София, потом Владимир, а теперь еще и этот… друг.

Ладно, признаюсь, от Софии я скрывать не стала, поделилась с ней обо всём, что со мной приключилось за последние полгода. Она даже слезу проронила, меня же мой собственный рассказ ничуть не вывел из душевного равновесия, будто говорила не о себе, а о ком-то постороннем. Никаких слез. Никакой боли, тоски, сожаления, отвращения, страха, ужаса во время беседы с Софией я не почувствовала.

А Владимира послала куда подальше со своим добродушием и вездесущей жалостью. Один раз даже приобнять хотел, но я его оттолкнула и в гневе выплеснула на него все свои подозрения касательно их с мамой отношений. Это было в мае, я только-только вернулась домой. Лена привезла меня и вручила маме, как и обещала. Рассказала ей всё. Мать чуть в обморок не грохнулась, давление поднялось. А потом они с сестрой поссорились, и Лена уехала. Мать вначале пыталась поговорить со мной по душам, я игнорировала ее попытки, потом та в отчаянии поделилась с «горем» со своим бойфрендом. И тот, к моему бешенству, начал меня жалеть. И я тогда не сдержалась, и много чего ему наговорила, всё, что о нем думаю. Потом и маме досталось пару обидных слов. Она пыталась встрять между нами и помирить. В итоге, Владимир громко хлопнул входную дверь, яростно пообещав, что в этот дом он больше не ногой, а мать с трудом сдерживала подступающие слезы. Я тихо проронила «прости» и заперлась в своей комнате. С тех пор с Владимиром мама встречается где угодно, но только не здесь, боясь вызвать очередной приступ ярости как у него, так и у меня. А еще она начала водить меня к психологам, к психотерапевтам, но всё напрасно: в присутствии незнакомых мне людей я просто сидела и часами молчала, слушая их методы «лечения», едва удерживалась, чтобы не закатить глаза. Порой они несли откровенную чушь. Мне было жаль их пациентов и потенциальных клиентов. Хотя, может и не жаль. Ни жалости, ни какой-либо другой эмоции во мне не было. Ничто не могло вызвать во мне подобные примитивные чувства. Легко стало жить, просто.

Иногда, правда, я не выдерживаю и взрываюсь. Редко, но метко. Как сейчас. Отчего-то контролировать гнев у меня получается не очень хорошо.

– Всё хорошо. Успокойся. – Макс встает позади меня и мягко обнимает со спины. – Всё будет хорошо, – тихо повторяет он, зарывшись носом в мои волосы.

Я не противлюсь, позволяю себя обнимать. Не знаю почему, объяснений не нахожу.

Так тихо, лишь шумное дыхание разрывает тишину кухни. Наше с ним дыхание. Проходит, наверное, минуты две, прежде чем в голову приходит мысль отстраниться.

– Пусти, пожалуйста, – спокойным, тихим шепотом прошу я, и парень неохотно выпускает меня из объятий, опускает руки, но потом внезапно хватает за плечи, разворачивает резко к себе и целует. Целует жадно и отчаянно. Опешив на миг от такой наглости, я застываю, не сразу сообразив оттолкнуть его от себя. Он стремительным теплым вихрем врывается в мой рот. И я, не до конца понимая, что творю, неожиданно для себя самой же отвечаю ему. В непонятном порыве поддавшись вперед и прильнув к чужой груди, страстно целую жесткие губы, переплетаю наши языки. Чувствую необъяснимую тягу к давно забытым ощущениям. Словно всё внутри меня хочет вернуть их, и более того, раскрыться полностью, позволить себе продолжение, разрешить этому парню, кем бы он ни был, целовать не только мои губы. Однако осознав это, я тотчас отстраняюсь. Как ошпаренная, отскакиваю от Макса. Тот выглядит крайне взволнованным и растерянным.

– Алекс… – порывается он что-то сказать, делает неуверенный шаг ко мне, но я незамедлительно обрываю, выставив перед собой руку.

– Никогда, – мрачно говорю я. – Никогда больше не смей меня целовать. Ты понял?

На секунду в помещении застывает тишина. А жадный взгляд Макса в тщетных попытках понять меня бегает по моему лицу.

– Понял, – опустив глаза, с горечью произносит Макс, потом хватает со стула черную легкую ветровку с капюшоном и торопливо двигается к выходу, на пороге вдруг резко останавливается и, не обернувшись, бросает через плечо:

– Бабушка просила тебя зайти к ней. Не знал, что вы общаетесь.

– Если бы ты уделял ей больше времени, давно был бы в курсе, что София давняя подруга моего деда. И моя тоже. Она мне как бабушка.

– Ты знала? – не выдержав, Макс оборачивается.

– Что именно? – скрестив на груди руки, смотрю на него.

– Что она моя бабушка, – с толикой обиды уточняет он.

– Знала.

– Почему мне не сказала?

– А должна была?

– Ну… да, могла бы поставить в известность, что наши семьи давно дружат.

– И что бы это изменило?

– Всё. Это изменило бы всё, – с сожалением замечает он.

– Тебе пора, – спокойно напоминаю я направление его движения. Кажется, он собирался уходить, так пусть уходит.

– Я еще вернусь, – решительно роняет, – в конце концов, мы друзья.

– Вот именно, помни об этом.

Подарив мне напоследок долгий и полный тоски и печали взгляд, Макс уходит. Слышу глухой хлопок парадной двери.

Так, что это было? Зачем был нужен этот поцелуй? Ладно, бог с ним, уже завтра я о нем забуду. Мне срочно нужно было что-то сделать. Что же это? Ах да, разыскать Леру в универе и поговорить с ней. Но чтобы не было никаких сюрпризов, нужно кое-что выяснить, а для этого мне нужен ноутбук…


Практически пустынные коридоры. Лишь кое-где мелькают студенты-отработчики, раздраженные и негодующие профессора, которым приходится в этот солнечный день сидеть в душном кабинете и сурово отчитывать своих нерадивых студентов за неуспеваемость и «немыслимую безответственность», как горячо выразился один из преподавателей, мимо кабинета которого я прошла буквально минуту назад.

Итак, двигаясь по коридорам, я то и дело слышу то чьи-то приглушенные голоса, то повышенный тон, ропот преподавателей, доносящийся из приоткрытых из-за духоты аудиторий. Но где же Лера? У кого не спрашиваю, никто не знает. Макс говорил, что она должна быть где-то здесь, в университете. В кабинете профессора Назарова я ее не нашла.

Я понимаю, она скорее всего обижена на меня, и, возможно, даже не захочет меня видеть. Но попробовать-то стоит наладить отношения. Да хотя бы поставить в известность, что вот она я, приехала.

Ищу подругу по всему корпусу, заглядываю в каждый его угол, но ее нигде нет. Как сквозь землю провалилась. Не спеша плетусь по знакомому коридору и вдруг лицом к лицу сталкиваюсь с человеком, которого меньше всего ожидала увидеть. Его не должно было быть здесь. В СМИ говорилось, что у него крупный проект в Италии и на данный момент он находится там, по уши в делах и ни секунды свободного времени. Чертовы журналисты, никогда нельзя им верить!

Игорь выходит из своего кабинета и изумленно застывает при виде меня. И пока он не опомнился, я резво разворачиваюсь и устремляюсь назад по коридору.

– Алекс! – окликает меня знакомый голос, и я вынуждена остановиться. Хотя бы по причине того, что лишнее внимание нам ни к чему. Студенты нет-нет да появляются из ниоткуда.

Едва обернувшись, оказываюсь схваченной под локоть сильной, мужской рукой. Игорь бесцеремонно тащит меня к себе, наплевав на свидетелей. Есть ли таковые – я даже не успеваю заметить, поскольку за считанные секунды мы преодолеваем расстояние до его кабинета и он заталкивает меня внутрь, закрыв за собой дверь. Я даже возразить не успеваю.

– Ты вернулась, – словно не веря выдыхает он, в упор глядя на меня. Призрака что ли увидел?

– Зачем я здесь? – равнодушно бросаю я, спокойно освобождая локоть от захвата. Он прослеживает за моим движением и виновато произносит:

– Прости… Алекс, нам нужно поговорить, – собравшись с мыслями, вдруг заявляет мой бывший парень.

Надо же, когда-то и я просила его о том же.

– Да? И о чем же? – сухо интересуюсь я, сделав шаг назад.

Мужчина задумчиво хмурится, словно решает, сказать что-то или же промолчать. О чем бы он сейчас не думал, какой бы усиленный мыслительный процесс не происходил на данный момент в его голове, мне это совершенно не интересно. Вот ни чуточку меня это не заботит.

По его лицу я всё же понимаю, что он решил о чем-то промолчать, или же не спрашивать. Вместо этого Игорь задает другой вопрос:

– Почему ты уехала? – голос, полный непонимания и тоски. Он порывается приблизиться, но я не позволяю, предупреждающе выставив перед собой руку. Второй раз за день, подсказывает разум. Скоро этот жест, пожалуй, будет сопровождать меня всегда.

– Не подходи, – строго говорю я, и он остается на месте, растерянно глядя на меня. – Я уехала, потому что была тебе не нужна. Вернулась, потому что поняла, что ты не нужен мне. Больше не нужен. Всё? Я ответила на твои вопросы? Могу идти?

– Так значит? – Едва заметно кивает, на лице читается глубокое страдание. После паузы добавляет: – Но ты нужна мне.

Быть может, когда-то эти печальные глаза и могли растопить мое сердце, однако то время уже давным-давно кануло в Лету, сейчас же – другая эпоха. Мне абсолютно всё равно. Порой меня это пугает, но я осознаю, что жить без эмоций стало намного легче.

– Ничем не могу помочь, – беззаботно пожимаю плечами. – Если у тебя всё, то я пойду. – Обхожу ошеломленно стоящего в дверях Игоря и берусь за ручку. В последний момент оборачиваюсь и говорю: – И еще кое-что… – (Он мгновенно оборачивается.) – Хочу напомнить тебе, что я сдала твой предмет, так что ты больше не мой преподаватель. Ты не можешь вот так запросто вызывать меня к себе и устраивать допрос. И более того, силой затаскивать в свой кабинет. Я в академическом отпуске, в конце концов.

– Ты изменилась очень, – говорит Игорь, заглядывая мне в глаза. Видимо, выискивает на дне двух пустошей старую Алекс. Тот теплый огонек, что всегда сверкал в моих глазах. Даже тогда, когда было совсем гадко и холодно.

– Изменилась, – соглашаюсь я, пустым взглядом смотря ему в лицо. – Разочарован?

– Нет, – емкое и четкое. Одно слово – а такой бальзам на душу. Или показалось? И мне нет совершенно никакого дела до его отношения ко мне? Что я чувствую? Светлый лучик надежды? Да нет, я давно утратила все надежды… В последнее время самоанализ дается мне с трудом. Частенько я не понимаю, что я чувствую, что должна чувствовать в конкретной ситуации. Как-то всё одинаково серо. Уныло. Бессмысленно. Бесполезно. Безразлично. Отчужденно. Всё равно. Но… пусть я больше ничего не чувствую, это его слово прошло насквозь и вонзилось каким-то образом в мозг… или в сердце – пока не поняла точно.

– Моя Алекс может быть любой, – через секунды добавляет он.

"Моя". Еще один выстрел в рецепторы. Слово, которое я когда-то любила. Слово, что исходило именно из его уст.

– Твоей Алекс больше нет, Игорь. Она сломалась, – совершенно спокойный, ровный голос.

– Я починю, – едва ли понимая, твердо обещает он, хватая мои плечи и вглядываясь в лицо.

– Это вряд ли.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтоб ты меня чинил. Не хочу возвращаться в мир, где всем правят эмоции. Там больно… и одиноко… – на мгновение задумываюсь, погрузившись в давно забытый омут. Резко начинает всплывать марш картинок в памяти. Почему это происходит? Как это убрать? Как препятствовать своей эмоциональной памяти? Буря ярких эмоций галопом проносится в голове, словно я и не пребывала все эти месяцы в пустоте. Остановите это, ради бога! – Мне пора, – быстро бросаю я, разворачиваюсь и, не обращая внимания на последующий оклик Игоря, стремительно ухожу. Мне нужно разобраться и найти ответ на вопрос: что со мной? Однако я знаю точно: новая Алекс будет бороться и не даст прежней Алекс вернуться.


Касанием руки ты боль мою тихонько забери,

Обними меня, прижми к себе, дышать как – покажи.

Над пропастью стою я, манит глубиною та,

Упасть готова я, сном забыться мертвым навсегда.


Теплом своим, горячим сердцем ты меня согрей,

Приюти в каморке у себя: в твоей душе теплей.

Я продрогла, не чувствую себя, не узнаю,

Торнадо мыслей в голове, но молчу, не говорю.


Веди меня, не отпускай, за руку держи всегда,

Печаль сотри, тоску убей, избавь от боли, льда.

Ты слышишь плач внутри меня? Жуткий звон стекла?

А как бьется на осколки хрупкий орган? Да?


Если не всё равно тебе, из ада забери меня.

Если я тебе нужна, верни всё вспять, верни меня.

(Голос Подсознания)

## Глава 9. Подруга

26 июня 2020.

Пятница.

Подругу в университете я так и не нашла, поэтому поехала домой. В крайнем смятении и с бешено бьющимся сердцем. Не могла объяснить свои чувства, сознание металось в этом сумасшедшем клубке эмоций, картины воспоминаний непроизвольно прокручивались в голове, и потому, уже подъезжая к дому на такси, вновь их заглушила, запретила себе думать о них, о нем, обо всём, что подкидывала мне нежеланная память. Это как окунуться в круговорот навязчивых мыслей, в мучительный, непрекращающийся кошмар, а потом с трудом вылезти, выкарабкаться из этого тягучего, безжалостно засасывающего болота, грязного и мерзкого. И я, к своему облегчению, сумела таки дотянуться до ветки мертвого дерева; оно спасло меня, предоставив остро нуждающемуся в помощи вожделенную опору, тишину. Я вылезла, перевела дух, и больше не хочу туда, в этот причиняющий адскую боль мрак.

В последний раз перевожу дыхание, закрываю все внутренние двери на замок и с ясной головой вхожу в дом. И, к своему немалому изумлению, обнаруживаю в своей комнате подругу, замираю в дверях.

– Лера? – Я недоверчиво уставилась на нее. – Ты здесь?

Она лежит на моей кровати лицом к потолку и держа в руках деревянную, покрытую бронзовой пудрой шкатулку для украшений в форме сердца. Услышав мой голос, бросает короткий взгляд в мою сторону.

– Привет, Алекс, – встречает меня с радостной улыбкой, что весьма неожиданно, принимая во внимание наш с ней последний разговор, который, к слову сказать, состоялся по телефону и не был из числа приятных. – Затейливая вещица, раньше я ее у тебя не видела, – продолжает она рассматривать мое сердце. Повертев еще немного в пальцах, кладет подарок Евгения обратно на столик. Да, еще один. Этот мужчина вообще завалил меня подарками прямо перед моим отъездом, а еще сказал, что будет скучать, что бы это ни значило, и обещал приехать, как только сможет.

Стою и по-прежнему не понимаю, что Лера здесь делает, как оказалась тут, когда должна была быть в другом месте.

– Твоя мать мне еще с утра позвонила, сказала заглянуть к тебе, – отвечает Лера на мой немой вопрос, поднявшись и усевшись на кровати, – а я вот только-только освободилась и приехала, – пожимает плечами.

А мама, оказывается, не только Максу позвонила. Хм, вот, значит, какой путь она избрала. А ее вчерашние заверения в том, что она больше не потащит меня на эти ужасно удручающие сеансы терапии к не менее ужасным и угнетающим своей неприятной аурой психотерапевтам, оказались правдивы. Обещала – сделала. Но она умолчала, что избрала новую тактику борьбы с моей «бедой». Надеюсь, она не решила созвать всех, кто каким-то образом связан со мной. Всех друзей, знакомых, малознакомых, сокурсников и… черт возьми, бывших!

– Привет, – запоздало отзываюсь я, поморщившись от грядущих перспектив, потенциального развития событий. Хоть бы я не оказалась права.

Стряхнув с себя неприятное предчувствие, делаю шаг к кровати и сажусь рядом с Лерой.

– Я скучала. – Внезапно ее голубые глаза наполняются влажным блеском, улыбка меркнет, а голос подводит и невольно переходит на жалкий шепот. – Почему ты не сообщила, что вернулась? – Она вот-вот разревется.

В ответ я тянусь к ней и обнимаю, крепко и бережно, утешая, глажу по спине. Она шмыгает носом, уткнувшись лицом мне в плечо. Я же остаюсь совершенно бесстрастной, спокойно проживая момент воссоединения с лучшей подругой.

– Лер, прости, я… не могла никого видеть, не хотела, – решаю быть с ней честной. – Я и сейчас не уверена, что готова вернуться. И вообще… буду ли прежней когда-либо. Я оставила всё в прошлом. – (Подруга замирает на моем плече, затаив дыхание.) – Невероятно и… забавно. Наверное, мама рассчитывала, что в твоем положении окажусь я, буду, точно как ты сейчас, плакать на чужом плече, выпустив из себя чудовищную лавину горечи и отчаяния, затаенную боль и тщательно скрытое под миллионами разномастных дверей, замков, сейфов душевное страдание. Но ничего этого нет, мама просчиталась, она ошиблась. Во мне ничего не осталось. Это и есть ее главное заблуждение – она считает мое состояние временным, обратимым. Но это не так. Мама ведь тебе сообщила, как прошли месяцы моей самостоятельной жизни? Вернее, чем они закончилась? – уточняю я.

– Нет, Алекс, она ничего мне не сказала, – чувствую плечом, как моя подруга мотает головой, – сказала, что это не ее тайна. Сказала, если ты, Алекс, захочешь, расскажешь сама.

Стало быть, мать держит слово. Хорошо.

– Ты действительно хочешь знать, что со мной произошло? – спрашиваю я всё тем же абсолютно ровным, спокойным тоном, после чего чуть отстраняюсь и пристально смотрю в ее заплаканные глаза. – С тобой-то что случилось?

Ее губы начинают дрожать, а по щеке ползут слезы сердечной боли. Кажется, я уже догадываюсь, о чем пойдет речь.

– Данила, он… он бросил меня, – осипшим голосом шепчет она, и вновь в отчаянии падает в мои объятия.

Судя по ее состоянию, случилось это сравнительно недавно.

– Когда это произошло?

– Завтра будет месяц, как он ушел от меня, – рыдает она в голос.

Месяц? Ничего себе.

– Ты влюбилась в него, да? По-настоящему влюбилась? – догадываюсь я. Никогда Лера еще не переживала расставание так болезненно и… долго.

Подруга едва заметно кивает.

– Господи, почему так больно? – хриплый и надрывный голос. – Почему так невыносимо хочется умереть?

Принимаюсь гладить ее по голове, стараясь успокоить.

– Это пройдет, – не до конца уверенная в своих словах, говорю я. Со мной, возможно, и случилось чудо, и я забыла, что такое любить от слова совсем. Но я также понимаю, что я – отдельный случай. Авария, кома – это тот переломный момент, который изменил всю мою жизнь. Изменил меня.

Слышала, есть два варианта возвращения с того света. Первый – человек, уже переживший смерть, начинает бояться всего на свете, становится чрезвычайно мнительным, с параноидальными заскоками и порой с реальным завихрением мозгов. Второй же – однажды почувствовав смерть, больше не боится умереть, не видит ни в чем опасности, лишается любых, даже ранее беспокоящих, годами не дающих житья страхов. И вот я отношу себя ко второй категории посткоматозников. Во мне ни грамма страхов, ни комплексов, ни волнения по поводу чужого мнения. Мне плевать, что скажут обо мне другие. И в чувстве пофигизма есть нечто прекрасное, то, что тебя освобождает от общепринятых норм, правил, моды на «идеал». Ты наконец понимаешь, что это так глупо – добиваться чьего-то расположения, одобрения, следовать мировой моде, пытаться слиться с яркой толпой, по факту оказавшейся серой безликой массой, где люди с одинаковым навязанным мировоззрением пытаются вовлечь в свои ряды новых и новых последователей. Говорю же, глупость несусветная – пытаться из одного серого мира войти в другой, в более грязный и гнилой, теряя свою индивидуальность и природную уникальность. Но я это к чему? К тому, что можно самому раскрасить свой серый мир в яркие краски, не следуя ни чьим наставлениям и «полезным» советам. А еще можно, как я, забить на всё и принять свою серость за уникальность, за истинное чудо в твоей жизни, принять всё как есть, забыть о глупых предрассудках, взглянуть на давешние несправедливые предубеждения и переосмыслить их заново. Не идти на поводу чужого мнения. Быть собой и не стесняться этого. Найти новые приоритеты – хоть у меня это еще не очень получается, ведь я не знаю пока, куда двигаться дальше. Впереди размытые дороги, в глазах плотная пелена. Но кое-что я уже твердо решила для себя. Отныне мне больше не нужна любовь, это разрывающее во всех смыслах чувство болезненной привязанности, которое ни к чему хорошему не приведет. Люди уходят, хочешь ты этого или нет, а их словам смысла верить нет, они забывают свои обещания. Поэтому я больше не жду ничего от них. Ни поддержки, ни тепла, ни фальшивых обещаний. Ожидание чего-то хорошего, вечного и безусловного когда-то привело меня к разочарованию. И я больше так не хочу. Нет ожиданий – нет разочарований. И это правильно. Никто по сути никому ничего не должен. А свойство людей – постоянно, каждый божий день, жить ожиданиями, а спустя время неизбежно разочаровываться в собственных, придуманных в голове идеалах, образных представлениях, как всё должно быть, как правильно, как нужно. Это абсурд, эгоизм в чистом виде – подстраивать под себя весь мир.

Что же касается Леры, она сама должна пережить это, чувство потери и раздавленности, должна прийти к своему собственному умозаключению. Да-да, именно умозаключению. Когда сердце разбито, а его острые, ядовитые стекла впиваются в плоть, нужно приложить неимоверные усилия, чтобы переключить видение мира и конкретной ситуации в режим «рабочего головного мозга». Любовь – такая хитрая вещь, отключающая напрочь разум. Думать сердцем человек, увы, не умеет, а с глубоко раненым – тем более. Лера сильная девушка, думаю, она переживет эту боль, включит голову, подумает и решит наконец взять себя в руки и не убиваться понапрасну из-за какого-то там придурка… Это в теории. Но ведь на практике не всё так просто, да?


Сижу в столовой одна за огромным столом, поедая простенький овощной салат и думая на тем, что этот день не совсем похож на предыдущие. Мама точно что-то затеяла. Что-то стремительно надвигается, активно набирая обороты. Интуиция? Может быть, может быть.

– Алекс, милая, ты одна? А где Лера? – на кухне с горой клубники в изящной плетеной корзине появляется мама, ставит на дальний конец стола и направляется к шкафчикам.

Значит, в саду была всё это время, ягоды собирала. Опять варенье собралась делать, понимаю я.

– В моей комнате. Спит. – Пожимаю плечами и возвращаюсь к своему легкому ужину. Но подняв случайный короткий взгляд на мать, усевшейся перед корзиной с огромной пустой чашкой в руках, наталкиваюсь на явное недоумение, читаемое в глазах напротив, и с усталым вздохом роняю: – Ты бы сначала поинтересовалась у нее, что происходит в ее жизни, как она себя чувствует, не нужна ли ей самой психологическая помощь, прежде чем приглашать ее ко мне с целью помочь, приободрить, заставить улыбнуться и «вернуть к жизни», как ты любишь повторять. Знаешь, мам, я не одна в этом мире, у кого завелись тараканы в голове. Не я одна «нуждаюсь в помощи», – продолжаю использовать ее же слова и реплики, которые та неустанно любила повторять перед каждой встречей с психологом или психотерапевтом, пытаясь достучаться до меня и призвать здравый смысл, благоразумие, заверить в необходимости, в целесообразности лечебных бесед, включающих в себя очередную авторскую уникальную методику. По факту же, это было очередное копание в мозгах, завуалированное за красивой формулировкой и специальными профессиональными терминами. Громкие слова, а итог один – скука смертная выслушивать их речи и беспомощные попытки завязать со мной диалог, вызвать здоровый эмоциональный отклик. Какую только эмоцию эти специалисты не пытались у меня вызвать! Но в конечном итоге у них получалось только одно – вызвать затяжную апатию. После таких утомительных сеансов я целыми днями лежала в своей постели, тупо глядя в потолок. Мама обреченно вздыхала, а потом выискивала мне нового специалиста, возлагая на него надежды, которые не оправдали предыдущие его коллеги. – У моих друзей тоже жизненные трудности, они не обязаны скакать возле меня и пританцовывать, веселить и сопли подтирать, – с раздражением заканчиваю я и, резко вскочив, бросаю на стол вилку, та звонко ударяется о край тарелки, отскакивает; хватаю с колен вафельное полотенце и, яростно сжав в кулаке, отправляю туда же, на стол, после чего ухожу к себе.