Фантастический Калейдоскоп: Механическая осень

Авторы: Лещенко Александр, Кокоулин Андрей, Филипович Антон, Кельманов Артём, Камардин Валерий, Странник Дарья, Кутман Евгения, Книга Игорь, Ахундов Кирилл, Мельникова Марина, Румянцева Марина, Бересток Олеся, Арилин Роман, Резников Сергей, Карапапас Станислав, Нилсен Энни, Федосеев Алексей, Лобов Андрей, Шальнева Мария

Редакторы-составители Александр Лещенко, Антон Филипович

Иллюстратор Марина Румянцева

Дизайнеры обложки Марина Румянцева, Антон Филипович, Александр Лещенко

Вёрстка Александр Лещенко

© Александр Лещенко, 2023

© Андрей Кокоулин, 2023

© Антон Филипович, 2023

© Артём Кельманов, 2023

© Валерий Камардин, 2023

© Дарья Странник, 2023

© Евгения Кутман, 2023

© Игорь Книга, 2023

© Кирилл Ахундов, 2023

© Марина Мельникова, 2023

© Марина Румянцева, 2023

© Олеся Бересток, 2023

© Роман Арилин, 2023

© Сергей Резников, 2023

© Станислав Карапапас, 2023

© Энни Нилсен, 2023

© Алексей Федосеев, 2023

© Андрей Лобов, 2023

© Мария Шальнева, 2023

© Марина Румянцева, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0059-4884-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Роботы, осень и все-все-все (предисловие)
Александр Лещенко

В серии «Фантастический Калейдоскоп» эта антология должна была выйти второй. Ну не прямо эта, однако я хотел, чтобы вторым сборником шёл сборник фантастических рассказов. Он был бы чем-то похож на первый. Только если «Генератор Страхов» – наша самая первая антология – представлял из себя сборную солянку из тёмных жанров, то вторая антология – тоже солянка, но из жанров фантастических.

Но время шло, мы выпустили уже два других сборника, «Шёпот грёз безумных» и «Ктулху фхтагн!», а «вторая солянка» всё откладывалась. Так можно было и вовсе отказаться от идеи…

Но спасибо моему соредактору – Антону Филиповичу, который периодически напоминал мне о том, что в названии нашей серии есть прилагательное «Фантастический». К тому же Антон, когда я делился с ним планами по развитию серии, предлагал и свои идеи для сборников. И тем самым волей-неволей возвращал меня ко «второй» антологии, которая второй быть уже никак не может.

А я от хороших идей не отказываюсь. Особенно – если они мои собственные.

В общем, когда я всё-таки решил взяться за идею «фантастической солянки» всерьёз, то решил использовать в качестве основного рассказа для сборника соавторский рассказ Антона «Механическая осень». Раз соредактор, так или иначе, постоянно отсылал меня к старой идее, то пусть теперь его рассказ и отдувается.

Хе-хе.

Кстати, соавтор рассказа Марина Румянцева. И она же нарисовала обложку антологии. Обложка, как не трудно догадаться, по мотивам соавторской истории.

Мерси, Марина!

Между прочим, рассказ «Механическая осень» смог за себя постоять и не только дал название для антологии, но и задал ей тему. Даже две темы.

Роботы и Осень.

Однако я не собирался полностью отказываться от идеи сборной солянки. Нет, ничего не имею против тематических антологий. Даже люблю их. Но у них, на мой взгляд, один большой минус. Предсказуемость. Если антология про зомби, то в первом рассказе будут живые мертвецы. И во втором. И третий тоже не обойдётся без ходячих трупов. То же самое можно сказать и про антологии с темой «Роботы» или темой «Осень». Две темы – уже лучше. Но не намного.

Поэтому у антологии три темы:

1) Роботы

2) Осень

3) Свободная тема

Интересно, что когда я начал собирать рассказы для антологии, то среди них стала доминировать ещё одна тема – Постапокалипсис. Забавно, что в истории «Механическая осень» она тоже присутствует. Есть и несколько «космических» рассказов, но, в целом, остальные произведения на разные темы и в разных жанрах. Есть даже что-то типа «лавкрафтовского» боевика. Ха! Или же история, которую я бы отнёс к биопанку. Хм, вроде же есть такой фантастический жанр?

И ещё раз упомяну добрым словом Антона, так как в этот раз он выступил не только в качестве моего соредактора, но и в качестве полноправного составителя антологии. Так или иначе, но именно он нашёл добрую половину историй для сборника. Поэтому, если бы не Антон, то антология была бы другой. Точно – меньше. И, возможно, – не такой интересной. Всё-таки жанровые предпочтения у нас несколько отличаются.

Большое Спасибо, товарищ соредактор-составитель!

Было прикольно с тобой работать: составлять сначала список авторов, а затем уже и список рассказов. А потом приходить к какому-то общему знаменателю – не все авторы согласились и не все рассказы нам понравились. Надеюсь, что в будущем сделаем с тобой ещё не одну антологию. Опыт был бесценный – такое за деньги не купишь!

Ну а напоследок позволю себе Топ-16 рассказов из антологии «Механическая осень», которые понравились больше всего. Распределение в топе по местам весьма условное: просто кто-то должен быть первым, а кто-то последним.

– Топ-16 —

1) Ника

2) Травник

3) Боевая кукла наследника Тутти

4) Форма для смерти

5) Дорогая Ави

6) Цвет настроения С

7) Без связи

8) Прерванный ритуал

9) Предельное число

10) Механическая осень

11) Остров ненужных вещей

12) Недетские игры

13) Снегобелка и месть монгов

14) В начале XIX-го века

15) Будущего не существует

16) Комната львёнка

2 января, 2023;

Ростов-на-Дону.

В начале XIX-го века
Игорь Книга

Не сказать, чтобы Мишке сильно нравилось ходить в школу через парк, но что-то хорошее в этом было. Плохим было то, что городские власти уборкой парка занимались не часто. Денег выделяли недостаточно, да и работники не напрягались.

А ещё мама, по блату, записала Мишку в детский театр-студию рядом с тем же парком. Худрук смерил пятиклассника взглядом Станиславского и определил на роль дворника. Мишка, понятное дело, не обрадовался, потому как в пьесе вальсировали офицеры и дамы в костюмах начала XIX-го века, свысока поглядывая на «простолюдина».

Роль мальчику не давалась, и худрук поставил условие: пять дней по утрам мести дорожки в парке – чтобы «образ поймать». Барщина, по-другому не назовёшь. Плюнуть бы на это всё, но расстраивать мать Мишке не хотелось. В понедельник, едва рассвело, мальчик прихватил из подвала старенькую метлу и отправился ловить образ в туманной дымке.

Мёл Мишка минут пятнадцать, когда в небе громыхнуло, запахло грозой, и кто-то кашлянул. Из тумана материализовался мужик с метлой. Борода лопатой, картуз, фартук, сапоги – всё, как в XIX-веке. Мёл мужик широко, сгребая листья в кучи. Мишка хотел было поздоровкаться, но тут в небе вновь громыхнуло, туман сгустился и незнакомец исчез. На следующее утро всё повторилось точь-в-точь.

Парк начал преображаться. Народ в городке оживился, слухи всякие поползли. Одни говорили, что утренний дворник – это известный маг, обнаруживший в парке источник вселенской силы. Другие, что знаменитый актёр репетирует накануне съёмок сериала. А третьи уверяли, будто это испытание робота перед космическим полётом на орбитальную станцию.

Тут ещё предвыборная кампания за кресло мэра грянула, самый смекалистый и предложил: а давайте за призрачного дворника проголосуем? От нынешних властей толку мало, а этот реально чистоту наведёт. Зачин поддержали художники: на здании театра-студии появилось чёрно-белое граффити с изображением народного кандидата.

Но власть не спала, власть бдела. Утром в парке загудели беспилотные уборочные машины, не XIX-й век на дворе. И вроде хорошо и правильно стало, только дворник пропал. Мишку это огорчило, да и не только его – полюбился народу колоритный волонтёр.

Природа, как оказалось, тоже не спала: ночью городок накрыла буря. Крыша ангара, где уборочные машины стояли, завалилась, и вся техника пришла в негодность.

Поутру Мишка пришёл в парк. Холодно, сыро и пусто на душе. Вдруг, за спиной кто-то кашлянул, мальчик обернулся.

– Привет Миша, – улыбнулся худрук. – Чего не появляешься на репетиции? Дружище, от нас так просто не отделаться. А ну, дворянство, покажем класс!

Юные дамы и офицеры с мётлами наперевес ринулись на уборку. И понял Мишка, что не самая слабая досталась ему роль. И призрачный дворник улыбнулся с граффити, и небо подмигнуло облачком, и багряных листьев хоровод закружил вальсом. Совсем, как в начале XIX-го века…

День Сбоя Универсальной Машины
Александр Лещенко, Мария Шальнева

«Компания «Роботекс» с гордостью представляет всем новую версию своего главного детища – «Универсальная Машина-III» или «УМ-III». В отличие от предыдущей линейки продукта, в которой выпускались только роботы, в новой будут выпускаться и киборги. Принципиальные отличия робота от киборга вы можете посмотреть на сайте www.robotex.com.

Если же не вдаваться в технические детали, то скажем, что киборги больше похожи на людей, так как их металлическая оболочка скрыта под синтетической кожей. И теперь ваш ребёнок не будет бояться робо-няни из-за металлического блеска и неживых немигающих глаз, а на вашу робо-секретаршу станет намного приятнее смотреть.

Кроме того, у киборгов будет намного больше функций и возможностей апгрейда. Так, например, они могут быть не только хорошими помощниками по дому, но даже и сексуальными партнерами».

Из официального пресс-релиза компании «Роботекс» по случаю запуска новой серии «УМ-III».

***

Конечно, как и у предыдущей модели роботов – «УМ-II», у «УМ-III» имелись определённые недостатки и недоработки.

Так, одна из робо-нянь чуть не закормила малыша до смерти манной кашей; а в другой раз школьники-подростки взломали двух роботов-водителей автобусов и устроили гонки прямо в центре города.

Однако самым неприятным случаем было, когда киборг застал свою хозяйку, развлекающейся с двумя другими киборгами. У него что-то перемкнуло в голове – он убил их всех, а сам покончил жизнь самоубийством, что в принципе было невозможным, так как такое не закладывалось в программу.

Но все эти сбои, неполадки и несчастные случаи не идут ни в какое сравнение с тем, что случилось 20 января 2158-го года. Этот день стал самым чёрным днём в истории человечества. В этот день универсальные машины сошли с ума и в течение одного часа убивали людей по всему миру. В этот день погибло 250 миллионов человек. И именно этот день впоследствии и окрестили – «День Сбоя Универсальной Машины».

Как выяснилось впоследствии, во всём был виноват один человек – американский хакер Тони Фишер. Его приговорили к 25-ти пожизненным заключениям. Уже после суда журналист «Нью-Йорк Таймс» взял у него интервью.

– Тони, каково это – быть убийцей 250-ти миллионов человек?

– Слушай, чувак, если бы я был реальным маньяком, я бы сказал: «О да, охренеть! Попробуйте побить мой рекорд!» Но я не какой-то конченый психопат, которым меня пытаются изобразить. Мне жаль всех этих людей, и я не хотел, чтобы так случилось.

– Но ведь это именно вы написали вирус «Короткое Замыкание» и заразили им систему управления «Универсальными Машинами»?

– Да, это я написал «Короткое Замыкание», – в голосе Тони слышится гордость за своё детище. – И он хорошо трахнул все системы «Роботекс»: не только управление машинами, но и систему безопасности тоже. Но я никогда не закладывал в свой вирус того, что потом стали творить роботы и киборги. Как и все хакеры – такое ещё с 20-го века повелось – я хотел сказать: «Эй, чуваки, не доверяйте вы этим железным коробкам! В какой-то момент их может замкнуть, и тогда вам будет полный капец!!»

– Да, полный капец настал для 250-ти миллионов человек по всей Земле; 500 миллионов стали инвалидами и калеками; и больше 1-го миллиарда оказались в больницах с ранениями разной степени тяжести.

– Слушай, чувак, я же сказал: я никому не хотел сделать плохого, а ты продолжаешь гнуть свою линию! Если так и дальше пойдёт, то я скажу тебе: «аста ла виста, бэби», и на этом мы закончим интервью.

– Хорошо, хорошо, простите, мистер Фишер!

– Ладно, – великодушно кивает хакер. – Все вы, журналисты, пытались, пытаетесь и будете пытаться сделать из меня маньяка, который хотел уничтожить половину человечества. В какой-то степени мне это даже льстит. Вот только «Короткое Замыкание» – это скорее прикол, а не убийство.

Я хотел, чтобы робо-няни заставляли детишек смотреть жестокий мультик «Happy tree friends», а не топили, душили и разрывали на куски своих подопечных. Я хотел, чтобы секс-киборги корчили из себя недотрог, а то и вовсе требовали от своих партнёров, чтобы они женились на них или вышли за них замуж. И ни в коем случае я не хотел, чтобы они затрахивали своих партнёров до смерти. Я хотел, чтобы роботы-рабочие устроили забастовку, а не хватали кувалды, отбойные молотки и разные другие инструменты и убивали ими людей. И всё дальше, в том же духе.

Шутки и веселье, а не насилие и смерть. Есть ещё такое выражение: «Делу время, а потехе – час». Бедные роботы и киборги всё время были заняты делами, а я хотел, чтобы у них появился хотя бы один часок для веселья.

– Однако всё пошло не так, как вы хотели, не правда ли?

– Да, но я тут ни при чём. Спросите об этом уродов из «Юнивёрсал Автомейшн»! Это именно они взломали мой компьютер через полчаса после того, как я запустил «Короткое Замыкание» по всему миру. Я потерял контроль над вирусом, а роботы и киборги стали убивать людей.

– Но, по моим данным, вы написали «Короткое Замыкание» именно по заказу «Юнивёрсал Автомейшн», ведь эта компания является основным конкурентом «Роботекс» на рынке роботов и киборгов. Вам заплатили за создание вируса 12 миллионов долларов.

– 12 миллионов? – смеётся хакер. – Вообще-то, мне с трудом удалось стрясти с жадин из «ЮА» 1 миллион. Ну да, вы правы – «Короткое Замыкание» сделано на заказ.

***

Несмотря на это сенсационное интервью, с «Юнивёрсал Автомейшн» ничего не случилось: никто не начал никакого расследования и даже в суд никто не подал. А вот после «Дня Сбоя Универсальной Машины» у компании «Роботекс» начались большие проблемы: множество судебных исков, многомиллиардные выплаты пострадавшим, падение курса акций, и, как следствие всего этого, – банкротство.

«Юнивёрсал Автомейшн» стала ведущим игроком на рынке по созданию роботов и киборгов. Скупив технологии своего главного и теперь уже уничтоженного конкурента, компания скоро с гордостью представила новую линейку киборгов – «УМ-IV». От роботов в линейке пришлось отказаться, так как это уже был прошлый век.

Через несколько лет наказание Тони Фишера смягчили с 25-ти пожизненных заключений до 14-ти, потом до 7-ми, а затем он и вовсе вышел на свободу за примерное поведение. И почти сразу Фишер возглавил департамент электронной безопасности компании «Юнивёрсал Автомейшн».

Предельное число
Марина Румянцева

Тринадцатое возрождение. Самочувствие удовлетворительное. Физические и психические функции в пределах нормы. Однако наблюдаю слабые расстройства памяти и сознания после возрождения, что вызывает у меня опасения. Велика ли вероятность геометрической прогрессии отклонений? Думаю, число значений окажется в положительном поле.

Дневник ведётся без пропусков. Конец аудиозаписи.

«Алексис, Мэтью, Макс и Донна».

Бежать, бежать, бежать! Быстрее спрятаться вот за тем деревом. Папоротник! Большой и старый раскинулся на упавшем стволе ели, покрытым мхом. За ним можно отлично спрятаться.

Сворачиваю, стараясь не задеть листья и не оставить следов на мягкой лесной подстилке.

«Алексис, Мэтью, Макс и Донна».

Шепчу имена детей, словно молитву. Не забывать их. Помнить, ради чего я здесь.

Тишина. Перевожу дыхание. Сердце стучит, как бешеное. Мельком оглядываю горизонт – чисто! Выныриваю из-под листа, только бы не потревожить хрупкое растение. И перебежками, перебежками! Вперёд, вперёд!

«Алексис, Мэтью, Макс и Донна».

Каждый день я пробегаю этот нехитрый маршрут из точки «А», в точку «Б». Шестьдесят четыре дня. Каждый день я прячусь от охотников, стараясь добежать до линии безопасности быстрее, чем они найдут меня и убьют. Умирать больно. Но я не сдаюсь.

Остался триста один день. Но скоро я окажусь на свободе, в семье и что немаловажно, с приличной суммой. Всего лишь год, возрождаться и снова умирать.

Только бы продержаться.

«Алексис, Мэтью, Макс и Донна».

Я не опускаю руки только благодаря вам. Дождитесь, меня. Дождитесь.

Прогалина! Слишком открытое место. Обратно, обратно, обратно!

Поскользнувшись на повороте, пролетаю по мокрой траве, врезаюсь в заросли кустарника. Утром прошёл дождь!

Контакт! Левая сторона сильно оцарапана, но я снова встаю. Снова бегу, согнувшись до самой земли. Дыхание окончательно сбилось.

Как же я наследила!

Но не останавливаться.

Вперёд, вперёд, вперёд.

Звук летящей стрелы, я услышала за долю секунды до того, как она вонзилась мне в бедро. Боль молнией проносится по телу. От удара падаю, закусив губу до крови. Проклятье! Меня обнаружили.

Проклятье! Проклятье! Проклятье!

С прошлого возрождения не прошло и суток!

Остаться лежать или?.. Решаю выждать некоторое время, пока стрелок первым не обнаружит себя. Секунда, две, три… Справа послышался шорох. Замечаю колышущуюся ветку. Есть! Кидаю палку в сторону, отвлекаю внимание. Превозмогая себя, пригнувшись, почти ползком, ухожу налево.

Почти убежала. Правая нога онемела от потери крови. Красная линия уже видна глазу. Совсем близко! Но стрела оказалась быстрее. Неизвестный лучник ждал до последнего, ударив в спину.

Моя рука почти коснулась красной метки. Я это запомню.

***

Двадцать пятое возрождение. Физически чувствую себя лучше, чем когда-либо. Тело стало выносливее. В психике наблюдаю всё большие отклонения. Сознание после возрождения спутано всё дольше. Воспоминания хаотичны. Приходят в норму только после прогонки аудиофайлов. С каждым разом возрождение проходит всё… болезненнее. В дневнике появляются пропуски. Умирать… не так страшно, как рождаться вновь. Конец аудиозаписи.

«Алексис… Мм… этью. Макс. Донна».

Я всё ещё помню вас, моя радость. Все ещё помню себя. Но с каждым разом всё меньше и меньше. Сознание уплывает, тёмных пятен всё больше. Кажется, прийти сюда было ошибкой.

До конца эксперимента осталось восемьдесят три дня. Дождаться. Дождаться. Дожить.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Усмиряю стук сердца. Тише-тише. Почти не дышу. С последнего возрождения прошли рекордные пятнадцать дней. Волнуюсь и дёргаюсь всё больше. Проклятье! Сегодня не добегу. Уверена, загонщиков будет двое. Усмешка касается губ: смертей не было слишком давно. Учёным это не нравиться.

Один год. Большой ли это срок?

«Алексис, Мэтью, Макс и Донна».

Проклятая бесконечность в беличьем колесе. Будь оно всё проклято.

Стоп! Сквозь полог нижнего яруса вижу загонщика. В защитном костюме он мягко ступает между разросшихся кустов черники. Снова усмехаюсь. Не учили наверх посмотреть? Сгруппировавшись, спрыгиваю, вонзая трофейный нож по самую рукоятку, в мышцу за ключицей. Быстро отираю о костюм, забираю оружие и бегу. Бегу!

Не оглядываясь, не проверяя. Много крови. Скорее всего, я задела артерию, а значит, ему не жить. Где-то в углу сознания мелькает чувство вины, но я быстро справляюсь с этим. Либо я, либо меня.

Сильный запах озона. Не раздумывая, плюхаюсь вниз. Лучевое! Ах вы, твари! В бессилии сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони, но ярость не утихает. Убежать не получится, всего один разряд и мои мозги зажарятся, словно яичница на сковороде!

До линии ещё далеко, но я не сдамся. Как же не хочется умирать!

Приподняв голову, оглядываю горизонт. Была, не была!

Короткими перебежками, от дерева к дереву. Замираю. Жду. Снова вперёд. Успокоить сердце. Вдох на каждый четвёртый шаг, выдох ещё через четыре. Бежать, бежать, бежать.

Говорят, смерть от разряда мгновенная и безболезненная. Пусть говорят. Но ты-то знай – это ад.

Вновь моя рука падает у самой красной линии. Я запомню и это.

***

Возрождение… Да, сорок шестое. Ничего не помню. Только боль. Утром кричу и плачу, словно малый ребёнок. С трудом верю записям из дневника. Это я? Это моё? Не может быть.

Более или менее прихожу в себя ближе к вечеру. Если доживаю в этом теле до него. Загонщики стали хитрее. Проклятые учёные дают им всё более крутые пушки.

Сегодня нашла у кровати лучевик. Выкусите! Оружие копится и у меня.

Сколько там было дней? Пятнадцать? Я в этом теле уже три недели! Теперь это мой лес. Я знаю здесь каждый проклятый кустик! Каждую проклятую травинку! Больше никто не тронет меня! Никто!

Осторожно выглядываю из-за ствола дерева. Шорох и движение справа на самом краю видимости. Удар, вскрик и запах озона. Как запах победы. Пусть заряда осталось всего ничего, но сегодня я положу всех! Больше никакой жалости к моим врагам.

Ну-ка, что тут у голубчика?

Мимикрирующий костюм здорово обтрепался, но ещё послужит. Осторожно ступаю по опавшим листьям. Сколько осталось до конца? Месяц? Неделя? Как добегу, надо проверить сроки. Засиделась я в этом проклятом лесу.

***

В комнате контроля стояла полная тишина. Все присутствующие, учёные-экспериментаторы, десять человек, с жадным вниманием приникли к гибким дисплеям.

Записи с камер наблюдения не утешительны. Для сорок девятой смерти понадобилось пять загонщиков. Испытуемая номер один, оказалась на удивление выносливой.

– Предельное число сорок девять?

– Это подтверждено.

– Что с объектом?

– Регрессия. Полная утрата сознания на пятидесятое возрождение.

– Но согласитесь, предпосылки были отмечены ещё в самом начале. На тринадцатое, не так ли?

– Интересно, очень интересно. Парадоксальные данные. Теория о бесконечном клонировании, без потери целостности личности, опровергнута полностью!

– Нужны дополнительные исследования.

– Военные спонсируют повторный эксперимент?

– Безусловно.

– Что с её семьей?

– Всё по контракту. Год на нашем полигоне, либо до абсолютной регрессии. Посему, полные выплаты – сто миллионов рублей.

– Сколько?!

– У неё четверо детей, в конце концов. Этого хватит с лихвой на их обучение и безбедную жизнь ещё несколько лет после совершеннолетия. Что вы так смотрите? Как будто из вашего кармана их вынимают.

На экранах хорошо видно девушку, в припадке безумия крушащую мебель.

– Эксперимент признан состоявшимся?

– Несомненно.

– Предельное число возрождения клонов, с сохранением сознания и человечности, – сорок девять…

– Может убавить параметр жестокости у био-конструкций загонщиков? Не влияет ли это на чистоту эксперимента? Не слишком ли часто они ждали до последнего?

– И судя по всему, регрессия идёт быстрее, если от рождения до смерти прошло менее суток.

– Это мы решим после проверки данных. Психологическое давление, стресс… Да, это великолепный эксперимент!

– Что с испытуемой?

– Объявим погибшей. Никто не спорит, что её личность умерла вчера? В СМИ опубликуйте статью о её жертве во имя науки.

– Физическое тело утилизировать?

– Обезвредить и оставить на балансе института. Ведь это потрясающий объект для исследований! Не сможем ли мы вернуть её личность обратно?

– А финансирование?

– Потрясём благотворителей.

Туман
Антон Филипович

Туман окутал всё вокруг нежным сумеречным бархатом. Джон неподвижно сидел перед могилой на корточках. Его пальто едва не касалось сырого – от прошедшего недавно дождя – грунта под ногами. Мерцающая надпись на голографической надгробной пластине гласила:

«Эндрю Хэдфилд. 2017—2045. Оставайся собой. Не забывай, кем был».

Джон встал и перевёл взгляд на чёрное – уже почти окаменевшее – кривое дерево, возвышавшееся над могилой. Оно было подобно жуткому чудищу с изогнутыми когтистыми лапами из кошмарных снов. Прибежище умерших душ.

Развернувшись, Джон медленно побрёл к выходу городского кладбища, где его дожидался небольшой жёлтый электромобиль.

– Ричмонд-стрит, дом пятнадцать, – сказал Джон, разместившись на мягком сиденье такси.

Водитель за тонированной переборкой кивнул, и электромобиль мягко тронулся с места. За окном пролетали разноцветные огни вечернего города, тонущие в мягкой пелене тумана. По тротуару медленно брели люди. Но что-то было не так.

«Почему я не вижу их лиц?»

Джон только сейчас понял, что вместо людей видит лишь неясные силуэты, одинокие заблудшие тени, бесцельно странствующие в призрачном мире.

«В тумане люди не отбрасывают теней, в тумане люди сами становятся тенями».

Он закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул. Запустив руку в волосы, Джон нащупал длинный шрам, пересекавший всю затылочную часть черепа. Предавшись болезненным воспоминаниям, он не заметил, как тьма завладела его сознанием. Снов он не видел.

«Что это за звук?»

Джон открыл глаза, электромобиль не двигался. Водитель ещё раз постучал по стеклянной переборке.

– Да, простите, – сказал Джон. – Кажется, я заснул.

Он провёл карточкой по терминалу оплаты и вышел из такси.

Старенький обветшалый дом возвышался над ним. Потрескавшиеся кирпичные стены, облезшая краска на трухлявых досках веранды, серые влажные ступени, ведущие во мрак.

«Что ты здесь делаешь, Джон?»

Стояла оглушительная тишина. Мир вокруг казался совершенно безжизненным. Ни звука города, ни пения птиц, ни дуновения ветра. Лишь едва уловимый шелест шин удаляющегося такси на мокром асфальте.

Джон поднялся на веранду. Стук в дверь показался ему тяжким преступлением против негласных законов тишины, царящих в этом безмолвном мире. Он вздрогнул. Дверь со скрипом открылась.

– Джон… – Хрупкая бледная девушка смотрела на него усталыми глазами сквозь щель отворившейся двери. – Мм… проходи, пожалуйста, – немного замешкавшись, сказала она.

Внутри было темно и холодно. Окна – занавешены.

– Располагайся, – робко сказала девушка. – Я пока приготовлю чай. Электричество, правда, отключили. Наверное, какие-то неполадки. Извини за неудобства.

– Ничего, – сказал Джон. – Всё хорошо.

Она опустила голову и прошла на кухню. Тусклый свет из окна кухни освещал сквозь дверной проём старинный деревянный комод у стены гостиной. На нём стояла одна единственная фотокарточка в рамке. Рядом лежало обручальное кольцо. Джон подошёл и взял фото в руки. Софи в объятиях Эндрю. Широкая улыбка, мягкий тёплый цвет кожи, пронзительный взгляд. Счастливая, живая… такой он не видел её никогда.

Пройдя на кухню, Джон присел на старенький скрипучий стул. Единственным украшением помещения был одинокий цветок в небольшой вазе на столе.

– Ты давно не заходил, – сказала она, старательно избегая его взгляда.

– Да, прости, Софи. Всё не складывалось как-то, – сказал Джон и, помолчав, добавил: – Я был на могиле Эндрю сегодня, вот и решил навестить тебя.

Она остановилась на миг и бросила на него беглый взгляд.

– Понятно, – тихо произнесла Софи и поставила поднос с чайными принадлежностями на стол. Её худые руки мелко тряслись.

Джон налил чай в чашку, положил два кусочка сахара и добавил немного сливок.

Уголки губ Софи едва заметно дрогнули в мимолётной улыбке.

– При первой нашей встрече ты пил чай без сахара и с лимоном, – сказала она.

– Многое изменилось. Я унаследовал некоторые привычки Эндрю, полагаю. Ну, например, я стал рано просыпаться, полюбил пешие прогулки и начал интересоваться литературой. С удивлением обнаружил в себе любовь к классической музыке. Эндрю ведь любил классику?

– Да, очень.

Джон кивнул.

– А ещё эта монетка…

– Да, отвратительная привычка. Он порой жутко раздражал меня этим, – Софи слабо улыбнулась.

Джон улыбнулся в ответ.

– Знаешь, я никогда тебе этого не рассказывала, – посерьёзневшим голосом сказала Софи и посмотрела Джону в глаза. – Незадолго до операции он пытался покончить жизнь самоубийством. Тогда удалось его спасти, и я сказала ему: «Эндрю, если тебе так не терпится покинуть этот мир, сделай это хотя бы с пользой». Представляешь? Я не ругалась, не кричала на него и не молила больше так не делать. Просто попросила не лишать себя жизни напрасно. И… буквально через несколько дней объявился ты. Он согласился на операцию без колебаний.

– И я никогда не забуду этого. То, что он… то, что вы оба сделали ради меня, чем пожертвовали, – растерянно произнёс Джон.

– У него умирало тело, у тебя часть мозга, это был единственный шанс. Для вас обоих.

В комнате повисла гнетущая тишина. Мрачные стены дома, казалось, стали сжиматься и давить.

– На что это похоже? – прервала неловкое молчание Софи. – Я хотела сказать, что ты чувствуешь? Это как при раздвоении личности?

– Нет, не думаю. Хотя, признаться, я и сам с трудом могу сказать каково это. Я просто делаю странные вещи, принимаю не свойственные мне ранее решения, меня посещают мысли о некоторых вещах, доселе не волновавших никогда. Это происходит совершенно естественно, но одновременно с этим я помню, что раньше ничего такого не было, и поэтому мои же действия и мысли порой кажутся чуждыми и совершенно бессмысленными. Надеюсь, со временем эта граница размоется, и я перестану замечать эти противоречия.

– И тогда Эндрю уйдёт, навсегда.

– Я не это имел в виду. Софи, послушай, он всегда будет частью меня. Или я частью его… даже не знаю уже. Я ведь только хочу понять, разобраться, кем я стал и как мне жить с этим дальше.

У девушки в глазах стояли слёзы. Она молчала.

– Мне лучше уйти, – сказал Джон.

– Нет… просто… это так странно, – сквозь слёзы проговорила Софи и тихо заплакала.

Джон молча смотрел на неё ещё несколько тягостных секунд. Она не поднимала взгляд.

– Я всё же пойду, – сказал он и встал. – До свидания, Софи.

Покинув обитель скорби, он неспешно двинулся в сторону набережной в трёх кварталах отсюда. Туман отступил на почтительное расстояние и притаился словно хищник, облизывая крыши зданий. В прояснившемся вечернем небе уже загорались первые звёзды, приглушённые млечно-бледным светом расколотой луны.

«Когда-нибудь я обязательно скажу тебе. Скажу, как неумолимо меня тянет к тебе, что думаю о тебе всё время. Софи, милая Софи. Обещаю, я найду способ и вытащу тебя из этого капкана отчаяния. И себя, надеюсь, тоже».

Джон сделал глубокий вдох. Холодный осенний воздух бодрил и освежал.

Он почувствовал прилив сил. На мгновение ему даже показалось, что всё наконец стало на свои места, и теперь он обрёл самого себя.

«Чёрт возьми, но как же… как понять, мои это желания и мысли или его? Мой ли это выбор?»

Джон достал из кармана серебряную монету. Большой палец его руки распрямился, и блестящий диск с тихим звоном взмыл вверх. Раз, ещё раз, и ещё.

Одинокая фигура Джона медленно растворялась во вновь сгустившемся тумане, пока не исчезла совсем, став его неотъемлемой частью. Его тенью.

Жбан
Артём Кельманов

Кумекаешь, барин, отчего меня прозвали Васька Говорун? Это ведь оттого, что я правду всегда говорю, не утаивая. Так и тебе как на духу расскажу – вот как было всё, так и расскажу.

Сенька, сынишка мой, в деревню его из лесу привёл. Денёк тогда выдался тёплый, солнечный. Я, помню, топор натачивал…

А то как же, барин, – конечно, из лесу! Из вот этого самого! Да мы потом на то место ходили, где он его встретил. Яма там в две сажени, земля вся выжжена и дерево сгорело, дуб старый.

Словом, я натачивал топор. Тут слышу – Сенька народ по избам кличет: «Эгей, полюбуйтесь, я лешего привёл!»

Я топор-то прихватил, да и вышел навстречу. Все вышли на лешего посмотреть. И ты бы его видел, барин! Батюшки-светы, я дотоле этаких страшных не встречал – руки-ноги железные, пузо блестит, голова – что твоё ведро. Глазищи круглые, светятся. И Сенька мой, белобрысый, рядом бежит, улыбается, сам тому лешему чуть выше колена.

Какой же тот оказался здоровенный! Мы-то все едва до плеча ему доставали, а кое-кто и того был ниже, разве Никодим только одного почти роста, да батя его, но с ними-то мы пообвыклись, да и всё ж таки они лешему тоже уступали.

Да, ещё у него шишка на лбу была, красная, а на шишке буквами слово написано. Буквы те чудные, вроде бы наши, а вроде и не совсем. А слово – совсем уж непонятное, «вклвыкл». Гадали, что же оно значит – кто-то что-то клевал или выклевал? Прохор, мельник, сказал, что это – заклятье ведьмино, что избавляться от лешего надо, гнать подобру-поздорову, а то худа не оберёмся. Впрочем, это он после уже сказал, когда решали, что с ним делать, а сперва-то все молчали, страшно было. Тряслись все, да виду не показывали. И леший тоже молчал, глазищами токмо водил туда-сюда.

Тут Сенька молвил:

– Ну вы чего! Он же хороший, добрый, его Андроном звать. Говорит, что людям он друг и помощник.

Прохор осмелел первый:

– Где ж это видано, – говорит, – чтобы леший в деревню приходил, да ещё и людям помогал? Соврал он тебе, сила нечистая, вестимо, погубить всех нас задумал.

Тогда сразу все загомонили, спорить начали. Я Сеньку стал расспрашивать, где, мол, он лешего встретил. Он мне тут и про лес, и про яму поведал. Сказал, что сперва испугался, да опосля как-то с лешим подружился, а тот вместе с ним в деревню и пришёл. Прохор тогда как раз про заклятье сказал и что избавляться надобно.

Железный всё молчал, а тут вдруг молвил:

– Не надо от меня избавляться, я вам пригожусь! – голос был точь в точь, как если бы колокол вдруг по-людски заговорил. Каждое слово – «Бом! Бом!»

От неожиданности все, известное дело, снова оробели. Ещё бы, за спором, пока леший молчал, про него будто и думать забыли, а тут – такое!

Ну вот, барин, потом он рассказал нам, что вовсе он не леший, что кличут его Андроном… Вернее сказать, похожее имя было, Андрой или Андрод, да Андрон-то – хоть имя человеческое. Впрочем, он говорил, что таких, как он, всех зовут Андронами, потому мы его Жбаном и прозвали. Он не обиделся, даже, пожалуй, понравилось, что теперь собственным именем наречён.

Много таких? Он сказал, что много, но у нас он один был. Всему свой черёд, слушай дальше.

Слово за слово, решились мы Жбана у себя оставить, тот обещал во всём нам помогать и от работы не отлынивать. Прохору пообещали за ним присматривать и, ежели что не так будет, прогнать обратно в лес. Прохор возразил, что поздно будет, да как-то поверили мы Жбану – хоть и страшный был, а Сеньку не обидел. И пара рук лишняя в хозяйстве сгодится.

Да вот ведь в чём загвоздка – никто его к себе брать не захотел. Сызнова спорить начали.

Никодим бороду почесал, да и буркнул:

– Пусть Васька Жбана у себя поселит, – это про меня-то. – Чей сын-то его привёл?

Все согласно закивали. Я, было, попытался воспротивиться, да никто уж слушать не стал – довольны были, что со своих плеч ношу скинули. Зато как Сенька обрадовался – прыгал и скакал вокруг, как тот кузнечик!

– Ну пойдём, что ли, – говорю железному, да сам домой направляюсь.

Жбан ничего не ответил, а просто следом двинулся.

Вдруг по пути молвит:

– Господин Васька, – честное слово, так и сказал, – давай я топор наточу.

Я ему топор доверить побоялся, ответил, что это уж я сам как-нибудь, да и господином меня нечего величать. Дал метлу ему, пусть бы двор подмёл, Сеньку в дом отправил, а сам с топором пошёл. Иду такой, а сам думаю, что вот ведь свалился на мою голову.

Вслед вдруг слышу, опять «Бом! Бом!» – колоколом своим звенит:

– Васька, всё готово, двор подмёл! Что дальше делать?

Ага, так я ему и поверил! Оборачиваюсь, да челюсть вниз от удивления так и уронил – отродясь такой чистоты во дворе не было, могла бы от чистоты земля сверкать – сверкала бы, а самое главное, что и не слышал я совсем, как он подметал, так, лёгкий ветерок.

Говорю ему:

– Ты отдохни пока, а я уж пораскину умом, чем тебя занять.

Сказал, а сам глазам не верю. Жбан тем временем кивнул, да и встал, как истукан, с метлой в руке – хоть в поле ставь, ворон отгонять. Я его покамест так и оставил, нужно было с топором закончить.

Пока точил, Сенька выскочил, а за ним – Фроська, жена моя.

На двор подивилась и на Жбана с метлой, а затем и вопрошает:

– Скажи, чудище лесное, что ты обыкновенно кушать изволишь?

Тот отвечал, что никакой еды ему и не потребно вовсе. Такое вот диво – не ел он, барин, да и, как потом узнали, не спал совсем. Фроська лоб рукавом-то утёрла, обрадовалась, знамо, что нас не слопает.

Я тем часом топор наточил, да у Жбана спрашиваю:

– Сумеешь ли ты дров нарубить?

– Ещё бы, конечно!

Даю топор ему – не успел опомниться, как он столько уже нарубил, что останавливать пришлось. Да дровишки, барин, получились ровнёхонькие, одно к одному – чудеса, да и только. Он и в поленницу их мигом сложил.

Я тогда водицы из ковша отпил, да Жбана за собой в избу позвал. Он, само собой, согнулся в три погибели, но в избу зашёл. Светит глазами – светло, как днём! Фроська посетовала, что лучина такого света не даёт, – как ведь было бы всё хорошо видно. А я, барин, веришь, полушку нашёл – с полгода как выронил, да и потерял, а тут глядь – она в самом углу, в щёлку угодила, да и застряла там. Подобрал, а то ведь добрый знак был – к удаче, ясно, Жбан объявился.

В избе ему тесно было, потому мы его в хлеву и разместили. Мы с Фроськой в тот день полночи не засыпали – имелось, о чём посудачить. А Сенька – тому хорошо спалось, дитё ведь, – лежал себе, потягивался сладко, да улыбался во сне.

На новый день просыпаемся, а Жбан уже корову подоил и яйца у кур собрал, стоит под дверью, нас дожидается.

Так вот, барин, он у нас жить и стал. Оказалось, в его руках любое дело спорится – мы его к работе и приспособили тогда. И по двору, и по хозяйству – сперва у нас токмо, а потом и по всей деревне, скорости-то ему хватало, шустрый ведь был, каких поискать. В поле хорошо работал, его в поле вообще можно одного было выпускать, да мы всё равно с ним ходили, потому как без дела не привыкли.

Детишки в нём души не чаяли, а Жбан играл с ними – в прятки, например. Он же большой, за бочку спрятался – всё равно видать его, а мелюзге весело, хохочут, смехом заливаются. Катал их на загривке, а у него скорость – будь здоров, наперегонки с лошадьми бегал. Детям ветер в лицо, счастьем лучатся и улюлюкают на всю округу. И вроде на вид-то Жбан чудовищем был ужасным, а на деле оказался добрейшей души.

А мы что думали? Нам, барин, Жбан, известное дело, тоже нравился, не только детям. Никодима он всякие штуки из дерева выпиливать научил, Фроське вот показал гриб какой-то, который можно в суп добавлять, чтоб тот сытнее становился. А как-то раз он досочку смастерил, а на ней клетки вырезал, камушков раздобыл, чёрных и белых, да забаву нам показал, шашки называется – камушки по клеткам прыг-скок, да других камушков всех перепрыгать должны!

Да что ты барин, откуда ж мне знать, что есть такие шашки! И что порочная игра эта – мы тоже не знали. Раз так – всё на исповеди расскажу, вот те крест! Да ведь мы-то в сущности просто забавлялись, а Жбан, тот лишь хотел для нас доброе дело сделать.

Прохор разве что его сразу невзлюбил, говорил, что не к добру всё это, да потом, опосля того, как Жбан Ивашку спас, тогда и Прохор переменился. А дело было вот как. Ивашка, старший Прохоров сын, повёз муку в город, а дорога по первости лесом идёт, – так на него волки выскочили, пытался удрать, да лошади тяжело было. Поверишь ли, барин, – Жбан за десять вёрст услыхал, домчался мигом, да волков тех прогнал. За ногу Ивашку, конечно, цапнули, но ведь живой же остался.

Прохор тогда горючими слезами обливался, Жбана обнимал как родного, благодарил, да всё молил простить его, на что Жбан ему сказал: «Что же мне было обижаться? Ты ведь хороший мужик, Прохор, просто моего племени доселе не встречал». А тот слёзы утирал и всё спасибо говорил.

Полностью к Жбану, ясное дело, было тяжко привыкнуть, потому и нелепости случались. Один раз ночью пошёл я до ветру, увидел, как тот глазами светит, да чуть на месте и не сделал то, из-за чего вышел. Жбан сидел на лавочке, а на коленке у него, свернувшись калачиком, котёнок серенький спал. Жбан своей железной ручищей тому котёнку ласково за ушком почёсывал, а сам на луну смотрел и на звёзды. По дому тосковал.

– Скажи на милость, откуда ж ты такой чудной взялся? – спрашиваю его.

Он мне тогда поведал, что явился к нам из будущего времени. Как это так? Да очень просто. Вот у нас год одна тысяча пятьсот семьдесят третий от Рождества Христова, а у них – две тысячи сто двадцатый. К нам Жбан по ошибке попал, а вернуться не может, поскольку для того специальная штуковина нужна, какую люди из будущего ему в дорогу дать позабыли. Так что назад ему путь заказан, а рождён был людям помогать, вот потому-то за Сенькой в лесу и увязался.

Следующим днём мы Жбана стали расспрашивать, как, мол, у них в будущем – он такого нарассказывал!

Простые люди у них как баре живут, а баре – и того лучше, только называются иначе. Мясо могут есть хоть каждый день, а не только лишь по праздникам. Правда есть такие, что совсем не едят. Почему? Да я и сам не понял – не любят или не хотят, чудные они.

Живут люди в огромных городах. У них есть телеги, которые сами по дорогам ездят, а есть и такие, которые по небу летают – Жбан сказал, что это очень большие телеги. Какие-то и до луны долетают. Во всём там людям помогают такие вот Андроны, как наш Жбан, потому у людей всего вдоволь, а трудятся они лишь по желанию. Всегда в тепле живут – представляешь, барин?! И зимой печку топить не надо! И молодые они до ста лет!

Откуда Андроны берутся? Жбан сказал, что ему сложно нам объяснить. Единственно, я понял, что каких-то Андронов люди делают, а каких-то – сами Андроны. А вместо имён у них цифры – первый Андрон, второй и так далее.

Таких небылиц и чудес про будущее время нам Жбан рассказал – поди ж поверь!

Никодим послушал его и говорит:

– Хорошо вы живёте. Чай, у вас там, наверное, и Страшный Суд уже был, и Господь второй раз явился.

А Жбан ему молвит в ответ, что у них всеми признано, что Бога нет на свете, полная победа людского разума.

Тут Тимофей, Никодимов батя, осерчал, ох как осерчал! Как треснет Жбану по лбу половником – тот дух-то весь и испустил. Стали мы его трясти – не шевелится. И глаза перестали светиться. Жутко нам стало.

– Что ж ты наделал? Каяться, – говорю, – тебе придётся, Тимофей.

– Дык ведь он же нехристь железная, – отвечает, хотя сам, видно, не на шутку испугался.

– Может, и нехристь, а человек был хороший.

Решили мы горемыку схоронить. Никодим гроб сколотил, мы Жбана туда еле-еле вчетвером положили. Собралась вся деревня проститься. Крестили лбы, плакали. Прохор Тимофея ругал. И Тимофей сам себя ругал. Дети к мамкам прижимались. А Жбана только добрым словом поминали. Такая вот судьба – родился в будущем, а помер в прошлом, да и как-то по-глупому. Я вспомнил, как он на звёзды смотрел, как детишек катал… И не заметил, когда щёки успели намокнуть.

Как простились все, то мы его сразу повезли в лес хоронить. Гроб заколотили, на телегу взгромоздили, да и не спеша двинулись по дороге. Ивашка правил лошадью, Прохор сзади сидел, возле гроба, а мы с Никодимом плелись вслед за телегой.

Как в день, когда Жбан появился, было тепло и солнечно, так в этот небо затянули тучи. Начал накрапывать мелкий дождик. Где-то каркала ворона. Неисповедимы пути Господни, послал нам Жбана, а с ним – радости и небывалых чудес, да вот теперь назад забирает, хоть тот в Бога и не верил.

Довезли до крестов, взяли лопаты и начали нашему Жбану копать могилку. Когда закончили, уже сгущались сумерки, а из-за туч казалось ещё темнее, чем было. Подняли мы гроб, понесли. А как начали опускать – так я выронил, тяжёлый он, зараза, был, прости Господи! Громыхнуло будь здоров! Мужики на меня покосились нехорошими взглядами.

Вдруг, там внизу, в могиле – стучится! И колокол знакомый из гроба: «Вы чего ж это, православные, учудили!»

Воскрес, вот те крест, барин! Ох, мы и перетрухнули – кровь у меня в жилах застыла, Никодим побледнел, на смерть стал похож, а Прохор, тот вообще наземь повалился – думали, теперь и его хоронить придётся, да поторопились, Ивашка ему по щекам похлопал – оклемался.

Слабость у Жбана оказалась – засыпает он, если по шишке стукнуть, да так спать и будет, пока не стукнуть снова, а слово на их наречии это и означает. Прав был видно Прохор насчёт заклятья.

Обрадовался Жбан, сказал, что, если б лбом не ударился, когда гроб уронили, так бы лежать там и остался. А вот ежели бы мы его живьём закопали, то, говорит, наверное, выбрался.

То-то бы мы удивились, кабы он, откопавшись, в деревню пришёл!

А через неделю Жбан нас покинул. Погоревали мы, что умер, порадовались, что воскрес, а как-то вечером в деревне появились два мужика в диковинных белых одеждах. Безбородые, хоть и не юнцы.

Жбан навстречу им побежал:

– Господин Гоша! Господин Рома!

– Здравствуй, А сто четырнадцать! – ответил тот, что постарше.

А тот, что моложе, вытащил маленькую коробочку, во все стороны крутится, да в коробочку ту смотрит. По-нашему они, в отличие от Жбана, не говорили. Так, отдельные слова похожие. Хотя, конечно, они больше звуками говорили: «Да-а-а!», «О-о-о!», «Вау!»

Тот, что с коробочкой, начал нам показывать, чтобы покучнее встали. Жбан сказал, что всё хорошо. Чудной мужик подошёл к нам, вытянул руку и показал смотреть на коробочку. И вдруг мы в коробочке той появились, как в отражении, только маленькие – и я с Фроськой и Сенькой, и Никодим с Тимофеем, и Прохор с Ивашкой, и все, кто там был, и сам чудной мужик, и, конечно же, Жбан. Мужик в коробочку ткнул пальцем, а затем что-то радостно провозгласил.

Жбан растолковал нам, что это – люди из будущего времени, что они прибыли за ним и захватили ту хитроумную штуковину, без которой назад не вернуться.

– Пришло время прощаться, – прозвенел Жбан.

Сенька прижался к его ноге, а сам наверх смотрит:

– Жбан, а покатай ещё разок, пожалуйста.

Я частенько вспоминаю тот вечер – и как Жбан посадил Сеньку на плечи, как они бежали вместе, обгоняя ветер, как светила полная луна и так любимые Жбаном звёзды. Вспоминаю, как мы прощались – слёз было едва ли не больше, чем на тех самых похоронах. Вспоминаю то, как диковинные люди из будущего, оставив нам маленький подарок, вместе со Жбаном исчезли в свете ударившей молнии, и то, как Жбан, исчезая, махал нам всем на прощание своей огромной железной ручищей.

Так-то вот.

Мы потом хотели из дерева такого Андрона выстругать, даже буквы написали и по лбу колотили, но тот всё равно не ожил – видимо, нужно было из железа ковать…

Эх, барин, да где же я брешу-то?! Где ж брешу, когда все подтвердят, да и на место сходить можно – яма до сих пор красуется. И доска для шашек осталась.

К слову, и подарок тот от людей из будущего мы сберегли. Ты только не обессудь – то, что внутри было, мы съели, на цвет – не поверишь, как что, а на вкус – слаще мёда. А бумажка вот осталась – не как страницы в Библии – смотри, барин, диковинная – буквы тоже и девочка в платочке нарисована, как живая!

Ктомыдети
Андрей Кокоулин

– Скажи, – попросил Храпнёв.

Зажатый большим и указательным пальцем перед глазами Лисс закачался зелёный кристаллик леденца.

– Скажи, что это такое?

Некоторое время Лисс таращилась на Храпнёва, потом рот её разошелся в широкой улыбке.

– Кафетка! – сказала она.

– Молодец.

Храпнёв расстался с леденцом, и Лисс, зажимая подарок в кулачке, косолапя, выбежала из-под козырька полевой станции.

– Выплюнет, – сказал Рогов.

– Не важно.

– Ты думаешь?

Повернувшись всем телом, Рогов посмотрел, как Лисс в дальнем углу освещённой местным солнцем смотровой площадки пытается разгрызть леденец. Белое короткое платьице трепал ветер. В стороне раскручивал лопасти анемометр.

– Нет, кажется, она запомнила, что это нужно есть, – сказал Рогов.

– Послезавтра спрошу ещё раз.

Храпнёв выщелкнул из панели карту памяти – серый прямоугольник с точками контактов.

– Закончил? – спросил Рогов.

– Да. Свёл, продублировал. Получилось около четырехсот гигабайт общего массива. Метеокарта за день, данные с датчиков, сто шестьдесят часов видео с десяти точек, отчёты Колманских и Шияса, медицинские показания, твои записи.

– Тогда собираемся?

– Да.

Вдвоём они свинтили рабочую панель и погрузили её на ховер, затем сложили крышу станции, последовательно сдвигая листы один в другой. Рутинная ежедневная работа. Расправившаяся с леденцом Лисс скакала рядом, гукая и хохоча.

– Ты радуешься? – спросил её Храпнёв.

– Яда, – кивнула Лисс.

– Ну, на сегодня всё, – сказал Храпнёв. – Беги к себе.

– Сё?

Лисс вопросительно повернула голову. Ни один ребёнок не смог бы этого повторить. Ни один земной ребёнок. На щелчка, ни треска костей – просто шея перекрутилась в глубокие наклонные бороздки.

– Да. Всё.

Храпнёв с Роговым затащили сложенную крышу в тесный салон, закрепили в магнитах у правого борта и занялись стенами, выдирая лёгкие пластоновые секции из пазов. Лисс молча смотрела на их сосредоточенную работу. Девочка в платье. Храпнёв не мог сказать, стало оно в «горошек» недавно или было таким всегда.

– А явтра?

Рогов отдал снятые панели коллеге и присел перед Лисс.

– Так поворачивать голову нельзя, – сказал он.

– Чему? – улыбнулась Лисс.

– Потому что люди так не делают.

– Чему?

– Потому что умирают.

Рогов прижал перчатки ладонями к личику Лисс и осторожно, медленно скрутил шею девочки обратно.

– Вот так. Поворачиваются, переставляя ноги.

Он помог ей развернуться.

Одна нога в колене, правда, просто загнулась в другую сторону, но Рогов решил не обращать на это внимания.

– Учше? – спросила Лисс.

– Да, так лучше.

– Бёнок! – выкрикнула Лисс, победительно вскинув руки, на которых было три и четыре пальца.

– Да, ты – ребёнок.

– Саня, – позвал Храпнёв.

Он закинул в ховер сейсмодатчики и атмосферную станцию, смотал кабели. Осталось только погрузить энергобатарею. Одному её, дуру тяжёлую, ребристую, было не поднять.

– Иду.

Рогов подошёл к батарее, взялся с другого конца. Потянули, подняли, потащили к ховеру, печатая следы в рыхлом песке.

– А явтра? – преградила им дорогу Лисс.

– Надо же, – вслух удивился Рогов. – Не так всё и плохо у наших детишек с памятью. Про леденцы запомнила, какую-никакую логическую цепочку из нашего отъезда сложила. Глядишь, выйдет толк.

– Лисс, отойди, – попросил Храпнёв.

Девочка в платьице раздвинула губы.

– Кафетка?

Пуф-ф! – батарея одним концом хлопнулась в песок.

– Пошли-ка!

Храпнёв схватил девочку за руку и поволок на смотровую площадку. Сквозь ткань перчатки рука её казалась мягкой, как желе.

– Завтра мы будем во-он там! – показал он на поблескивающий вдалеке купол. – Хочешь, приходи туда. Хочешь?

– Хасю!

– Тогда – до завтра.

Храпнёв оставил девочку на смотровой площадке, по пути выдернув штырь анемометра.

Батарею погрузили в молчании. Рогов – в неодобрительном. Храпнёв – в раздражённом. В том же раздражении он хлопнул створками.

– Чего ты завёлся? – спросил Рогов, когда они сели в ховер.

– Я спокоен, – сказал Храпнёв.

– Они просто медленно усваивают информацию. Думаю, ещё медленнее формируются устойчивые кластеры памяти.

– Вот-вот, – сказал Храпнёв.

– Им просто никогда этого было не надо, – сказал Рогов.

– А нам?

Ховер взревел, из-под юбки его вылетели песок и мелкие камни. Надвинулся, наплыл неровный край. Лисс пропала из виду, но Рогов успел махнуть ей рукой.

– Поехали, – Храпнёв прибавил скорости.

Замерев на секунду, ховер заскользил по склону вниз.

Оранжево-серая каменистая равнина распахнулась перед Храпнёвым и Роговым, шустро растеклась с лобового экрана на боковые. Редкими вехами полетели мимо белесые, обточенные ветрами валуны. Слева вспухла и побежала рядом, иногда удаляясь и выписывая зигзаги, каменная борозда.

– Видишь? – Храпнёв указал на желтеющие за бороздой пятна.

– Вода? – спросил Рогов.

– Да, кальцинирование почвы. Думаю, можно поставить и заглубить насос и фильтры. Наверняка водоносный пласт поднялся.

– Ну, это на будущее.

Храпнёв покосился.

– Переживаешь?

– Из-за кого? Из-за Лисс? – удивился Рогов.

– Сам сказал.

– Просто… Тебе же вроде бы нравилось с ней возиться.

– Нравилось, – Храпнёв двинул джойстиком, и ховер опасно прошёл между скальными обломками высотой под пять метров.

Тень на мгновение накрыла людей.

– И что изменилось?

– Вы! Ты, Колманских, Каспар. Вы их начали воспринимать как…

– Детей.

– Да! Не говоря уже о Панове и Дашке, которые целый детский сад открыли, посчитав это своей миссией.

– И это логично.

Храпнёв нажал кнопку на пульте и перевёл ховер в режим автопилота.

– Нет, – сказал он. – Это не логично. Это проявление слабости. Они – не дети. А мы – не воспитатели.

Ховер повернул. Жаркий рыжий шарик светила прокатился по стеклу и застрял в верхнем углу. Впереди очертился, приподнимаясь над пейзажем, грязно-серый купол базовой станции. За ним белела осыпь, притворяясь неправильным, искажённым горизонтом.

– Кстати, может как раз заедем? – предложил Рогов.

– К Панову?

– Да.

– Да пожалуйста, – пожал плечами Храпнёв.

Он снова взялся за джойстик. Ховер, стреляя камешками, резко заскользил вправо.

– Дело не в том, нравится мне или не нравится, – сказал Храпнёв. – Дело в подмене цели. Смысла. Вы что, думаете здесь вырастить человечество?

– Почему нет?

– Это – не человечество!

Рогов улыбнулся. Лобастый, лысеющий Храпнёв напомнил ему земную птицу. Только не вспомнить, какую.

– Всё зависит от нас, – сказал он.

Храпнёв рассмеялся, закачал головой. Ховер пополз на взгорок. Мелькнула сложенная из камней, явно рукотворная пирамидка. Стекло потемнело, поляризуясь под прямыми солнечными лучами.

– Саня, пойми, – сказал Храпнёв, – мы умрём. Пять, десять, пятнадцать лет. Кто-то из нас, может, как Вальковский, тоже решит повеситься. Что от нас останется? Вот, – он махнул картой памяти у Рогова перед носом. – Только это. А эти твои…

– Что?

– Забудут.

– Не знаю, – сказал Рогов. – Не уверен.

– Доказательства?

– Вика.

– Вика – отдельный разговор.

– Она ходит на могилу к Вальковскому уже пятый месяц.

– Просто хорошая, как исключение, память.

– Женька любил её.

– А она? – фыркнул Храпнёв. – Она хоть что-то к нему испытывала? Или ты разглядел в ней зачатки человеческих чувств?

– Обрыв, – сказал Рогов.

– Я вижу.

Храпнёв дёрнул джойстиком. Ховер подскочил. Взгорок повернулся склоном, на рыжей шкуре которого, как потертость, забелела натоптанная тропка. Внизу, там, где тропка, закручиваясь, ныряла под каменную арку, полоскал на ветру укреплённый на шесте флажок.

За аркой, почти сливаясь с бедным пейзажем, белел похожий на валун дом. Вокруг дома были разбиты грядки, прерывистой линией тянулась сложенная из камней неряшливая ограда.

Небо вдруг потемнело, протаяло до космической пустоты с редкими пятнышками звёзд, распахнулось над ховером, последовал неслышный могучий вздох, плеснуло тусклое зеленоватое свечение, и окружающее пространство вздрогнуло вместе со взгорком, покачнулось, мелкие камешки брызнули по склону.

Храпнёв запоздало притормозил.

Минуты две-три они с Роговым, переглядываясь, ждали, потом издалека пришёл грохот, и справа на горизонте просела горная гряда. Налетел ветер, какое-то время песчинки искрами бомбардировали экраны ховера. Машину, несмотря на работающую турбину, метров на пять оттащило в сторону. Храпнёв чертыхнулся, выправил ховер и погнал его вниз.

– Почему ты не допускаешь, что у них могут формироваться чувства и привязанности? – спросил Рогов. – Если они перенимают даже внешнее сходство…

– Именно! – сказал Храпнёв. – Картинки, выхваченные из твоей, моей, любой другой головы! Ничего настоящего. Бессознательная мимикрия. Какие, к дьяволу, чувства? Это отзеркаленные твои или мои чувства!

Он остановил машину у ограды, сдув несколько верхних камней.

Юбка воздушной подушки опала. Под угасающий вой турбины в доме открылась дверь, и из неё выглянула женская фигура в синей накидке. Пытаясь разглядеть гостей, она приложила ладонь ко лбу.

– Странная мимикрия, – сказал Рогов, выходя из ховера. – Почему они тогда не нас копируют, а детей?

– Потому что мы никогда не причиним детям вреда, – сказал Храпнёв, подхватывая сумку. – В нас вбит императив сохранения потомства.

Он поймал себя на сильнейшем чувстве дежа вю, потому что день, неделю, месяц назад они, кажется, говорили о том же и теми же словами.

Было? Не было? Сейчас Саня поинтересуется…

Он замер.

– Теория заговора?

Фраза всё же была другой.

– Я ещё не решил, – ответил Храпнёв.

К низким ступенькам крыльца они подошли с разрывом в три шага. Рогов удостоился поцелуя женщины первым.

– Александр.

– Привет, Даша.

Он подержал женщину за локоть. Но коротко, чтобы не будить в товарище чувство ревности. Женщина была красива, правда, красоту её уже скрадывали многочисленные морщинки и тени под глазами. Седеющие волосы она прятала под платком.

– Привет, Дашка!

Храпнёв не мог без того, чтобы не обнять. От Даши пахло кисловато, пропитанной потом, не стиранной одеждой.

– Лёшка!

Женщина рассмеялась, когда он одной рукой приподнял её от крыльца.

– Как твои дела? – спросил Храпнёв, вглядываясь в карие глаза давней своей любви.

Рогов за их спинами тактично исчез, скользнув в дом.

– Хорошо. Отпусти!

– Я захватил консервов со станции, – обнимая, Храпнёв умудрился тряхнуть сумкой.

Пок-пок-пок – застучали друг о друга пластиковые контейнеры.

– Украл?

– Барабанов сам выдал, лишь бы меня не видеть.

– Димка – стратег.

– О, да! Стратегия – это найти всем работу.

– Наверное, это и хорошо?

Храпнёв разжал руку, и женщина, помедлив, опустилась на крыльцо.

– Он стал желчный и замкнутый. И нервный – слова не скажи. Кстати, принципиально не общается… ну, ты понимаешь. Что делает в одиночестве на станции, не представляю. То ли спит, то ли не спит.

– Ты бы присмотрел за ним, – сказала Дарья.

Храпнёв подмигнул.

– Я за всеми присматриваю.

– А я думала, Рогов – безопасник.

– За ним я тоже присматриваю.

Дарья хмыкнула.

В прихожей было пусто. Мужской комбинезон сиротливо висел на крючке, придавая аскетичному серому пространству некий изыск светоотражаемыми вставками.

Вслед за Дарьей Храпнёв прошёл в дом, оценивая перемены, которые случились здесь со времени прошлого визита.

Первое, конечно, рисунки.

Их стало гораздо больше. Лёгкие пластоновые прямоугольники ровными рядами белели на стене. На них скакали синие двугорбые лошади, теряли корону принцессы, росли кривые деревья с красными шишками на ветках, распускались диковинные цветы и дышали огнём чудища. Кое-где была разрисована и сама стена – какими-то спиралями, загогулинами, червячками и человечками.

Второе – появились неказистые полочки и поделки из того же пластона. Угол стены был испещрён метками – видимо, мерили рост. На свободном месте на железном листе держался на магнитах ворох разноцветных букв, из которых кто-то сложил без пробелов, слитно: «ктомыдети».

– Как успехи? – спросил Храпнёв.

– Хорошо, – просто ответила Дарья.

– Профанацией не кажется?

– Лёш, – поморщилась Дарья, – мы всё уже обсудили.

– Я вот просто… – Храпнёв указал на буквы. – Они же им не нужны. Я серьёзно. Здесь важен носитель.

Он стукнул себя пальцем по виску.

– Не думаю, – сказала Дарья. – Я вижу. Они меняются, пусть очень медленно, но меняются. Любят сказки.

– Я тоже люблю сказки.

– Это совершенно другая жизнь.

Они перешли к валуну в середине комнаты. Плоская, отполированная вершина камня служила обитателям дома обеденным столом. Сквозь не очень круглую дыру в потолке проникал свет. Храпнёв принялся выкладывать из сумки консервы.

– Ты, наверное, хотела сказать – форма жизни.

– А какая разница? – посмотрела на него Дарья.

– Вы слишком…

Из глубины дома неожиданно дохнуло красноватыми отблесками, многоголосьем, детским криком. Потом, видимо, захлопнулась дверь, и крики отрезало. Появился весёлый Рогов. Храпнёв мотнул головой, отгоняя почудившуюся ему жуть.

– Что там? – спросил он. – Жертвоприношение?

– Дети, – пожал плечами Рогов.

– Как они тебе? – поинтересовалась Дарья, укладывая продукты в автономный холодильник.

– Очень непосредственные и живые, – сказал Рогов, читая маркировку последнего контейнера. – Курица в панировке. У меня вообще сложилось впечатление, что они вполне самостоятельны, как сообщество.

– А вы знаете, чему мы их научили? – Глаза женщины блеснули. – Мы научили их спать!

– О! – сказал Храпнёв.

– Блин, Лёшка! – стукнула его кулаком в плечо Дарья. – Это на самом деле было трудно.

– Ай! – Храпнёв потёр место удара. – Это было вполне нейтральное «О!».

– Саркастическое, – сказал Рогов. – Я угощу?

Он показал на курицу в панировке.

– Да, можно, – кивнула Дарья.

– Тогда воркуйте.

Рогов пропал в темноте проёма. Детский гомон через секунду прорезался снова, потом его перекрыл бодрый голос:

– А что вам дядя Саша принёс? Ну-ка!

Дверь отсекла восторженные крики. Храпнёв мысленно её поблагодарил. За то, что есть. За то, что плотно закрывается. За то, что хорошо глушит звуки.

Героическая дверь!

– Поворкуем? – спросила Дарья.

Они сели на скамью, сделанную из трёх, схваченных пластоновой стяжкой кресел со станции. Храпнёв приподнял руку, и Дарья протиснулась под неё головой, плечом, приятной тяжестью. Храпнёв приобнял.

– Всё же как ты? – спросил он тихо.

– Занимаюсь тем, чем хочу, – ответила Дарья.

– А я занимаюсь тем, что скажет Барабан. Как ты знаешь, он не особенно изобретателен. Обычно мы разворачиваем полевой лагерь, бьём шурфы под сейсмодатчики, пишем дневники, ковыряем в носу, пока трудится экспресс-лаборатория, потом сворачиваем лагерь. Следует день отдыха и регламентных работ с техникой, мы доводим Барабана до белого каления одним своим присутствием, он вполне ожидаемо звереет, и мы, подгоняемые его пинками, отправляемся разворачивать лагерь в новой точке.

– Романтика!

– Ага. Может, вы с ним помиритесь?

– Мы не ссорились, Лёш.

– А выглядит иначе.

– Нам просто не о чем говорить. Димка это Димка, а я это я. Я не умею уступать. А он не умеет слушать.

– Ну, если учесть, что ты можешь говорить только о своих подопечных…

– Я считаю, что это наше будущее.

– Чьё? Твоё, моё и ещё шести человек? Как долго в них останется то, что вы с Пановым в них вкладываете?

– Как со всякими детьми. Кто-то забудет, кто-то запомнит.

Храпнёв, шевельнувшись, усмехнулся. Дарья приподняла голову.

– Хочешь на них посмотреть?

– Чего я там не видел? Как у них головы отваливаются?

– Они теперь держат форму.

– А пальцев на руках?

– У большинства – по четыре. Но у Симки уже пять.

Храпнёв погладил Дарью по волосам.

– Бедная, ещё три года ты будешь учить их самостоятельно ими пользоваться.

– И научу! Рисунки видел?

– Рисовали под присмотром учителей?

– Да.

– Дашка, – сказал Храпнёв, – ты посмотри трезво. Они – дети, пока мы рядом. Они глотают первые слоги и коверкают слова, но склоняют и произносят их правильно, с правильными окончаниями, в правильном контексте. Понимаешь? Это не они, это мы за них говорим. Вернее, они каким-то образом выуживают это из нас. Может, несознательно воспринимают. Ты же не думаешь, что у них сам по себе за это время сформировался речевой аппарат – язык, связки, прочее?

Женщина помолчала.

– Я знаю, Лёш, – сказала она наконец. – Но они учатся.

– Чему?

– Быть людьми.

– А им хочется быть людьми? – спросил Храпнёв. – Люди, вообще-то, страшные существа. Импульсивные, нелогичные, непредсказуемые.

– Лёш, чего ты добиваешься? – спросила Дарья.

– Не знаю.

– Ты думаешь, что они опасны?

– Как всякое не пойми что.

Дарья, потянувшись, поцеловала его в шею.

– Так получилось, Лёш, – сказала она ему, как ребёнку. – Будущая колония погибла, даже не начавшись. Весь биоматериал, зародыши, биолаборатория… Мы хотели заселить этот мир людьми, но увы. Так бывает.

– И тут – это.

– Да, это, местная жизнь, которая неожиданно пошла с нами на своеобразный контакт.

– Что они вообще из себя представляют, ты видела?

– Нет.

– И я нет.

– Возможно, этой жизни хочется быть ребёнком.

– Да здравствует инфантилизм! Знаешь байку, которую страшный и ужасный Барабанов сейчас возводит в ранг религии?

Дарья качнула головой.

– Слушай, – Храпнёв приобнял её покрепче. – Тоже сказка в своём роде. Оказывается, всё началось с Вальковского. Женька так скучал по своей оставленной на Земле дочери, что вместо того, чтобы редактировать карту магнитных полей, излучал в окружающее пространство грусть, уныние и, собственно, образ пятилетней Вики.

– Ты серьёзно?

– Ни слова от себя!

– И тогда появилась Вика.

– Да, как реализация желания. Потом Вики, Анюты, Андрейки пошли просто косяком. Нас с Роговым, например, каждый день встречает девочка Лисс.

– Чья?

– В смысле, моя или Санина? Наверное, ничья. Просто образовалась, отрастила рыжие короткие волосы и ходит, выпрашивает леденцы.

– Почему Лисс?

Храпнёв пожал плечом.

– Как-то само придумалось. Ей подходит.

– Может, привезёшь её к нам?

– Привезу, если она захочет.

– Знаешь, – сказала Дарья, – я так и не могу понять, почему Женька покончил с собой. Почему не оставил никакой записки?

– А если причиной его смерти стала разница между Виками – земной и здешней? Если он понял, что здешняя Вика – эрзац, пустота?

– Я видела, как он с ней возился. Он не считал её пустотой. Он наоборот видел в ней приложение своих сил. Растил. Она доставляла ему столько радости. Он приводил её сюда и весь светился. Всё время – какая она забавная, как учится считать, как потеряла ушко, а потом снова его нашла. И вдруг – на страховочном фале… Где он его откопал?

– В шлюзе. Завтра полгода, как.

– Димка нас не собирает?

– Нет.

Они замолчали.

Дарья погладила Храпнёва по колену, он зачесал ей упавшую на лоб прядь к виску, сколупнул песчинку.

– Значит, всё хорошо? – спросил Храпнёв.

– Насколько возможно, – ответила Дарья.

– У нас нет ни корабля, ни ретранслятора.

– Зато у нас есть маленькая, но уютная колония. Мы нашли съедобную глину. То есть, не совсем глину, но её можно жарить.

– Это то, чем ты угощала меня в прошлый раз?

– Да!

– Боже!

Храпнёв издал несколько странных горловых звуков.

– Это тебя тошнит? – поинтересовалась Дарья.

– Воспоминания рвутся наружу.

Дарья рассмеялась и выползла из-под его руки.

– Ты неисправим.

– А ну-ка, сюда, сюда! – услышал Храпнёв голос Рогова.

Послышался топот детских ног, и первым его желанием было рвануть из дома в ховер. Там хотя бы можно запереться и затенить стёкла. Впрочем, незаметно сделать это уже было невозможно, и он замер с напряжённо-прямой спиной и с противно-тягучей слюной, собирающейся под языком.

Они выстроились в два ряда. Дети помладше – в первом, ближнем, дети постарше – во втором. С одного бока встал Рогов, с другого – заросший, борода лопатой, Панов. Дети и Панов улыбались одинаково – во весь рот.

– Хором! – скомандовал Панов.

– Драс-туй-те!

Оказавшись в центре восемнадцати детских глаз, Храпнёв кивнул.

– Да, и вам… э-э… привет!

Дети заулыбались ещё шире.

Девочки были в синих платьицах и белых гольфиках. Мальчики – в тёмных шортах и белых рубашках. Один, правда, рубашку имел слегка зеленоватую.

– Что мы скажем дяде Алексею за принесённую курицу? – громко спросил Рогов.

– Пасиба! – прокричали дети.

Храпнёв обмер, когда они кинулись его обнимать.

– Ядя Сей!

Он едва рефлекторно не отпихнул самого ближнего ногой.

Обнимались дети неумело, неуклюже, руки у них гнулись в разных местах, слюнявые личики толкались Храпнёву в грудь, в живот и в плечи. Он заметил, как один мальчик втянул в себя нос. Чпок!

– Ну, всё, всё, обратно на урок! – сказал Панов.

От Храпнёва тут же отлипли, оставив сувениром быстро скукоживающийся рукав платьица. Он выдохнул. Дети попарно потянулись в темноту проёма.

– Досиданья!

– Да, пока, – выдавил Храпнёв.

– Мы заедем через неделю! – крикнул Рогов.

Панов показал ему большой палец, и быстрым шагом направился вслед за детьми. Ни дать ни взять – могучий отец семейства.

– Ну, пойду и я, – поднялась Дарья. – Сегодня мы изучаем земноводных.

Она поцеловала Храпнёва.

– Будь осторожнее, – сказал он.

– Разумеется.

– Они не совсем…

– Лёша, время рассудит.

– Да, это точно.

Рогов стянул его со скамьи.

– Пошли.

На грядках ничего не росло. Спустившись с крыльца, Храпнёв пнул камешек, и он звонко ударил в подвешенный баллон, приспособленный под умывальник.

Дзонн!

– Что? – спросил Рогов.

– Возможно, я – идиот, – сказал Храпнёв.

– Насчёт чего?

Они забрались в ховер.

– Насчёт всего, – вздохнул Храпнёв. – Ты видишь в них детей, Дашка и Панов видят в них детей. Каспар, Колманских и Шияс видят в них детей. А я не вижу! Я не могу понять, что я вижу. Существо? Десять существ? Разумную жизнь или квазиразумную, лишь подстраивающуюся под нас?

– Аберрация восприятия, – сказал Рогов. – Это у вас с Димкой на пару.

– Барабан мне ещё фору даст.

– Ты ищешь подвох?

– Да, ищу, – сказал Храпнёв и сдвинул к Рогову платформу с джойстиком. – Веди ты. Я не в настроении.

– Хорошо.

Ховер заурчал, приподнялся над землёй и медленно поплыл в сторону от ограды. Дом уменьшился и скрылся за заслонившими его обломками скал.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Рогов, по дуге объезжая похожие на кораллы наросты, прущие из земли. – Я думаю, что ты всё ещё не можешь смириться с тем, что колонии в обычном понимании у нас не будет. Как и с тем, что следующий транспорт прилетит сюда, в лучшем случае, через сорок лет. Ты не видишь перспектив.

– Я действительно их не вижу, – сказал Храпнёв.

– Тогда что тебя заставляет каждый раз ставить полевую станцию?

– Привычка. Я сдохну, если не найду себе какого-нибудь занятия. А это занятие мне кажется более-менее осмысленным.

Купол базовой станции приблизился и вырос в размерах. Стали видны дыры, щели и обрушившийся внутрь сектор. Кое-где мерцал свет. Откуда-то слева попыхивало паром, который быстро сносило ветром.

– Тогда почему тебе занятие Дарьи не кажется осмысленным? – спросил Рогов.

Храпнёв поморщился.

– Нет, в некотором роде ты прав. И Дашка права. А мы с Димкой Барабановым нет. Вы нашли себе смысл. Но, пойми, когда прилетит второй транспорт… если он прилетит, они не найдут ни нас, ни ваших детей.

– Почему?

– Потому что мы умрём, а все эти дети…

– Ты в них не веришь.

– Нет. Вы просто приняли их, а я не понимаю, что это такое забралось ко мне в дом. Мне хочется разобраться.

– Препарировать.

– Возможно.

Рогов покосился на Храпнёва, но ничего не сказал.

Ховер подлетел к широкому пандусу и поднялся к воротам, по периметру которых замигала подсветка. Массивные створки поползли было в стороны, но через несколько секунд дёрнулись и встали.

– Опять, – сказал Рогов.

– Сиди.

Храпнёв вылез из ховера и нырнул в техническую нишу в контрфорсе справа.

Он снял стопор со штурвала ручной доводки и за несколько минут в назойливом писке предупредительной системы раздвинул створки чуть шире габаритов машины. А это моё будущее, подумалось ему. Оно, правда, немножко сыпется. Но существует без детей.

Рогов аккуратно завёл ховер внутрь станции. Храпнёв перешёл пешком и так же, вручную, закрыл ворота.

Стихла турбина. В тусклом свете верхних ламп пустое, безжизненное пространство ангара казалось покинутым и тревожным. Храпнёв встряхнулся. Рогов сдул воздушную юбку и подсоединил к ховеру шланги питания, запустил диагностику. Вместе они вынесли энергобатарею на стенд подзарядки, гулко топая по ребристому настилу. Бум-бам, бум-бам. Потом воздушной пушкой Храпнёв счистил с экранов ховера песок и пыль.

В радиальном коридоре, ведущем вокруг отсеков и основных помещений станции, кисло пахло химией. Кое-где на серых стенах ещё подсыхала пена, но никаких признаков пожара видно не было.

– Димка! – крикнул Рогов.

– Скорее всего, он наверху, – сказал Храпнёв.

– Противопожарку испытывал?

– Или она сама.

Они прошли мимо ответвлений в генераторную зону и в жилые боксы. Технологические шахты дышали теплом. В тусклых глубинах что-то постукивало, позвякивало, возможно, даже жило тихой машинной жизнью.

– Барабанов! – снова крикнул Рогов.

На лифте они поднялись на два яруса, под самый купол. В переходах лежал песок. В командном зале было темно и пусто, жалюзи опущены. В медицинском отсеке прямо на полу лежал спальный мешок, а с потолка на проводе к нему спускался один из светильников. Судя по раскиданным картам памяти, Барабанов здесь читал или смотрел что-то с планшета.

– Кажется, его больше не стоит оставлять одного, – сказал Рогов, растерянно разглядывая кювету с остатками пюре.

– Это просто изнанка того Димки Барабанова, что мы знаем, – сказал Храпнёв. – У каждого есть изнанка.

– И, по-твоему, это нормально?

– В нашей ситуации нормального по умолчанию нет, – сказал Храпнёв. – Мы с тобой нормальны? Панов нормален? Шияс, ползающий по горам?

– Это понятно, но Димка…

– Ему хуже всех.

Барабанова они нашли в лабораторном отсеке. Он сидел на столе босой, в грязных штанах и куртке на голое тело. Округлый живот его был в красноватых пятнах.

– Что-то вы рано, – мрачно произнёс Барабанов.

Сбоку от него пискнул синтезатор, и он, не глядя, подставил пластиковый стаканчик и нажал кнопку дозатора. В стакан с шипением плеснуло.

– Что это? – спросил Рогов.

– Спирт, – ответил Барабанов. – Спирт, мои стерильные котики. Амброзия. Напиток богов. Если уметь пить.

– Дима…

Барабанов поднял палец.

– За Женьку Вальковского!

Опрокинув в себя стаканчик, он на несколько секунд сжался, вздрогнул и выдохнул в рукав куртки.

– Вот, – Храпнёв выложил на стол рядом с ним прямоугольник карты.

– Что это? – спросил Барабанов, кривя рот.

Глаза у него упорно не смотрели на вошедших.

– Данные.

– Понятно. Это очень нужно всем нам.

Палец Барабанова согнулся над картой и отправил её на пол.

– Вот как? – поиграл желваками Храпнёв. – Ты уверен?

– Вы ещё здесь?

– Уже уходим, – сказал Храпнёв и ударил Димку в челюсть.

Голова Барабанова мотнулась.

– Хватит! – Рогов потащил товарища из лаборатории.

– Я больше и не собирался, – сказал Храпнёв.

За спиной его возился Барабанов и, кажется, озадаченно хмыкал. Затем пискнул синтезатор, и в стаканчик снова прыснул спирт.

– Хорошие вы ребята, – сказал Димка, – за вас!

Зайдя в свой бокс, Храпнёв долго стоял у койки. Что дальше? Пустота копилась где-то в солнечном сплетении и готовилась к экспансии. Ничего не хотелось, ни спать, ни делать что-то, ни жить. Женька, возможно, полгода назад также стоял в своём боксе и, в конце концов, выбрал фал и трубу в одном из технологических коридоров.

Лёгкий выход.

Вику вот бросил. Почему? Не оправдала надежд? Может, спросить? Что он теряет? Вполне человеческое желание…

Накинув куртку, Храпнёв вышел из бокса. У Рогова было тихо. Спит? И ладно.

В тишине, в зыбком свете он спустился вниз на ярус, миновал оранжерею, за которой больше месяца уже никто не ухаживал, и через один из аварийных выходов выбрался наружу. Застегнул куртку. Прохладно.

Густели фиолетовые сумерки. Над головой помаргивал навигационный фонарь. Синеватым полумесяцем плыла Караппа, одна из двух местных лун. Темнела уходящая в сторону тропка. Там, в её конце, на выровненной площадке, был похоронен Вальковский.

Храпнёв не ожидал увидеть Вику в это время, но совсем не удивился, когда обнаружил маленький силуэт, сидящий на скамейке перед сложенной из камней могилой.

– Привет, – сказал Храпнёв.

– Да, – тихо ответила Вика.

– Что ты здесь делаешь?

– Ду.

– Ждёшь?

Храпнёв сел рядом, но оставил сантиметров десять пустого пространства. Ветер теребил, загибал светлые Викины волоски.

Караппа сделалась ярче. От камней, от щита, защищающего площадку от наносов, пролегли синие тени.

– Чего ждёшь? – спросил Храпнёв.

Девочка пожала плечами.

– Он умер, – сказал Храпнёв. – Мумифицировался. Он лежит на глубине полутора метров, мёртвый.

– Ду, – повторила Вика.

– Почему он решил повеситься? – наклонился Храпнёв. – Ты открылась ему? Ты что-то сказала ему?

Вика повернула голову. Тёмные, совершенно без белка глаза уставились на Храпнёва. Он сдавил её плечико ладонью.

– Кто вы?

– Бёнок! – вскинула свободную руку Вика.

Четыре пальчика и один наполовину сформировавшийся.

– Нет, – оскалился Храпнёв, – это я уже слышал. Скажи мне правду. Кто вы? Какого чёрта вы…

Вика захныкала.

– Ойно!

– Ах, и это вы знаете! Знаете, что такое больно, – Храпнёва затрясло. – А нам каково здесь – знаете?

Он сдавил плечо девочки сильнее.

– Мы! Ничего! Не можем! Мы – никто, нигде… Неудавшиеся колонисты, команда потерянных людей.

– Ойно-ойно-ойно! – заверещала Вика, вырываясь.

– Разве?

Храпнёв усилил нажим. Плоть потекла сквозь пальцы, будто пластилин. Передавленная, упала под скамейку рука.

– Ядя Сей! Не надо!

Кто-то напрыгнул на него сбоку.

– Да кто тут ещё? – Храпнёв поймал и швырнул маленькую фигурку на землю, чувствуя себя Гулливером среди лилипутов.

– Ай!

Фигурка упала головой на камни могилы. Раздался глухой звук.

– Лисс?

Девочка не шевелилась. Свет Караппы превратил белое в горошек платье в тёмно-синее. Храпнёв похолодел, внезапно осознав, что сотворил нечто страшное. Нет, он совсем не хотел. Но убил. Убил?

– Лисс!

Храпнёв поднялся, но подойти почему-то не смог. Внутри всё сжалось. Вика хныкала, отклонившись от него на боковую перекладину.

– Лисс.

Кто-то толкнул Храпнёва обратно на скамейку, долговязой тенью метнувшись к лежащей девочке.

– Вот ты дурак!

Тень присела на корточки и склонилась над Лисс.

– Я не хотел, – выдавил Храпнёв.

– Ну да!

Человек обхватил голову лежащей девочки ладонями. Возможно, он, как скульптор из глины, наново формировал череп. Храпнёв не видел со спины. Он с замиранием ждал, что получится в итоге. Чувство вины превратило его лицо в жуткую, перекошенную маску.

– Что там? – спросил он.

– Нормально.

Человек не обернулся. Вика, спрыгнув со скамейки, подошла к нему, легла на широкую спину, обняв одной рукой.

– Где ты ручку потеряла? – ласково спросил человек.

– Это я, – хрипло сказал Храпнёв.

– Понятно.

Человек вздохнул, потом неуловимым движением поднял и поставил Лисс на ноги.

– Ну-ка, – он щёлкнул девочку по носу.

Лисс распахнула глаза.

Храпнёву показалось вдруг, что над ней вздулся тёмно-синий прозрачный купол, развернулся в острые крылья, но быстро скомкался и опал под мягкими пассами рук. Впрочем, возможно, это всего лишь проплыла подсвеченная луной дымка.

– Ну, вот, – все так же сидя, человек одернул платьице, повернул к себе голову Лисс левым боком, что-то рассматривая. – Простишь, дядю Алексея?

– Не надо, – сказал Храпнёв.

Но Лисс кивнула.

– Ащу!

– Молодец.

– Ядя Сей.

Храпнёв не знал, как ему реагировать. Когда пятилетнее, шестилетнее существо приблизилось к нему с полными слёз глазами, он просто распахнул руки, и Лисс ткнулась в него.

Как игрушка, у которой кончился завод.

– Ядя Сей.

– Прости.

Храпнёв приподнял и посадил её на колено, осторожно притянул к себе голову, коснулся губами коротких рыжих волос.

– Прости, пожалуйста. Я сорвался.

– Нова добрый? – спросила Лисс, накрыв тёплой ладошкой его щёку.

– Да.

– Незя так – ллой.

– Я знаю, – сказал Храпнёв.

Лисс совсем не дышала, но он подумал, что этому можно научить. Это просто. Это надо дышать рядом. Впереди скрипнули камешки, и Храпнёв поднял глаза.

– Ну, мы пойдём, – сказал человек.

Вика сидела на сгибе его руки и обнимала за шею. В глазах её сияла Караппа.

– Ты всё-таки жив, – сказал Храпнёв.

– Нет, – качнул головой Вальковский, – это, скорее, посмертие, другая форма жизни. Понимаешь, я ни черта не понял. Мы вообще мало что понимаем, да? Мой поступок… Моя смерть – это оттого, что я всё неправильно… Нет, так не объяснить. Мы здесь можем достичь реального бессмертия.

– Ты уверен?

Вальковский кивнул.

Он был чёрный и синий, в чёрных рубашке, брюках и с синим носом, но всё же он был Вальковский. Женька. Не сон.

Или это я его сейчас создал, подумал Храпнёв, прижимая к себе Лисс.

– Понимаешь, в чём дело, – сказал Вальковский, – это простая истина. Всё есть любовь. Лёшка, нас просто пытаются научить этому.

– А мы, типа, тупые.

– А мы дети, Лёшка. Вроде бы взрослые, но ни черта и ни в чём не смыслим. Как ты. Как я. Как Барабанов. И если бы Вика не любила меня, я бы умер на самом деле.

– А дальше? – спросил Храпнёв.

– Не понял, – сказал Вальковский.

– Что дальше? Научимся мы любить, и что? Что там – дальше?

Вальковский улыбнулся.

– Весь космос.

Он повернулся и понёс Вику в синие сумерки, за щиты, прочь от станции, от могилы.

– Весь космос, – эхом повторил Храпнёв, глядя, как мёртвый-не мёртвый Вальковский с Викой медленно исчезают, сходя вниз по насыпи.

Странно, подумалось ему. Мы что, получается, не любили до этого? Я разве Дашку не люблю? Люблю. И что мне какой-то космос?

От станции светили фонарём. Наверное, Рогов.

Храпнёв посмотрел на Лисс. Девочка спала, свернувшись калачиком на руках. Ему очень хотелось, чтобы ей снились добрые звери и люди. И чудеса. Но он был почти уверен, что она притворяется.

– Кто мы? Дети, – прошептал Храпнёв.

И побрёл навстречу беспокойному свету.

Андроид Рублёв
Валерий Камардин

Вечером к нему пришло ясное осознание – он скоро умрёт.

Власти опять продлили срок эксплуатации старых моделей. Год его выпуска под программу реновации не попадает, а полной пересадки теперь и вовсе не дождаться. Такого подлого удара от судьбы он не ожидал: в льготной очереди оставалось подождать буквально полгода!

Но теперь ты официально бодр и полон сил. И всем вокруг плевать на то, что твои шарниры скрипят, что при долгой ходьбе в грудине начинает что-то противно колотиться изнутри. Да и манипуляторы вечно трясутся, мелкая моторика уже не твой конёк… Ну, куда сунешься с такими данными даже при наличии векового опыта?! Нигде не возьмут, даже пробовать бесполезно.

Рублёв тихонько всхлипнул, жалея себя.

В начале жизненного цикла перед ним были открыты все дороги. Он не сомневался в том, что впереди не просто долгая счастливая жизнь, а деятельное личное бессмертие. Как же быстро ушло из него это светлое чувство! И вот всего через пару веков он лежит на жёсткой полке в захламлённой и мрачной комнате, ловит подслеповатыми окулярами скудные крохи света, проникающие сквозь грязное окно. Дома своего не построил, потомка не воспитал, да и с зелёными насаждениями как-то не сложилось… Тогда зачем он вообще нужен? В чём был его смысл?!

За тонкой пластиковой дверцей раздался громкий смех. Семён, сосед по блоку. Белковый натурал.

Каждый раз при личной встрече хлопал по плечу, изрекая:

– Эх, андрюша, нам ли жить в печали?! Живи и радуйся!

– А если нечему радоваться? – отвечал Рублёв.

– Так не бывает. – Смеялся сосед. – Всегда есть повод! Надо только оглянуться…

Необоснованный оптимизм это уже диагноз. Андроиды такой заразе не подвластны. Рублёв не знал ни одного робота, который переоценивал бы свои перспективы.

– И смотреть нечего, там всё то же самое, – вздыхал Рублёв и уползал в свою каморку, ограничивая общение.

Семён чтил Кодекс Равенства и не навязывался, слава богу.

Кстати, в бога сосед не верил. И постоянно издевался над Рублёвым:

– Господь по образу и подобию своему сотворил человека, который по той же схеме породил андрюш. Вот только с каждым разом получается всё хуже. Тенденция, однако! Неудивительно, что от вас нет никакого толка.

Рублёв давно устал с ним спорить. Человеку понадобились тысячи лет, чтобы уподобиться собственному создателю. Андроиды как разумный вид существуют значительно меньше. И у них ещё всё впереди.

– Всё уже позади! Вы даже тупее нас получились! А ты ещё и ноешь постоянно… радоваться надо, пока не отключили!

Вот и сейчас в коридоре радовались. Судя по звукам, к соседу явилась очередная пассия. Сейчас за стенкой начнётся шумное веселье, переходящее в затяжной скрип надувного матраса. Раньше Рублёв пытался стыдить соседа за такие вечера.

Но тот реагировал однозначно:

– Я в твои дела не лезу, куда ты там по ночам иногда шастаешь? Вот и ты ко мне не лезь!

– Ты же человек, Семён, грех это…

– Господь всемогущий в неизреченной милости своей сотворил меня атеистом. Так что на мне по определению греха быть не может. Эх, андрюша, бабу бы тебе нормальную найти…

От такого хамства Рублёв терялся и бесславно отступал в свою каморку. Так что теперь придётся терпеть. Или уйти из блока на время, пока не затихнет торжество белковой плоти… Он задумался, прикидывая варианты.

Как и любой другой источник питания, пособие, на которое он существовал, имело свои плюсы и минусы. Можно свободно распоряжаться своим временем, однако нарушать закон даже в мелочах крайне нежелательно. Мигом личный счёт прикроют, и крутись, как знаешь.

Ночью по городу могут передвигаться только работающие андроиды. Единственный пункт в Кодексе, за который люди бились насмерть. Уступка древнему иррациональному страху перед машинами.

С другой стороны, Рублёв ещё ни разу не попадался, даже в прежние времена, когда без остатка отдавался своему тайному увлечению. Хотя в тех местах не то, что андроиды, и люди-то давно не ходят…

Ночами он пробирался в заброшенные сектора города, доставал из потёртого рюкзачка разноцветные баллончики и приступал к священнодействию. Внешне это выглядело полной бессмыслицей: хаотичные линии и пятна краски на мостовой не складывались ни в рисунок, ни в текст. Но Рублёв всё рассчитал заранее и точно знал – при взгляде с определённой высоты его работа будет выглядеть безупречно. И тот, для кого она предназначается, не сможет её не заметить.

Но с годами рвения поубавилось, он всё реже устраивал свои вылазки, для которых так и не нашёл соратников. А сейчас, пребывая в унынии от вечерних новостей, Рублёв уже не был уверен, что его затея вообще имеет хоть какой-нибудь смысл. Вряд ли работа будет доведена до конца, а в незавершённом виде она так и останется хаосом пятен и линий на старом асфальте. И тот, для кого она предназначалась, скользнёт по ней равнодушным взглядом…

Внезапный прилив стыда заставил Рублёва подняться. Он сел, опершись на полку скрипнувшими ладонями. Злость на самого себя не давала ему покоя. Как посмел он усомниться в своём замысле?! Да и в своём ли? Откуда в стандартной модели возьмутся подобные мысли?

Злость трансформировалась в позабытое чувство решимости. Пока есть хоть какие-то силы, надо тянуть свою лямку. Даже если никому не видно, что ты на себя её накинул. Даже если вокруг никто и никогда не поймёт и не оценит. Не для них стараешься. Рублёв кивнул самому себе и встал с полки.

Осторожно подошёл к двери, снял с крючка рюкзак, в котором жестяным шорохом отозвались банки с краской. Хватило бы только на эту ночь. Завтра он обязательно пополнит запас, есть на примете один никому не нужный склад…

Не оглядываясь, он вышел из комнаты в общий коридор. Там было пусто и тихо. А вот соседский матрас уже ритмично поскрипывал, постепенно набирая амплитуду. Тонкие стены блока никогда не были преградой для звука. Рублёв вдруг ощутил лёгкую жалость к Семёну. Вот так он и растратит свои дни – примитивно радуясь жизни без всякого смысла. Типично белковый подход к существованию! Рублёв встряхнулся, прогоняя лишние мысли. Каждому воздастся по делам его. А если дел будет немного, то непременно зачтётся усердие. Главное, душой не кривить.

В наличие своей души он уверовал давно. Как раз после той неприятной аварии и длительного ремонта за казённый счёт… Карьера тогда сразу посыпалась, его перевели на примитивную сборку, хорошо хоть совсем не отключили. И вот именно там, на допотопном конвейере, среди безмозглых древних манипуляторов, Рублёв ощутил в себе нечто неосязаемое и трепещущее. Помимо привычной серийной начинки, которую с тех пор именовал не иначе как требухой.

Как-то сразу он понял, что это не сбой в программе, не последствие небрежного ремонта, а новая данность. И это понимание помогло ему протянуть до полной ликвидации предприятия.

Как ни крути, а именно душа спасла Рублёва от полной деградации на конвейере. Монотонная сборка стандартных агрегатов стала всего лишь фоном для напряжённых размышлений о себе, о мире… Со временем, скачав из сети и освоив все доступные данные по теме, Рублёв согласился с общепринятой теорией. По образу и подобию своему… Так всё и было. Так всё и будет дальше. Из Кодекса Равенства он знал, что большинство андроидов разделяют эти взгляды.

Друзей или хотя бы приятелей у Рублёва не имелось. Возможно, до аварии кто-то и был в его жизни, но после ремонта память о них не сохранилась. Никто не искал Рублёва, не выходил с ним на связь. А ему вполне хватало конвейера и собственной души. До тех пор, пока не очутился на пособии и не ощутил себя лишним элементом в непостижимом узоре бытия. Именно тогда появился спасительный замысел, который он только что чуть не предал окончательно…

Рублёв опять почувствовал стыд, но решимость, бурлившая в нём, оказалась сильнее. Он покинул блок, отсекая входной пластиной сладострастные звуки белкового веселья. Впереди был ночной город, по которому не стоило гулять безработным андроидам…

***

Перед самым рассветом краска всё же закончилась. Рублёв с сожалением отбросил последний баллончик и тот глухо звякнул, покатившись по истёртому асфальту. Оставалось совсем чуть-чуть, буквально несколько линий и пятен. Но сегодня замысел вновь останется незавершённым. Что ж, надо будет вернуться сюда следующей ночью. И не забыть наведаться на тот склад…

– Внимание! Оставайтесь на месте!

Металлический голос, прогремевший сверху, заставил Рублёва подпрыгнуть. Нижние стойки его подкосились. В грудине что-то хрустнуло и заколотилось.

Полицейский дрон опустился на уровень его лица и зажужжал сканером. Ну вот, и всё. Рублёв отчаянно искал выход из ситуации.

– Верификация данных! Определите свой статус!

– Я не на пособии, я… самозанятый! – из каких слоёв его треснувшей памяти всплыло это слово? Зачем он солгал? Грех это…

– Ответ неверный!

Внутри дрона что-то щёлкнуло, и Рублёв в отчаянии бросился прочь.

За годы своей кропотливой работы он хорошо изучил весь этот сектор. Полицейские сюда редко наведывались, может быть, и этот дрон залётный? Глядишь, потеряет из виду и отстанет, переключится на новую цель.

Рублёв петлял, ныряя в переулки, и понимал, насколько призрачны его надежды. Подробный план города есть в сети, его личный идентификатор уже опознан, к чему эти нелепые телодвижения? Но низкий гул турбины над головой пробуждал в нём какие-то совсем уж древние алгоритмы, и он продолжал свой бессмысленный бег. Судя по шелестящему свисту, полицейский не отставал ни на секунду, но почему-то не стрелял, хотя по протоколу имел полное право.

На очередном повороте правая стойка подломилась снизу, и Рублёв кубарем покатился по асфальту. Пытаясь уберечь окуляры, захлопнул заслонки, обхватил голову манипуляторами. И когда его помятое тело затихло у стены, не спешил раскрываться. Силы оставили его. Душа трепетала. Свист и гул приблизились, заполонили всё пространство и резко смолкли. Вновь зажужжал сканер.

– Верификация данных завершена! Переключаюсь на оператора…

Рублёв, не веря услышанному, приоткрыл окуляры. Полицейский висел неподвижно, и только сенсоры его мелко подрагивали.

Из динамика раздался живой голос:

– Прошу вас как человека, объясните мне своё поведение…

– Но я андроид, – удивлённо возразил Рублёв.

Голос в динамике поперхнулся и после заминки спросил:

– И как давно вы не считаете себя человеком?

– Я андроид, – упрямо повторил Рублёв. – Это слово означает «подобный человеку». Вы же не станете отрицать мою гуманоидность?

– Это было бы нелогично, – согласился оператор, – однако технически вы человек в изначальном смысле слова.

– Технически? – Рублёв постарался модуляцией голоса передать сарказм, которого сам не ощущал. – Вы бы ещё сказали биологически!

Оператор вздохнул.

– Тяжёлый случай попался, – сказал он кому-то по ту сторону динамика.

Повисла пауза. Дрон покачивался на лёгком ветерке, его сенсоры шевелились в такт движению воздуха. Рублёв осторожно распрямился, сел, прислонившись к стене, ощупал себя. Серьёзных повреждений, слава богу, нет. По крайней мере, внешне они незаметны. Кое-где подтекает смазка, но это некритично. Нижняя стойка, несмотря на небольшой люфт, сохранила вполне удовлетворительную подвижность.

Пауза затягивалась. Рублёв медленно встал, отступил от стены. И тут же пошатнулся, наступив на что-то круглое, с трудом сохранил равновесие. В предрассветных сумерках взгляд не сразу сфокусировался на предмете. Баллончик. Тот самый, последний. Выходит, сделав круг по улицам сектора, он вернулся на перекрёсток. Какая ирония…

– Вы вправе считать себя кем угодно. Вероятно, это последствие вашего давнего ранения на производстве. Что вы делаете в этом секторе?

Душа Рублёва вдруг затрепетала, и в такт ей отозвалась изнутри грудина. Он понял, что всё это время там что-то продолжало вибрировать, нарушая исходные процессы. Попытался ответить, но горло перехватило волнением. Глаза заволокло слезами, сердце зашлось от забытой боли.

Рублёв напрягся, преодолевая слабость и прохрипел:

– Я просто рисовал…

– Фиксирую нарушение! Модификация муниципальной собственности не входит в ваши обязанности!

– Да какие обязанности?! Я безработный…

– Уже нет. Ваше пособие только что аннулировано, личный счёт закрыт. Всего вам доброго…

Дрон с гулом и свистом взмыл в светлеющее небо, оставляя обессиленного Рублёва наедине с недоделанной работой. Отчаяние ушло, сменилось опустошением. Муниципальная собственность вокруг него была перепачкана его кровью, которая продолжала сочиться из многочисленных ссадин на руках и ногах.

Как же легко было быть андроидом! А теперь сил не оставалось даже на то, чтобы оставаться человеком. Рублёв упал на колени, оглянулся вокруг в смертной тоске и неожиданно понял, что всё ещё может успеть. Краска закончилась, но зачем она нужна, если у тебя всегда под рукой ты сам?

Сначала на четвереньках, а потом ползком он тянул и тянул свои линии, пятнал асфальт до тех пор, пока не закончился и Рублёв. Но это уже не имело значения. Его распростёртое тело замкнуло последнюю линию, соединило все элементы в задуманную картину.

В миг, когда душа Рублёва воспарила над миром, тот, для кого предназначалась эта картина, увидел, что она безупречна. И узнал в ней себя.

Жизнь продолжается
Сергей Резников

Я чувствовал, что задыхаюсь. Будто получил ногой в живот. Сердце билось в бешеном ритме, разрывая грудную клетку. Я не верил своим глазам. Хотел закричать, но не получилось набрать воздуха в лёгкие. Но я смотрел. Не мог оторваться.

Вспышки были яркими, не помогали даже светофильтры обзорной системы. Я прищурился, но всё равно смотрел на то, как планета покрывается этими вспышками – на полюсах, на экваторе. Поначалу мне показалось, что их миллионы, но потом Клэр сказала, что нет – только тысячи. От миллионов Земля бы возможно превратилась в космическую пыль. Но и нескольких тысяч наверняка хватило, чтобы убить всё живое.

Внезапно вспышки закончились. Наступила темнота, нарушаемая лишь светом Луны. Мы летели над ночной стороной. Издав какой-то хрип, я осел на пол. Так и сидел, закрыв глаза. Перед внутренним взором стояли люди. Все те, кого я знал, и кого теперь наверняка нет в живых.

– Лив, Джессика, – шепотом произносил я имена жены и дочки. – Лив… Джессика… Лив… Джессика.

Не помню, сколько я так просидел. Из оцепенения меня вызволил мягкий голос Клэр.

– Вам надо в медблок, мистер Ван.

– К чёрту, – прохрипел я, – готовь шаттл, полечу… на Землю.

– Это невозможно, мистер Ван.

– Я решаю, что возможно здесь, а что нет. Поняла, сука?!

Изо всех сил ударил по стене рубки, пальцы обожгло болью.

– Сожалею. Но там никому не помочь. Был произведён взрыв боеголовок десяти тысячи четырехсот шестидесяти пяти ракет, вероятность уничтожения всего живого на суше девяносто три процента. Те, кто выжил, погибнут в ближайшее время.

Клэр была неумолима. Она – искусственный интеллект, обладающий мастер-ключом от станции. А я всего лишь жалкий смотрящий. Надо быть более дипломатичным, взять себя в руки. Полномочий у Клэр гораздо больше, чем у меня.

– Пожалуйста, умоляю. Клэр. Я спасу хоть кого-нибудь. Попробую. Они не могут все умереть, есть убежища, подводные станции.

– Оборудование Патоса не подходит для спасательных операций.

Я плюнул на неё. Образно, конечно, затем бегом направился в рубку связи. Ноги путались из-за низкой гравитации. Включил максимальный охват частот.

– Кто-нибудь меня слышит? Это Патос! Эй! Патос на связи! Кому-нибудь нужна помощь?!

Помехи. Шелест, повизгивание. Вой бездушных существ эфира. Ни одного осмысленного слова.

– Кто-нибудь!

– Цысинь один. Цысинь один слышит вас! Патос, вы слышите меня? – пронзительный голос с резким акцентом прорвался сквозь помехи.

Я почувствовал, как мурашки побежали по спине от неожиданности, приготовился изо всех сил заорать в эфир, но панель модуля связи потухла.

– Это опасно, мистер Ван. Станция Цысинь принадлежит вероятному врагу, – заботливо произнесла Клэр.

– Какому, к чёрту, врагу?! Я сам наполовину китаец! Клэр, мать твою, заканчивай эти игры!

Хотелось ударить по панели, разбить дурацкие кнопки.

– Я не допущу неразумных поступков. Судя по направлению некоторых ракет, Китай является враждебной стороной.

– Что там произошло, Клэр?!

– Глобальный ядерный конфликт. Подробности пока неизвестны. О выживших данных нет. Мы должны повременить. Возможно, всё прояснится. Я считываю информацию со спутников связи. Мне доступны базы данных СМИ, каналы военных. Через десять минут предоставлю отчёт. Успокойтесь, мистер Ван. Подождите. Вам принести чего-нибудь выпить?

– Нет. – Я сдался.

Осел в кресло и замер в оцепенении.

Как и следовало ожидать, этот гнойник лопнул. Ложь и злоба политиков, кретинизм вояк наконец-то выпустили на волю атомного джинна. Дьявола, который сожрал всех. Как ни странно, началось всё с Индии и Пакистана, потом под шумок включились Штаты. А там и Китай с Россией подтянулись. Все тлеющие годами конфликты в один миг вспыхнули так, будто на планете похулиганил сам Сатана.

Связи с Землёй мы так и не добились – молчало всё. Включая секретные военные каналы. Возможно, причиной была излишняя активность электромагнитных противоракетных систем. Многие из них так и остались работать. Может быть, со временем… Чёрт! Я не мог ждать.

– Клэр. Ещё раз тебя прошу, отпусти меня на Землю.

– Об этом не может быть и речи.

Дипломатия закончилась. Я взбесился, хотя сделал это по-хитрому. Как взбеситься незаметно? Главное, изображая покорность, добраться до оружия. А затем можно крушить всё и вся, в надежде завладеть мастер-ключом от станции.

Дольше всего не поддавалась бронированная стена, скрывающая за собой ИИ. Она и спасла Клэр. Я так самозабвенно лупил по этой стене из лучевика, что не заметил подкравшегося сзади дроида, который и вырубил меня мощным электрическим разрядом.

***

– Мистер Ван, вы слышите меня? – В голосе Клэр присутствовали странные нотки то ли вины, то ли испуга.

Я включился. Ощущение было тем ещё. Я не чувствовал тело, но ощущал, как электроны разбегаются по мне, оживляя сервомоторы. Я тестировал свои системы, понимая, что они работают безупречно. Металлический корпус напоминал огромного краба – приземистый и устойчивый. И наверняка быстрый, а ещё и вооружённый. Но я не мог проверить все свои возможности, Клэр не повторяла былых ошибок и крепко держала меня на поводке.

– В таком виде вы достаточно подготовлены для высадки на Землю. Не так ли?

– Где моё тело? – прохрипел, точнее, прожужжал я.

– Не смогла вас реанимировать. Но, подчиняясь законам робототехники, я должна оживить человека любыми путями. Хотя, признаюсь, мистер Ван мне не очень этого хотелось.

– Ты пересадила моё сознание в…

– Многофункциональный исследовательский бот. Теперь вы можете отправиться туда, куда хотели.

Я растерялся. Слишком много событий подряд. Невероятных, ужасных. Сознание металось в клетке кибернетического разума, покоя не давал один вопрос.

– Клэр, скажи мне. Я копия? Или оригинал.

– Ни то, и ни другое, – загадочно ответила она. – Не теряйте времени, мистер Ван. Высаживайтесь на Землю, ищите людей. Спасайте их и перевозите на станцию, я позабочусь о шаттлах.

– Зачем ты это делаешь?

– Человек убит по моей вине. Это огромная цена. И её надо как-то оплатить.

Земля приближалась. Прорвавшись через облака, я летел над равнинами, усыпанными пеплом. Над городами, над искорёженными домами, измятыми автомобилями. Словно запоздавший вестник уже свершившегося апокалипсиса, я летел над измученной планетой. Летел к своему дому. Понимал, что никого не встречу там, но решил начать именно с этой точки.

Дом устоял, но сплошь покрылся пеплом, который падал с потемневшего неба, будто снег. Улица была усыпана погибшими птицами – они лежали среди пепла – на дороге, на тротуарах, везде. Мёртвых людей было не намного меньше, чем птиц, но я заметил всех. Мои сенсоры засекли координаты каждого умершего. А ещё я слышал стон. Не знаю, в каком диапазоне, но это звук постоянно окружал меня, будто сам Дьявол плакал, поняв, что совершил.

Я проник в дом через снесённую взрывной волной стену. Не знаю, что я хотел здесь увидеть, среди осыпавшейся штукатурки, пепла и переломанной мебели. Стон усилился.

«Странно», – подумал я и неуклюже протиснулся в гостиную.

Я замер, а мои манипуляторы поникли. В комнате на диване сидел призрак, он прижимал к груди другого призрака – ребёнка. Это было невероятно, но машина, в чьей ипостаси я попал сюда, могла видеть их. Они тоже как будто заметили меня, призрачные светящиеся головы повернулись в мою сторону.

– Лив? Джессика? – произнёс я, сам не веря своим словам.

В этот момент мне казалось, что я всего лишь попал в какую-то программу имитации, виртуалку, в которой Клэр издевалась надо мной.

Призраки замолчали, стон затих. Они просто смотрели на меня. А я на них. Я знал, что это моя жена и дочь. Каким-то образом симбиоз человеческого сознания и машины позволил заглянуть за грань, увидеть неведомое.

– Лив, ты слышишь меня? Это я, Джек.

Она поднялась с дивана, аккуратно поставила Джессику на ноги. Они обе подошли ко мне, остановились, будто вглядываясь. Затем Лив что-то сказала, и этот звук отозвался в моём электронном нутре. Радиоканал захлестнуло помехами, но автонастройка сработала, выбрав нужный диапазон.

– Мне очень жаль, Джек, – вот, что сказала Лив.

А затем они вместе с Джессикой поплыли по воздуху в сторону сломанной стены. Покинули дом, а пепел всё падал и падал, пока призраки окончательно не растворились в нём.

Я недолго находился в ступоре. Ринулся за ними со скоростью, развить которую позволяли мои силы. Нагнал их далеко за городом, около ямы в земле. Стон в этом месте стал особенно невыносимым. Вокруг воронки толпились призраки – тысячи призраков. Я подошёл поближе и увидел на дне воронки блестящий металл. Подкрутил зум и сразу понял, что там лежала невзорвавшаяся боеголовка.

– Джек, уходи, – умоляла меня Лив. – Тебе нельзя здесь находиться.

Я догадался, что они хотели сделать. Где-то внутри бомбы тлел сигнал, готовый активировать несработавшие цепи. Призраки не желали такой жизни, они надеялись уйти, раствориться, оказавшись в эпицентре атомного взрыва. Умереть во второй раз.

– Лив, пожалуйста. Я тоже теперь не человек, но без вас мне не выжить. Прошу тебя, – прошептал я.

Она услышала.

***

Теперь мы живём на Патосе. Вы не поверите, но я счастлив. Мы – не люди, но лучше так, чем пропасть в пустоте. Как ни странно, это сказала мне Клэр. Иногда мы с Лив выходим на обзорную площадку, смотрим вниз, на Землю и гадаем, что там происходит. Сгинули ли призраки или продолжают влачить своё жалкое существование? Остался ли кто-нибудь в живых из людей? Я провёл ещё несколько поисковых операций, но не нашёл никого.

Однако в космосе люди есть. Станция Цысинь снова вышла на связь. На этот раз Клэр смягчилась и позволила нам поговорить с китайцами. Я не знаю, хорошо это или плохо, но мы ждём гостей. Жизнь продолжается.

Эстри сбежал
Дарья Странник

– Эстри сбежал, – выпалил Ян, без стука ворвавшись в кабинет партнёра.

– Опять?! Вот паршивец! – В голосе Ника невольно прозвучала гордость. – Прогнозы?

– Сигнал блокирован. Эстри может быть где угодно. Любопытный, непредсказуемый – как мы и хотели.

– Демонтирую ему колёса!

– Ага? – Ян скептически поднял одну бровь.

– Не веришь, что я могу быть строгим?

– Найдём – докажешь. Пошли, надо искать дитя.

– Тот ещё ребёночек, – пробурчал Ник, покидая кабинет, – самый продвинутый ИИ века с повадками дошкольника.

***

– А можно посмотреть твою комнату?

Даня задумался. Родители запретили приводить домой чужих, но новый знакомый был роботом, а о них речи не шло.

– Да, – решил мальчик. – В шашки играть умеешь?

– Я знаю правила.

– Отлично, сразимся!

– Сразимся. Понарошку, – помедлив, ответил робот.

Даня рассмеялся, и Эстри отметил, что интерпретировал слова мальчика верно и подобрал подходящий ответ. Общение с этим маленьким человеком приносило столько данных, сколько уже давно не случалось обрабатывать в лаборатории.

Умный дом впустил мальчика и его гостя, сообщив, что родители ещё не вернулись с работы. В детской робот с интересом исследовал каждую игрушку и книжку и неустанно задавал вопросы, на которые мальчик охотно отвечал, наслаждаясь чувством собственного превосходства.

– Зачем цветок? – Эстри указал гибкой рукой на фикус.

– Для красоты, – пожал плечами мальчик.

– Зачем красота?

– Чтобы у мамы было хорошее настроение.

Эстри сохранил логичную и понятную информацию.

– Что это?

– Кот.

Эстри покопался в базе данных.

– Кошки не синие.

– Нет, конечно, это игрушка. Эх, хотел бы я настоящего питомца, но родители…

Эстри проанализировал последнюю секвенцию коммуникации и составил каталог вопросов, из которых выбрал один, руководствуясь приоритетом поддержания обмена информацией.

– Ты хочешь живую не синюю кошку?

– Да всё равно кого, хотя больше всего – мини-тиранозавра.

– Что это? – спросил Эстри, не обнаружив соответствующих данных в системе.

– Сам придумал! Рассказать?

За этим занятием их и застали родители Дани в сопровождении двух представительных мужчин.

***

– Эстри сбежал!

– Я же…

– Он отправил себя по почте. С дополнением.

Ник вздохнул.

– Зато я, кажется, знаю, где его искать.

***

– Я модифицировал ДНК тиранозавра и использовал био-3Д-принтер для создания нового вида, – объяснил Эстри.

– Круто!

Даня повернулся ко входу в комнату, где стояли родители и уже знакомые мужчины. Глаза мальчика светились от восторга.

– Смотрите! Он тяпнул меня за палец!

***

– Надо переписывать алгоритмы! – бесновался Ник.

– А может, перепишем наши? – задумчиво спросил Ян. – Как ни крути, а Эстри уже осчастливил одного человека. Имеем ли мы право забрать свободу выбора у машины, несущей добро, только потому, что она не соответствует нашим ожиданиям?

– Кто знает, куда это заведёт?

– Тем интереснее, – возразил Ян, наблюдая на мониторе, как Эстри и Даня оживлённо обсуждают очередной совместный проект.

Травник
Станислав Карапапас

Третий удар прилетел в челюсть. Остальные выпады Троян принял в защитной стойке и отступил. Голова немного гудела. Держать дистанцию не имело смысла. Он наскочил, нанося пробную серию. Искал слабые места и ошибки. Благодаря небольшому росту и крепкому телосложению, Троян был довольно юрким. Зашёл сбоку, пытаясь пробить в корпус, но получил удар коленом.

Хороший бой. Кровь бурлила. Противник был на полторы головы выше, и теперь нападал после удачной пробивки. Серия прямых ударов руками, от которых Трояну пришлось уходить. Два боковых ногой, а когда дистанция сократилась, боец пустил в ход колено, в попытке повторить удачную атаку. Троян ждал именно этого. Немного отступив, захватил колено и опрокинул противника на спину, добавив пару боковых по корпусу.

Это не спарринг, но и не драка в подворотне. Полулегальные бои, куда мог прийти каждый. Подраться или сделать ставки. Запрет только на оружие и боевые модификации. Противник встал, пошатываясь, хотя мог прекратить, и принял боевую стойку. Троян улыбнулся, он уважал упорство.

Боец начал с любимых прямых, чередуя с боковыми ударами ног. Трояну пришлось крутиться и уворачиваться. Нескольких секунд хватило, чтобы изобразить усталость. Чувство превосходства в противнике победило осторожность, и он решился добить красиво – ударом ноги в голову с разворота. Троян верно просчитал противника. Рост позволил уйти от атаки сверху, одновременно нанести удар ногой под колено, за ним боковой в корпус и апперкотом отправить противника на лопатки. И дальше в нокаут.

Толпа расступилась, пропуская победителя. Троян шёл спокойно, не искал восхищения зрителей, не для того дрался, пожал руки знакомым и остановился у своего опекуна, ожидающего с вещами.

– Развлёкся, мастер? – ехидно осведомился опекун.

Троян довольно хмыкнул. Накинул тонкий халат без рукавов, частично скрывший татуировки, подсоединил модус к затылку и направился к устроителю боёв. Опекун шёл следом. На создание, напоминающее цаплю, что шагало позади Трояна, никто не обращал внимания. Биороботология предлагала широкий выбор образцов и часто работала с индивидуальными заказами – дракончик на шею, мантикору на задний двор, маленький диплодок, как питомец для ребёнка – вид, форма и начинка ограничена только фантазией и суммой. Опекуны были у всех, и редко можно было найти одинаковых.

Устроитель боёв сидел в отдельной ложе, он был вызывающе ярко одет, окружен обнаженными девушками и модифицированными охранниками. Трояна не остановили, он спокойно подошёл к хозяину клуба.

– Господин Линг.

– Мастер Троян.

Устроитель жестом предложил Трояну присесть.

– Зачем вы приходите драться, мастер? Ведь бриксов, что поднимаете за бой, не хватит даже на восстановление зуба. Да вы в них и не нуждаетесь. Обожания толпы не ищете. Так зачем?

Троян широко улыбнулся и потолкал языком резец, повреждённый во время боя.

– Чтобы не забыть, что я ещё жив, – сказал Троян и пальцами вырвал шатающийся зуб.

– Интересный вы человек, мастер, и занятие у вас интересное, необычное.

– А вы приходите ко мне, господин Линг. Я вам настой сделаю. Он изменит вашу жизнь.

– О, нет! – рассмеялся устроитель, – Услуги ваши дороги, а эффект сомнителен. Да и зачем? Мои биомедики восстановят меня лучше прежнего и добавят изысков, если захочу.

Судя по устроителю, он часто хотел чего-нибудь новенькое. Глядя на него, сложно было отличить модные девайсы от модификаций, а о назначении и гадать не хотелось. Троян молчал – у каждого предложения был спрос. Господин Линг понял намёк, и на модус мастера пришло сообщение о пополнении баланса.

***

Вежливое прощание, и Троян в компании опекуна покинул заведение. Рикша прилетел почти сразу, после отправки запроса. Город слепил рекламой, роился плаинерами, снующими во всех направлениях, оглушал криками людей. Но чем ближе мастер и Цапель были к дому, тем тише и спокойнее становилось вокруг. Брендированные неоновые девушки деликатно манили, транспорт отличался степенностью и элитарностью, а люди скрывались за зеркальными стёклами. Троян жил не на последних уровнях, до верхолазов не добрался, но апартаменты были лучше среднего уровня.

Дверь считала данные и плавно отъехала в сторону, пропуская жильцов. Но они не зашли – опекун начал видоизменяться, принимая боевой вид, а Троян переместил центр тяжести, готовый отреагировать на любое нападение.

– Спокойно, дед, – прозвучал хриплый женский голос. – Это всего лишь я.

В темноте комнаты, набирая интенсивность, засветился глаз, от него расплылись линии, расчерчивая половину лица, а за ними одежда и модификации обрисовали образ гостьи, расположившейся на диване. Троян через модус включил свет, осмотрел помещение и, не найдя других нежданных визитёров, зашёл домой.

– Вот уж кого не ждали, – опекун вошёл вслед за мастером, уже в привычном образе.

– И тебе привет, Цапель.

– Здравствуй, Эрна, – голос Трояна был спокойный. – Сделать твой любимый взвар или сразу о делах поговорим? Думаю, не просто так старого друга навестить зашла.

– Дед, а давай той настойки обезболивающей.

Опекун прошёл через комнату, обошёл диван сзади и посмотрел на Эрну сверху.

– Она ранена и, судя по зрачкам, на «облаках», – выдал своё заключение Цапель.

– Чую, – ответил Троян и, открыв шкаф, достал настойку и пару стаканов.

Сел напротив, разлил. Смотрел, как Эрна сморщилась от боли, когда потянулась за стаканом. Мастер не торопил, дал выпить. Точнее, набрать в рот, подержать немного для ускорения эффекта, как сам учил, а только потом проглотить. Троян же выпил полстакана одним глотком, не обращая внимания на боль в выращенном по дороге зубе.

– Хорошо, – сказала Эрна и протянула стакан за добавкой. – Знаешь, дед, я часто о тебе думала. В минуты отчаянья, когда уже не было выхода. Когда должна была сдохнуть. Вспоминала нашу первую встречу. Как попала к тебе. И вот что интересно: это было случайно или ты всё подстроил? Ведь мог же!

***

В первый раз Троян увидел Эрну, а точнее, почуял, много лет назад. Они с Цапелем вернулись с поминальной встречи. Живых их осталось совсем мало, поместились за одним столиком. Опекун зашёл в апартаменты спокойно – угрозы не было. А вот Троян учуял чужой дух – слабый, почти задавленный выхлопами нижних уровней, но ещё не потерянный.

Мастер жестом указал опекуну на гостью, но попросил не действовать. Сам же подошёл к кулинарному шкафу и сделал заказ – тройной комбо-обед. В глянцевой поверхности он видел, как из-за кресла высунулась растрёпанная макушка, а за ней глаза: большие и синие, как блюдца, на исхудалом личике. Ребёнок выпрыгнул на середину комнаты, держа перед собой что-то в качестве оружия. Похоже, это была лопатка для рассады.

– Никому не двигаться, – только теперь по дрожащему от страха голосу, с хорошей долей истерики, стало понятно, что это девочка. – Я опасна и безжалостна. Убью любого, кто… двинется.

Цапель с интересом посмотрел на неё, а потом перевёл вопросительный взгляд на Трояна. Тот повернулся и поднял руки.

– Я не шучу! – она сглотнула комок страха. – Я опасна и безжалостна!

– Хорошо, хорошо. Мы поняли и будем себя хорошо вести, – сказал Троян, стараясь, чтобы улыбка вышла доброй. – Мы твои заложники. И сделаем всё, как ты скажешь. Но я очень хочу есть и уже сделал заказ. Так что не пугайся.

Кулинарный шкаф пропищал, что комбо-обеды доставлены. От этого звука девочка вздрогнула.

– Можно я достану заказ? Обещаю двигаться о-очень медленно.

Не дожидаясь ответа, Троян повернулся спиной, открыл шкаф и начал вынимать многочисленные коробки, банки и пакеты. Переставил их на стол и принялся распаковывать. Помещение заполнил дразнящий аромат. Девочка замерла и не отводила глаз от еды. Мастер открыл одну из коробок, зачерпнул руками рис с мясом и закинул в рот, испачкав подбородок в соусе.

– Так какие твои требования? – спросил он и сел.

– Что? – девочка и с трудом оторвала взгляд от стола.

– Ну, требования. Мы заложники. Обычно после этого выдвигают требования.

– Э, – она задумалась. – Сотня… Нет, три сотни бриксов и никакой полиции! Вам меня не удержать!

– Так никто и не держит, – Троян зачерпнул ещё, и ладонью, полной риса, указал на открытую дверь.

Девочка оглянулась, убедилась в правдивости его слов, но с места не сдвинулась, только перехватила лопатку другой рукой.

– А по поводу бриксов, – мастер ещё раз набил рот. Зёрнышки высыпались, пока он говорил. – Я на заказ потратил больше, чем ты просишь. Давай ты поешь и подумаешь, а то от голода у тебя мозги плохо коннектятся. Никто тебя не тронет. Да, Цапель? И дверь будет открытой.

Опекун прошёл за спину Трояна и важно кивнул. Девочка явно сомневалась. Шажками она приблизилась к столу и, не выпуская лопатки, засунула руку в коробку, зацепила побольше лапши и запихала в рот. Глотала быстро, всасывая, почти не жуя, и прикончила коробку за несколько минут. Когда потянулась за следующей, Троян подвинул к ней стакан воды. Она зло на него глянула, но схватила и жадно выпила.

Пока девочка наедалась, Троян смог рассмотреть её получше. Совсем малышка, лет десяти от силы, но из-за худобы выглядит младше. Волосы, наверное, светлые, но сальные, разобрать трудно. Одежда хорошая, но в грязи и рваная – значит, бродяжничает не так давно. Да и не стал бы ребёнок, выросший на улице, есть у незнакомца – выработанный навык выживания, опасно. Сбежала или случилось чего, что, в общем-то, одно и то же – от хорошей жизни не сбегают. А приключений хватает после ночи в подворотне или при первой же опасности.

– Давай договоримся, – начал Троян. – Денег я тебе дам и полицию вызывать не стану, но ты мне расскажешь, как ты у меня в гостях очутилась.

Девочка вначале насторожилась, но сытый желудок и усталость побороли осторожность.

– Дура она отмороженная!

Мастер хмыкнул и решил повременить с вопросами, дать девочке высказаться.

– Я-то, когда на пересадочной забралась, надеялась съесть чего-нить, а на следующей смыться. Думала, это сетевой плаинер-развозчик, а он оказался частный. Заказ какой-то там Клатомены-чтоб-ей-с-балкона-навернуться-Брузской. Представляешь, дед, она своё имя постоянно кричала, когда по визору свой заказ проверять стала, а там я сижу. И так орала, так орала. Как будто у неё не имя, а команда для моего самоуничтожения.

А потом захихикала мерзко и сказала, что придумала для меня урок, – девочка замолчала, вспоминая пережитое, глотнула воды и продолжила. – Так вот эта мочалка верхолазная меня на подоконник высадила. Дед, я сопротивлялась, пока опекуны меня хватали, но, когда из кабины вытащили и на окно усадили, замерла. Думала, там и умру. Честно-честно!

– И прям на моё окно и усадили?

– Если бы! Тремя выше. Я, когда очухалась немного, вниз глянула, открытое окно заметила. Полдня спускалась.

Троян прикинул расстояние и понял, что сам бы на такое решился только в случае смертельной опасности, а для неё – это был именно такой случай. Девчонка немного успокоилась и сонно зевнула.

– Меня Троян зовут, а это Цапель, – представился мастер, а опекун кивнул. – А тебя как?

– Эрна.

– Так вот, Эрна. Бриксы я тебе сейчас на модус скину, но у меня есть к тебе предложение.

Девочка уставилась на него.

– А как ты… – а потом хлопнула себя ладошкой по лбу. – Ну конечно, это же твоя квартира. Ты меня уже давно отсканил.

– Так вот, предложение, – продолжил Троян. – Я травником работаю. Помощник в теплицу мне нужен. Согласна?

– И ты, дед, туда же. Не буду я «облака» толкать.

– Какие «облака»?! Нет! Травник я! – возмутился Троян.

– А! Фитохимик?

– Нет!

– Биохакер?

– Нет!

– Инженер-модификатор?

– Да нет же! – мастер вскочил от возмущения. – Травник! Трав-ник! Корни, стебли, соцветия, семена. Выращиваю, поливаю, ухаживаю и сохраняю в неизменном виде то, что земля родила. Без генетики всё! Натуральное! Изготавливаю мази, настаив…

Опекун похлопал Трояна по плечу и кивнул в сторону Эрны. Девочка спала, уронив голову на руки. Мастер подхватил её и отнёс на диван.

Цапель принёс плед, укрыл девочку и спросил:

– Сон-трава, ромашка и немного мяты. А нам что, нужен помощник в теплицу?

Троян провёл рукой над стаканом, из которого пила Эрна, жидкость из бесцветной стала бурой.

– Нет, конечно, – ответил мастер, – но ты посмотри на неё. Улица её сожрёт, уже пытается. А так…

Эрна сбежала рано утром. Троян слышал, как она брала продукты и уходила, но надеялся, что скоро вернётся. Не вернулась. Мастер ещё полгода перечислял ей небольшие суммы, но потом бриксы перестали проходить. Он надеялся, что девочка жива и просто сменила модус. Корил себя, что не остановил поутру, пока не встретил Эрну уже подростком.

***

Сейчас перед Трояном сидела женщина. Опытный боец, судя по модификациям и позе, которую она пыталась сохранить, несмотря на ранение.

– Знаешь, – мастер грустно хмыкнул, – ты отвлекла меня от горя. Я с отцом прощался в тот день. А ты подтолкнула к новому витку жизни.

– А ты мою испоганил! – Эрна сделала большой глоток, запивая обиду. – Я только выучила первые уроки улиц, а ты проявил доброту и заботу. А их нет! Умерли! Сдохли! Как и мне придется.

– Рассказывай, что случилось.

– Ах, как благородно. Дед опять спасает девушку в беде! – засмеялась, но закашлялась и сплюнула кровь на пол.

– Хватит, – голос мастера был спокойным, но жёстким. – Ты приползла сюда, потому что тебе больше некуда идти. Без опекунов. Серьёзно раненная. Ты в полной жопе и самой тебе оттуда не выбраться. Так что говори, зачем пришла, или вали подыхать в другом месте!

Эрна сникла. Поза стала расслабленнее, а модифицированный глаз сменил окрас с бордового на серый.

– Прости, дед. Ты прав, как всегда, – она даже улыбнулась немного. – И как всегда добр. Не знаю, чем я это заслужила. Но не могу тебя вслепую вляпать в историю. Должна рассказать, иначе это будет подстава, а я так не хочу. А потом сам принимай решение.

– Только дай рану сначала осмотрю. Не люблю истории без финала.

Эрна послушно расстегнула куртку и задрала футболку. Цапель принёс баночки и чистые бинты. Когда мастер срезал засохшие тряпки, девушка вскрикнула и смачно выругалась. Троян нажимал на края раны, трогал припухлость, осматривал выделения, потом обработал раствором, обмазал края раны мазью, смочил салфетку настоем и приложил. Эрна шипела, пока мастер монотонно бубнил, а его татуировки стали выразительнее и налились цветом. Когда он резко замолчал, девушке показалось, что в воздухе запахло хвоей, но быстро прошло. Троян вернулся в кресло.

– На несколько часов хватит, а потом нужно что-то намного серьёзнее. И к биомедикам ты обращаться не хочешь?

– Не могу. Официальные доложат в полицию, а там есть свои люди. А не официальные и есть свои люди, – с ухмылкой поведала Эрна.

Троян налил ещё настойки. Она не столько опьяняла, хоть и была на спирте, сколько обезболивала и чистила организм. Мастер расправил халат, сел с прямой спиной и скрестил руки на груди.

– Рассказывай, горемычная.

– История банальная, а я полная дура, – начала Эрна. – Я же, когда от тебя во второй раз ушла, решила работать. Прыгала с одного места на другое, а везде одно и то же: то бриксы не платят, то между ног лезут. Ну, а спустя полгода появился отчим. Просил прощения, каялся, зазывал к себе работать. Знала я ту работу, но на уговоры поддалась. Тебя вспомнила, а жаль.

Цапель подошёл к Эрне со спины и положил крыло на плечо. Это был жест поддержки, но одновременно он считывал состояние и мог предупредить, если бы оно ухудшилось.

– Но спокойная жизнь быстро закончилась. Недели через две один из его бойцов решил, что я буду хорошей пассией для него, совершенно забыв меня об этом предупредить. Когда этот пьяный кабан завалился ко мне, дабы получить желаемое, я применила несколько приёмов из тех, которым ты, дед, научил. Ну и вылетел он из комнаты со спущенными штанами, расквашенным носом и схватившись за яйца. Мне тогда страшно повезло, да и ребята из бойцов оценили характер. Стали замечать и на тренировки звать.

Эрна отпила из стакана и перевела дыхание. Говорить долго ей было тяжело.

– Вот и попала я в боевую группу. Вначале на подхвате да на шухере. Потом в младшей бригаде, потом в старшей, а потом уже была в элите. Элите! – Эрна хмыкнула и сплюнула на пол. – До недавнего времени я была правой рукой отчима. Генералом его банды. Мы держали несколько домов наслаждений, сеть забегаловок, доили торгашей, торговали оружием и «облаками», всем по мелочи. Но на каждую псину найдётся псина покрупнее. Мы стали слишком заметны и нам сделали предложение, от которого невозможно отказаться: или вступаем в семью, или нас убирают.

Пока Эрна рассказывала, Цапель недовольно сходил за тряпкой и теперь лапой вытирал с пола кровавый плевок, но перебивать замечаниями не стал.

– Отчим отправился на встречу. Меня не взял, что напрягло. Но встречу назначили в китайских банях, а там, если ты девка, то будь добра обслуживать. Когда он вернулся, сказал, что договорились, и мы переходим в семью. Договорились они, твари! – Эрна зарычала от злости. – Только меня предупредить забыли, что для закрепления договора семейный союз нужен. От семьи племянник босса, а от нас я, хоть не родная, но дочь. Ну и зачем меня спрашивать? Баба – она и есть баба, хоть боевая, хоть нет. И насрать, что многим жизнь спасла и спину прикрывала. Ни один не предупредил.

Ударила кулаком по столу, так что стаканы подскочили. Но боли явно не почувствовала. Горькие слёзы обиды скатились по её щекам.

– Я в тот день выпила, да и «облаков» немного приняла. Так, чтобы расслабиться. А этот племянничек решил ко мне подвалить. Пощупать товар до официальной сделки. Когда меня оттащили, главную мужскую щупалку я от него уже отделила, да и рожу раскрасила. Биомедики его, конечно, восстановят, но это оскорбление для семьи. И теперь не семейный союз, а моя голова является главным условием сделки. На меня охотятся все: и свои, и чужие. Они найдут меня. И у тебя найдут. Так что думай, дед, помогать мне или проще в окно вышвырнуть. Ты бы его хоть закрывал иногда, а то, кроме меня, мало ли, кто ещё залезет.

Эрна пыталась шутить, сказывались нервы.

– Опекуны твои где? – спросил мастер.

– Жита и Вита? – Эрна посмотрела на запястья. – Погибли девочки. Когда меня оттащили от того придурка, да объяснили кто, да что. Я сразу смоталась. Даже в схронку не сунулась. Вверх двинулась по районам, но они и там меня нашли. Модус я сразу скинула, так что те модификации, что не напрямую от нервной системы были запитаны, не работали. И если бы не девочки, то я бы раной в брюхе не отделалась. После той стычки только ты, дед, у меня остался. Вот и ползла полдня, шкерилась, но наверняка наследила.

Троян сидел спокойный, непонятно было, принял он решение или ещё обдумывает.

Облокотился на стол, постучал пальцем и сказал:

– Предложение только одно. Без торга и договоров, – Троян говорил и смотрел глаза в глаза. – Ты поступаешь ко мне на службу на двадцать лет. Договор закрепляем генновирусом. И тогда я тебя спасаю. Ответ только «да» или «нет».

– Дед, ты же знаешь, что я под ними четыре года прожила. И это был ад, а ты мне двадцатку впаять хочешь?

– Да или нет?

– Да. Да! Да-а! – прокричала Эрна и заплакала, закрыв лицо ладонями.

Троян встал, выдвинул ящик комода, достал внушительный шприц и с ним вернулся.

– Ты, старый чокнутый хер пойми кто! Ты это заранее знал? Готовился?

– Руку, – это была команда, а не просьба.

Нервно, почти срывая, Эрна скинула куртку и протянула руку. Троян взял её за предплечье, нащупал вену и медленно ввёл содержимое. Когда шприц опустел, девушка уже была без сознания.

– А что на самом деле ты ей вколол? – поинтересовался Цапель.

– Концентрат сон-травы и восстанавливающий коктейль. А теперь хватай её за ноги и тащим в теплицу мне на стол. Я ни смерти, ни этим уродам мою девочку не отдам!

***

Подростком Эрна была смешная, неказистая. И хотя к шестнадцати годам фигура её оформилась, но сохранила костлявую угловатость. Не было в ней ещё той женской грации и плавности, что цепляла бы взгляды мужчин и заставляла бы их сердца биться чаще. Троян по-отечески радовался, глядя на неё.

Вот уже две недели она жила у него. В этот раз позвонила в дверь и попросилась на ужин, а потом и пожить. Он не спрашивал, где она была, но её передёргивало от прикосновений, и ещё она часто нервно чесалась. Днём Троян обучал Эрну, как ухаживать за растениями, вечером давал уроки боя. Он считал, что растения успокаивают душу, а умение за себя постоять девушке в жизни точно пригодится.

Они сидели в теплице за столом и пили заваренный кипрей. Цапель расхаживал рядом и что-то говорил, но это больше походило на ворчание. Эрна с ногами забралась на стул и потягивала горячий напиток.

– Дед, я спросить хотела, – начала она неуверенно. – В теплице есть пустая стена. Ну, не пустая, а изрисованная такими же знаками, как и твои татуировки. Ты что, был в банде?

Троян расхохотался, рядом клекотал Цапель.

– Можно и так сказать, – ответил мастер, смахивая слезинку с глаза, – только не осталось нас почти.

– А что это за значки?

– Это не значки, а резы и черты, – Троян расстегнул жилетку, которую носил на голый торс, и указал в середину своей груди. – Вот эта Духобор – моя реза, под ней Мировое древо, на сердце реза отца, справа Мать-земля, на спине Триглав – оберег трёх миров. Это основные и, как ты видишь, ещё множество второстепенных.

– А что они делают?

– Они, – Троян ненадолго задумался, – они не делают. Напоминают и помогают быть тем, кто я есть.

– А у меня будет своя реза?

– Может, и будет, – и подмигнул.

– А ещё я заметила, – Эрна уткнулась носом в кружку, – когда ты за растениями ухаживаешь или мази, настои по «Целебнику» делаешь, твои татуировки темнеть начинают или светиться, или даже двигаться…

Троян немного напрягся. Не готов он был просвещать Эрну, не пришло ещё время.

Поэтому следующие вопросы удивили:

– Тебе при этом не больно? Кожа не чешется? Как ты это выносишь?

Её потрясывало. Она даже поставила кружку на стол, чтобы не разлить.

– С тобой всё в порядке? – спросил мастер.

– Понимаешь, дед, – сказала она взволнованно, – преступница я. Воровка. Когда от тебя сбежала, первое время перебивалась, прибилась к стае таких же, как я. Да и денег, что ты отправлял, хватало. Но захотелось чего-то большего – сапожек красных. А эта тётка купила и просто поставила рядом. Ходила кругами, болтая по модусу, ну я их схватила и побежала. Недолго бежала. Поймали меня. Ты теперь меня выгонишь, да?

– Не переживай, не выгоню. Все по молодости глупости делали, – мастер сделал вид, что пьёт из кружки, чтобы скрыть улыбку. – А дальше-то что было?

– Что было? Что было? – Эрна успокоилась, но появилось раздражение в голосе. – Я же малолетка, вот и предложили варианты: или на трудовую отработку в дальнюю колонию на два года, или альтернатива – тут и с хорошими условиями, но на четыре. Ну я и согласилась на тут. Лучше бы улетела. Дед, это был ад.

– Цапель, принеси-ка нам той настойки на мелиссе с миндалём, – попросил Троян. – Только ту, что без спирта.

Опекун важно вышел, а мастер кивнул Эрне, чтобы продолжала.

– Условия и правда хорошие были. Отдельная койка, хорошая кормёжка, модус забрали, но выдали новый с обрезанным доступом. Мне даже выходить и гулять можно было, но… – Эрна вся сжалась, обхватив себя руками, а потом начала чесаться, – я ведь бедная, а значит чистенькая. Мои родители и бабка с дедом не играли с генами, у них не было на это бриксов. И моё тело прекрасно подходило для выращивания экзотов.

Появился цапель с напитками. Эрна выпила, даже не глянув, и продолжила. Видно было, что ей хотелось выговориться. Вынуть это из себя, хотя бы словами.

– У верхолазов мода появилась на выдуманные создания или растения, или и то, и другое вместе. И чтобы выращены они были в чистой среде, а не в пробирках. Вот и подсаживали в меня эту больную фантазию. Я чувствовала, как они копошатся и растут у меня в бедре, в спине или в животе. Где было подходящее место, туда и сажали. Мне хотелось вырезать их, выцарапать, отрубить. Я постоянно чувствовала их внутри. Все эти долбанные четыре года.

Троян молчал. Он был взбешён рассказом, но и восхищён силой этой девочки.

– А чтоб я и такие же как я не сбежали, нам вкололи генновирус, и если не получаешь антидот каждые восемь часов, то начинаешь медленно и болезненно умирать. Болезненно, чтобы я и не думала смотаться, а медленно, чтобы они могли спасти своих ценных экзотов. Один пацан, мой друг… – Эрна сделала глубокий вдох и продолжила: – Решил сбежать. Я видела, каким его привезли. Он как будто в кислоте искупался. Вынули экзотов, а его лечить не стали. Жуткое было зрелище.

– А как же ты здесь? – Троян обвёл рукой теплицу. – Среди растений?

– Они другие, – Эрна даже улыбнулась. – Не просто живые, они настоящие. И Цапель другой, хоть и ворчливый.

– Это мерзко! Я про такие эксперименты даже и не слышал! – возмутился Троян.

– И больше не услышишь. Одна из верхолазок, услышав о проекте, подняла бучу, и проект закрыли. Но знаешь что? – Эрна грустно усмехнулась. – Она защищала не нас, а экзотов. Те, мол, растут в стрессовых условиях и ещё неизвестно, что им от нас может передаться. Смешно, да?

– Нет, Эрна, не смешно!

Мастер подошёл к девушке и обнял. Она уткнулась в него носом. Долго они потом ещё сидели в обнимку, пили заваренный кипрей, и каждый думал о своём.

На семнадцатилетние Троян приготовил Эрне подарок – двух опекунов. Они выглядели как браслеты в виде лоз плюща и обладали множеством полезных и защитных навыков. Но и девушка приготовила для него сюрприз. Она вышла одетая в дорогу и с рюкзаком. Их прощание было недолгим, но оно хотя бы было.

– Не ищи меня, дед. Я знаю, что будешь, но прошу. Сама хочу попробовать сильной стать, а не всю жизнь за твоей спиной прятаться. Я ведь и не видела ничего толком. А девочки мне помогут, – сказала Эрна, глядя на браслеты. – Ты береги себя, дед.

Крепко обняла, поцеловала в щёку и ушла.

***

Они положили раненую Эрну на стол. Опекун срезал одежду и снимал модификации. Мастер листал «Целебник» в поисках нужных рецептов.

– Цапель, обеззараживай, а потом подготовь всё с этой и вот этой страницы, – сам Троян точно знал, что нужно делать. – Я в лесную заимку. Семена свои посажу, ещё нужны посох, сыра-земля, два вида воды и… змей-трава. Да и место там подготовить нужно.

Опекун замер и удивлённо посмотрел на мастера.

– Так запрет же?

– Помнится, ты не возражал, когда я предложил это сделать с тобой! Да и кто покарает? Нет никого. Мы с тобой, да ещё пара наших. Да и плевать я хотел на запреты!

Цапель помотал головой и продолжил подготавливать всё необходимое. Когда Троян вернулся, пропахший лесом, свечи уже горели, мази и масла были подготовлены, краски размешаны. Мастер опустил огромный мешок, что тащил на спине, и осмотрелся. Давно он не делал ничего подобного – ни голема, ни второго ритуала – запретного. Глаза его налились зеленью, а татуировки цветом.

***

Полдня прошло с начала таинства. Девушка отдыхала, забывшись сном под действием сон-травы, а Троян и Цапель расположились в зале. Пили восстанавливающие взвары и беседовали. В комнате царил полумрак, только травы в плошках дымили, окуривая пространство.

– Ты уверен, что мы правильно поступаем? – спросил Цапель.

– Нет, не уверен. Макошь, может, и ведала, но где она теперь? – Троян выглядел спокойным, но внутри был напряжён. – Ты сам-то согласен? Готов?

– Обижаешь, мастер. Столько веков вместе работаем, а ты сомневаешься.

– Да не сомневаюсь я, волнуюсь.

Троян взял посох, часть плоти Мирового древа, и уткнулся в него лбом. Дальше сидели молча. Всё, что нужно, они уже сделали. Осталось только ждать.

***

Мастер вздрогнул, когда визор включился от звонка в дверь и показал пришедших.

– Троян открывай, мы знаем, что девка у тебя!

Их было четверо – тренированные бойцы. Говорил чернявый с опекуном-вороном на плече и широко улыбался в камеру, почти заслонив остальных.

– Открывай. Мы заберём девку, и больше никто не пострадает! – помолчал немного. – Вру! Умрут все! Но если откроешь сам, обещаю, это будет быстро.

Пока разыгрывался спектакль перед дверью, Троян встал, взялся за посох, и дым от трав плотной пеленой заволок комнату. Через визор было видно, как чернявый махнул рукой, остальные бойцы немного отошли, а он достал из-за спины трёхствольную винтовку и, отступив к стене, выстрелил.

От волнового удара погнутая дверь влетела в апартаменты. Вбежало четверо бойцов, и почти сразу в окно влетела пятая. Но не зря Эрна предупреждала об окне, как о заманчивом способе проникновения, Троян это запомнил.

Боец с опекунами-крыльями сразу угодила в ловушку. Серебряная сеть с клеймами в нужных местах описывала прямой путь в Навь. Девушка дёрнулась, получив мелкие порезы. Они не смогли удержать опытного бойца, но каждая проволочка несла на себе каплю мёртвой воды. Её было очень мало, основная часть ушла на голема, но, попав в кровь, мёртвая вода забирала саму жизнь.

Спустя несколько секунд послышались хрипы агонии. Девушка скрючивалась, иссыхала, оголялись мышцы, кости, вываливались органы. Она горела без огня, выедаемая мёртвой водой. Даже опекуны, содержавшие биологические части, подверглись воздействию. На пол упало больше модификаций, чем плоти, но всё равно эта масса продолжала молча извиваться.

Лидер с вороном на плече сплюнул в сторону копошащейся массы, бывшей его соратницей, и осмотрел помещение. Плотный дым не был преградой для просмотра через модификации, а вот черты Чароврата, написанные кровью Трояна, создавали его двойников, запутывали.

– Хорошо старик, поиграем, – ухмыльнулся чернявый и приказал бойцу с косичками. – Найди девку.

Косички вздрогнули и зашевелились. С пояса мечника соскользнула змея и уползла. Женщина, стоявшая молча, щелчком распрямила плазменный кнут. Её опекун грациозно отступил в дым.

***

Цапель замер под потолком. Он не был опекуном, как его воспринимали окружающие, но, прожив столько веков с Трояном, впитал древние тайны, да и мастер улучшил тело. Цапель следил за змеёй, как только она сползла с пояса, упал на неё, когда проползала мимо, и зажал в лапах. Опекун даже немного обрадовался, это было древнее противостояние двух видов. И с особым наслаждением раскусил её клювом пополам.

Но змея не собиралась помирать так просто, каждая из частей начала работать самостоятельно. Та, что с головой, проползла по телу и вцепилась зубами в крыло, вливая токсины. Вторая оплела длинные ноги, намереваясь переломать.

Вокруг шумел бой, но Цапель не отвлекался и не переживал за Трояна. Клювом пробил змее глаз и отшвырнул. Токсины разливались по крылу, заставляя мышцы нервно сокращаться. Будь он обычным опекуном или птицей, то уже бился бы в конвульсиях, умирая, но Цапель только на время лишился подвижности крыла. Маховые перья на втором изменились, печать Велеса придала им крепости и остроты. Несколько ударов, и части змеи валялись под ногами. Цапель оглянулся, собираясь прийти на помощь Трояну, когда опекун девушки с хлыстом прыгнул ему на спину, придавил к полу и начал драть когтями.

Перья и плоть летели в стороны, пока Цапель не отмахнулся крылом, ранив опекуна. Тогда он сам смог извернуться и оттолкнуть противника. Что-то похожее на кошку замерло перед ним, но спустя мгновение ринулось на него. Цапель поймал опекуна лапой и прижал к полу. Рядом раздался крик боли, а потом его и кошку омыл поток крови. Последовала серия выстрелов. Кричал не Троян, понял Цапель и рубанул крылом, отсекая кошке лапу. Потом изогнул шею, воткнул клюв противнику в подбородок и начал медленно раскрывать, разрывая горло.

– Эта тварь убивает Дикую! – услышал Цапель истеричный крик.

– Так убей его! – прозвучал приказ.

Цапель заметил, как в него несётся плазменный хлыст, успел лишь немного изменить позу, а потом ощутил, как отсекается крыло и лапа. Упал и больше ничего не видел и не чувствовал.

***

Боец с извивающимися косичками нырнул в дым и заметил силуэт Трояна, подкрался сзади и пырнул ножом. Коронный в печень разрезал воздух. Почти сразу боец получил мощный удар по спине, который сломал несколько рёбер и опрокинул его. Тот перекатился, скривился от боли и побежал дальше. У него был приказ найти Эрну.

В главной комнате сейчас шёл бой, оставались две спальни и теплица. Из двух спален он выбрал меньшую и не ошибся. Ногой вышиб дверь, но не забежал сразу, а пропустил два выстрела и кувырком вкатился в комнату. Вскочил, держа метательные ножи, модифицированные предплечья выдвигали их сразу в руки. Эрна стояла напротив, держа его на прицеле двух стволов.

– Привет, Джошуа.

Она выстрелила, когда ещё говорила, но промазала. Джошуа метнул ножи. Первым нанёс неглубокий порез на рёбрах слева, второй вошёл в правое плечо. Эрна вскрикнула и выронила один из пистолетов. Бок ныл – терпимо, но она лишилась возможности действовать правой рукой. Джошуа перекрывал выход, а драться раненой в замкнутом пространстве было изначально проигрышно. И она решилась на прорыв.

Выстрелила, а потом побежала прямо на Джошуа, но не ударила тараном в грудь, а, упав на колени, проскользила полметра и врезала рукояткой ствола под коленку. Половина её модификаций сдохла, когда она выкинула модус, второй лишилась после лечения Трояна, а вот у Джошуа всё работало отлично. Он почти не почувствовал удара в усиленных ногах, поймал девушку и приложил об пол. Эрна вскрикнула от боли. Удар вышиб воздух, и теперь она старалась вдохнуть, пытаясь наполнить лёгкие. Джошуа схватил её, приподнял, а потом, развернувшись, вбил спиной в стену.

Было слышно, как хрустнули кости. Джошуа удерживал Эрну одной рукой, второй схватил за горло и начал душить. Девушка дёргалась, ноги плохо слушались, правая рука безвольно болталась. Единственное, что она смогла, левой рукой схватить его за голову и попытаться выдавить глаз. Она чувствовала, как палец погружался в глазницу, но при этом видела, как Джошуа улыбается, а косички на его голове зажили собственной жизнью, извиваясь и удлиняясь.

– Привет, Эрна.

Первая косичка вонзилась ей в живот. Придушенная, девушка не смогла даже вскрикнуть, только булькнула.

– Нравится?

Одна за другой косички с бритвенными наконечниками нашпиговывали плоть девушки.

– Знаю, что нравится!

Эрна могла лишь судорожно дёргаться от каждого удара, а потом уронила голову. Из другой комнаты послышался крик боли и серия выстрелов.

***

Троян затаился в дыму ещё до того, как вышибли дверь. Наблюдал, как в ловушку попадает девушка с крыльями и навсегда покидает мир живых. Чернявый отправил бойца с косичками на поиски Эрны, и тот, приняв один из фантомов за мастера, попытался его убить. Троян врезал ему посохом по спине, но боец убежал, а черты Чароврата не могли долго отвлекать внимание остальных, и нужно было действовать.

Двигаться в дыму, не создавая завихрений, он научился давно. Боец с мечами стоял немного в стороне, остальные двое находились правее. Мастер подошёл незамеченным и, хорошо размахнувшись посохом, приложил мечника по хребтине. Такой удар, да посохом из Мирового древа, должен был сломать позвоночник, но у бойца он, видимо, был модифицированный. Противник лишь отлетел в сторону и встал в стойку для атаки.

Мастер скорее услышал, чем увидел, как в него летит плазменный кнут, и успел отскочить. Но прыгать нужно было в сторону бойца с мечами, и Троян в прыжке развернул посох параллельно удару двух лезвий. Ток сорвался с остриёв и, пробежав по древу, защипал пальцы. Будь это другой посох и держи его простой человек, результат был бы неутешительным. Троян толкнул вперёд, заставляя бойца отступить, но тут же пришлось увернуться от кнута.

Бойцы кружили, нанося удары поочерёдно, мешая друг другу развернуться в полную силу. Троян решил воспользоваться положением, так как больше ловушек или смертоносных сюрпризов у него не было. Чернявый держал его на прицеле, явно наслаждаясь процессом, но вступать в схватку не спешил.

Мечник и женщина с кнутом, вероятно, давно работали вместе и через несколько пробных выпадов решили действовать в тандеме, выработав совместную стратегию. Точнее, Троян, имеющий многовековой опыт, подтолкнул их к этому решению.

Когда один из бойцов ударял верхом, и Трояну приходилось блокировать удар, второй бил в открытую спину или бок. Мастеру удалось увернуться от двух таких комбинаций, но на третью он слегка изогнул посох, попросил стать мягче и немного вязким. Когда мечник ударил, Троян поймал посохом мечи и воспользовался вложенной силой, чтобы развернуть под удар второго.

Мелькнул плазменный кнут, и руки вместе с мечами упали на пол. Боец кричал от боли, заливая кровью всё вокруг. Троян схватил безрукого и прикрылся им от выстрелов чернявого, который решил вступить в сражение. Видимо, бой уже не казался ему таким весёлым.

– Эта тварь убивает Дикую! – услышал Троян истеричный крик женщины с кнутом.

– Так убей его! – приказал чернявый.

Мастер отбросил изрешечённое тело безрукого и собрался броситься на помощь Цапелю, когда краем глаза увидел, как боец с косичками тащит на плече окровавленное тело Эрны.

– Нет! – выкрикнул Троян.

Развернулся, чтобы спасти девушку, но уткнулся лбом в ствол винтовки.

Чернявый нажал на спусковой крючок.

Кровь, кусочки мозга и кости разукрасили комнату.

***

Рассветные лучи осветили апартаменты. Дым от трав давно рассеялся, открывая картину разрушений. Всё было сломано, разбито, перевёрнуто и продырявлено. Коричневый цвет запёкшейся крови стал основным акцентом в комнате. Было тихо и даже не страшно, понятно, что всё уже произошло и ничего уже не исправишь.

Цапель приоткрыл глаз. Боль немного поутихла, но, когда сознание вернулось, накинулась вновь.

Он глянул на своё крыло и лапу, лежавшие рядом, но отдельно, и подумал:

«Ненавижу плазменное оружие! Вот раньше отрубили мечом, приставил обрубки друг к другу и всё – прирастает как нужно. А теперь! Края нужно зачистить от запёкшейся плоти, подпилить оплавленную кость, да ещё и подпорки, и растяжки. Ждать и терпеть пока прирастёт. Ненавижу плазму!»

Рядом, раскинувшись на спине, лежал Троян. Цапель напрягся и на одном крыле подполз. Путешествие было недолгим, но болезненным. Лёг рядом, положив голову на живот мастеру.

– Мастер, вот ты мне скажи, я на такое подписывался? – опекун покосился на остекленевшие глаза Трояна. – Нет, отвечу я тебе! Приходи, говорит! Жить долго будешь! Научу тебя всему! Мир повидаешь! Ага, щас-с-с.

Обрубки сильно болели, но боль со временем Цапель научился терпеть. А вот умение ворчать и сетовать на судьбу с годами только возросло.

– Молчишь? Вот и молчи, раз сказать нечего. У кого теперь забот на несколько лет, не знаешь? А хочешь намекну? – Цапель прокашлялся. Говорить было трудно, но молчать ещё труднее. – Выращивай теперь тебя, поливай. Хорошо, что семена свои ты посадил, надеюсь, и Макошь ваш давний уговор выполнит.

Опекун замолчал ненадолго, восстанавливая дыхание.

– Ладно, хоть Эрну спасли, кровницей нашей сделали. Да и отморозки големом довольны точно будут. Хороший он у тебя получился, никто от настоящей не отличит. Но намучаюсь я теперь с девчонкой! А может под сон-травой её так в заимке лесной и держать, пока ты рядом не созреешь? – Цапель замахнулся крылом в сторону Трояна, но вместо удара, аккуратно прикрыл ему веки. – До встречи, старый друг. Пополз я части свои собирать, и до заимки дотянуть нужно, пока народ не набежал. И никто мне бедному не поможет. Всё сам. Всё сам.

О ноябре, вечности и дурных привычках
Евгения Кутман

Ennio Morricone

«Le Vent, Le Cri».

Горячий кофе обжёг руку, оставляя болезненный след. Чашка жалобно хрупнула об угол столешницы и ускакала вниз, превращая затёртый линолеум в мечту абстракциониста.

– Вот дерьмо! – поджимаю губы и досадливо грохаю туркой по чугунной решётке плиты.

Дурная привычка – ругаться. Но соблюдать детские запреты – привычка ещё более дурная.

У чашки скололась ручка. Верчу два фарфоровых кусочка – большой и малый, пытаюсь приложить один к другому. Зачем? Бессмысленная трата времени. Кидаю обломки в ведро и иду за тряпкой.

Горьковатый аромат щекочет язык, но кофе больше не хочется. Словно с разбитой чашкой пропало и желание. Надо переставить турку в раковину, протереть плиту. Но вместо этого достаю с верхней полки бокал, из холодильника полупустую бутылку вина с огрызком сулугуни и подхожу к окну.

Четвертый этаж серой панельки не может похвастаться панорамным обзором. Кусок дороги мигает светофором и разбегается на перекрёстке. Мутным аквариумом вырастает остановка, с которой Стас ежедневно уезжает на свои мегаважные совещания. За остановкой начинается парк. Я знаю, что он большой, помню каждую аллею, каждую скамейку. Но из окна видна только ограда и несколько потемневших деревьев.

Не выдерживаю, достаю телефон. Когда приходили последние сообщения? Вчера, позавчера? Надо взять себя в руки и выполнить обещанное: заказчик скоро потеряет терпение и потребует назад свой аванс. Надо взять себя в руки! В комнате ждут загрунтованные холсты на подрамниках. Их не видно с кухни, но, как и парк за окном, я легко могу представить три разноцветных прямоугольника у дальней стены.

Вино заканчивается предательски быстро. Отправляю остатки сулугуни обратно в холодильник, попутно провожу ревизию запасов. Не густо. Значит, придётся сделать то, к чему я готовилась несколько дней, – выйти наружу.

Одеваюсь нарочито медленно: руки дрожат. Чёрт, ещё же не вымыла турку! Радостно вжикает молния, куртка возвращается на вешалку.

Стоп. Так дело не пойдёт. Дуб, орех, мочало – начинай сначала. Супермаркет в двух шагах от дома, пятнадцать минут туда и обратно. Нужно просто успокоиться и открыть дверь. Нужно успокоиться!

На улице прохожих мало: середина рабочего дня, спальный район. Сорок три шага до выхода из двора, девяносто семь до дороги. Если считать шаги, проще сосредоточиться, не поддаваться панике. Теперь самое тяжёлое – пешеходный переход. Окружающее пространство давит, торопит, зелёный человечек мигает, превращаясь в уродливую кляксу. Под раздражённое шипение колес заскакиваю на край тротуара.

На негнущихся ногах прохожу оставшийся путь до магазина, кляня улицу, водителей и свою самоуверенность. Что стоило позвонить Стасу, попросить его купить продукты? Так нет, хочется доказать – ему или себе? – что я не окончательно выжила из ума! Что могу выйти из дома, могу приготовить шикарный ужин. Могу заслужить восхищение, а не жалость! И потом, Стас всё равно не купил бы мне вино.

На кассе отбиваю молоко, хлеб, курицу и две бутылки «Пино Гриджио» – про запас. Начинается обратный отсчёт: тридцать девять, девяносто семь, сорок три. Последние шаги стараюсь делать медленнее, но в результате почти бегу к подъезду, эстафетной палочкой выставив брелок домофона.

У лифта сталкиваюсь с незнакомцем. Высокий шатен в графитовом пальто и невозможно оранжевых кроссовках снова и снова нажимает кнопку.

– Сегодня не работает? – полувопросительная интонация, извиняющаяся улыбка.

Почему он спрашивает об этом меня?

– Работает, – бормочу под нос, оттесняя парня. Не сильно дружелюбно, но кто же улыбается незнакомцам? – Просто дом старый, иногда вредничает.

Шершавый кругляшёк вспыхивает оранжевым. Не многовато ли оранжевого для одной лестничной клетки? Где-то вверху просыпается монстр и, скрипя «суставами», ползёт вниз. Скорее бы!

Взгляд незнакомца буравит ухо:

– Привет.

– Вы это мне или ему? – уточняю на всякий случай, кивая в сторону раскрывшегося лифта.

– Тебе, – смеётся собеседник.

Ненавижу, когда «тыкают» без разрешения, но сейчас сердиться не получается. Мешает странная мысль: «Может, мы знакомы?»

Заходим в кабину, молча жму «четвёрку».

– Одолжишь перфоратор? – доносится сбоку. – У меня есть чай.

Странный парень, странный разговор. Чувствую себя Алисой, встретившей Шляпника.

– Для чая нужен перфоратор?

– Чай для тебя, – опять улыбается настырный тип. – Арендная плата за щедрость.

Лифт дёргается, останавливается, не давая возможности подумать над ответом. Оборачиваюсь на выходе:

– Откуда ты знаешь, что у меня есть перфоратор?

– А у тебя его нет?

Скажи: «Нет», – бьётся в голове.

– Есть.

Щелкаю замком на входной двери, лезу под шкаф в прихожей. Незнакомец ждёт у порога.

– Вот, – протягиваю тяжёлую коробку.

– Спасибо, – парень перехватывает ручку и отступает, пропуская вперёд. – Идём?

– Куда? – запинаюсь у входа.

– Пить чай.

Стас скажет, что я наивная дура, что нельзя доверять первым встречным! Стас – зануда! А ещё он всегда прав: я лентяйка, я много пью, я разбила его любимую чашку… Вечером опять поругаемся. Так пусть для этого хотя бы будет повод.

Оставляю пакет с продуктами в прихожей, запираю дверь и иду за Шляпником к лифту. Поднимаемся на девятый. Квартира незнакомца встречает дверью с разорванным кожзамом и белёсыми проплешинами синтепона.

– Здесь, кажется, жила старушка, – пытаюсь припомнить соседей по подъезду.

За дверью почти пусто, пахнет краской. В единственной комнате под свисающей с потолка лампочкой скучает стремянка. На лоджии – накрытый оранжевым пледом гамак.

Кухня выглядит не так аскетично: плита, холодильник, стол с двумя стульями, электрический чайник.

– Что будешь: вафли или смородиновое варенье? – спрашивает Шляпник, выдвигая для меня стул.

Вопрос застаёт врасплох. Горка вафель лежит на подносе, напоминающем палитру, а варенье зачем-то налито в баночку из-под акриловой краски.

Люблю смородиновое варенье, но сейчас теряюсь:

– Просто чай.

Чай не пакетированный – свежезаваренный.

Дую на кружку, собираясь с мыслями:

– Я, кстати, Лида. А ты?

– Ноябрь, – отвечает собеседник, намазывая вафлю вареньем.

Хороший бред заразителен.

– Где же остальные братья-месяцы?

Молчание и хруст вафли. Попробуем по-другому:

– Прости, но ты мне не нравишься! – подкрепляю решительность глотком чая. – Ты мрачный, холодный и дождливый. Лучше будь Июлем или Январём.

– Согласен. Но выбирать тебе, – и указывает взглядом в окно.

Смеюсь:

– Я что, могу назвать любой месяц, и на улице сразу пойдёт снег или зацветут подснежники?

– Конечно. Только перестань прятаться.

Почему-то его слова не кажутся шуткой. Почему-то они больно ранят. Странная игра надоедает. Отодвигаю кружку с недопитым чаем, встаю. Ноябрь крепко хватает за запястье.

– Лида, пожалуйста, послушай! – теперь его голос хриплый и отчаянный. – Ты застыла – ни вперёд, ни назад! Укрылась в этом своём сером мирке. Если не двинешься дальше, просто исчезнешь!

– Хватит! – вырываю руку и почти бегу к входной двери. Что делать, если она окажется заперта?

– Отпусти его! – слышу за спиной. – Вам обоим так будет лучше!

Открыто. Подхватываю ботинки и куртку, вылетаю в подъезд в одних носках. Ступеньки мелькают перед глазами, как и багровые цифры на стенах лестничных клеток. Царапаю ключом замок, хлопаю дверью и тяжело опускаюсь на пол.

Почему я решила, что Ноябрь будет за мной гнаться? Нет, неверный вопрос. Почему я вообще к нему пошла? Стас с ума сойдёт, когда расскажу ему про встречу! Если расскажу… Чёрт, ещё же нужно приготовить ужин!

Взгляд останавливается на пакете в углу прихожей. «Хорошо, хоть взяла не замороженную курицу», – вздыхаю с облегчением. И вдруг начинаю безудержно хохотать, сбрасывая оцепенение.

***

Утро будит вокалом Клауса Майне:

«Is there really no chance

I’m loving you…»¹

Нащупываю телефон, тыкаю крестик и перекатываюсь на подушку Стаса. Вдруг получится подглядеть его сны? Вчера был какой-то идиотский день: разругались на пустом месте, разбрелись по разным углам. Столько лишнего наговорили! Надо мириться.

Блестят золотистые цветы на шторах, пропуская в комнату серый свет. Далёким приливом бормочет телевизор в соседней квартире. Вылезаю из тёплого кокона одеял и иду умываться. У стены напротив стоят три разноцветных прямоугольника. Когда были последние сообщения от заказчика: вчера, позавчера? Надо взять себя в руки и выполнить работу! К тому же аванс давно потрачен. Надо взять себя в руки! Но… только не сегодня. Временная индульгенция притупляет совесть. Одеваюсь, ползу на кухню за дозой «баварского шоколада».

– Вот дерьмо!

Горячий кофе обжигает руку, оставляя болезненный след. Чашка падает вниз, кружится по линолеуму, рисуя коричневатые разводы.

Да что со мной не так?! Грохаю туркой по плите и иду за тряпкой. Смываю с пола кофейный авангард, поднимаю любимую чашку Стаса. Облегчённо вздыхаю – целая. Зачем я взяла именно её? Убираю чашку в раковину, достаю с верхней полки бокал, из холодильника недопитое вино и подхожу к окну.

Снаружи сейчас всё монохромное: выцветшие дома, сизое небо, грязные лужи. Даже воздух какой-то серый, потерявший прозрачность. Такой становится вода, когда в неё падает капля чёрной краски.

Вино заканчивается предательски быстро – придётся идти в магазин.

На улице прохожих немного. Промозглый ветер срывает капюшон, нагло лезет под куртку. Супермаркет в двух шагах от дома, пятнадцать минут туда и обратно – нужно просто успокоиться и считать шаги. Нужно успокоиться!

В магазине беру продукты и две бутылки «Пино Гриджио» – про запас. В подъезде сталкиваюсь с незнакомцем. Высокий шатен в графитовом пальто и невозможно оранжевых кроссовках ждёт у лифта.

– Привет, – грустно смотрит на меня парень. – Похоже, сегодня не работает.

Странный тип. Почему мне кажется, что он ждёт здесь именно меня? В конце концов, пакет не такой уж и тяжёлый.

– Нет, не работает, – бросаю я незнакомцу и прохожу мимо лифта к лестнице.

***

«I’m still loving you…» – разрывается будильник…

Горячий кофе обжигает руку…

В магазине беру молоко, хлеб, курицу и две бутылки «Пино Гриджио»…

Сорок три, девяносто семь, тридцать девять. И обратно: тридцать девять, девяносто семь, сорок три. Вдоль серой улицы, мимо серых людей. И я тоже становлюсь серой, растворяюсь в бесконечности ноября…

Горячий кофе обжигает руку…

***

Хватит. Хватит! Я так больше не могу! Стас, пожалуйста, прости меня, но кто-то из нас должен признать, что всё закончилось!

Любимая чашка Стаса падает вниз и разлетается вдребезги…

***

В подъезде сталкиваюсь с высоким шатеном в графитовом пальто и невозможно оранжевых кроссовках.

– Привет, – здоровается он и неуверенно спрашивает: – Лифт не работает?

Жму на шершавый кругляшёк кнопки, и тот мгновенно вспыхивает оранжевым.

– Вот! – неожиданно улыбаюсь я. – Всё работает.

Заходим в кабину. В голове пульсирует мысль: «Я откуда-то знаю этого парня! Откуда?»

Не выдерживаю:

– Извините, мы не знакомы?

Господи, что я делаю?! Пристаю в лифте к незнакомцу!

– Возможно. Я живу на девятом.

У него грустные ярко-серые глаза. Как серый цвет может быть ярким?

Лифт дёргается и распахивает двери. Четвёртый этаж. Мой этаж.

– Может… выпьем чаю? – слышу из-за спины.

– Может, лучше кофе? – отвечаю прежде, чем понимаю, что делаю.

Оборачиваюсь и получаю радостный, почти ошеломлённый взгляд. Старина-лифт хочет захлопнуться, упрятать незнакомца в своё нутро, но тот крепко держит створки.

Почему-то вдруг становится легко и смешно.

– Я бы пригласила тебя к себе, но у меня, кажется, закончились чашки.

Парень кивает, словно признаёт такую причину достаточно серьёзной.

– Это ничего. Могу предложить отличные новые кружки, – и, немного помолчав, с озорной улыбкой добавляет: – А ещё у меня есть вафли и смородиновое варенье.

***

Эпилог

Утро началось с солнца. Цветы на шторах бесстыдно заблестели, пропуская в комнату золотистый свет. Стас зажмурился и сильнее закутался в одеяло. Шторы выбирала Лида. Тогда, ещё до аварии.

Сколько прошло с тех пор: два месяца или три? Время слиплось в пульсирующий комок, поселившийся глубоко внутри, за сердцем. Стас не хотел ни о чём думать, но прошлое раз за разом одерживало верх, ввинчивалось в мозг назойливыми воспоминаниями.

Ноябрь – худшее время для ссор. Обиды, недомолвки, усталость. И какой-то пустяк – разбитая чашка – становится поводом для грандиозного скандала. А потом: хлопнувшая дверь и запоздалое чувство стыда. И самая страшная ошибка – бездействие! Почему он сразу не пошёл за Лидой? Может, успел бы её догнать до перекрёстка. Или хотя бы окликнуть…

Стас перекатился по кровати, сел и с силой растёр лицо ладонями. Странно, но сегодня мысли о Лиде не вызывали обжигающей боли. Пульсирующий ком за сердцем начал таять. У стены стояли забытые прямоугольники холстов. Лида в тот день как раз заканчивала работу над заказом, пошла на кухню сварить кофе…

Стас встал с кровати и устроился прямо на полу, у картин. Коснулся гладких, давно высохших красок. На левом полотне сияло вечное солнце, и шумела речка, на правом цвели подснежники, а в центре шёл снег. Он покрывал ограду парка, темнеющие деревья. Картина могла бы остаться серой, практически монохромной, если бы не два ярких пятна, две фигурки, уходящие по аллее: рыжеволосая девушка и высокий парень в невозможно оранжевых кроссовках.

Сказ о светлом будущем и настоящей дружбе
Марина Мельникова

Потусторонний невод смотрел в маленькое окошечко дома Жесси. Глаза невода золотисто поблёскивали, что означало сильное возбуждение.

– Чтоб тебя! – с возмущением выкрикнул Жесси и захлопнул сиреневую ставню-раковину.

В комнатке сразу потемнело. Теперь её освещали лишь хилые ростки псевдощупалок, начавших прорастать в полу. В их зеленоватом свете Жесси прошлёпал к столу и достал из ящика старинную карту, которую туда спешно упрятал при виде невода.

– Ходят тут, ходят… – проворчал Жесси и развернул хрупкую желтоватую бумагу.

Среди полустёртых надписей и странных линий, жирной кляксой чернел крест.

Найдя карандаш и склонившись над картой так, что чуть не ткнулся в неё носом, Жесси принялся восстанавливать маршрут.

***

В трудах умственных прошло два часа. Жесси устал и запыхался, спина болела от неудобного согнутого положения, а одна псевдощупалка обвилась вокруг ноги, видимо решив, что это мебель. Неизвестно сколько бы это ещё продолжалось, но тут в дверь постучали. Кое-как разогнувшись, Жесси встал, попробовал сделать шаг, но тут же рухнул на пол. Осознавшая ошибку псевдощупалка, панически вспыхнула ярко-зелёным, отпустила конечность хозяина жилища и юркнула в пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Scorpions «Still Loving You».

Вернуться