# Исчезающий миг современности

Николай Колос

Книга «Исчезающий миг современности» рассчитана на широкий круг читателей. В ней автор, используя элементы реальности и фантастики, показал как, на его взгляд, исчезает старое и отжитое, потому, что оно должно исчезнуть, и как зарождается новое, помогающее человеку почувствовать себя человеком. Другими словами – добро должно противостоять злу, если такое в нашем современном мире возможно. Своё произведение автор попробовал немного разбавить юмором и гротеском.

Редактор Николай Колос

Дизайнер обложки Николай Колос


© Николай Колос, 2023

© Николай Колос, дизайн обложки, 2023


ISBN 978-5-0059-5089-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


От автора


Я точно не могу сказать, что меня сподвигло написать эту книгу. Первоначально я хотел написать небольшой рассказ и рассказать в нём как в моё время голодали дети. Я, тоже будучи ребёнком, в далёком 1936 – 1937 году голодал вместе со всеми.

К общему несчастью всем казалось нормой, что все мы испытываем вечное чувство голода. Всем хотелось есть, но есть было нечего.

Например нам с сёсрами утром давали по одной небольшой картошке в мундирах, грамм по пятьдеся хлеба и соль. В обед мы ели какую-то юшку примерно с одной картошиной на каждого и с добавлением каког-то ещё бурьяна, и грамм по сто хлеба. На ужин нам давали по пол стакана подсолнечных семечек. И всё!

В воскресенье тётка, или мать вдобавок ко всему варила пшённую кашу на воде. Давали по приличной порции, плюс два варёных яйца.

Так раз в неделю поддерживали наш растущий организм. Так жили все, или почти все. Скорее почти все, потому, что когда мы проходили по деревне, то чувствовали дым, пахнущим жареным салом. Мы были даже удивлены, что кто-то мог себе позволить есть шкварки.

И это при том, что у каждого были огороды! Но, урожаи были маленькие и часть их (большую часть) мы обязаны были отдать на процветание страны.

Я, это говорю без сарказма! Конечно страна должна прцветать и мы узнавали из газет сколько к концу года было добыто угля и наплавленно чугуна и стали на душу насенления. Это значит, что и на нашу душу. Мы должны быть горды!

Я написал насколько страниц и бросил рукопись в ящик. И только года через три нашёл случайно эту рукопись.

Но уже появились другие мысли. Были изданы уже мои четыре книги. И подумал – может и хорошо, что я в детстве сидел голодный, иначе я бы без сарказма смотрел на современную сытую молодёжь. И вообще на век потребления. На век, когда человечество хочет потреблять больше чем нужно для его биологического существования и развития.

Наверно отсюда и все неприятности – вырвать у ближнего со рта кусок пожирней и побольше. Или не поделиться с голодающими.

С современной точки зреничя я могу быть и неправ. Но пушки то ведь нужны для двух целей – не отдать, или отобрать!

От чего ушли – к тому пришли!

Неадертальцы тоже жили точно так. Догоняли, чтоб отобрать, и убегали, чтоб не отобрали! Читал я много научных трудов о образе их жизни. Усвоил.

И, найдя начало своего рассказа, я решил преобразить его в своеобразную повесть, но написать его немного юмористично, немного осуждающе, и немного надеясь на лучшие отношения между людьми.

Я хотел рассказать как я понимаю и воспринимаю добро и зло. Свои суждения я высказал немного в искажённом виде, поэтому и назвал свою повесть гротеском.

Судить вам.

## Глава 1. Опекуны и опекаемые

Дети ели варёную пшеницу. Миски были деревянные, замусоленные, Бог знает, когда мытые. Ложки тоже деревянные, со всех сторон обгрызенные. Самый маленький держал ложку зажав ее в кулаке и неуклюже черпал ею небольшую порцию каши. Пшеница вываливалась на немытый деревянный стол и застревала в зигзагообразных щелях. Тогда он бросал ложку и ел кашу руками. Самый старший ребёнок (это была девочка) ела молча, жадно, поглядывая на братьев, выковыривала уроненную младшим братом пшеницу и клала ее себе в рот. Тот глядел вначале с улыбкой, потом с укором. Девочка чувствовала его укор, ей было стыдно, но она хотела есть.

Зато средний брат, (названный брат), а ему было лет шесть, был более ухоженный, более умытый, иногда старался восполнить урон младшего брата и совал свою ложку с кашей ему в рот.

Но такая попытка терпела фиаско, потому что бдительная рука сестры перехватывала ложку и вываливала содержимое обратно в его миску. Дело в том, что если младший брат и старшая сестра ели пшеницу, даже не посоленную, то каша среднего – была сдобрена мёдом и чесноком, и порция более внушительная. «Нельзя – говорила сестра – мы тоже хотим с мёдом и чесноком, поэтому быстрей выздоравливай»! А чуть погодя добавляла:

– Жирей! … Мы ждём и терпим! – При слове «терпим», на глаза девочки наворачивались слёзы.

Маленький добавил:

– Ты пойдёшь на органы, а усатый дядя нам заплатит. – Сестра тут же стукнула его ложкой по лбу и крикнула:

– Помалкивай! Мачеха говорила, чтоб не разглашать услышанного! И чтоб навек забыть такое слово! И вообще – не подслушивай, что мачеха с дядей говорит! Ябеда!

Средний, шедший на органы, будем звать его Янко, громко рассмеялся, вложил кашу в рот и посмотрел на синяк младшего брата от ложки сестры. Потом взял пальчиками комочек каши с мёдом и засунул в рот младшему. И тоже засмеялся.

Дверь скрипнула и в комнату, скорее это был сарай, вошли двое. Мужчина и женщина. Мужчина высокий худющий и согнутый как покрученное коромысло. Но, видно, жилистый. Ходил пружинясь, поэтому изменялся по вертикали – то уменьшался, то вырастал. Его нос напоминал крючок коромысла, и был очень красный и чуть облезлый на кончике. Под ним торчали чёрные усы, под усами пухлые красные губы, потом очень выпяченный и тяжёлый подбородок с редкой щетиной. Он посмотрел на Янка, губы его растянулись в две змеи и порозовели.

Губы думали, что изображают улыбку. Будем его называть дядя Гыба. Может у него было другое имя, но так называл его маленький. Дядя Гыба погладил шершавой, с выкрученными пальцами рукой Янка по головке и сказал —

– Скоро, скоро! Молодец! Скоро всё будет хорошо! Я принёс ещё баночку мёда и пучок чеснока. —

Вслед за дядей Гыбой подошёл к Янку чёрный пёс, что зашёл вместе с компанией, и лизнул ему щёку. После своеобразного поцелуя пёс сел рядом и тихонько заскулил. Янко дал ему облизать свою ложку. Пёс радостно завилял хвостом и заскулил ещё больше.

Женщина стояла молча. – Как изваяние. Как египетская пирамида и что-то переваривала в своих пирамидальных катакомбах. Её руки были опущены и толстыми пальцами, сведенными в замок, доставали до низа живота. Там они и покоились, одновременно поддерживая огромный живот, чтобы не вывалился. От большого живота и опущенных рук, халат сильно задрался впереди, полы разошлись и показывали красные, все в буграх и разводах, толстые, но очень сочные ляжки. Выше живота, где положено по рождению быть талии, двумя буграми нависала, так сказать, женская грудь, и закрывала оную. – Талию.

Грудь так распирала халат, что норовила вывалиться в промежутки между пуговицами. Пуговицы еле сдерживали напор.

Ещё выше покоилась, вернее выпячивалась жировыми складками пунцовая шея, потом маленький вросший в шею подбородок, дальше – толстым бубликом губы. Выше – похожий на маленькую картофелину нос, над ним очень близко посаженные друг к другу, горели чёрным пламенем маленькие глаза и ещё выше узкий, с глубокой морщиной, лоб. Из-под грязной косынки, возле уха выбивался неряшливый клок чёрных волос.

«Бублик-рот» вдруг зашевелился. —

– Сил моих нет! – вырвался из бублика басовитый, но женский голос – всё для них, да для них! Сама не доедаю! Всё отдаю! Отец их, во-время нечистая сила взяла его, ничего не оставил, всё пропил»! —

Маленькие глазки с укоризной прошлись по детям. Но вдруг, через полминуты пропищал ещё детский, но довольно твёрдый голос:

– А хата, а корова, а лошадь, а козы» … – и оборвался. Последовала громкая затрещина и вырвалось проклятие —

– Молчи, зараза! Гром тебя порази! … Представляешь… вся в отца, глаза бы её не видели»! —

Она обращалась к дяде Гыбе. Тот примирительно ответи»:

– Терпи, скоро всё образумится… Господь терпел и нам велел. Голосок у дяди Гыбы был ласковый, каждая его буковка, как бы была смазана техническим мазутом с примесью мёда, а всё предложение оптом посыпано сахарной, чуть подмоченной пудрой.

Но опытный слух в голосе дяди Гыбы различал и перчинку. Перчинка нравилась мачехе, поэтому «бублик» растягивался в овал, изображая улыбку. Оба вышли. Но перед выходом тетя Луза (так будем называть, мачеху) обернулась и погрозила всем троим пальцем.

Юная компания осталась одна, хоть и полуголодная, но счастливая избавлением от взрослых, стала играть с собакой. Собака с удовольствием приняла игру и облизывала их щёчки.

Через несколько дней, когда уже было съедено полбанки мёда и три головки чеснока, когда уже две ночи у них ночевал дядя Гыба, а утром закрывался с мачехой от детей, чтоб позавтракать и уходить по делам, возле их двора прошла нищенка вся в чёрном с головы до ног и с клюкой.

На плече нищенки висела дырявая сумка, а из дырки выглядывал пытливый котёнок.

Дети играли возле дома и нищенка остановилась. Ей явно понравился Янко и она сказала:

– Хочешь поиграть с котёнком»? —

Янко пугливо отступил назад. —

– Не бойся, дурачок, смотри как котёнок высовывает лапку. Котёнок на самом деле высунул лапку и ловил нитку висящую от разорванной сумки. Янко подошёл погладил лапку котёнка.

– А почему от тебя так чесноком пахнет?

– Меня откармливают на органы, – сказал Янко – нужно чтоб чесноком и мёдом»

– На органы?! – удивилась нищенка – Это тебе так сказали?

– Мне сказал младший братик, что на органы, а дядя Гыба сказал, что скоро мне будет очень хорошо. Наверно на органах не так как у нас дома, а лучше. Там много мёда и чеснока.

Из дома вышла тётя Луза и нищенка у неё попросила две, или три корочки хлеба. Тётя Луза стала ругаться! Дескать, ходят всякие побирушки и добавила —

– Вот видишь три дармоеда, где хлеба набраться! —

Нищенка сказала —

– Тогда отдайте мне одного, вон того – и показала пальцем на Янко.

На красивой холёной руке блеснул браслет, но никто его не заметил

– Он мне будет помогать просить и вам что-то перепадёт. Если с детьми просить, то больше подают —

– Ишь чего захотела – огрызнулась тетя Луза – убирайся вон, а вы кыш в дом!.

И ещё тетя Луза долго ругалась матом, но не зло, а так, затухающими волнами. Нищенка, между тем, вынула из сумки котёнка, протянула его Янку и шепнула

– Я к тебе завтра приду, а ты молчи – иначе будет плохо.

Но нищенка не пришла ни завтра, ни послезавтра. У Янко почему-то заныло на душе. Пёс чаще подходил к нему и более жалобно скулил. Когда в банке осталось на день, или на два мёда – к их двору подошёл мальчик чуть старше Янко, явно из чужого села. В кармане его что-то торчало.

– Что у тебя там»? – спросил Янко.

Мальчик вынул пирожок с запеченной свеклой, разломил на три части и сказал —

– Раздай всем.

Когда Янко съел свою порцию, то спросил —

– А у тебя нет больше? —

Мальчик сказал —

– Больше нет… здесь нет. Приходи на мост, что через речку, там у меня в корзине… только приходи один, никому не говори, потом разделишь со всеми —

Янко ответил:

– Это далеко, я туда один не ходил, только с мачехой, когда воровали сено со скирды —

Мальчик возразил —

– Если ты уже воровал сено, то ты герой. Не дрейфь! Приходи, я там буду тебя ждать! – И мальчик исчез.

## Глава 2. Первая встреча профессора и писателя

Профессор крутил педали летательного аппарата, но аппарат, как бы, не летал. Потом снял очки и задумался. В это время они пролетали над Андами. Магнитное поле Анд искривлённое недавно найденными искусственными гравитонами было ориентированно вглубь Земли и представляло собой пробоину, или вернее магнитную яму. Летательный аппарат швырнуло вниз потом подбросило со скоростью света на гребень очередной магнитной волны. Поэтому на мгновение всё исчезло. Реальность появлялась постепенно, как проявление на допотопной фотобумаге под действием проявителя.

Сколько прошло времени на проявление действительности – спорный вопрос. Время могло то сокращаться, то удлиняться, если был пробит, так называемый своеобразный пузырь статичности. Когда всё приняло прежние очертания, на столе лежала тонкая стопка рукописи, профессор крутил педали, а начинающий писатель стоял переминаясь с ноги на ногу.

Наконец профессор заговорил. —

– Видите, молодой человек, в вашем рассказе, на мой взгляд, нет интриги. Он не сможет заинтриговать современного читателя, если будет читать без помощи фэнтези-имитатора. Но поймите – тогда уже будет не ваше эссе, или рассказ, а лишь набросок на его скелет. И у каждого индивидуума из вашего намёка появится его собственное эссе, и довольно скучное. Он должен читать с удовольствием ваше эссе без помощи разнообразных имитаторов.

Молодой писатель хотел задать вопрос, но так и остался с открытым ртом.

– Я вас понял молодой человек. Да я его читал напрямую. А теперь давайте порассуждаем. Что значит откормить на органы? Для современного Гомо-Сапиенс (Homo Sapiens), как его называли до последнего обледенения, органы – это так, плевок в никуда. Ещё наши древнейшие прадеды выращивали их на принтере. А сейчас они растут в любом космическом огороде, причем, на каждой ферме свои органы, для удобства квалификации и подкормки. Вот, например, у вас… сколько раз меняли ваше сердце? —

Писатель сдвинул плечами

– То-то! Ещё жив ваш прапрадед, дай Бог ему здоровья и бесконечной жизни! … Так он для замены свои органы выращивает в собственном рюкзаке! А какой был писатель! Его книги спрессованные до молекулы рассеяны по всей галактике. Вы не ленитесь, пропустите через себя пару тысяч его книг. Жаль, он поменял профессию и сейчас занимается сбором звёздной пыли и отправляет контейнерами к нам, чтобы превратить нашу Землю в экзо-планету и переместить к другому Светилу! Я хочу дождаться этого момента! Жили люди! – «Богатыри не вы»! … мне что-то помнится из обломков первобытной мысли.

– Так я же посещаю самую начальную библиотеку, оттуда и черпаю свои темы. Разве это не чувствуется?

– Чувствуется, но на них есть налёт разных не совсем состоявшихся эпох и не лучших авторов. Мой вам совет. Опуститесь не в библиотеку, а в эпоху. Вот вам билет туда и обратно, с остановкой на желаемом вами этаже развития человеческой цивилизации, так сказать, на полустанках…

И всё растворилось. Накрапывал мелкий дождь, но сквозь тучи проглядывало июньское солнце. – Благодать! Похоже «Молодой человек» нашёл нужный ему пласт времени. Своеобразный этаж.


Есть же стержень вокруг которого крутится действительность, и которую держит он. Мир исчезает. Какая глупость! Не исчезает он же бесследно. Всё остаётся в своеобразных бухгалтерских документах. И не важно кем, чем и на чём они пишутся. Пусть даже на слоях нанесённой земли, или звёздной пыли. Нужно найти эти бухгалтерские записи и проследить. Пусть ничего нельзя изменить, можно только наблюдать и, наблюдая прошлое, строить будущее. Писатель мог только наблюдать. Кто-то должен прочитать эти наблюдения и, если он умный, то отобрав ценные россыпи – действовать.

Хотя, где-то он читал, или вел свои беседы в особо мудрёном обществе, где утверждали, что мир возник из ничего.

Была пустота, или абсолютный ноль. Но ноль нейтральный. Он не имел ни знака плюс, ни знака минус. И вот в этом месте и нужен был Бог. Существование противоположности плюса и минуса и был Бог и Антибог. Или противоположность плюса и минуса и есть ум. Он заключён в нейтральный ноль. Пока плюс и минус были равноудалённые от линии икс и равны по силе, до тех пор ноль был нейтральным. И мог существовать бесконечно.

## Глава 3. Побег Янко

Янко сказал сестре и брату, что пойдёт за сарай посмотреть как курица выковыривает из земли червей.

– А вы не ходите, потому, что напугаете курицу. Я потом вам всё расскажу. —

Сестра и брат и не думали туда ходить. – Подумаешь невидаль какая! Курица и перед сараем выковыривает червей, тем более, что весь двор состоит из мусорных куч. Мачеха говорила, что никаких сил у нее нет, чтоб убирать двор, а дармоеды дети ни к чему не способны, дай только им жрать деликатесы. И мы убедились в первой главе, что дети едят, в основном, деликатесы.

Янко постоял за сараем несколько секунд, выглянул за угол и незаметно перебежал за раскидистый куст бузины. Сердце его бешено колотилось. Предстоит первый раз в жизни самостоятельно принимать такие серьёзные решения. Убедившись, что никто его не ищет и не преследует, спустился в канаву, которая разделяла соседские огороды. Дно канавы было завалено разным мусором и заросло лебедой и чертополохом. Продвигаться было трудно, но зато можно спрятаться в бурьяне. Канаву он осилил и хотел уже вылезти возле старого вяза. Но, там на грех оказался огромный пёс. Он что-то искал, а освободившись от поисков сел и стал поглядывать по сторонам. Сидел он долго и Янко терял время. Примерно через пол часа пёс отошёл в сторону и лёг возле пропаханной борозды.

Янко припоминал дорогу. Ему нужно было идти в другую сторону, противоположную от собаки. Это хорошо, подумал он. Вышел из канавы и, к сожалению не пошёл, а побежал. Пёс с рычанием, большими прыжками побежал за ним, прыгнул на него и свалил на землю.

Янко хотел закричать, но только еле-еле прохрипел. В глазах всё поплыло и он потерял сознание.

Когда он открыл глаза и осмотрелся Солнце уже было почти в зените. Пес сидел рядом и лизал ему пятки. Их глаза встретились. У пса глаза были добрые и Янко успокоился. Он вспомнил свою миссию и побежал дальше.

Когда он был уже почти у моста, то услышал пронзительный и сердитый лай собаки. Это мачеха со своим компаньоном, уже битых два часа разыскивали Янко во дворе и наконец решили поискать в поле – ведь Янко знал туда дорогу.

Янко видел как вдали пёс на них нападает, а они отбиваются палкой. Наконец они взяли верх, и пёс отскочил. Янко был у скирды не далеко от моста. Он не стал перебегать на мост, а зарылся в солому и наблюдал через щелочку. Он знал – если его найдут, то очень сильно будет избит. Преследователи подошли к скирде и начали раздвигать солому, но в это время услышали приближающий лай собаки. —

– О, опять этот пёс, дай-ка мне палку – сказал дядя Гыба и выхватил её у тёти Лузы. —

Когда пёс подбежал ближе, то они увидели, что пёс гонится за котом. В этом месте дядя Гыба был самым высоким объектом ландшафта. И кот спасая свою шкуру прыгнул на плечи дяди Гыбы, ощетинил свою шерсть и согнул спину угрожающей дугой. Дядя Гыба выбросил палку и хотел оторвать кота, но не тут-то было. Тот вцепился крепко когтями за его одежду, а в кой-каких местах и за податливую шкуру.

Пёс с рычанием стал бегать кругами, чтоб не упустить паршивого кота. Тётя Луза подхватила палку и тоже кружилась вместе с псом защищая дядю Гыбу от вцепившегося в него кота. Когда пёс вступил в поединок с тётей Лузой и её палкой, кот улучшив момент, спрыгнул с плеч дяди Гыбы и был такой. Поединок пса и тёти Лузы продолжался.

– О, смотри, мальчик на мосту! – крикнул дядя Гыба.

На мосту на самом деле появился мальчик, ожидающий Янко. Преследователи кинулись бежать к мосту. Мальчик прыгнул под мост и спрятался в осоке. Ручей, который перекрывал мост почти пересох, только кое-где в колдобинах сохранилась вода, кишащая пиявками и сплошь покрыта зелёной ряской.

Дядя Гыба занял позицию с одной стороны моста, а тёте Лузе велел перекрыть отступление с другой стороны. И тётя Луза плюхнулась в колдобину, которая была выше её колен. Глубины не было видно, потому, что предательски её скрывала ряска. Тётя Луза смачно заматерилась, и не один раз, и начала искать опору, чтоб выбраться с болота. Опоры не было.

В это время дядя Гыба раздвинул осоку и схватил мальчика за рукав. Мальчик очень больно укусил его за схватившую руку, вырвался, прыгнул в другую сторону, сходу прыгнул на растерявшуюся тётю Лузу, оттолкнулся от неё и молнией вылетел из канавы. Они и не успели рассмотреть его. Мальчик побежал в ту сторону, откуда пришли дядя с тётей.

К Янку подбежал знакомый нам пёс и начал ластиться. У Янка отлегло от сердца. Пёс оказался его другом.

В это время Тётя Луза кричала благим матом —

– Вытащи меня отсюда, а тот паршивец никуда не денется, прийдёт доимой и я ему всыплю. Ишь, с собакой подружился, ну я ему покажу собаку. —

Дядя Гыба знал, что если подойти ближе, то тётя Луза и его может пригласить в гости к пиявкам, тем боле, он был в два раза легче тёти Лузы. Поэтому он воспользовался классическим вариантом – не подходя близко, подал тёте Лузе палку и стал вытаскивать. Стенки колдобины были скользкие и она несколько раз, уже почти выбравшись, опять скользко сваливалась в колдобину, да сваливалась так, что не только её ноги, но и причёска была покрыта зелёной ряской.

Классический вариант вытаскивания из колдобины не дал никакого результата. Наоборот – когда тётя Луза срывалась и падала, то она подымала целый фонтан грязной воды – в результате и дядя Гыба тоже был с головы до ног в ряске и болоте. Мы не знаем пересмотрит ли он свой классический вариант вытаскивания из колдобины фавориток, или нет. Время покажет.

Наконец тётя Луза, с помощью страстного желания жить, вылезла. Оба были в ряске. Ноги тёти Лузы оказались чёрными, как у негритянки. Она подумала – грязь и хотела стряхнуть рукой, но это оказались пиявки. Тётя Луза закатила глаза, вскрикнула и упала в обморок.

Дядя Гыба, хоть и матерился на чём свет стоит, но посидев в раздумье, его маятник отвращения и презрения к старому женскому телу, очень медленно, но качнулся в сторону общечеловеческого гуманизма, и он решил помочь своей подельнице в беде. Задрал её мокрую и грязную юбку, чуть ли не до подбородка, и начал срывать с ног тёти Лузы пиявки. В местах срыва появлялись капельки крови.

Мало мы знаем подлинную женскую душу. Тетя Луза хоть и провалилась с ног до головы в обморок, однако, обморок не коснулся её правого глаза. Он так и остался с открытой щелочкой и мог на сто восемьдесят градусов по вертикали, и по горизонтали фиксировать все действия окружающего мира. Но это и хорошо. Сердце тёти Лузы, благодаря правому глазу, могло обливаться тёплой и радостной кровью каждый раз, когда дядя Гыба наклонялся над её ногами.

Когда все пиявки были обобраны, когда дядя Гыба в этом процессе рассмотрел её ноги при дневном свете, то решил, что – первое – ничего привлекательного в них нет, и второе – ничего отвратительней до сего времени он в своей жизни не видел. Не опуская юбку, он черпнул пару раз ладонями грязной жижи и налил тёте Лузе на лицо чтобы опомнилась. Тетя Луза, хоть и через обморочное состояние, но успела закрыть щелочку правого глаза вовремя.

Дядя Гыба сел рядом и, не восхищаясь открытыми женскими ногами, стал обдумывать сложившуюся ситуацию. Думал он, что медлить нельзя! Нужно сегодня-же всё решить. Хватит его откармливать, этого недоноска.…

Когда тётя Луза открыла глаза, увидела, что юбка её задрана до самой шеи, то не опуская её, сделала обиженное замечания – дескать стыдно настоящему джентльмену среди белого дня рассматривать ноги дамам выше колен. Дядя Гыба безучастно посмотрел на неё, махнул рукой и сказал. —

– Пойдём. Если что не так, вернёшь ты мне аванс и заплатишь неустойку. Те твои голодранцы не заменят Янку, в них одни кости. —

– Ты, что такое говоришь? Всё будет как в лучших домах! Пойдём, ты же видел, что он убежал в сторону дома. Сначала я ему задам трёпки, а потом можешь забирать.

– Да вот показалось мне, что мальчик не тот, да ещё этот пёс паршивый. Ну пойдём. —Заметил дядя Гыба И они ушли.

В это время, когда вытаскивалось живое тело тёти Лузы из колдобины, мальчики с собакой отбежали на почтительное расстояние, залегли в траве и беспечно наблюдали за разворачивающимися событиями.

Запыхавшиеся дядя Гыба и тётя Луза прибежали во двор застали там плачущих детей. Они просили кушать. —

– Вам бы только жрать – крикнула тётя – где Янко? —

Девочка испуганно сказала, что он ушёл за сарай смотреть червей. Тётя и дядя бросились за сарай. Уже было темновато. Возле стены на корточках сидела скорченная человеческая фигура полу-накрытая мешком. Перед ней огромный петух цвета радуги разгребал мусор. Дядя Гыба подбежал и сорвал мешок. Фигура встала, распрямилась и оказалась очень щупленьким старичком, с трясущейся бородкой. В руке он держал верёвочку, а к верёвочке был привязан петух. Петух оценочно одним глазом посмотрел на дядю Гыбу, и не уделяя ему большего внимания, продолжил, как ни в чём не бывало, грести лапами. Такое отношение петуха Дядю Гыбу возмутило и он хотел подфудболить его ногой, но у петуха была реакция куда более быстрая. Он боком отскочил на безопасное место и вновь стал разгребать землю. А взмах ноги дяди Гыбы не возымел никаких последствий, о чём можно было бы в дальнейшем разговаривать. —

– Где Яноко? – вскричал дядя Гыба. Ему так показалось, что он закричал. Но его так взбесил, мало уделивший его персоне внимания петух, что крик оказался чем-то похожим на блеяние простуженного ягнёнка. Старичок от его крика, даже не вздрогнул.

– Как где? Нету Янко! – ответил он, даже не заикаясь.

– Где он? Говори, или я из тебя вытрясу Янко! – Голос чуть окреп и стал похож на блеяние простывшей овцы.

– Нет Янка. Похоронили его. Ещё когда калина цвела. Нет нашего внучка. Осиротели мы с бабкой. Ато б офицером стал.

– Ты что буровишь?! – уже вмешалась тётя Луза. – старичок пропустил этот вопрос.

– А я здесь червей собираю. Возле нашего сарая все подохли. А без червей как рыбу ловить? А старуха ухи просит. Никогда не просила, а сейчас просит. Не к добру это, наверно… Нет рыбы – ухи не сваришь, – резюмировал он и вопросительно посмотрел на дядю Гыбу, как бы спрашивая – можно ли без рыбы сварить уху? —

Дядя Гыба, похоже, об этом не имел никакого понятия, потому, что вместо ответа ещё раз хотел боднуть петуха, и… опять промахнулся. Петух отскочил в сторону – стервозный был.

Тогда дядя Гыба сорвал со старичка мешок и швырнул его на землю. Старичок оказался менее праворный, а мешок вообще не предпринял никакого противодействия, чем немного успокоил дядю Гыбу.

– Ну достали! Ну вы у меня получите! – Теперь уже блеяние дяди Гыбы походило на взрослого барана, но всё рвноо простуженного

Старичок его угрозу принял на свой счёт и взмолился.

– Что ты, что ты? Милый человек, я все черви отдам обратно – и он развернул грязную тряпочку, где извивались пяток жирных, белых потвор и поднёс дяде Гыбе к носу. —

– На бери. Мне чужого не нужно. Я думал, что они ничейные, а раз так, то забирай. —

Дядю Дыбу скрутило в три погибели он плюнул, но не на червей, а в сторону. Он хотел что-то крикнуть, но из гортани послышался только душераздирающий хрип.

Тогда дядя Гыба сжал кулаки, угрожая ими проплывающим тучкам, сверкнул глазами на тётю Лузу – что означало следуй за мной и направился во внутрь двора.

Старичок не желая дожидаться осуществления угрозы, накинул мешок, дёрнул петуха и по молодецки прыгнул через забор. Петух взмыл в воздух. В этом жесте дяде Гыбе показалось, что-то знакомое и он закричал —

– Это он! Держи его! Заходи со стороны ворот! – Окрик был уже довольно качественный, и адресован тёте Лузе. Она выскочила за ворота. А так, как старичку нужно было прошмыгнуть по узкой тропинке, то он не успел и они встретились с тётей Лузой нос к носу. Старичок загундосил —

– Это мой петух, он не съел вашего ни одного червяка. Не успел. По вашей вине я не поймаю ни одной рыбёшки! Придётся варить юшку из петуха! —

Петух смачно клюнул через мешок его по темечку. —

– Во, понимает. Умная птица – и старичок любовно улыбнулся, показывая тёте Лузе гнилые зубы.

Подошёл дядя Гыба.

– Это он? – спросил дядя Гыба, указывая пальцем на старичка. —

– Он. – ответила тётя Луза.

– Наваждение какое-то – сказал дядя Гыба. – На всякий случай снял со старичка мешок и внимательно осмотрел его лысину. Там ничего не было кроме метки от клюва петуха.

– Пошёл вон со своим петухом! – крикнул дядя Гыба. – Хотя нет, дай-ка сюда своего петуха! – Но было поздно. Старичок дал такого стрекача, что ему позавидовал бы чемпион по бегу. Петух привязанный на верёвочке летел за ним следом, подражая самому настоящему Змею.

Парочка вошла во двор. Там по прежнему сидели дети. Но уже не плакали. Только грязные струйки на их личиках, показывали следы горьких слёз. Дядя Гыба подошёл к каждому, взял за подбородок, посмотрел в глаза, ощупал их худенькие плечики и сплошные рёбра, махнул рукой и отошёл. Это их спасло.

– Ладно, иди корми их. Хотя нет!.. Ну не мог же он как под землю провалиться. Он где-то здесь. Нужно идти искать.

– Уже темно, давай завтра. Я уверенна – найдётся. – плаксивым голосом заголосила тётя Луза

– Ничего – мы пойдём с факелами. Чуть передохнём и пойдём.


Янко сидел в куче соломы и дрожал. В конце концов силы его оставили и он уснул. Как не вовремя! Мальчик с собакой подождали пока всё уляжется и пошли на мост. Там они ждали Янко. Подождали час и ушли. Но мальчика томил какой-то зуд.

Он прошёл уже далеко. Постоял, что-то подумал и вернулся. Подождали ещё час. Начало темнеть. Мальчик то отходил метров на десять, то возвращался. В конце концов он махнул рукой и сказал —

– Значит кому-то не повезло. —

Когда они с собакой отошли метров на двести вдали показались два факела. Пёс остановился, взвизгнул, ещё раз взвизгнул и помчался обратно. Что с ним подумал мальчик? И побежал следом. Пёс подбежал к соломе и завизжал. Мальчик подошёл, разгрёб солому и обнаружил спящего Янко. Разбудил его.

Когда они с Янко отошли метров на сто на месте копны соломы взвилось пламя. Это дядя Гыба и тётя Луза подожгли убежище, где спал Янко, чтоб осветить окрестности.

## Глава 4. Вторая встреча профессора и писателя

На этот раз профессор сидел в ресторане. Хотя рестораном эту бесконечность света и эфира можно назвать лишь условно. Через прозрачную твердь, что подразумевалась как пол, видны Миры в их разнообразии. Они то удалялись, то приближались. То появлялись, то исчезали, превращаясь в красивую галантность. И опять неудержимой волной летели вверх, играя россыпью света и цвета. То вдруг в тебя летит шар. Прямо на тебя. Он рос. Занял всё пространство от горизонта к горизонту. И вот уже города. И вот уже дома умопомрачительной фантазии. Возле домов своеобразные скверы, на них невидимые цветы. Всё пространство занял только один цветок. Он продолжает расти. И ты сам уже находишься внутри цветка. Видишь как по его магистралям течёт сок. Оказываешься в лаборатории цветка, вырабатывающей этот сок и видишь как не жизнь превращается в жизнь. Летишь ещё дальше и видишь как эта жизнь строится из отдельных осколков, отдельных кирпичиков. И ты уже в кирпичике и видишь, что и он не конечен, а состоит из бесконечных делений. Хочешь увидеть, посягнуть каждое отдельное деление, но и оно не конечно. Оно тоже состоит из мириадов миров и ты осознаёшь, что дальше Сам Бог и дальше двигаться нельзя. Табу!

Вдруг это все исчезает и под ногами плещется ласковое море, а на горизонте белеет парус. А стены – это не стены, а лишь голограмма миров, что были, что есть, и что ещё будут. И в каком-то мире, в какой-то туманности ты видишь самого себя красивого, удовлетворённого и даже не удивляешься такому волшебному зеркалу.

Профессор показал рукой на пустое место и предложил сесть. Не успел молодой писатель удивится пустому месту, как появился стул из какой-то колышущейся мутноватой, но приятной на вид жидкости. Когда писатель сел, все превратилось в мягкую твердь облегающую тело. И было приятно и уютно.

Профессор ел запечённые баклажаны в грибном соусе.

– Чёрт побери – сказал он – сколько прошло тысячелетий, сколько изменений эпох, сколько новых находок, а вот баклажаны как были приятно приспособлены к нашим желудкам и нашим вкусам – так и остались. Есть всё таки в мире незыблемая константа! И это не Бог! Нет – не Он! Меняются миры – меняются Боги, а баклажан остаётся баклажаном. Мы только можем до предела сократить время его развития. Сделать его мгновенным, или чтобы это было приятным и интересным кино. —

Он поднял руку и перед писателем на таком же эфирном столе появилась тарелка. Вдруг на тарелке появилось семечко, в мгновение ока оно дало ростки. Появились листья, стебель потянулся вверх, расцвел, из цветка появился один единственный баклажан. Он рос. Сначала был бледный, потом синел, синел до черноты. И когда вырос примерно до двадцати сантиметров, упал на тарелку. Ботва исчезла. Он оказался порезанным и появился приятный запах вкусной пищи.

И здесь писатель подумал о таком простом и таком сложном компоненте – как время. В каждом живом, (а писатель уже знал, что в Мире всё живое), у этого самого времени существует разная константа! Разная точка отсчёта и разная шкала измерения! Вот например микроб! Он живёт по измерению моего времени всего сорок секунд! За эти сорок секунд паскудный микроб, (дай ему бог здоровья, если он полезный!), успевает родиться, вырасти, несколько раз жениться и развестись с женой, если он двуполый, нарожать детей – таких же микробов, дождаться внуков, черт побери! и… умереть! Значит мои сорок секунд – время чисто условное. Чтобы мне проделать то, что успел микроб – нужно земных восемьдесят лет. Тогда оказывается, что сорок секунд и восемьдесят лет равны! Вот какая она загогулина!

Но, еда дымилась на столе.

– Пожалуйста, ешьте! – послышался голос профессора. – Вилка и нож лежат рядом. Кстати! – Вилка и нож тоже, чёрт побери, константа! Как бы мы не стремились вперёд, какими бы шагами не гнались, хоть сверх скорости света, что уже возможно, но от самих себя не можем уйти ни на шаг! Ни на шаг! А так, представляете, убежал от себя, сел на какой нибудь кочке и смотришь как ты сам ковыляешь по миру, как по ржавым шпалам, чтоб дойти до самого себя… И повторить тоже самое, или всё поменять! Но есть что-то не меняемое, лишь развивающееся! —

И профессор ткнул пальцем в свой лоб.

– Вот где я сам. Ни в каком органе, даже не в генах, а вот здесь, хотя это тоже имеет свой геном. – Мой единственный, не передаваемый. Личный! Клеймо моё. Мой сын не может мыслить так как я, его мысли могут быть подобные моим, но они другие – другой спектр, другая окраска!

– Профессор, но вы же только что отрицали единого Бога, сказали, что он в каждом мега-анклаве свой, или что-то подобное.

Профессор задумался, потом, как бы встряхнул из себя сон. —

– Кстати о Боге. – Да меня создал Бог. Через уйму там эволюций, но не будем об этом. Главное – Бог создал Мир. Не так ли?

– Да так, это мы усвоили ещё с молоком матери.

– Вот, вот! Если Бог создал Мир, значит он появился раньше Мира! – Логика!? Где логика!? – Если Мира ещё не было, а Бог уже был, то где он обитал вне Мира!? Кто ответит на этот вопрос?

– Но библия говорит, что был Хаос, что Бог из Хаоса создал и твердь и небеса и свет!

– И вы, молодой человек, полагаете, что из Хаоса могло появиться, что-то путное, вроде Бога? Нет, молодой человек, вот здесь табу! Стена! И не дай Бог, нам разрушить эту стену, и не то, что разрушить, а продвинуться хоть на йоту вглубь её! – Каюк! – и профессор задумался.

Писатель вынул из кармана исписанные листы и хотел их подать профессору. Но тот махнул рукой и сказал —

– Оставьте. Я их читал. —

Писатель посмотрел удивлённо и растерянно.

– Я их читал в самом зародыше. Ещё тогда, когда вы их черкали и переписывали вновь и вновь. Я читал их в вашем личном файле. Там есть всё. Даже, если б мне не было противно я смог бы заглянуть и в ваш туалет, и под вашу простынь. Но мне это ни к чему. А вот пишете вы не интересно и не логично. Я же просил вас поучиться у вашего прадеда, так нет. Опять за своё! —

– А в чём нет логики? – робко, почти пропищал писатель.

– Да во всём! – Что за странное поведение собаки, или хотя бы со старичком? От реальности ушло, а до мистики не дотянулось. Там у вас есть ещё не задействованные персонажи. Например нищенка с дорогим браслетом. Что она делает? Где она? … Ах, у вас ещё будет продолжение? Тогда вот что? – Выставьте то, что есть, если будут читать – продолжайте. Заходите, я буду рад…

## Глава 5. Спасение Янко от дяди Гыбы и тёти Лузы

Мост был заблокирован. Там примостились дядя Гыба и тетя Луза в разных концах моста. Они чувствовали, что Янко где-то здесь. Тем более, что в поле зрения появился старичок с петухом, который что-то знает. Им так казалось. Для того, чтобы не уснуть тетя Луза каждые полчаса упрекала дядю Гыбу, в том, что он воспользовался ее обмороком, и при самом солнечном свете рассматривал ноги Тети Лузы выше колен. Пожалуй он и раньше их видел, но то было почти в полной темноте, или при тусклой свечке. А здесь при солнечном свете! Что бы могли подумать в приличном обществе? То-то!

Дядя Гыба в начале молчал, но когда тетя Луза повторила это третий раз, ожидая словесного восторга дяди Гыбы о её ногах, он не сдержался и чуть не крикнул

– Что ты старая карга гавкаешь! Да такой тошнотворной отравы, как твои ноги, я в жизни не видел! Мне всегда рвать хотелось при виде твоих ног. Если бы мне не нужен был Янко, я бы … – и он махнул рукой.

У тети Лузы в горле дыханье сперло. Она что-то хотела, то ли возразить, то ли упрекнуть в несправедливости, но с горла вылетело только клокотанье. Когда клокотанье перешло в кашель, потом в шипение, потом в какое—то междометие, и после, когда отдельные слоги постепенно начали превращаться в слова, тетя Луза, вся обливаясь справедливо гневными слезами сказала —

– Еще ни один мужчина в моей жизни, а я их повидала, ой сколько! Не посмел меня так оскорбить! Даже последний муж мой, чтоб он был прокл… ой, что это я? – Царство ему небесное!.. не посмел сказать ничего подобного о моих ногах! Пусть бы только попробовал! А ты дядя Гыба? Я же думала отдам тебе остаток своей драгоценной жизни… я же думала, когда продадим Янко, то заживем ой как! А ты все мои надежды… Ладно. раз ты так запел, то я умываю руки. Лови сам своего Янко… Тетя Луза кряхтя встала, плюнула в сторону дяди Гыбы, благо он был по ту сторону моста, и сделала несколько шагов в поле, по направлению к своему дому.

– А, ну-ка стоять, старая размазня! – Крикнул дядя Гыба – если упустим Янко, ты первая будешь болтаться на виселице. Ты еще не знаешь отпрыску какого великого и властного человека нужны его органы! Если я скажу, ты упадешь замертво и не встанешь! Чтоб ты не упала и могла продолжать поиски я промолчу. —

Здесь дядя Гыба, а скорее писатель, что-то перепутал. В этот отрезок времени о органах могли только мечтали фантасты. Ну ладно. Пойдём дальше. Я же написал, что это полуфантазия, хоть и списанная с натуры.

Тетя Луза встала как вкопанная и ее затрясло как в лихорадке. Она, где стояла, там и села. Через какое-то время дядя Гыба успокоился и уже мирным тоном спросил —

– Ты не припоминаешь никакого события связанного с Янко, может, что-то говорили соседи, или еще что?.. – И тетя Луза вспомнила про нищенку, просившую отдать ей Янко, и про котёнка, которого она ему подарила, но при этом не преминула добавить, – правда ли, что он так думает о её ногах, или пошутил? Дядя Гыба помолчал, потом добавил. —

– Ты когда нибудь пекла хлеб?

– Да – ответила тетя Луза – а что?

– Не случалось ли у тебя так, что ты тесто заквасила, но по какой-то причине не испекла и только через неделю заглянула в бочку —

– Да, было так, а что?

– И что ты увидела в бочке?

– Ой, страх Божий! Такое вонище и все расползлось, аж через верх эта вонь лезла… а что?

– А то, что ты похожа сейчас на то твое тесто – расползлась, аж через верх лезет и прет как из твоей бочки! —

Тетя Луза всхлипнула, потом заплакала чуть громче, но вспомнила про виселицу, замолчала. Что в её душе сейчас творилось, могут знать только те кто чувствует оскорбленную женскую душу.

Тем не менее она уснула раньше. Дядя Гыба как не боролся со сном, как ни пугали его последствия исчезновения Янка, все равно, облокотившись для безопасности о стойку перил моста, захрапел. Что ему снилось в эту ночь, он никому не рассказывал. А может забыл. Потому, что проснулся он в то время, когда хотел повернуться на другой бок и свалился в воду.

Конечно, он схватился как ошпаренный, но только минуты через три смог воссоздать в своей памяти поочередно все события, вплоть до падения в воду. Тетя Луза проснулась чуть раньше и когда Дядя Гыба выбирался из канавы подумала – «Есть Бог! Это тебе за мои ноги и мою квашню».

Тем не менее положение становилось катастрофическое. Когда, после бесполезных мытарств, они вернулись домой к тете Лузе, то детей не застали. Их не было. Как корова языком слизала. И в добавок дверь была закрыта не на замок, а завязана через замочные кольца веревочкой.. Дядя Гыба воскликнул —

– Так это же та веревочка, что старичок петуха привязывал! Вот и перышко осталось петушиной масти… видишь? —

Конечно тетя Луза все видела, но терялась в догадках, потому, что не могла предположить, уже по своему умственному развитию, ни одного хода вперед. Поэтому она и в шахматы не играла. Шашки – это другое дело, там только нужно было не прозевать, чтобы не срубили шашку за фук! Доминишко – дело тоже попроще.

Зашли в дом. Пусто. Каша стояла на столе не съеденная. Но, о ужас! На столе остались крошки белого хлеба и несколько шкурок содранных с хорошей колбаски. Хотя дрянная запасная одежонка осталась. Дети исчезли в чем были одеты. Дела, твои Господи!

Дядя Гыба выбежал и побежал за дом. Там никого, только, темнела ямка, что раскопал старичок и в ней ползали два червяка не успевшие зарыться в землю. – Значит старичок был недавно – резюмировал он.

Сосед, что справа, сказал, что он ничего не видел, только слышал как целую ночь пели петухи, хотя на всем околотке петухов не было. Последнего тетка Марыся зарубила и сварила бульон своему деду, когда тот заболел… но когда это было?!

Сосед, что слева наоборот говорил, что никакого пения петуха не было. Если б кто-то пел – было бы слышно. Потому, что они почти целую ночь с кумом пили самогонку и отмечали пропажу коровы у какого-то бригадира. А тот бригадир, рассказывают – форменная скотина! – Как не отметить пропажу его коровы!? – Тем боле, что они закусывали питие – котлетами от оной коровы!

Что касается света – то в окне мерцало. Так – то загорится, то потухнет – ну как у ведьмы глаз, когда она хочет околдовать мужичка какого. Однако последний раз, как раз в то время когда должны были петь первые петух, если бы они были, свет как потух, так больше и не загорался. Ни он не видел, ни кум не видел. —

Здесь кум, показал свои гнилые зубы и сказал —

– Если у бригадира корова найдется, то мы тоже отметим – справедливо же … – и хихикнул в кулак.

Дядя Гыба решил, и правильно решил, что никакого толку от соседей не добиться, и нужно принимать совсем другие, боле действенные меры. Конечно, в своей памяти он зарубил засечку, на счет старичка, нищенки и котенка. – Будем разбираться.

Через день во всех, уважающих себя, газетах появилось объявление о пропаже мальчика, такого-то цвета волос, такого-то роста, такого-то телосложения. И что бедные родители убиваются горем горемычным. Если кто что-то знает, пусть сообщит за вознаграждение. О размере вознаграждения в каждом отдельном случае будет оговорено конфиденциально.

Слово конфиденциально заинтриговало многих. Кому-то нужно было починить квартиру, кому-то купить кобылу, кому-то вообще не мешало бы, чтоб денежки завелись.

Так что бедному мальчику, нескромные желания его сограждан, ничего хорошего не сулили. И даже те, что вообще считали любое чтение служением Дьяволу, ходили с газеткой в кармане.

Тираж газеты удвоился, и даже через день, уже без особого заказа, редакция решила выдать своим гражданам столь значимую информацию и… не прогадала.

Странное дело – дней через пять нашлось сотни полторы мальчиков точь в точь похожих по описанию в газете. Как с этим потоком информации справлялся дядя Гыба будет описано впереди.

## Глава 6. Загадка за загадкой

Нищенка, подарившая Янку котенка, стройной походкой вышла за жилой поселок, подошла к знакомому нам мосту, сбросила с себя лохмотья и выбросила его в ряску с пиявками. И уже хорошо одетую, еще не старую даму, с полу-цыганскими чертами лица встретил такой же смуглый, не старый, спортивного вида мужчина и спросил —

– Что – видела?

– Да видела.

– Он?

– Похоже что он! Да – он. Сто процентов – он.

– Чего же ты пришла одна? Почему не с малышом? Ведь это был единственный шанс!

– Мне показалось, что за мной следила не одна пара глаз. Если бы меня поймали – всё бы упустили. А так еще есть время и шанс. У мня есть план. —

Мужчина что-то промычал и свистнул. На свист из кустов мелкой рысью выбежали два белых оседланных жеребца и подошли к собеседникам. Дама ловко, по-мужски вскочила в седло, пришпорила коня и из-под копыт посыпался мелкий гравий. Жеребец взял галоп сходу. Мужчина дождался, когда собеседница, а, в некотором понимании и амазонка, исчезла со своим жеребцом в клубах пыли, не спешно взобрался на коня, мелкой рысью поскакал за амазонкой, остановился, минуты две постоял, развернул коня и аллюром помчался в другом направлении.

Он проскакал километра полтора, вздыбил жеребца, остановился, положил голову на луку седла, сгорбившись в три погибели и что-то шептал, как бы в ухо жеребцу. Жеребец гарцевал на месте. Почуяв ослабевшую узду, конь сходу пустился в галоп. Через полкилометра седок вновь вздыбил коня, повернул его на сто восемьдесят градусов, крикнул: «Пошел!» – и стрелой помчался по уже остывшим следам амазонки.

## Глава 7. С чего всё началось

Харитон Ибрагимович, не знал какой он национальности, да и не нужно было. В деревне, или поселке, где он жил национальность была ни к чему. За нее ничего не давали, и ничего не отбирали. Приехал он в эти места с отцом из какого-то сопредельного государства за лучшей жизнью, как тогда говорили. Нашел ли отец лучшую жизнь неизвестно, но продолжать поиск – сил уже не было. Поселились на окраине села, в разрушенной, кем-то брошенной хатенке. И жизнь началась.

Первым долгом вскопали, работая день и ночь, приусадебную землю и воткнули в нее привезенные семена. Потом принялись приводить в порядок избу. – Отец семейства Ибрагим, мать Текля, старшая сестра Люжбита – ей было 15 лет, младшая сестра – тоже Текля, ей было почти четырнадцать лет, и самый младший – Харитон, девятилетний мальчик, работали по-взрослому, не жалуясь на усталость и очень часто на пустой желудок.

Соседи присматривались к новым поселенцам. Они никому не мешали, попусту ни с кем не разговаривали, но своей дружбой и трудолюбием иногда вызывали зависть. Когда собрали с огорода урожай – местным властям исправно уплатили налог. (А они во все времена были – как же иначе наполнять карманы власть имущим!)

Младший женский пол, несмотря на свои юные годы, был вполне физиологически оформлен. Плюс очаровательная, как солнышко улыбка, ставила последнюю точку в их женское естество. Поэтому они долго в родной семье не задержались. Их тут же расхватали и повели к венцу самые прыткие парни. Тем более, что девушки были приучены ко всякому труду.


Замужество сестер сыграло положительную роль. Ибрагим в селенье уже значилось – был не один. Уже завелась родня, которая могла в чем-то помочь, (конечно если смотреть положительно на эту точку зрения. Ведь бывают такие родственники, что и врагов не нужно).

Тем более, Ибрагим хорошо знал кузнечное дело, то ему всем селением соорудили кузницу, собрали инструмент, нажгли угля из дубового дерева – (каменный уголь был труднодоступным), и возле кузницы слышно было ржанье лошадей, смех молодых, и не только – мужчин. Заходили и женщины, посмотреть как летят искры из под кузнечного молота.

Харитон в десять лет, уже был при отце молотобойцем. Бицепсы так и играли на его груди и предплечьях. В восемнадцать лет он уже заменял отца. Местные девушки – красавицы и даже молодухи, не могли оторвать от него глаз, правда так, чтоб никто не заметил.

Ибрагиму говорили, что сыну уже пора жениться, тем более дом выстроен, кузница есть, лошадьми и бричкой он обзавелся – пора. Чтоб в доме был слышен смех, а иногда и плач маленького ребенка. Ибрагим поддакивал, и всегда обещал завести с сыном на этот счет серьезный разговор. Заводил ли он серьезный разговор, или нет – никто не знает.

Но однажды к кузнице Ибрагима, подъехало шесть, или семь крытых подвод с очень шумным говором и даже где-то с пеньем и мелодичным звоном гитарных струн. Подъехали то-ли молдаване, то-ли цыгане. В таких тонкостях в селенье не разбирались. Тем более и песня какая-то звучала так: «Я цыганка-молдаванка…» – значит одно и тоже. Но не в этом дело.

Подъехавшим нужно подковать коней. Ибрагим лишь спросил – не краденые ли? Табор хором ответил, что – нет, и началась работа. Женщины ходили по домам, гадали, предсказывали, получали мзду – то курицу, то утку, а то и… точно краденого, поросенка. Разводили костер, варили, стряпали, наливали в миски, потом приглашали мужчин, которые до этого собирались в кучи, о чем-то спорили, о чем-то пели, играли на гитаре, хлопали кнутом себя по голенищам сапог и так, наработавшись целый день, садились к вечерней трапезе, очень часто недовольные, что в юшке мало мяса, или маленький кусочек сала подавали к хлебу. Женщины виновато опускали глаза, и ели молча. Наверно продумывали варианты более крупного заработка.

Была между цыганок хорошенькая девушка и отличающаяся и не отличающаяся на общей палитре цыганской масти. Такая же смуглая, иногда веселая, иногда грустная, так-как и все ходила гадать, но приносила мало. Как ее не учили не просить, а требовать, иногда выдирать плату за гадальные услуги – ничего не получалось. Учению она не поддавалась. Бестолочь – да и только.

Зато она хорошо набивала металлические ободья на деревянные колеса, смазывала оси колес дегтем, не разлив ни капли омерзительной жидкости. Если вдруг конь артачился и не давал ногу кузнецу, чтоб прибить подкову, она подходила к нему, обнимала за шею, прикладывала свою головку к его гриве и конь становился послушней любого воспитанного ребенка!

Что-то в ней, все-таки было. Потому ей часто прощали неумение воровать. Но удручались – как она будет жить дальше без основной профессии. Ни один цыган ее замуж не возьмет. – Не прокормит же мужа!

И еще в ней таился талант находить общий язык с цыганскими ребятишками. Она затевала с ними игры, водила хоровод, могла собрать в единую кучу и даже сподвигнуть, чтобы малыши (слыханное ли дело!) перед едой помыли руки. Да и вообще, если бегали совсем голыми, то не так марали свои выпуклые животики. Умела превратить такой праздный ритуал в интересные игры. В праздник.


Однажды, когда Харитон делал для очередного коня недостающую подкову, девушка, покраснев как вареный рак, подошла, взяла тяжелый молот и предложила поработать молотобойцем. Взгляды их сошлись. Харитон сначала опешил, но секунд через пять, улыбнувшись, сказал: «Давай!» И пошла работа. Где Харитон прикасался своим молоточком, сразу туда опускался тяжелый молот вновь испеченного молотобойца. И опускался очень ловко с нужной для горячего железа силой. —

– Меня зовут Андро-Нина – сказала она.

– А почему такое двойное имя? – спросил Харитон. —

– Не знаю – ответила она – но когда-нибудь узнаю.

Между ними протянулась невидимая связующая жилка. Почувствовал это Харитон, почувствовала и Андро-Нина. Увидел это и старый сгорбленный, сплошь заросший седой бородой цыган. Он подошел к Ибрагиму, набил табаком трубку, прикурил, пустил, для пущей важности, пару колец дыма, посмотрел как они растворяются в общей атмосфере, и сказал —

– Не перебивай меня, Ибрагим, выслушай. —

Тот кивнул в знак согласия.

– Было это давно… лет двенадцать тому назад. У меня еще не вырос горб и борода была черная, как смоль. Одной рукой мог согнуть подкову. – И он посмотрел на свои скрюченные пальцы. – Я был главный. Стояли мы табором в поле, где с одной стороны расположился город с высоченными трубами и из них шел разноцветный, но очень вонючий дым, а с другой стороны плескалось море и по ночам доносился такой свежий с терпким ароматом воздух, что хотелось петь и плясать.

Все занимались своим делом. Цыганки подворовывали, а цыгане целый день играли в карты. И когда цыганки приносили хороший куш, пир длился до утра. О! Ты не знаешь как цыгане могут веселиться! Кони становятся на дыбы, Луна выплывает из-за туч, деревья пляшут и так завывает ветер под мелодии цыганских гитар, что казалось солнце утром взойдет с другой стороны… Но не случалось. Однако, дело не в этом.

Однажды цыганка принесла весть, что какой-то вельможа отдыхает с семьей возле моря. Ну отдыхает – так отдыхает! Мало ли их с большими торбами золота по миру шляются.

Но она добавила, что у этого вельможи есть трое детей, один другого меньше и они играючи, забегают между дюнами далеко от родителей. Ну и что? – Подумал я. – Наши дети тоже забегают, да так, что возвращаются через день, а то и два… Вернуться и те дети … «В том-то и дело, что вернутся, а нужно, чтоб не вернулся хоть один» – добавила она – «И если бы этот, змеиный выкормыш оказался бы у нас, то мы бы за его возврат получили бы ой, какой выкуп!». Другими словами нужно было ребенка украсть!

Я был против, но брошенные кости, и пара колод карт проголосовали за! – Судьба – она и есть – судьба!

Уже через пару дней хорошенькая девочка, лет трех оказалась у нас. Мы срочно запрягли коней и уехали куда глаза глядят со своим трофеем километров на сто пятьдесят. Послали цыгана с предложением выкупа. И отъехали с оного места, для безопасности еще километров на пятьдесят. Ждем десять дней – никакого толка. Послали цыганку – тот же результат! Но принесла нам сорока на хвосте весть, что и цыгана и цыганку четвертовали и разослали ищеек по всем весям. Делать было нечего. Благо мы были рядом с границей Энного государства. За золото, что прятали цыганки у себя за щекой нас пограничники пропустили. Там мы рассредоточились по отдельным домам и так прожили пожалуй лет пять. Ну, что то за жизнь?! Так – тьху!

Когда та же сорока, принесла весть, что вельможа погиб при каких-то разборкам, или на войне, или еще какая судьбина унесла его благородную душу, мы в течении года, из жалких остатков собрали табор и вот кочуем. Молотобоец у твоего Харитона и есть ворованная девочка, вон как расцвела! —

Ибрагим, оставь ее у себя, не губи до конца мою цыганскую душу. Будет женой твоему Харитону, а нет – то знатной сестрой ему. А там Бог его знает как карта ляжет. Может и есть она дочь какого-то правителя. Смилуйся!»

Ибрагим смиловался. Андро-Нина осталась и уже через месяц, к большому сожалению сельчан, сыграли свадьбу. От Ибрагима отвернулись все сельчане имеющие дочерей на выданье. Такого нахальства еще не бывало – взять в жены чужачку неведомо каких кровей, когда своими родненькими односельчанками, хоть пруд пруди!


Так оно, или не так, может просто совпадение, но через какой-то годок, когда у Харитона родилась дочь Аза, Ибрагим ловил рыбу, запутался в сетях, да еще в какой-то коряге, и его стало уносить к середины реки. Говорят, что он кричал, звал тех что были на берегу на помощь, но почему-то его крика никто не услышал, и не увидел как его уносит в быстрину. Рок – он и есть Рок!

Харитон с женой ездили вдоль берега несколько дней, но никаких следов не нашли, и никто ничего не видел. Прошло время, горе сгладилось и у Харитона, но уже через пять лет родился еще сынок Алик. Еще одна радость рождения нового родного существа делала жизнь удавшейся.

Когда Алик начал перебирать ножками и произносить не сложные слова, к ним появилась невесть откуда гостья, очень похожая на Андро-Нину. Ну, родная сестра, ни больше – ни меньше! С ней был очень симпатичный светлый, весь в кудряшках мальчик. Женщины сначала удивились друг – дружке, но разговорились, даже произносили не знакомые Харитону слова. Так проговорили три ночи и три дня, и гостья исчезла, но оставила мальчика и сказала беречь его как зеницу ока. А звать мальчика – Янко.

Харитон не возражал, принял его как сына, а соседям сказал, что приехал на побывку и обучению кузнечному делу – племяш его жены. Как бы все и успокоились. Недовольная была только дочь Харитона Аза. Она видела в Янко, вроде соперника её будущей жизни. Однако был достаток и все сглаживалось.

Счастья нужно ждать долго, да еще оно и крылато – чуть спугнул и улетело! А несчастье без крыл. Если приходит – то надолго. Нет у него ни крыл, ни быстроходных ног, да и желания не имеется куда-то уходить!

Однажды перед грозой односельчане пришли к Харитону и попросили выехать с ними в поле и завершить формировать скирду, так, чтоб ее дождь не размочил и ветер не растрепал. Харитон умел. Через час, или полтора пошел крупный дождь и гром гремел необыкновенно. А еще через три часа, уже под вечер, привезли на возе Харитона убитого грозой. Говорят – только поднял он вилы кверху, так все запылало огнем и всех поразбросало. Харитон остался на скирде. Когда рассмотрели, то с левого виска, до пальцев правой ноги был выжженный как каленым железом извивающейся змейкой шрам. Делали ему искусственное дыхание, закапывали в землю, чтоб вытянула жар – ничего не помогло.

Хоронили Харитона всем селом. Как и полагается у его гроба говорили хоть коряво, но речи. Обещали не дать в обиду его красавицу жену и детей его с племянником, и оказывать им все почести. Говорили о том, что как же будут не подкованными кони, и что они, эти же самые кони прямо плачут, даже видели их слезы. Кое-кто – конечно.

Через неделю, жена не выдержала горя и слегла. Никто из сельчан не пришел, но… появилась невесть откуда тетя Луза. Она объявила, что имеет родственные связи с мужьями сестер Харитона. Кем же, как не ей беспокоится о многострадалице – жене Харитона и несчастных сиротках. Чтоб быстрее выздороветь Андро-Нине, тетя Луза позвала чудодейственную целительницу. И правда, уже на следующий день, Андро-Нина потеряла сознание, и так, и не пришла в него – что только целительница не делала.

Через три дня она умерла. Целительница даже иголками ее колола в разных частях тела – ничего не помогало. И не пошевельнулась! Тетя Луза часа два голосила и всем рассказывала, что оная целительница даже мертвых ставила на ноги, и они бегали как прокажённые, а здесь видно такая болезнь, что даже Боги не могут вылечить. Значит была заговорённая

Настало время хоронить. Двенадцатилетняя дочь Андро-Нины настояла, чтоб на похороны одеть на покойную мать самое лучшее платье, колье, что досталось ей с самого детства (цыгане его не отобрали) Браслет с бриллиантом и все кольца, что ей подарил отец, потому, что на том свете ей придется быть вечно, а жить на что-то нужно.

– Цыть, зараза – цыкнула на нее тетя Луза и, уже обращаясь к иконе в углу комнаты сказала – Боженька, ты представляешь, что на мою бедную голову досталось!? – Теперь я этих голодранцев должна кормить!

Но за то, чтобы одеть на покойную все украшения, какие бы они дорогие не были, настояла и целительница. Она сказала —

– Не дай Бог хоть одно ее украшение останется у вас дома, то такая порча найдет на весь ваш род, что и десять целителей не помогут. Даже если вы их просто выбросите, или продадите, то и тогда не избежать вам сатанинской кары! Они должны быть похоронены вместе с ней! —

Это подтвердил и священник, отпевающий покойную —

– Вы ж проверьте, чтоб ничего из ее украшений не осталось! С Андро-Ниной особый случай! Вы ж помните ее родословную. Здесь случай особый! —

Тетя Луза скривилась, пустила скупую от жадности слезу, вынула из кармана своего грязного халата два перстня и одела на пальцы покойной.


Похоронили. Уже без речей и обещаний. Уже не плакали кони, так-как никто не видел ни одной их слезинки. Забили в какой-то ящик из фанеры и скорохонько увезли на кладбище. Но на само кладбище заезжать не стали. Недалеко нашли канаву. Там даже яму копать не стали. Свалили ящик с телом в канаву заросшую крапивой, для съедения усопшей кровожадными тварями. И все на это были готовы. – Это они сотворили напрасно…

На похоронах появился и дядя Гыба. Он был крючкотворец. Юрист по нашенскому. И потом уже появились слухи, они перешли в уверенность, что, дескать, Харитон был в разводе со своей женой, сразу после рождения Алика и женился тут-же на тете Лузе, несмотря, что та была старше его лет так… больше тридцати с гаком. Любовь, видите ли, и все об этом знают о возрасте не спрашивает. Даже справка появилась, как и положено – с печатью. И теперь на тетю Лузу навалились, как снег на голову дети Харитона, чтоб они!.. А она – несчастная вдова. И все хозяйство Харитона вместе с детьми перешло по наследству в ее собственность. Насчет детей она еще посмотрит… Харитона ли они на самом деле? Но такая ее доля. Кузницу они с дядей Гыбой превратили в детское жилье. Устроили там нары, с кучей соломы, а на наковальне соорудили, что-то, вроде обеденного стола.

Вот в этом месте мы и познакомились с детьми в начале рассказа.

## Глава 8. Третья встреча профессора с писателем

Профессор сидел на желеобразном полупрозрачном шаре, который мягко повторил как матрицу части его костлявого тела. Нижние формы, конечно. Он отдыхал. У ног его плескалось море.

Это был Палеозой. Как на экране плавно проплывали сжатые до часов и минут миллиарды лет его, палеозойских периодов: Кембрийский, Ордовикский, Силурийский, Девонский, Каменноугольный, и, наконец, Пермский.

Зарождались леса сначала очень бедными ростками, потом буйством огромных деревьев и непроходимых чащ. Да и кому было проходить? Жизнь только зарождалась. Появлялись лишь небольшие обитатели моря. Какие-то сгустки отвратительной слизи. Они укрупнялись, покрывались раковинами, вылезли на сушу и уже пожирали все, что появляется на их пути. Они оставляли гниющие зловонные останки, а те с большим аппетитом пожирала растительность, жирела и тянулась вверх и вширь. Земноводные разделились на травоядных и плотоядных. Росли, преображаясь в причудливые формы. Травоядные поедали огромные тонны зеленой поросли, до опустошения лесных массивов. На них нападали плотоядные, рвали их тело, заглатывая плоть огромными кусками. В травоядных появился огромный костяной хребет, чтобы защищать себя от хищников. У хищников появились очень мощные челюсти и острые крепкие зубы, чтобы ломать их хребет.

Картины менялись, валились деревья, кричала дикими голосами пожираемая плоть… Кричали летающие ящеры, со свистом рассекая крыльями, обтянутыми кожей, воздух. Они нападали сверху, поедая и травоядных и плотоядных, но более мелких тварей. Или садились на крупную добычу и клевали ее мощным острым клювом, вырывая куски мяса. Добыча ревела, как могла извивалась, но сбросить из за своей неуклюжести, ящера не могла.

Рана гноилась. Поверженная тварь падала, подыхала и шла в пищу разным рачкам и любителям зловонной отвратительной кухни. Текла из ран какая-то жидкость, называемая кровью, синяя, зеленая, красная и удобряла почву для паразитирующих мхов и первобытной хвои. Всю эту Божью муть поливали теплые дожди с неприятной испариной. Они, как катализаторы, ускоряли гниение, пожирая выделенный девственными лесами кислород.


Все проплывало как на огромном экране, но у ног плескалось настоящее море, и его настоящие брызги, размельченные в мокрый туман, омывали лицо профессора, пролетая мимо, или падая тут же. Явно чувствовался запах свежей воды и волн, где- то с протухшей плесенью. – Реальность давно прошедших эпох и одновременно сиюминутных событий.

Профессор, не глядя на посетителя пригласил сесть. У ног писателя появилось такое же шарообразное желе и он сел. —

– Помолчим – сказал профессор. – Увидим воочию, умом и душой прочувствуем все прелести жизни. Если вы, конечно, найдете, по вашим меркам, в увиденных событиях, прелесть. – Когда эры прессуются в часы и минуты, тогда ясней, не вычисляется, а чувствуется их математическая точность. Тогда можно определить, если в уме, или в душе есть такой определитель, величия и низменности жизни. – Величие и низменность! – Они равноценны! И если бы Бог не наделил человека цинизмом и подлостью в самой высокой ее степени… то, ах, как трудно было бы жить!


В сущности Рай человеческий состоит из самой изощренной подлости! Рай в его душе. Как ликует душа человека, когда он украл, ограбил, отобрал, донес куда следует, задушил, застрелил, оскорбил, обманул, надсмеялся и… так ловко ушел от наказания! Разве это не Рай?! Живи и благоденствуй!

А вот настоящий Ад испытывает человек, когда по недосмотру Бог не наградил его ни цинизмом, ни подлостью! Другими словами, содрал с него защитный слой лжи и вероломства, но дал понять, что это такое! – здесь, на Земле, при его, в этом случае, никчемной жизни!


Какие муки угрызения совести испытывает не награжденный цинизмом и подлостью человек, кушая, скажем отбивную! Ведь он обязательно почувствует боль несчастного поросенка! Увидит как текла его кровь, когда вонзили нож в сердце! Услышит его… душераздирающий крик от невыносимых страданий!

Душу несчастного едока, лишенного защитной оболочки из хамства и подлости, сожмет нестерпимая боль… желаемого жить, убиваемого существа! Сможет ли он есть после этого?! – Да что там есть!

Не дай Бог такой человек просто случайно, в силу каких – то чрезвычайных обстоятельств оскорбит словом, или действием собственную мать! Пропал тогда такой человек! Он будет жить в собственном Аду! Какие нестерпимые кошмары будут приходить ему каждую ночь! Как он будет истязать себя! Как будет рвать на мелкие кусочки с нестерпимой болью свое сердце! И так всю жизнь! А жизнь будет долгой… Что там котел с кипящей смолой – нырнул, сгорел, и ушел в вечность! – То Рай!


Да не только мать! – Не дай Бог такой человек оскорбит просто друга, просто случайно, потому что преднамеренно оскорблять такому не дано! У него нет ни уменья, ни сил, ни пристрастия! – И он в вечном Аду! В вечных душевных муках! Не защищен такой человек от Ада цинизмом и подлостью! Не защищен!» —

Профессор замолчал.

Молчали долго. Благо картины менялись очень быстро и зрители успевали воспринимать все действия только холодным умом, не прибегая к своим чувствам. Красивые пейзажи! – Уже появились цветы самой причудливой формы и слышен был аромат их то зловонный, то благоухающий. Появились причудливые насекомые, чтобы опылять их и давать продолжение жизни. А какими красивыми, просто божественными красками были окрашены кровожадные твари!

Профессор продолжал —

– Посмотри на эту по райски разукрашенную тварь! Ведь это верх цинизма! Разве может такая красота причинять боль?! – А может! Для того она и разукрашена, чтобы не страшно было подойти к ней, а она бы удобно схватила и перекусила пополам подошедшего.

Ты думаешь почему мы выжили? Да потому, что подлецы! Потому, что никого и ничего нам не было жалко! Даже свою собственную, самую родную нашу Мать – Землю. Мы ее рвали, долбили, высасывали из нее кровь до тех пор пока она не потеряла жизненные способности! А мы развивали наш ум, наши навыки убивать, (называя их творчеством), потому, что Бог нам дал Ум! Бог дал Ум…

Он что, не знал как мы будем распоряжаться даренным нам Умом? Он, что не ведал, что каждый этап нашего последующего развития будет таить в себе еще более мощный и более разрушительный, так сказать, изощренно созидательный для разрушения, виток?

Он знал! Знал, что это будет гонка! Гонка убегающего Бога и догоняющего Человека! И когда Человек догонит Бога, то это уже будет не Человек, а Дьявол! Будет Мир и Антимир! Они уничтожат друг друга и уже при отсутствии такой «материи, или не материи» как Время, будут ждать неизвестно сколько следующего взрыва. Хотя при отсутствии времени все покажется одним мигом! При отсутствии времени триллион триллионов лет – один лишь миг!

Но!.. Бог не знал, что все живое созданное им, даже Ум, вне человека, захочет, помимо Божьей воли, жить вечно! И Богом данный человеческий Ум, чтобы не быть уничтоженным родил Божьим умом, уже свой человеческий, или лучше сказать – Сатанинский Ум! И!.. он догонит и обгонит Бога! Чтоб спасти Вселенную, и… может даже далекую колыбель нашу – Землю! Хотя для чего? Мы научились жить вне Земли. Мы только когда защемит, что-то в душе нашей – пишем о ней, и о той наивной, но по-своему пусть и подлой, но красивой местами жизни.

Я, молодой человек, читал продолжение вашего рассказа, не суйте мне исписанные листы. Вы не сочиняли, вы просто списывали, но, простите, совсем не гениально из существующей мировой информации. И списывали очень часто безграмотно! Хотя бы грамматику повторили, пусть даже земную! Это ваша беда!

Вот мы сидим и наблюдаем Палеолит – тоже, воссоздав из информационного поля давно ушедшую реальность. А может и не ушедшую… как знать. Если принять во внимание сумасбродную оригинальность некоторых ученных, что Мир состоит одновременно из прошедшего, настоящего и будущего… В таком случае хватит ли, даже нашего современного ума это осознать? Наверно хватит, если удастся убрать из вселенной ВРЕМЯ!

Так вот, я в какой-то степени, развлечения ради, заинтересовался той информацией, из которой вы списываете свой рассказ.

Я не знаю, как вам при следующей командировке в земное время удастся спасти вашего мальчика – Янко, но от него зависит очень многое. Оказывается он почти начало всего вашего рода. Он ваш родственник. Ваш предок. И, не дай, чтобы допустил Бог… или Сатана… что он погибнет, то оборвется ваш род и вы исчезнете. Ладно, исчез бы один ваш род – убыток небольшой. Но ваш род имеет очень много связей. То ли с Наполеоном Бонапартом, то ли с Гитлером, то ли, наконец, с Нероном – одним словом с самыми великими подлецами земной истории, да и с многими другими упырями того времени.

Представляете исчезновение, пусть Наполеона! – Что будет с Францией, что с Россией? Да и вообще, все полетит кувырком! Это ж форменный анти-кардибалет! Никакому – ни Богу, ни Черту не удастся все наладить. Нужно перекраивать, уже покроенные, на тот час, границы, кого-то лишать жизни, кого-то поднимать из мертвых, Судить не судимых, оправдывать судимых! – Кошмар! Проще залить все это расплавленной лавой, потом потопить в океане, чтоб не было неразберихи! И все это, в данном случае, на ваших плечах. Зря вы затеяли свой рассказ. Но… вольному – воля!

Ладно о делах… Обедать хотите? – А то мы сейчас организуем прекрасный обед прямо здесь, в Палеолите…

Видите самку небольшого динозавра под реликтовой сосной? – Мы можем вскрыть ее утробу и изъять яйца почти еще без скорлупы. Пока будет готовиться омлет мы, как и все порядочные подлецы, будем наслаждаться ее болевыми мучениями!

Не волнуйтесь, мы зашьем и залечим ее рану, но дадим почувствовать этой твари как она вгрызается в тела других таких же тварей и рвет их плоть. —

Писатель от такого обеда отказался. —

– Нет – сказал он – я бы с удовольствием поел салат из каких-то не очень ядовитых растений. Допустим из водорослей кембрия, или уже из плодов пермского периода. Боюсь несварения желудка. —

На этом диалог профессора с писателем закончился. Опустился занавес…

## Глава 9. Заточение и побег

Мальчики, в том числе и Янко, засели в бурьяне метров за 70 от места достижения своей цели. – Целью служил Мост через полу-пересохший брод. Ночь была лунная и мальчики видели тот форпост, который им нужно преодолеть. Стратегия была ясна – нужно выработать тактику. Форпост был серьезный. С одного конца сидела тетя Луза с хворостиной, с другого – дядя Гыба с палкой. Конечно преимущество было на стороне мальчиков, потому, что они видели своих преследователей, а те их – нет. Плюс союзником мальчиков была преданная им душой и телом собака. Она заглядывала в их глаза как бы спрашивая, когда же наконец наступит неотвратимый миг атаки. Чуть вздрагивала – явно рвалась в неравный бой. Но военный штаб, передовой линия фронта, занял, в данном случае, выжидательную позицию.

– Меня Гунари зовут – наконец заговорил спаситель Янко. – На пирожок и подкрепись. – Янко дрожащими руками взял пирожок и жадно откусил, но не стал жевать, а посмотрел на собаку.

– Ешь, Мурадо не голодный. – Мурадо – это кличка собаки. Собака услышала свое имя, ласково завиляла хвостом и подползла ближе к Гунари. Тот потрепал ее за холку. Янко ел пирожок и сказал —

– Очень вкусный пирожок, я таких еще не ел, наверно такие будут давать, когда меня отдадут на органы.

– Дурак, знаешь что такое отдать на органы?

– Что?

– Это когда у тебя отрежут руки, ноги и живот, и пришьют их другим мальчикам, или девочкам, а мертвое твое тело выбросят на помойку. – Янко перестал есть и тихо заплакал. – Ешь – продолжил Гунари – тебя ни на какие органе не сдадут, потому, что ты слишком ценный мальчик. А брать на органы – это фантастика. Если такое, не дай Бог и случится, то лет через двести. Я это читал в фантастических книгам и нам рассказывал наш Гуру. Он все знает.

– А куда мы сейчас пойдем?

– Там увидишь, а сейчас главное убежать от твоих преследователей. Они очень опасные. Дядька с кривым носом, он просто перекупщик, большего я не знаю. Я только знаю что твоего сводного брата и сестру тоже сегодня должны спасти. В данном случае, мы для них сейчас – отвлекающий маневр. —


Мальчики так просидели еще часа три. Гунари рассказывал Янко разные сказки и тот уснул. Уже почти перед утром Гунари разбудил Янко, взял его за руку и почти поволок в сторону моста. Оба стража крепко спали. А Янко окончательно проснулся, лишь когда проходил мимо дяди Гыбы. У него задрожала рука, но Гунари крепко сжал ее.


Перебежали мост, перебежали дорогу, забежали в лесок и уже пошли умеренной походкой. Гунари дал еще Янко пирожок. И сказал —

– Это, к сожалению, последний. Нас должны ждать, а если нет – придется перебиваться своим умом, пока доберемся до цели.

Когда ребята вышли из леса, уже рассвело. Впереди раскинулось широкое поле поросшее мелкими кустарниками шиповника и бузины, и порезанное на небольшие возвышенности, и такие же впадины тянущиеся с Севера на Юг, вроде их размыл древний поток мигрирующей воды с огромными камнями. Все было покрыто зеленой разнообразной травой с буйным ее цветением. Только кое где возвышались высокие деревья. Покрученной от ветров сосны и такой же покрученной березы, как форпосты расставленные разумным стратегом для передачи по цепочке визуальных сигналов.


Над цветками кружились мотыльки и Мурадо с собачьей радостью гонялся за ними, щелкая зубами. На Востоке огненным шаром висело Солнце, а на Западе горизонт покрылся прозрачной синью с темноватыми и светлыми переливами. За то на Севере, а мальчики шли из Юга на Север, вдали, по всему полю были разбросаны маленькие темные точки и в мареве, уже подогретого воздуха, казалось точки двигались. А они, и на самом деле двигались, так-как это было большое стадо овец, принадлежащее, то ли богатому хозяину, то ли монастырю, чуть синеющему не далеко от стада овец.

Башенки монастыря ели возвышались на огромном полотне завораживающего поля и качались в прогреваемом полупрозрачном воздухе, как маятник воздушных часов. Где-то впереди должна быть еле заметная колея поселковой дороги. Туда мальчики и направились. Там их, на каком-то отрезке дороги и должны ждать, мужчина и женщина, проезжая на крутых рысаках туда и обратно. Мы с ними встречались возле моста. Кто они расскажем дальше. Но уже во втором томе этой книги.


Мальчики залегли в высоких лопухах, метрах в двадцати от дороги. Дело двигалось к полудню, потом перевалило за полдень и двигалось к вечеру. Никого не было. «Что-то не сработало» – подумал Гунари, нужно было принимать уже не ординарные решения. Он попросил Янко лежать смирно и приказал собаке не отходить от мальчика, а сам исчез.


Часа через полтора он появился с двумя кувшинами овечьего молока в полотняной очень грязной сумке и с ковригой плоского пресного ячменного хлеба.

– Я подоил овец, а кувшины и хлеб добыл. Ешьте. Это обращение касалось Янки и Мурадо.


После обеда, скорее ужина, мальчики расслабились и, через какое-то время, уснули. Проспали они почти до утра. Уже серело, когда их разбудил лай собак. За лаем послышалось сердитое рычание, потом отчаянный лай, потом жестокая драка собак. Силы были не равные, и, охраняющие стадо овчарки, оттеснили Мурадо, сильно его потрепав.

Над мальчиками стояли три огромные мужика. Они показывали на глиняные горшки и тыкали пальцами на мальчишек. Сон прошел сразу и Янко заплакал. Гунаро притянул его к себе, как бы беря под свою защиту. Один мужик очень ругался, сжимал кулаки, грозил ими небу и что-то доказывал другим. Второй был спокойный, и отвечал ругающему короткими фразами. Третий улыбался. Его улыбка немного успокоила ребят.

Улыбающийся наконец спросил понятным языком —

– Зачем вы украли горшки, они ведь были пустые.

– Я в них подоил овец. Мы были очень голодные – ответил Гунаро – а ковригу хлеба я взял из яслей овец. Они его уже не ели. Они с нами поделились.

– Откуда вы идете, с каких мест? – Опять спросил улыбающийся.

– Мы не запоминаем мест. Мы просто ходим по селениям и просим хлеба. У нас никого нет, кроме собаки, что нас охраняет, но ваши псы ее разорвали…

– Не разорвали, просто потрепали. Я бы вас накормил и отпустил, но главный пастух не согласен. Он задерживает вас. Пойдете с нами, мы накормим вас и запрем в сарае, пока приедет хозяин стада, или староста. Тогда и решим, что с вами делать. Скорее мы задержим вас у себя и сделаем подпасками. Или вы сейчас пойдете как вольные люди, или главный пастух скрутит руки веревками, и поведет силой. —

– Мы пойдем как вольные люди. Ведите. – ответил Гунари.


Полевой двор пастухов состоял из огромного крааля и нескольких покосившихся сарайчиков, плетенных из лозы и обмазанных глиной. Глина во многих местах осыпалась и показывала свои оголенные ребра. Возле самого большого загона крааля скопилось небольшое стадо овец. Они были очень встревоженные, как бы не узнавали окружающий мир и самого себя, и группировались в отдельные кучки. В самом загоне два человека хватали первое попавшееся животное, не взирая на его пол, переворачивали, клали на спину, а третий неким приспособлением стриг его до гола. Видимо приспособление было очень тупым – где срезало, а где вырывало овечью шерсть. Потому что стригаль, черный, как сажа, очень громко матерился на неизвестном никому языке, а несчастный мученик орал что есть сил на все овечьи голоса, какие подарил ему Бог.

Когда экзекуция заканчивалась, овца, как бешеная выбегала из загона, пробегала метров двести по двору и по полю, в только ей известном направлении; останавливалась, осматривала себя, на сколько её

глаз, позволенным поворотом головы, мог разрешить такой обзор; естественно, не узнавала себя и уже медленно шла, чтоб присоединиться к такой же кучке несчастных, но уже постриженных товарок.


Метров десять от загона, иногда дымился едким дымом, а иногда ярко вспыхивал с протестующим треском костер. Над костром, на двух треногах горизонтально лежала металлическая перекладина, а на перекладине висел черный, видавший виды объемистый котел. Там что-то варилось. Но по бараньей голове, что валялась рядом и овечьей шкуре натянутой на рогатину, не трудно было догадаться, что какой-то овце, именно сегодня, крупно не повезло. Тем не менее из котла доносился специфический аромат пряностей и чего-то еще, вызывающее обильное слюноотделение.


Возле котла сидел мальчишка лет двенадцати, ровесник нашего Гунари, подбрасывал в костер дрова и огромной деревянной ложкой мешал остро пахнущее варево. Он украдкой поглядывал на наших ребят и его взгляд явно обещал, скорее… не обещал ничего плохого, а там, дескать, посмотрим.

Когда варево было готово, а об этом громким криком оповестил юный поваренок, все побросали работу и подошли к костру. Их было семь человек вместе с поваренком. Никто не может точно определить первоначальный цвет их робы, но сейчас она была на всех одинакового серо-коричневого грязного цвета. Мужчины, все молодые, все со щетиной примерно двухнедельной давности, вытерли руки об свою робу, таким способом, продезинфицировав их, взяли глиняные чашки и каждый налил себе сваренной жидкости и положил в чашку увесистый кусок мяса. Сели кто на чем и начали есть. Мужчина, который улыбался при задержании ребят сказал —

– Вам придется подождать, пока освободятся миски. Не в гостях же… и улыбнулся. Когда все поели, молодой поваренок принес полные миски мяса с небольшим количеством жидкости нашим плененным ребятам.


После обильной трапезы все растянулись здесь же на траве после сытного завтрака, один из пастухов, выложил остатки из котла вместе с мясом и костями по мискам и поставил в сторонке. По его зову, как с цепи сорвались овчарки и подбежали, к уже им принадлежащей, остывшей еде. Они громко локали, с хрустом разгрызали кости, перебегая от миски к миске, так как собак было три особи, а мисок – семь. Через четверть часа все было готово. Миски начисто отполированные собачьим шершавым языком, так что последующее мытье не понадобилось. Остальное сделает Солнце.

Ребят поместили вместе с раненой собакой в сарай, поставив им жбан воды и закрыли дверь на замок.

Так прошел день и прошла ночь. Но не напрасно. Гунари обследовал все уголки своего заточения. Через плетения лозы, а из нее были стены, пробивался свет, так что в их тюрьме было светло и днем и ночью… когда светила Луна. В одном месте лоза была гнилая, и если хорошо поработать, то можно было проделать дыру прямо возле пола, напротив двери. Такое открытие сделал Мурадо и уже начал своими когтями подкапывать подкоп, но Гунари его остановил.


Утром поваренок принес три миски с едой – одну для собаке, и сказал —

– Завтра старший пастух поедет в поместье решать, что с вами делать. Может так случиться, что вас ждет прекрасное будущее. Пастухи говорили, что наш хозяин может вас продать в гарем, а в гареме никогда голодными сидеть не будете! Знаете, что такое Гарем?

– Не знаем – ответил Гунари.

– Ничего, скоро узнаете! —

Однако пастухи решили не ждать завтрашнего дня, а сегодня же, на одну лошадь сядет главный пастух, а на другую посадят парня с мальцом и поедут вместе. А там – как решит хозяин. У Гунари оборвалось сердце. Все пошло насмарку.


Парней вывели и подвели к лошади. Гунари посадили в седло, а Янко приторочили веревками за спиной к Гунари и сказали, чтоб он держался за веревки. Лошадь пойдет смирно. Но как только старший пастух вскочил на коня, конь громко заржал и встал на дыбы. Одну переднюю ногу он держал навесу.

– Что случилось? – вскричал старший пастух – посмотрите-ка, что там у него с ногой! —

Оказалось там торчал огромный гвоздь. Гвоздь пробил насквозь копыто и почти на три сантиметра вылез сверху. Принесли клещи. Одним сильным рывком вытащили гвоздь. Но конь на ногу стать не мог.

– Черт возьми, как будто кто-то забил специально! Просто так гвоздь пробить копыто не мог. Ну ладно, отведите пацанов в сарай, а я поеду на другом коне. Да смотрите! За ними глаз, да глаз. Здесь что-то не ладное… копыто… гвоздь… да на этом месте век таких гвоздей и в помине не было! Дайте-ка я прихвачу его с собой. Пацанов на два замка!

– Нет второго замка – кто-то сказал.

– Тогда дополнительно примотайте веревкой! Да состригите из собак клок шерсти, сожгите ее и присыпьте пеплом рану коню! – и старший пастух ускакал!

– А ещё прогоните ихнего волкодава – добавил уже на ходу.


Ребят опять закрыли в сарае. На том месте где они лежали оказался нож, Вчера его не было. Им явно кто-то помогал. Тем более гнилое место сарая было снаружи завалено сеном, что создавало бы для бегства проблему. Но пастухи решили, что сено было не досушено и могло бы сопреть. Поэтому они взяли вилы и отбросили сено от сарая.

Гунари работал ножом. Он подрезал лозу так чтобы можно было ее легко и не слышно выломать и сделать лаз. Все было готово. Янко только смотрел и ничего не спрашивал. Он был очень запуган, и будто онемел. Лишь безукоризненно выполнял просьбы своего старшого друга.


В тревожном ожидании прошел день. Наступил вечер, потом ночь. Луна предательски освещала весь театр действий. Но когда она спряталась за тучи Гунари решил – пора действовать. Он лежа, ногами нажал на подрезанный участок и тот поддался. Снаружи раздался радостный скулеж. Это пришла прогнанная их собака. Стало веселей. Ребята вылезли и бегом побежали прочь! Но они скоро услышали сзади топот. У Гунари остановилось сердце! Вместе с сердцем остановился и он, и посмотрел назад. В руках он держал нож. За несколько минут он сразу повзрослел и был готов защищаться. Но странно, что их пес вел себя спокойно и тоже остановился. Прошло минут пять и к ним подбежал юный поваренок. За плечами у него висел увесистый комок.

– Здесь сушеная баранина – не ожидая вопроса выпалил он. Два куска наши, а два куска я обмотал крепкими веревками для волка. Собакам я с вечера насыпал табак в нос, так, что они наш след не возьмут. Я убегаю с вами. Все равно вы сами заблудитесь, а я здесь все знаю.

– Тебе что там плохо было возле котла с бараниной? – Спросил Гунари. —

– Очень даже хорошо – ответил поваренок – но меня тоже могут продать в гарем. Я же плененный. А что такое гарем я расскажу при первом удобном случае. Нам сейчас нужно драпать. Главное добраться до реки, а там будет видно. Придется немного взять влево и пробираться звериными тропами. —


Что такое звериные тропы, знал видимо только поваренок. Так-как никаких троп, кроме кустарников, иногда колючих, да подъемов и впадин Гунари не увидел. Янко почти всю дорогу он нес на себе. Поваренок однажды предложил поменяться, но никакой разницы не почувствовалось. Вес Янко равнялся весу мешка поваренка.

Несколько раз они отдыхали и ели сушеную баранину, но она была соленая и очень хотелось воды. А воду они не захватили – не до того было.


Уже небо серело, а на горизонте появилась тоненькая полосочка чуть затуманенного пурпура. Наконец они добрались до реки и облегченно вздохнули – можно было напиться воды. Вдруг пес издал чуть слышное рычание. На всякий случай мальчики спрятались в кустарниках ракит. И может быть  напрасно. Поваренок тронул Мурадо за плечо и показал пальцем по направлению берега. Там дымился костер и на фоне неба четко прорисовывались две лошади. Он сказал —

– Может это нас ищут, они ведь на лошадях. Нужно пересидеть пока они уйдут. – Это было не мудрое решение, потому что искали именно их, но не враги, а, в некоторой степени, друзья. То были мужчина и женщина с которыми мы не так давно расстались.


Когда Солнце уже было над самой высокой тополей, конники уехали и мальчики вылезли из ракит. Вначале они припали к воде и жадно глотали чуть мутноватую воду. Нужно было решать как переправиться на другой берег. На их взгляд это была бы половина успеха ихнего бегства. Они пошли вдоль реки искать самое узкое место. Берег был пологий и пустынный, а река петляла то вправо, то влево. Когда Солнце поднялось почти до зенита, на очередном повороте, под нависшей над водой ракитой, в ее тени чуть колыхалась не большая лодка с веслами причаленная веревкой к стволу ракит.

Гунари подумал: «Нам на самом деле кто-то помогает»

В лодку Мурадо запрыгнул первый и пошли от нее волны на середину не широкой реки.

– Меня Иванко зовут – сказал поваренок и сел уверенно за весла. Река была не глубокая, но течение сильное, и лодку сносило влево.

– Где ты так славно научился управлять веслами – спросил Гунари.

– До того как нас с отцом пленили, мы с ним ловили далеко от сюда, примерно в такой же речке карасей. Когда появится случай, я расскажу об этом. Я уже три года как пленник, и изучил местную речь. А сейчас вылазим. Я чуть протяну лодку на мелководье, выгружай Янко.

На этом мнстее мы временно оставим ребят.

## Глава 10. Странная покойница

Мы помним как похоронили Андро-Нину. Собрались немногие, выпили за упокой несчастной. Тетя Луза поголосила, не так за саму Андро-Нину, как за ее украшения. Но тетю Лузу одернул дядя Гыба и сказал —

– Не убивайся так тетя Луза, Бог праведным все возвращает сторицей. – Тетя Луза вытерла слезы и представила как Бог будет ее миловать и поняла каким способом…


Но самой первой в очереди на возвращение Божьих даров оказалась целительница. Не успело стемнеть, как она уже была в кушерях возле гроба с гвоздодером. Благо гвоздей забили немного. Взошла луна. Целительница подняла крышку гроба… Но еще до вытаскивания гвоздей Андро-Нина пришла в себя. В начале она онемела, сообразив всю сложность своего положения, но закаленная житейскими ситуациями, и будучи физически сильной быстро оправилась. Она поняла – что бы не было – а она живая и хотела жить. Дышать было чем, значит если и засыпали землёй, то не много. Нужно обдумать как разломить крышку гроба.

Но спасение пришло извне. Кто-то пришёл. Если даже пришёл Дьявол, то по поручению Ангела, промелькнуло в её голове. В данном случае – всё равно. Она приготовилась. Услышала визг вытаскиваемых гвоздей, потом увидела лунный свет. Над ней склонилась целительница и протянула руку к ожерелью.

Так вот оно что! Кто-то пришёл грабить! Андро-Нина как молнией блеснула освещенными луной обезумевшими глазами и быстрым рывком обеими руками крепко схватила пришельца за горло.

Впервые в жизни покойники, сколько бы целительница их не отправила на тот свет, вели себя так неучтиво и не по джентльменски! Это ж нужно! Схватили своими костями за горло! А она ведь раскапывала с подручными не одну могилу! Здесь пожадничала! Слишком дорогое ожерелье было! Не взяла подельника! Жадность душила!

Она даже не крикнула! Получила от страха разрыв сердца и тут же скончалась. Андро-Нина узнала её. Чуть подумала, что делать… и решилась! Раздела ее до рубашки, так-как при лечении видела и чувствовала в одежде целительницы зашитые золотые монеты и разные камушки. Положила ее обнаженную лицом вниз, воспользовалась ее молотком и наспех заколотила гроб. Одежду целительницы она положила в её же сумку.

Теперь уже заново рожденная прошла шагов десять по канаве и вылезла. Вдали послышались стук копыт и скрип колес. Она обрадовалась. Хотела остановить, чтобы ее кто нибудь увез куда глаза глядят. Но осторожничала и спряталась за кустом бузины. Коляска остановилась напротив гроба. Коляской оказалась двуколка с кожаным балдахином местного батюшки. Если он ночью приехал к ее могиле, значит что-то хотел уже с мертвой! Нужно быть осторожной!

В этом месте дорога раздваивалась. Одна колея шла прямо мимо леса, а другая под углом сворачивала вправо и тоже шла мимо леса, но с другой стороны. Здесь лес врезался в развилку дорог острым клином.

Батюшка, в темной сутане вылез с молотком из коляски и, озираясь, направился примерно к тому месту, где похоронили усопшую. Когда он залез в канаву, Андро-Нине стало ясно чего он хочет. Она вылезала из своего укрытия, и увидела возле дороги пасущуюся корову. Местные жители иногда оставляли их на пастбище и ночью.

В ее голове созревала дерзкая идея. Андро-Нина подошла к корове, погладила по шее, взяла за рога и подвела к двуколке. Вместо коня она впрягла корову. Рядом росла молодая береза и корова начала объедать ее листья. Андро-Нина подняла балдахин, под балдахин поставила стоя, валявшееся рядом бревно, вместо седока. По мужски села на коня, и… поминай как звали! Но мы с ней встретимся.


Батюшка в канаве при свете Луны, таки нашел гроб и обрадовался. Он посмотрел на все четыре стороны, три раза перекрестился, прогундосил Отче Наш и приступил к делу. Открыл крышку гроба и с ужасом увидел голую задницу и голую спину. Волосы поднялись дыбом! «В гробу перевернулась оголенная»! Он забыл тут же зачем пришел, отшвырнул крышку гроба и хотел бежать, но ряса зацепилась за гвоздь и он потянул за собою гроб! – «Спасите» – крикнул батюшка, но голос только прошипел!

Не помня, как освободился от рясы, обезумевший подбежал к двуколке! И тут, о, ужас! – его стукнуло как параличом. Он остановился как вкопанный, дыханье сперло, сердце вылетало через ребра!

Вместо коня запряженный Черт с рогами, похожий на корову, а под балдахином сидит еще один покойник! Оказывается есть Бог и Сатана, мелькнуло в его воспаленном мозгу, а я не верил! Вот оно! За все грехи мои!

Батюшка прирос к месту и тут же поседел! Но через мгновенья оторвал от земли одну ногу, вторая оторвалась сама и он как ошпаренный, выкрикивая разные слова на никому не понятном языке побежал быстрее любого спринтера в село к своей церкве.

Забежал в звонницу. В несколько прыжков перескакивая через две ступеньки забрался в колокольню и стал звонить во все колокола. Первая выскочила матушка. Хотела взойти в звонницу, но дверь была закрыта изнутри. Она вернулась на улицу, отбежала шагов пять и задрала голову вверх. Луна светила ярко. Боже! Там неистовствовал совсем побелевший старец с безумными на выкате глазами! На голове седые волосы торчали дыбом и казалось, что растут на голове рога – то на макушке, то возле уха!

Хоть и была ночь, но на звон колоколов, начал собираться народ. Наверно предвещали конец света! Батюшка все звонил, в перерывах смотрел вниз на собравшийся люд, показывал пальцем то на них, то вверх, выкрикивал ужасы и звонил, звонил. Через какое-то время перестал звонить вылез через слуховое окно, цепляясь за кирпичи и какие-то выступы на кровле, как скалолаз взобрался на самую макушку, обнял ногами и руками крест и начал плакать.


Дядя Гыба хорошо покушал, изрядно выпил, полюбезничал с тетей Лузой. Хоть и противные на его взгляд были у тёти Лузы ноги, но любовь зла! «Если со стороны посмотреть – подумал он – то мои ноги ещё противней! Не дай Бог, чтобы у какой ни будь женщины, ноги были похожи на мои ноги». Таким образом, вынеся себе оправдательный вердикт, запряг лошадь в повозку, взял фонарь, молоток и сказал тете Лузе – Пора, скоро месяц зайдет – как раз время —

Тетя Луза поняла его с полуслова. Возбужденная, и обнадеженная, она села в повозку и рысцой они покатили в очень весёлом состоянию души к вожделенному месту.

Приехали. Стали. Дядя Гыба зажег фонар, взял молоток, подмигнул тете Лузе и сказал —

– В данную минуту мы присутствуем при рождении богатства. —

Тетя Луза согласилась, но возразила, дескать богатство то ее собственное, а дяде Гыбе принадлежит только небольшая часть, как соучастнику добычи. —

– Это как сказать – возразил дядя Глыба. – Ладно пошли, там видно будет. Здесь твоя миссия – держать фонарь и только! Ты мертвецов не боишься? —

– А что их бояться, кусаются, что-ли они? – Но на всякий случай перекрестилась, хотя верила только в черта!


Парочка спустилась вниз, подошла к гробу и увидела такую картину. – Крышка гроба валяется рядом. В гробу лежит голая женщина лицом вниз и тут же поповская сутана.

– Ну и гад! – крикнул дядя Гыба, – обскакал сволоч! Пришел первым! Ну и жадина, даже нижнюю рубашку содрал с тела! Но зачем он сутану оставил? Вот вопрос! Ладно, поехали к попу, нужно все забрать именно ночью, иначе днем он может все разбазарить, или перепрятать. —

Двуколку с коровой они так и не увидели. Видимо корова перешла в другое место и потянула за собой двуколку.


Батюшку они застали в то время, когда он на верхушке обнимал ногами и руками крест животворящий. Вокруг стояли люди. Кто-то говорил, что в это время он разговаривает с Богом. Именно в таком состоянии Бог принимает своих приближенных и дает им напутствие.

Когда батюшка придет в себя, нужно будет спросить его, что ожидает человечество – мор какой-то, или неурожай. Почему-то каждый был уверен, что просто так манной каши от Бога не жди!

Батюшка посмотрел вниз и уже в предутреннем сереющем полумраке узнал тетю Лузу и дядю Гыбу. Он закричал благим матом, начал тыкать в них пальцами, запрыгал возле креста на заднице, да так сильно, что сломал крест и вместе с крестом свалился на землю. Да так, что крест оказался наверху, а батюшка под крестом! Вот она сила креста! Всегда сверху!

Когда подбежали к нему, он мычал, хлопал веками. Маленькая струйка крови текла из его носа. Здесь мы всех и оставим. Что дальше случилось с батюшкой и матушкой, мы не знаем. Знахарки то уже нет! Служители культа ушли из поля нашего зрения. Но, даже в этом случае дай им Бог здоровья. А с тетей Лузой и дядей Гыбой мы будем встречаться… ой! – еще как много раз…

## Глава 11. Мытарства Ибрагима

Ибрагим не потонул. Он теряя силы, крепко сомкнув руки вокруг бревна, в которое запуталась его сеть вместе с ним. Он приказал себе – не размыкать руки, чтобы не случилось, и навалился на бревно грудью. Он мог бы работать ногами, но, чем больше он делал ими движений, тем крепче сеть их сжимала. А, проплывая возле вербы которая одну свою, самую крепкую ветвь раскинула над водой, уже думал что пришло спасение. Но там был круговорот и Ибрагим с бревном закрутило, да так сильно, что он ударился головой о ствол вербы и потерял сознания. В последствии сознание то приходило, то уходило, но в момент просветления он помнил только одно – не размыкать руки.

Так-как русло реки проходило в местах почти безлюдных, то Ибрагим продрейфовал почти трое суток, если не больше – (но, кто их считал?)

Бревно с Ибрагимом, сетью с рыбой, что была поймана этой же сетью и напрасно трепеталась, чтоб вырваться на волю, зацепилось за мостик с настилом над водой выходящий метров на десять в реку. Там местные женщины стирали и полоскали свое белье.

– Гляньте девоньки, мужик к нам приплыл вместе с корягой – крикнула ранним утром одна из женщин, что пришли стирать белье. Женщины стирать белье ходили не в одиночку.

– А и правда – сказала другая – утопленник что ли?

– Да нет, смотри хлопает своими баньками и как будто силится что-то сказать.

– Так девоньки! – сказала первая и самая старшая – давайте отцепим его, оттолкнем от помоста и пусть плывет своей дорогой куда и плыл. Чтобы горя не набраться с такими гостями.

– Да ты что?! – крикнула самая молодая – почти ребенок – человек же, живой же! Разве не видите? Давайте его вытащим!

– Вот и вытаскивай, если тебе нужно, а я белье постираю завтра. Не было охоты еще объясняться с полицией, или старостой. —

Она собрала не постиранное, еще сухое белье в охапку одной руки, подхватила юбку с одной стороны другой рукой, как делают очень гордые женщины и ушла с поднятой головой сверкая красивой женской ляжкой.

Стирающие женщины остались втроем. Протестовавшая смотрела то на одну, то на другую, как бы спрашивала что делать. Одна из них пришла к такому решению – младшую послать в поселок, благо он не далеко находился, собрать трех – четырех мужиков, а оставшиеся две, пока те придут придержат бревно, чтобы оно не уплыло дальше.

Руки Ибрагима не так легко было разжать. Они как приросли друг к другу. Пришлось вытащить человека вместе с бревном, сетью и хорошим уловом рыбы, ножом обрезать сети, и отпилить кусок бревна возле рук утопающего. А пойманная рыба, так сказать – за труды,

Ни на какие вопросы Ибрагим ответить не мог. Он лишь что-то мычал. Перетащили его в самую бедную избу, где жили дед с бабкой и их внучка. Кстати – она же и спасительница Ибрагима.

Это она настояла не отталкивать его на средину реки и собрала мужиков для помощи. Вот и не верь притче, что богатый не поделиться и не подаст руку помощи, чтоб не дай Бог не обеднеть! А бедному терять нет чего!

Уложили его на лавку, покрытую рядном, таким же рядном укрыли, и не пожалели зарезать курицу, чтобы отпоить горячим бульоном. Говорят помогает. Первый день кормили с ложечки, потому, что руки он разжал лишь на следующий день. Отлежался он, и лишь на третий день стал кушать сам. Повторял только какие-то обрывки фраз. На вопрос кто такой и откуда, вспомнить не мог.

На четвертый день пришел староста. Спрашивал то, да се и не добившись никакого толку решил позвать младшего полицейского из района. Тот все расставит на свои места.

Предварительно староста рассказал что к чему, дескать выловили на речке, но ничего не помнит.

– Врет подлец! – резюмировал младший полицейский – у меня все вспомнит! – Подкрутил усы, снял и одел свой картуз набекрень и сказал – вы выйдите все из дома, дело государственное, секретное. —

Все вышли. Из дома раздавались крики младшего полицейского, да хлопки неопределенного происхождения.

Открылась дверь, впереди шел мужчина со струйкой крови под носом, а сзади вел этого же мужчину со связанными руками, младший полицейский разгоряченный, с гордо поднятой головой. Посадил его на двух-конную линейку и объяснил собравшимся мужикам и бабам, что наконец, именно ему посчастливилось поймать закоренелого преступника, и беглого государственного нарушителя. Он мигнул мужчине, что стоял поближе и прошептал – «Дело пахнет виселицей»! – Потом скомандовал вознице – «Пошел»!

Девушка, спасшая его на реке плакала и вытирала слезы. Староста разводил руками и пояснял —

– Если бы он хоть свое имя назвал, тогда можно было бы что-то решать по другому, а так что? – Порядок – он и есть порядок! Начальство разберется.

– Ага, разберется начальство! Моему брату еще и семнадцать лет не исполнилось, а в солдаты забрили! Не было ещё чего брить!

– Ну то совсем другое дело! То в амбарной книге батюшка год рождения перепутал. Видно пьяный был. Но с кем не бывает, все мы хоть по немножко, да выпиваем. Надо было приходить когда батюшка трезвый был. А так сами виноваты.

– Ну, разобрались и верните брата!

– Э нет милая, туда если попал, то возврата нет. Но не печалься. Вот скоро будет война, я так думаю, и если не убьют его, а только оторвет снарядом руку, или ногу, то обязательно вернется! Таких мы за государственный счет не держим, домой возвращаем! Не плачь. – Здесь нужно еще разобраться кем вам с дедом этот мужик приходится. То, что вы его выловили из реки может и правда, а как он туда попал! Вот вопрос. —

На этом староста удалился, но многозначительно посмотрел на девушку. Собравшиеся мужчины и женщины постояли минут десять, каждый помечтал о своем и разошлись. Один только цокнул языком, покрутил головой и развел руки. А так, все в порядке.

Младший полицейский чин был доволен. Если получится пришить этому мужику драку, что в прошлом году состоялась в одной из деревень со смертельным исходом, или хотя бы кражу свиньи у местного богача, то повышение по службе ему обеспечено. Мешало только то, что вокруг все люди были славянского происхождения, все рыжие, или белесые, а этот, черт возьми с черной щетиной – то ли болгарин, то-ли грек. Но ничего и у нас бывают черные, а может когда воровал – перекрасился. И обращаясь к нему сказал

– Если бы я был здесь один, если бы не возница, то я бы тебя здесь и порешил у первой канавы … —

– Вечно вам, господин младший полицейский, мешает возница! Прошлый раз когда вы насиловали проститутку, я что, вам помешал?

– Во первых я не насиловал, а проверял профпригодность – это разные вещи! Здесь пролегает очень тонкая грань. Надо же понимать. А во вторых сколько тебе раз повторять не называть меня младшим полицейским. Потому, что мы еще посмотрим! – он немного помолчал и добавил – кто младший, а кто через пять минут будет старшим.

– Так что?.. Остановимся возле провала?.. Я подглядывать не буду. Это я поглядывал когда вы, младший полицейский, насиловали проститутку. Было интересно. И я тоже тогда хотел проверить профпригодность, так вы ж только себе, да себе.

– Сто раз тебе говорю, что я не насиловал! А то ты у меня…

– А чего же она кричала как резаная?

– Чего, чего?! – Да проверяла голосовые связки! – и через какое-то время добавил – и мое терпение. Все оказалось в лучшем виде… Ну, пошел! Не останавливайся! —

После слов – «Не останавливайся» – У Ибрагима отлегло от сердца. Он приходил в себя и начал кое что вспоминать.

Младший полицейский в продолжения остатка пути старался его направлять на путь истинный, хотя тот ничего и не отвечал. Полицейский говорил —

– Ты будешь выбирать по своему усмотрению – если это ты убил прошлым летом в драке мужика, то нужно говорить так и так. Главное правильно описать место действий. Вот и запоминай! Ну, а в случае кражи свиньи, то здесь главное назвать ее правильный вес. Нужно запомнить, что она весила килограмм девяносто, так-как трудно было нести… Запомнил?! – Ибрагим молчал, а младший полицейский добавил – А то смотри у меня! – В разговор вмешался опять возница —

– Ну, так что, будете приводить в исполнение свой приговор возле этого провала, пока я пойду за надобностью? —

В Ибрагима опять сердце вошло в пятки, но возница к нему повернулся, и моргнул, дескать – не трусь. Младший полицейский же вознице ответил —

– Ты что не знаешь, что главное управление над всеми арестантами, дает в три дня только один патрон, а я его по твоей же просьбе позавчера израсходовал на гуся, что отбился от главного стада. —

Возница возразил —

– Ну не отбился – шёл последним, а во вторых я вас об этом не просил, зная, что от вас и поганого крылышка не получишь.

– Нет, я хотел сказать – по молчаливой просьбе.

– Значит и морду арестанту вы набили по моей молчаливой просьбе?

– Я вижу, ты совсем обнаглел! Ты мне смотри! Кто ты, а кто я. —

Возница нагло засмеялся и пошел за ближайший кустик. А младший полицейский, чувствуя себя несправедливо побеждённым, смачно выматерился и крикнул на Ибрагима —

– А ты не радуйся, я и голыми руками могу привести приговор к исполнению! —

Остальную часть дороги проехали в глубоком молчании и думали каждый о своём. Ибрагим был счастлив, что младший полицейский израсходовал на гуся свой патрон. Младшего полицейского душила благородная злость на возницу. – «Это ж надо – думал он – так унизить меня перед арестантом! Да если б он не был родственником старшему полицейскому, то я б не знаю, что ему сделал!». – И в голове его рождались всё новые и новые варианты самых жестоких пыток, применённых к вознице. Возница же держал спокойно вожжи, ни о чём не думал, а только дремал от кочки, до кочки.

## Глава 12. Спасение Ибрагима

Приехали. Полицейский участок выглядел, ну… не то что прискорбно, но был весь ободранный. Правда местами было видно, что начинали ремонт штукатурки, да так – и не закончили. А в других местах и не начинали. На небольших окнах как и полагается по всеобщим законам, на охраняемых учреждениях Фемиды, была прибита ржавая решетка. Но почему-то такая, что местами и два человека пролезут одновременно.

За то на втором этаже, как голубятня, примостилась хорошо оштукатуренная небольшая надстройка с кружевным металлическим балкончиком и креслом качалкой на нём. Там жил старший надзиратель. Таким образом он все двадцать четыре часа в сутки надзирал сверху вниз. Если не он сам, то его благородная и дородная как пампушечка жена, сидя в кресле качалке и читая душещипательные романы. В то время они уже были – эти романы… душу раздирающие.

Младший полицейский подошел к металлической, плохо покрашенной краской дегтярного цвета двери и громко постучал. Подождав минут пять он постучал еще громче! Было примерно половина десятого вечера, но темнота окружала, угадываемые предметы не такая, чтоб уж очень густая. Открылось в двери небольшое окошко, оттуда блеснул неяркий свет, за светом показалась вся красная, но лысая голова. Голова сердито буркнула —

– Чего тебе?!

– Принимай задержанного! – сказал младший полицейский.

– Ну и скотина же ты! – отпарировала красная голова. – Что не мог раньше притащить, или уже дождаться до утра. Я толко что уснул.

– Так ты еще и спишь на посту?! Это тебе даром не пройдет!

– Проваливай, пока я в тебя не швырнул чем нибудь тяжелым! – крикнула красная голова и захлопнулось окошко.

На шум открылась дверь на балкончике второго этажа, и появилась хорошенькая, по некоторым меркам, вся в кудряшках женская головка. Головке, правда, уже было лет сорок пять, но ведь это на любителя. Так—как младшему полицейскому не было еще и тридцати, то головка вместе с пышным полуоткрытым бюстом и всеми остальными принадлежностями, подошла к перилам и чуть перегнулась над ними. Через разрез пеньюара выглянуло белое коленко и каким-то образом просунулось через не очень частые перильные стойки. Головка проворковала —

– Это ты Антоша?

– Я, Элеонора Маскидратовна! Как поживаете?

– Да как поживаем? … Сегодня праздновали день рождения комиссара, не так давно разошлись, так что мой муженек очень крепко уснул, и никакая пушка его не разбудит, хоть сто раз стреляй… Так что может чайку? —

– Нет Элеонора Маскидратовна, вы же видите я с государственным преступником

– Так отпусти ты его на все четыре стороны и приходи.

– Да вы что?! Элеонора… это вот… куда ж я его среди ночи? В каталажке хоть нары есть, чтоб переспать…

Но чайку на радость Антоши – не пришлось. Головка ошиблась. Муженька разбудило ее воркование. Видно в ворковании было заложено что-то такое, что вызывало крайнюю бдительность и некоторое недоверие. Такое воркование разбудит всякого ревнивого мужика лучше любой гаубицы!

Элеонора… это вот… как её по батюшке, была очень разочарована, не так появлением мужа, как радостью Антоши, что свидание не состоялось. «Ну – подумала она – попадись ты мне в руки, а такое обязательно случится, я так вытрепаю твои мужские силы и нервы, что неделю будешь ходить не своей походкой… милый мой!»! Успокоив себя таким обязательным предвидением событий, она выпустив пару молний из своих глаз, гордо но медленно удалилась. Медленно потому, что ей хотелось воочию увидеть какую поражающую силу имеют её глазные молнии. К сожалению увидеть это не пришлось по причине неизвестного происхождения.

Что касается Ибрагима, то в данном случае ему тоже не повезло. Если б состоялось чаепитие, его бы, Ибрагима, пришлось отпустить на все четыре стороны. Не пить же, в таком случае, чай втроем.

И, конечно, только один он был солидарен с Элеонорой… как её там… по батюшке, что её молнии не имели ни на кого физического воздействия.

– Что там за шум? – гаркнул очень пропитый, но еще уверенный бас. За басом рядом с головкой уходящей жены нарисовалась огромная порезанная морщинами вдоль и поперек голова мужика с рыжими бакенбардами.

Здесь уже очень повезло младшему полицейскому. Он ещё не забыл, как две недели назад его пригласили на чаёк. В итоге никакого чайку не было, но жена старшего надзирателя так проявила свой, ей присущий романтизм, что младший полицейский через пять часов, нахлебавшись романтики, убежал весь спотевший и в мыле. Потом целую неделю не мог без содрогания в душе смотреть ни на какую женщину. Поэтому мужской голове он был рад.

– Да вот я задержанного привез. Целый день сидел в засаде, чтоб поймать его, поэтому и задержался, а дежурный не принимает.

– Примет! Сейчас я спущусь … – Слова – «Сейчас я спущусь» подействовали сразу и дверь открылась.

– Где твой задержанный, давай его сюда. —

С балкона послышался командный голос —

– Посадите его вместе с Петушиным Старичком, а завтра будем разбираться. И все утихло.


Несколько слов о Петушином Старичке. Если б это была сказка, то мы начали бы со слов – «Жил, да был». Но это истинная правда. Поэтому в неких краях, в каком конкретном месте, не имеет значения начали пропадать петухи. Пропадали бы курицы, то хоть их и жалко, но черт с ними. А то пропадают петухи! В каждом сельском дворе куриц может быть и пятьдесят, а петух один! Один, да такой красавец, что куда там индюку, хоть он и большой, и очень гордый!

Куры и без петуха несут яички, но эти яички и гроша ломаного не стоят. Кроме омлета из них ничего не получиться. Омлет хоть тоже питательный, но хочется и курятины. А из яичка не отмеченного петухом цыпленок не вылупится. Значит куриный род, по мере его съедания, начал уменьшаться. Забили тревогу, расставили посты, учредили слежку. Оказалось, что какой-то никчемный, но юркий старичок, заядлый рыбак, отлавливает петухов, потому, что по его версии, только петухи чувствуют где прячется червь пригодный для насадки на крючок.

Он их приучал разгребать грунт в местах скопления червей. Как он приучал такой деятельности ворованных петухов, следствие так и не добилось. Но, курятину и он любил, а иначе ему хватило бы и одного петуха.

Факт оставался фактом – петухов воровал именно он. Да он и не возражал, и при первом допросе вывел сам себя на чистую воду. Сотрудничал, так-сказать, со следствием. В конце-концов судья решил так. Собрать все письменные и устные заявления, сосчитать петухов, сосчитать сколько цыплят в украденном хозяйстве не родилось и назначить наказание за каждого нерожденного цыпленка – один день отсидки. Таких нерожденных цыплят хватило почти на три года. Но, слава Богу, срок подходил уже к концу!

Нужно заметить, что здесь «Слава Богу!» ещё неизвестно для кого.

За это время старичка приучали к работе, хотели, чтоб он оштукатурил каземат. Вот там-то и остались следы его искреннего рвения к работе и познания в строительном деле на стенах каземата.

Сердобольные селяне, за то, что перестали пропадать петухи приносили ему передачи. – То вареные яички, то поджаренную курочку. Но срок заключения кончался и Фемида вечно его пугала скорым освобождением. Хотя и сама Фемида не слишком этого желала, потому, что его почти каждый день отпускала на рыбалку, а он в этом деле был ас. Так что жаренная рыбка бывала часто.

Вот Ибрагима и подселили к нашему старичку. Можно сказать повезло ему – что мы и увидим дальше.

Наутро вызвали Ибрагима к следователю. Это так называется что вызвали, потому что следователь пришел сам в камеру с огромным портфелем. Тут же внесли стол и две табуретки. Сели напротив друг друга. Посмотрели друг другу в глаза. Начал Ибрагим.

– За что меня арестовали господин…

– Следователь… Но здесь вопросы задаю я. – И так… с какой целью и кто направил вас пересечь государственную границу? Вы должны назвать явки, соучастников пересечения границы. У нас есть сведения, что вы границу пересекали не один, но поймали пока только вас. Вы должны рассказать каким образом пересекали ее, эту самую границу, другие нарушители. Не все же на бревне! Беспокоится не стоит, выловим всех! Всех – до одного…

– Господин следователь…

– Не перебивайте меня вести дознание! – возразил следователь, вынул из портфеля кипу бумаг, потряс ими перед носом Ибрагима и продолжил – вот видите сколько дел! Каждая бумажка – это судьба каждого шпиона! И все они говорили, что просто заблудились, а мы их вывели на чистую воду. Вот вывели и вас… это… на чистую воду. Вы же видите, что я и фамилию вашу не спрашиваю, потому, что знаю подлинную.

– И что вы с ними сделали … – робко спросил Ибрагим.

– Как что?! – он еще спрашивает что! – Да пустили в расход! – И сообщников ваших… это…

– Нет у меня никаких сообщников, кроме моих спасителей…

– Вот-вот, и их тоже…

У Ибрагима опустилось сердце ниже желудка. Но дверь открылась и в камеру зашел младший полицейский и подмигнул Ибрагиму. Дескать – все дело в моих руках! Он обратился к следователю —

– Этот злоумышленник разве еще не рассказывал как он в прошлом году в драке убил уважаемого и законопослушного гражданина?

– Ты что это буровишь Антон, он что заплатил тебе? То дело давно закрыто, всем кому нужно вынесли приговор. Так что там все чисто.

– Ну наверно этот мерзавец был соучастником убийства, может так случится… Нужно дополнительно вызвать и допросить убийцу.

– Ты что не знаешь, что в том селении действует вендетта, так что у того убийцы даже косточки погнили. Знаешь Антон не мешай мне вести следствие. Поймал шпиона и на том твое дело закончено. Будешь отмечен. —

На слове отмечен, младший следователь заулыбался, но на всякий случай продолжил —

– Хорошо, но может этот мерзавец две недели тому назад свинью украл. Он признался мне по дороге когда мы ехали. – Следователь посмотрел на него строго, постучал указательным пальцем по столу, и сказал —

– Будете болтаться вместе! Ты что хочешь чтобы я государственное преступление переквалифицировал на совсем невинную статью… на кражу? – Но тут вмешался сокамерник – Петушиный Старичок. Мы же помним, что следствие велось прямо в камере. Он сказал —

– Мартын Мартынович, Ибрагим отличный кузнец, он мне все рассказал. У вас все кони не подкованы, да и в районе тоже, а ты ему шпионаж шьешь, да еще виселицей пугаешь! Подумай сам какая выгода – когда кони подкованы.

Следователь подумал, помолчал, спрятал все папки в портфель и сказал.

– Ну это совсем дело другое! Здесь совсем другая статья прописанная. Приду домой и загляну в уголовный кодекс. А этим мерзавцем, то есть – шпионом, или как там, пусть занимается старший надзиратель. Конюшня в его ведомстве… да, кстати, моих лошадей, господин шпион, подкуешь первыми… И он первый раз улыбнулся Ибрагиму.

Следователь вышел, за ним вышел и младший полицейский.


Принесли обед. В обед сегодня заключенным давали на первое суп из кукурузными клецками и с кусками индейки, так что не поймешь чего больше. На второе свиную отбивную с печеными яблоками и жареной картошкой. На третье по выбору – то ли компот, то ли хлебный квас, то ли пиво. Ибрагим и Петушиный Старичок выбрали пиво. Зашел старший надзиратель и сказал —

– Ты, Ибрагим, когда отдохнешь после обеда, заходи ко мне на второй этаж. Если есть при тебе карты, то захвати с собой.

– Есть карты, он мои возьмет – заметил Петушиный Старичок.

– Твои карты как тряпки, их растасовать нельзя. Я же тебя учил, что каждую карту нужно клеить клейстером из трех бумажек. А когда они высохнут, но не совсем, положить всю колоду под пресс, ну, скажем под ножку нар, и самому лечь на них, а потом аккуратно всей колодой и обрезать.

– А я так и сделал. Вот на, посмотри.

– Ладно, отдаш Ибрагиму – и он махнул рукой и вышел.

Все погрузилось в послеобеденную дрему. Когда поспали Ибрагим пошёл к старшему надзирателю наверх. Камеры оказывается здесь днём не закрывались.


На втором этаже интерьерчик был что надо, даже описывать было бы не серьезно, все равно, что нибудь… да упустишь! Но самое главное, что бросалось в глаза – так это на столе стоял штоф, явно с хорошим спиртным, моченые грибочки, колбаска нарезанная большими кусочками, и еще разные разности, всего и не упомнишь, плюс две граненные рюмки. Явно стол был накрыт на двоих. Заглянула пышечка —жена старшого надзирателя и он обратился к ней —

– Ты иди и плотно закрой дверь, дела государственной важности обсуждать будем с пойманным господином шпионом. – Хозяйка громко захлопнула дверь, но потом, как заметил Ибрагим, приоткрыла слуховую щелочку. Старший надзиратель обратился к Ибрагиму —

– Не все доверять женам надо! Но они, такие бестии, все равно знают больше, чем полагается. А теперь о делах. —

Будешь подковывать лошадей полицейских – они государственные, ну, не исключено, что и их родственников, по приговору, какой тебе обязательно вынесут – бесплатно. А вот за посторонних лошадей половину платы клиенты будут вносить в нашу тюремную кассу, а вторую половину отдадут тебе, как законное вознаграждение.

Так вот, эту вторую твою половину, ты будешь проигрывать мне в карты, ну разумеется, под обильную выпивку и под хорошую закуску. – Все до копейки. Не исключено, конечно, что я какую-то сумму буду тебе занимать, на мелкие расходы, но, разумеется записывая всё в амбарную книгу. – Ибрагим подумал и спросил —

– Чем же я буду отдавать, если все буду проигрывать до последней копеечки? А во вторых зачем проигрывать я и так вынужден буду отдать все как любой арестант? —

– Э нет! Если ты все отдашь, то это будет грабеж заключённых, или взятка, а проиграешь – то это законный карточный долг! А на счет амбарной книги… все в жизни может случиться. Вот когда ты шел ловить рыбу, разве думал, что в смежном государстве тебя осудят за шпионаж? То-то! А теперь подумай, то ли правитель… того… то ли губернатор сыграет в ящик, и ты… ну, почислишься еще шпионом лет пять, или шесть и отпустят тебя на вольные хлеба. Вот тогда-то я и предъявлю амбарную книгу. Конечно я все сразу требовать не буду. Будешь отдавать частями…

– Господин старший надзиратель, а если не дай Бог я, или вы того?.. – спросил робея Ибрагим —

– Ты что, с ума сошел?! – аж подпрыгнул старший надзиратель – ну… впрочем, про себя – как хочешь, а вот на счет меня – ни-ни! —

Он разлил содержимое штофа в рюмки и сказал – выпьем на брудершафт и будешь называть меня на ты. Мы ж теперь друзья, хоть ты и заключенный. Да и я тоже тот же заключённый. Сижу вот здесь вместе с вами всю жизнь.

Выпили, изрядно закусили и легли отдыхать на разных диванах в гостиной господина старшего надзирателя. Его жена несколько раз приходила, как бы отгоняя от каждого мух и приценивалась к Ибрагиму. Решила, что он излишне староват, а там – чем чёрт не шутит!

Между прочим Ибрагим спрашивал «не опасается ли начальство тюрьмы что я сбегу при такой плохой службе охраны»? На что тот отвечал «Ну сбежишь на пару дней, а потом и сам же вернешься. Заключенным нужно создавать такие условия, чтоб они после исполнения наказания сами же просились обратно! Так-то друг, арестант, дела такие-то!

И пошла заключенная жизнь Ибрагима. Он подковывал лошадей, проигрывал заработанные деньги старшому надзирателю, иногда ночевал в камере, иногда после изрядной пьянки на диване старшего надзирателя. К его жене – упаси Бог! Хоть она и была не в меру обмазана не израсходованным любовным клеем. Не хотелось ему менять уклад жизни. Он только тосковал по своим родным – сыну, невестке и внукам, и… молил Бога, чтоб кто нибудь из нужных людей сыграл в ящик – хоть и жалко их. Но к себе жалости больше!

Младший полицейский при встрече здоровался с ним за руку и спрашивал нет ли каких жалоб на быт заключенных. Получив ответ, что все в порядке, добавлял

– Вот видишь как хорошо, что я тебя поймал, а за первую встречу прошу извинить меня, я вырабатывал тактику. Надо же на ком-то набивать руку, а государственных преступников, раз, два – и обчёлся. —

– Да ладно, чего уж там – ответил Ибрагим – придёт время сочтёмся. —

«Придёт время», младший полицейский принял как угрузуу и сказал —

– Ты что, ты что?! Ты хочешь, чтоб я второй раз тебя разоблачил? Уж тогда не отвертишься.

Потом заглянул Ибрагиму в глаза, заискивающе улыбнулся и ушёл.

Что касается следователя, то тот интересовался где Ибрагим научился делать такие подковы? – Лошади как барсы по горам ходят, когда он выезжает с женой и всем своим семейством на охоту. А получив ответ, что это его собственное ноу хау, хлопал Ибрагима по спине и непременно спрашивал, что подавали на обед и не был ли пережарен антрекот.

Потом сообщал еще, что лично он антрекот любит с кровью, за что его близкие называют сатанистом. И улыбнулся. Да, там тебе недостройку полуразрушенную выделили. Если отремонтируешь, можешь спать не в камере. Отмечайся только.

Петушиный Старичок знал уже всю его подноготную. Переговорили обо всем. Он обещал, даже не ожидая окончания срока приговора, взять что-то вроде командировочной, пересечь границу, и наведаться до родственников Ибрагима.

Граница – она то что? Сегодня здесь, а завтра смотри отодвинули то в одну, то в другую сторону. Зависит от того, где живет пограничник. И бывает даже так, что ты и границу не пересек, а уже в другом государстве. Знать надо!

Да еще старичок рассказал про уклад данного государства. Вот ты много видел здесь заключенных, говорил он, только ты и я, а по бумагам числится пару тысяч, потому, что государство должно быть строгое! И на всех арестантов государство выделяет деньги! А наш каземат, ты что думаешь одно учреждение – как бы не так! Это прокуратура – раз. Камера предварительного заключения – два. Следственный изолятор – три. Суд – четыре. Тюрьма, где отбывают срок самые опасные преступники – пять. Отдельный лагерный пункт, где работают заключенные с несколькими бараками и столовой – шесть. Расстрельный пунк – семь. Филиал юридического факультета – восемь. Полицейский участок – девять… и еще две какие-то организации, я их не запомнил. И вот получается больше одиннадцати учреждений! И должностей там – уйма! А ведь на самом деле только наш маленький каземат. Но это хорошо – отсюда и суп с индейкой!

Ибрагим только мотал головой и думал – «Это ж надо! Какое разумное устройство государства!»

Старичок отпросился у старшего надзирателя на неделю, предварительно наловив много рыбы для тюремного начальства. Именно так первый раз дядя Гыба и тетя Луза застали старичка с петухом у себя за сараем. А втрой раз уже не застали, но и детей не оказалось на месте.

## Глава 13. Первые шаги после похорон Андро-Нины

Первые минуты, пока Андро-Нина убегала с места своих похорон, вернее со своей могилы на поповском коне, она почти ничего не чувствовала и почти ничего не соображала кроме того, что нужно бежать! Она смутно помнила похороны мужа, помнила, что заболела, помнила какую-то женщину вливающую ей в рот отвратительную смесь и все смешалось! Она даже не могла ясно осознать, что лежала в гробу и, что ее подлая целительница хотела ограбить – уже, на взгляд целительницы, остывший труп. А она лишь проявила инстинктивную самооборону. Постепенно сознание восстанавливало понятную картину событий. Она не могла сильно возмутиться, потому, что чувствовала постепенный упадок сил. Очень хотелось есть и пить.

Проскакав часа полтора Андро-Нина услышала слева журчание ручейка в зарослях орешника. Заехала, спешилась и привязала коня к стволу ореха. Вышла на дорогу, приложила ухо к земле. Было тихо. Напилась из ручья воды, что бежал между травой и очень захотелось есть. Сводило желудок. На дереве орехов еще не было, но рядом росли заросли иван-чая. Она ломала стебли иван-чая сдирала зубами и руками его неплотную кожуру и жадно поедала мягкую сердцевину. Сил как бы прибавилось, но сильно тошнило. Конь тоже щипал траву.

Проскакала еще часа два и стало рассветать. Вдали показались редкие домики деревни или хутора. Она подъехала к первому попавшему домику, заглянула в окно. Оно было завешано какой-то тряпкой, но чувствовалось что там горит свеча.

Дверь была не запертая. Анро-Нина чуть толкнула ее и дверь открылась. Наступивший рассвет и горевшая на столе свеча позволила различить предметы и оценить ситуацию.

За столом сидели три мужика. Два положив голову на стол дремали, третий бодрствовал. Стояли две пустые бутылки, лежал хлеб, лук и сало. В Андро-Нины от запаха хлеба чуть закружилась голова.

– О, к нам куколка пожаловала! Вот тра-ля-ля! – воскликнул бодрствовавший, остальные подняли головы.

– Мужчины, я очень голодная, продайте мне немного хлеба и сала – и она бросила на стол мелкую золотую монетку из кошелька целительницы. Такой поступок был напрасным!.

– Так у нее еще и золото есть! Ну ка иди сюда, детка, мы ощупаем курочку, где там золотые яички спрятаны? Петро заходи с другой стороны! —

Пока Петро поднимался из за стола она быстро подскочила к говорящему, он был ближе всех, и рубцом ладони со всего маху ударила его по шею с левого бока. Он свалился, даже не крикнув. Но, Петро уже вылез из-за стола и прыгнул к ней, норовя схватить за волосы, но она перехватила своей ладонью его ладонь, скрутила ее, и как бы поддаваясь, прогнувшись назад, силой его собственной, и своим локтем ударила его по подбородку. Он зашатался и с языка потекла кровь. —