Стив Джонс
Одинокий мальчишка. Автобиография гитариста Sex Pistols

Steve Jones

LONELY BOY: Tales from a Sex Pistol

© С. Ткачук, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Я совсем один,

У меня нет дома.

Lonely Boy, Sex Pistols

Вступительное слово от переводчика

Панк – уникальный феномен, давший начало культурно-музыкальной революции во всем мире. Его появлению мы обязаны этим четверым мальчишкам из лондонского рабочего класса. Во многом столь маргинальная субкультура могла зародиться лишь в одной стране: в послевоенной Англии, задыхающейся от жуткой бедности, всеобщей безысходности, жесткого классового разделения, серости и безработицы. Герой книги, Стив Джонс, стал не только свидетелем той эпохи, но и одним из ключевых участников тех событий. «Одинокий мальчишка» – невероятно откровенная и увлекательная история одного из пионеров панк-рока. В книге Стив выворачивает душу наизнанку, рассказывая без прикрас правду, о которой многие всю жизнь предпочитают молчать. Но панк всегда был прямолинейной, искренней и бескомпромиссной музыкой, где нет места лжи, лицемерию и страху перед насквозь прогнившей системой, поэтому и автобиография культового гитариста поражает удивительно простым и доступным языком, полностью лишенным цензуры. Мне, как профессиональному переводчику и лингвисту, книга была интересна обилием английского сленга, жаргонизмов и употреблением знаменитого рифмованного сленга кокни. При работе над книгой я старался по максимуму передать манеру повествования и язык Стива Джонса, поскольку за годы посмотрел / послушал не один десяток интервью гитариста и самой группы, несколько фильмов о Sex Pistols, документальных передач, а также, для более объемного восприятия событий того времени, прочитал две книги Джона Лайдона + книгу, состоящую из интервью со всеми участниками группы. Поэтому хотелось бы надеяться, что данная автобиография даст читателю погрузиться в атмосферу того времени и поможет проникнуться симпатией к героям повествования. Скажу честно, после перевода и прочтения книги я еще долго находился под впечатлением.

Этой группе, как сказал Стив Джонс, было не суждено записать второй альбом и отправиться на гастроли. Им было суждено «разбиться и сгореть». Возможно, все могло бы выйти иначе, если бы не два роковых события: совершенно случайное появление Sex Pistols на вечернем телешоу Билла Гранди и решение уволить Глена Мэтлока – талантливого музыканта, тем не менее сыгравшего роль козла отпущения (сильно выделяющегося на фоне других своими консервативными взглядами, поведением и происхождением), взяв на его место эпатажного, легко поддающегося дурному влиянию Сида Вишеса, который, как и его нерадивая мамаша, употреблял героин и прожигал жизнь. Однако окончательный крах наступил с появлением Нэнси Спанджен, дерзкой омерзительной американки, конченой наркоманки, в какой-то степени забравшей с собой в могилу наивного беднягу Сида (в душе так и оставшегося вечным подростком) и группу с крайне нелепым и вместе с тем эпатажным названием – Sex Pistols.

Как уже было сказано, книга написана простым языком, но, несмотря на доверительно-веселую манеру повествования, нельзя не почувствовать, что глубокие душевные детские раны Стива так и не затянулись. Это не просто книга музыканта одной из легендарных панк-групп, а откровение человека с непростой судьбой, продирающегося к личному и душевному равновесию, которое Стиву удалось обрести уже в более зрелом возрасте, разменяв шестой десяток. И что иронично, произошло это именно в Америке, куда Джонс из Лондона – родного, но ставшего ему таким чужим, – перебрался еще в начале 80-х.

Отдельно хотелось бы сказать про наличие обильного количества сносок (примечаний) в книге. Они даны для того, чтобы читать автобиографию Стива Джонса мог не только человек, хорошо разбирающийся в этой музыке и культуре, но и простой обыватель. В сносках содержатся подробные пояснения о многих группах, телепередачах, молодежных культурных движениях, музыкантах и прочих деятелях культуры того времени. Сноски способствуют лучшему, более глубокому, восприятию материала и полному погружению в текст. В процессе чтения вы увидите, насколько примечания в книге необходимы для создания подробной картины происходившего.

Приятного чтения!

Станислав Ткачук

(переводчик и научный редактор)

Предисловие

Когда мы с ним познакомились, он был подростком. Я не заметила, что он тащил с собой мешок, полный грез и надежд, но так и было. Как и все мы, он хотел играть на гитаре в рок-н-рольной группе. Но ни один коллектив ему не подходил.

Мы зависали с Малкольмом и Вив, прог-рок и вся эта искусственная сахарная вата под названием «Вершина популярности» (Top of the Pops) казались нам бессмысленной устаревшей ерундой. Когда однажды вечером он появился на сцене в нигилистическом прикиде в составе Sex Pistols, образ и суровый вид слегка портили переводные наклейки на его гитаре Les Paul.

Он был фанатом Элвиса. Щеглом. Стилягой.

Девушки питали слабость к этому застенчивому хулигану из Западного Лондона, а он и рад был воспользоваться. (На рассвете с ним было небезопасно.) Когда группа развалилась, он поступил как Лемми и свалил в Лос-Анджелес. Практически без гроша в кармане.

Никто и подумать не мог, что он станет ведущим лучшего радиошоу в Калифорнии. Но ведь Джонси всегда был непредсказуем.

Крисси Хайнд, июль 2016

Часть I. До

Глава 1. Ловкий плут

Детство в Западном Лондоне в 1960-е годы ассоциируется у меня с заборами из профнастила и Фордами «Англия», словно из другой эпохи. Весьма необычное зрелище. Всюду шла стройка и валялся строительный мусор – ощущение, что вокруг все рушится. И перелезть через заборы было не так просто. Высотой они были 2,5 метра и края достаточно острые. Подтягиваясь, легко можно порезать руки. Как будто строители нарочно не хотели, чтобы я туда лез и совершенствовал навыки вождения на находящихся под высоким напряжением бульдозерах, желая в щепки разнести деревянные домики. Сраные эгоисты. Только о себе и думают!

В трущобах Шепердс Буш[1] в те дни редко можно было встретить кинозвезд, хотя телестудии BBC находились буквально за углом. Поэтому, когда однажды в 1960-х в конце моей улицы прошел Джек Уайлд – паренек, сыгравший Ловкого плута в фильме «Оливер!»[2], – я, разумеется, не мог его не заметить. Я и сам к тому времени уже был ловким плутом – по карманам, может быть, не шарил, но умел выгодно загнать украденный велик или совершенно новую железную дорогу, стащив ее со склада в магазине игрушек Hamleys. Но в Джеке я не видел образец преступника. Меня интересовало лишь то, что он знаменит: если бы по моей улице прошла Элси Таннер[3] из сериала «Улица Коронации»[4], я был бы удивлен не меньше.

Мы с ребятами наконец доперли, кто он такой, и стали ходить за ним. Полагаю, в этом не было ничего странного, обычная реакция тринадцатилетнего паренька, увидевшего кого-то из фильма или телика, – желание быть как можно ближе и надеяться, что и тебе перепадет немного волшебства. Но мне всегда приходилось действовать с двойным напором. Один за другим мои кореша расходились, а я все продолжал выслеживать этого мальца, как будто он был какой-нибудь Питер Пэн. Сегодня не могу ответить себе на вопрос, зачем я это делал. Полагаю, я больше них хотел испытать это особенное состояние, которое давал звездный статус.

Джек Уайлд был на пару лет старше меня, но не сильно больше. Выглядел вполне обычно – он был без своей знаменитой шляпы. Просто, когда чувствуешь себя зажатым в угол и, может быть, немного одиноким и видишь кого-то, кто со стороны производит впечатление человека, у которого все на мази, невольно начинаешь думать, что, если стать к нему хоть немного ближе, все будет хорошо и боль уйдет.

Не знаю, что он думал, видя, как я хожу за ним по пятам. Возможно, его это немного раздражало, особенно заборы по обеим сторонам улицы, через которые он никогда бы не смог перелезть и сбежать. Мы с друзьями считались представителями первой волны скинхедов; слушали мотаун, ска и блю-бит, нам нравилась музыка исполнителей вроде Принца Бастера[5], которую мы слышали от детишек из Вест-Индии, живших в округе. И если бы Джек обернулся и украдкой взглянул на меня – пытаясь не привлекать к себе внимания, – то увидел бы, как я быстро шагаю в темно-красных «Мартинсах»[6] с резиновой, почти прозрачной подошвой. Свою первую пару я начищал до блеска. Также на мне, возможно, были модные клетчатые брюки фирмы Sta-Prest или Prince of Wales и одна из накрахмаленных футболок Ben Sherman, за которыми я ходил аж в Ричмонд, чтобы стащить из магазинчика «Лига плюща».

Возможно, Джек облегченно выдохнул, когда через полтора километра я наконец перестал его преследовать. В последующие годы я не раз переступал грань, чтобы сблизиться с теми, кто, как мне казалось, может меня исправить, но к этому времени я еще не начал бухать, поэтому все же какие-то рамки приличия у меня оставались. Совсем скоро Джек Уайлд окажется в Голливуде, но не думаю, что его история будет со счастливым концом. Похоже, многие молодые звезды заканчивают жизнь трагично, разве нет? Слава наносит им травму еще в юном возрасте, но когда кому-то завидуешь, тебе и в голову не приходит, что у них самих могут быть проблемы.

В детстве я любил фантазировать, что у меня другие родители. Видел актеров в фильмах и телешоу и думал: «Почему я не могу быть в их семье?» Диана Дорс, которую считали английской Мэрилин Монро, была одной из них. Я годами размышлял о том, как было бы здорово иметь такую мамочку: «Заберите моих предков, а меня отведите к Диане». И я даже не думал о том, что она настоящая секс-бомба, еще не дорос до таких мыслей. Мне просто не нравилась моя дерьмовая жизнь, и я искал любую возможность свалить из чертовой дыры, в которой жил.

Не то чтобы у меня было ужасное детство. Часто слышишь жуткие истории о том, как дети страдают от гораздо большего насилия и жестокого обращения, чем доставалось мне, и я ни в коем случае не ставлю себя в один ряд с ними. Но знаю, что в детстве мне хорошенько подпортили психику – я до сих пор не оправился. Разумеется, химия в мозгу каждого человека – разная, поэтому одни могут испытать нечто крайне ужасное и не пострадать психологически, а другие – жить как у Христа за пазухой, но при этом считать, что с ними жестоко обходятся. Я могу рассказать лишь о своем опыте и, учитывая, насколько хреновая у меня память, не могу быть на сто процентов уверен в некоторых произошедших событиях.

Понятия не имею, как будет выглядеть моя история на бумаге. Прежде всего, никакой повестки дня у меня нет, за исключением некоторых моментов, которые хочу сразу же прояснить и надеяться, что мне удастся объяснить, насколько связаны друг с другом разные стадии моей жизни. В чем я точно уверен, так это в том, что после всего этого не выйду сухим из воды.

Помнишь эпизод в фильме «Заводной апельсин», когда главного героя заставляют держать глаза открытыми и чувствовать себя как дерьмо каждый раз, когда он вспоминает, какой же он безнравственный мудак? Нечто похожее я испытывал, когда писал эту книгу. Безусловно, меня никто не заставляет ее писать, и в жизни было много классного, но сегодня противно вспоминать старые выходки и поступки, меня чуть ли не тошнит от мысли о том, до какой мерзости я был способен опуститься.

И пусть прошло уже полжизни с тех пор, как я в первый раз бросил пить и принимать наркотики, я по-прежнему иногда просыпаюсь в холодном поту, думая о том, что творил, и гордиться здесь совершенно нечем. Но если бы я делал из мухи слона, возлагая на себя ответственность за каждое свое новое преступление против человечества, книга очень быстро бы тебе наскучила. Поэтому с первых же страниц должен попросить тебя поверить мне на слово, что сегодня я стараюсь не быть совсем уж конченым мудаком, а если кто-нибудь захочет меня осудить, пусть сделает это после финального свистка.

Могу пообещать лишь одно – никому не собираюсь читать мораль и призывать завязать с алкоголем и наркотой. Если кто-то хочет поймать кайф – мне насрать. Я свое уже попробовал, теперь твоя очередь – нажрись до беспамятства и доведи себя до ручки, если так хочется. Конечно же, если другим мой опыт покажется близким и каким-то чудом поможет стать не таким засранцем, каким был я, тогда прекрасно. Но я не хочу, чтобы ты думал: «Ой, да этот уебок сам был лютым рок-н-рольщиком, а теперь учит других, как жить». Нахуй эти нравоучения. Этого мне хочется меньше всего. И если я, пойдя по стопам Джека Уайлда, в итоге оказался в Голливуде, это совсем не значит, что я тоже купил билет в один конец в страну грез и фантазий.

Пройдет еще несколько лет, и я встречу собственного Фейгина[7], также известного как Малкольм Макларен (которому, к слову, нравилось все это диккенсовское дерьмо). И как только это произошло, возникло ощущение, что старина Джек передал эстафету, незадолго до того, как наша веселая группа музыкантов-беззаконников словно в последний раз стала рыскать по карманам звукозаписывающих компаний. Но к тому времени, как до нас дошло, что наш вороватый Свенгали[8] потратил все награбленное добро на фильм «Великое рок-н-рольное надувательство»[9] – где объясняется, что идея создать панк, оказывается, принадлежала ему, а мы всего лишь кучка сосунков, не умеющих играть, – мы сами остались в дураках.

А что касается жалкого противного засранца с приятной мордашкой, которому вечно мало… слушай, давай ненадолго оставим Джонни Роттена в покое, ладно? Он уже не раз высказывался. Может быть, даже чересчур много. Теперь моя очередь. Безусловно, без Джона – или Малкольма, Куки, Глена или даже Сида – Sex Pistols бы не появились, но фундаментом стало именно мое дерьмовое воспитание. И я не выделываюсь. Факты – вещь упрямая.

Глава 2. Первая папироса

Родился я в 1955 году – приблизительно в то же время, что и рок-н-ролл. Чувство ритма унаследовал от мамы, Мэри Джонс, которая была стилягой, потому что, когда она отжигала во Дворце танцев «Хаммерсмит», я сидел в ее чертовой утробе.

Модницы – и модники[10], коим был мой батя – стали первыми в длинной веренице культовых молодежных движений Британии, которые слегка помогали оживить послевоенные годы. Название «тедди-бой» было сокращением от стиля одежды эпохи Эдварда, который они предпочитали (вроде зауженных брюк и длинных курток из драпа). Они первыми начали отрываться под песню Rock Around the Clock, когда вышел фильм «Школьные джунгли» (1955). Неудивительно, что у меня столь мощная связь со всеми старыми рокерами того времени – конечно же, это Эдди Кокран[11], но не только он.

Лет до шести детство мое проходило довольно спокойно. Ладно! Короче, батя взял да и свинтил, особо не парясь и не дожидаясь моего рождения, а в то время ни в коем случае нельзя было быть тем, кого принято называть «ублюдком». Но вины отца здесь нет. Полагаю, как только он узнал, что мама залетела, тут же свалил. И обстановка в доме казалась мне совершенно нормальной – ущербным я себя не чувствовал. Скорее, даже наоборот. Ты, возможно, спросишь: «Откуда ребенок может знать, что такое “нормальный”, если даже сравнить не с чем?» Но, наверное, просто интуитивно ощущаешь. У меня было так.

Мы с мамой жили с бабушкой Эдит и дедушкой Фредом в квартире на третьем этаже на Риверсайд-Гарденс, в Хаммерсмите. Это такой большой кирпичный жилой район массовой застройки рядом с мостом. Если ехать из Лондона в аэропорт Хитроу по дороге на запад через эстакаду, то слева можно увидеть «Хаммерсмит Одеон» – или «Аполло», как его сегодня называют. Когда съезжаешь с эстакады на магистраль, наши квартиры будут справа. Возможно, все уже по-другому, но когда я последний раз там был (в 2008 году), изменений не заметил.

В квартире жили не только мы вчетвером, а еще трое детей моих бабушки и дедушки. Я спал в люльке у изножья кровати, на которой дрыхли мама со своей сестрой Фрэнсис. У бабушки с дедушкой имелась своя комната, а дальнюю комнату занимали два моих дяди, Барри и Мартин. Квартира была угловая, поэтому одно большое окно выходило на эстакаду, ведущую к «Одеону» (позже, когда я стану старше, она окажется местом нескольких памятных приключений), а другое окно выходило на противоположную сторону. Лифтов не было, поэтому приходилось подниматься по ступенькам. В общем, тот еще гадюшник. Настоящий район массовой застройки викторианской эпохи – неплохое жилье для обычных работяг, которые могли заработать на хлеб с маслом.

Правда, не знаю, как семья Джонсов умудрялась не отставать от остальных, потому что дед был ленивым мудаком. Поговаривали, что он откосил от Второй мировой, засунув ногу под трамвай и сильно ее покалечив. Не знаю, правда это или нет, но все то время, что я там жил, дед ни дня не работал. Может быть, из-за той же травмы, благодаря которой откосил от армии.

Пока бабушка ходила на работу и драила чужие дома, дед просто сидел на стуле и весь день курил папиросы. Но ему все же удалось прикупить себе тачку – «Остин A40», который заводился с помощью ручки. Припаркованная во дворе прямо под окнами, машина считалась показателем положения в обществе, пусть даже эта колымага вечно ломалась, когда дед пытался отвезти нас в Брайтон. Выходит, не так уж и сильно покалечена нога, раз он мог водить. Помнится, иногда он усаживал меня себе на колени и давал порулить на парковке – мой первый опыт вождения, еще до совершеннолетия; может быть, поэтому я так люблю машины.

Большинство моих воспоминаний о тех временах счастливые и радостные. Помню, как бабушка мыла меня в раковине или готовила старомодные пудинги на сале[12], когда накрывала миску полотенцем и обвязывала веревкой. Бросала в тарелку изюм, а затем поливала все это сиропом из зелено-золотистой жестяной банки с надписью Tate & Lyle. Многое из того, что произошло на прошлой неделе, тут же вылетело из головы, но я до сих пор, спустя пятьдесят пять лет, помню этот восхитительный вкус пудинга на языке, будто ем его прямо сейчас.

Бабушка меня не баловала, просто делала то, что и любая бабушка (или родители, если на то пошло), – воспитывала, я полагаю, растила, так это вроде называется. В это время я не очень хорошо помню маму, хотя она была рядом. В квартире жило очень много народу, поэтому легко можно было кого-то упустить из виду, но я хорошо помню, как бабушка делала уборку, и готовила ужин, и следила за тем, чтобы все были одеты и накормлены. Она была замечательной.

Сложилось ощущение, что мальчиков бабушка любила больше, чем девочек, и ее сыновья, возможно, никогда не были обделены вниманием. Может быть, маме и не нравилось, что, когда я был мелким, бабушка относилась ко мне со всей душой, теплом и любовью. Глядя на это, мама ко мне охладела.

Об отце я знал лишь то (помимо того, что он был стилягой и именно так они с мамой и познакомились), что звали его Дон Джарвис и он был боксером-любителем из Фулхэма. Это единственное, что мне рассказывала мама. Думаю, до меня быстро дошло, что она не горит желанием говорить на эту тему, хотя помню, что ходил с ней в здание какого-то суда, будучи совсем мелким, и мама надеялась получить от отца хоть какие-нибудь деньги. Вряд ли ей это удалось, потому что они не были женаты, и, выйдя из здания суда, мама начала ныть, жаловаться и причитать.

У нас в семье вообще любили поныть, но и смеялись мы немало. Дед был старым угрюмым придурком, но забавным. Сажал к себе на колени – это было нормально, никаких пошлостей – и затягивался папиросой, а потом держал ее прямо у меня перед лицом. Я обожал этот запах. Вдыхать дым было невероятно круто, непередаваемые ощущения, когда ты еще ребенок. Когда дед клал эту штуку обратно в комод, я кричал: «Где ма папироска? Где ма папироска?» Самокрутка была у деда не для особого случая, а на все случаи жизни.

Теперь я понимаю, что это, возможно, и стало причиной моей первой зависимости. Не думаю, что мне нравился только никотин – скорее, то, что дедушка выдыхал дым, поскольку знал, что мне нравится за этим наблюдать. Как бы там ни было, я реально постоянно требовал папироску, и довольно скоро перешел на пачку Players No. 6, как только стал старше и смог покупать себе сигареты (правда, сначала попробовал «Голуаз», так как слышал, что их курит Ронни Вуд[13]; классные крепкие сиги). Спустя несколько лет, сидя на героине, я выкуривал пять пачек в день. Когда ты под дурью, то куришь больше. Как будто одной сраной наркоты недостаточно.

Разумеется, сегодня мало кто из предков рекомендует своим отпрыскам ходить с сигаретой во рту, но для меня это было неотъемлемым атрибутом счастливой и беззаботной юности. Отличные времена. И пусть маму нельзя было назвать сильно заботливой, но, мне кажется, на той стадии ладили мы вполне нормально. Однажды она купила мне совершенно новые «Теско» – дерьмовые джинсы – и парусиновые кеды а-ля Converse. Если я вдруг получал новые шмотки, радости не было предела: как только я надевал свежее тряпье, то пребывал на седьмом небе от счастья и чувствовал, что теперь могу идти по кварталу, высоко задрав нос.

В нашем районе реально чувствовался дух коллективизма. На углу находилась пивнушка, а рядом – магазин спиртных напитков, и, когда мы сдавали бутылки лимонада R. White’s, чтобы немного заработать, я садился возле паба и с улицы слушал, как парень играет на пианино. Это один из первых случаев, когда я осознанно стал воспринимать музыку, хотя в будущем их будет довольно много (и не всегда осознанных).

Еще я любил ходить на утренний сеанс в кинотеатр ABC, находящийся буквально за углом на Кинг-стрит, чтобы посмотреть «Коммандо Коди» и другие мудацкие субботние сериалы. Я предпочитал последний ряд, потому что так чувствовал себя комфортнее и не хотел сидеть рядом с остальными ребятами, и мне почему-то нравилось, когда в перерыве между фильмами в зал выходил мужик и спрашивал: «Ну что, детки, как вам?» Затем все шли домой, а на следующей неделе тебя ждал космический корабль, который держался на едва видимых нитях.

То были одни из счастливейших дней в моей жизни. В районе я завел себе несколько друзей и пошел в начальную школу Флора-Гарденс в Парке Рэйвенскорт[14] в конце улицы. Бабушка и дедушка во мне души не чаяли. Все было хорошо.

Думаю, я бы все равно стал алкоголиком, даже если бы у меня было другое воспитание и я бы остался с бабушкой, уплетая ее стейк пироги с почками[15] до тех пор, пока не смог бы уйти из дома и жить самостоятельно. Среди мужчин в семье было несколько жестких алкашей, поэтому с первых же дней меня наградили дурной наследственностью. Как говорится, гены сильнее воспитания. Их пальцем не заткнешь. Это никак не связано с теми событиями, которые произошли в моей жизни, просто я такой или, по крайней мере, так считаю. Но вряд ли бы Sex Pistols когда-нибудь появились – во всяком случае, без меня, – если бы не дальнейшие мои приключения. Помимо всего прочего, я бы не стал отчаянно стремиться к лучшей жизни, если бы меня все устраивало.

Глава 3. Вонь от резины

В общем, я наслаждался детством, выглядывал из окна на эстакаду Хаммерсмит, никого не трогал, как вдруг появляется этот тип, и жизнь принимает тяжелый оборот. Звали его Рон Дамбагелла, и, кажется, мама познакомилась с ним на работе. Она сменила несколько подработок. Помнится, работала «телефонисткой» – на самом деле протирала в офисах телефоны от харчи, и вряд ли это доставляло ей удовольствие. Но потом нашла нечто более постоянное на фабрике по производству резиновых компонентов – не знаю, для обуви или кухонных плит. Может быть, и для того, и другого.

Как бы там ни было, спустя некоторое время ее перевели в мастерскую поменьше под арочными сводами, прямо рядом с Флора-Гарденс, моей первой школой. Думаю, этот мужик заправлял тем местом, и помню, что они с мамой всегда работали там одни, потому что как только начали встречаться, мама мне гордо заявляла: «Рон – наш начальник», а я думал: «Чей – ваш? Там, кроме вас двоих, никого больше нет!» Но пришлось спросить об этом тетушку Фрэнсис, потому что с мамой мы не общались несколько лет, а я хотел убедиться, что ничего не привираю и все говорю как есть. Фрэнсис сказала, что там были и другие работники. По-видимому, старик Рон (а он был стариком – почти на десять лет старше мамы) имел репутацию человека, «флиртующего» со своими сотрудницами.

Мне придется во всех подробностях рассказать о том, что произошло в течение следующих нескольких лет, и кое-что из этого, возможно, будет тяжело и не очень приятно читать тем, кто к этому причастен. Но хочу с самого начала сказать, что делаю это не для того, чтобы выставить маму в дурном свете. Мне совершенно не интересно поливать ее грязью (другое дело – мой отчим). Я понимаю, что жизнь у мамы была не сахар. Она родила меня совсем юной – ей и двадцати не исполнилось; отец бросил ее еще до моего рождения, и она, может быть, заведомо поставила на себе крест, посчитав, что вариантов у нее немного, поэтому я понимаю, почему она, возможно, понизила планку. Наверное, думала: «Кому я теперь с ребенком нужна? Женщина с прицепом, и лучше мужика я все равно не найду». Мама не была глупой серой мышью. Наоборот, весьма современной женщиной – красила волосы в пепельно-белый, да и буфера у нее были огромные, – Рон, наверное, поверить не мог своему счастью.

Впервые я почувствовал что-то неладное, когда мы с мамой шли в школу по Кингc-роуд – обычно она отводила меня туда по дороге на работу – и вдруг мы остановились на перекрестке. Не скажу точно, произошло это на самом деле либо с годами мне стало так казаться, но помню, как от ветра задрался мамин плащ, и мне показалось, что под ним ничего нет – ну, может быть, чулки, но юбки не было. Я потом вспоминал этот мимолетный эпизод и, став старше, задавался вопросом: а может быть, они там на работе развлекались? Однако на тот момент мне было всего шесть, но скоро весь мой мир накроется медным тазом.

Не успел я опомниться, как этот мужик Дамбагелла приперся к нам домой. В квартиру бабушки он никогда не приходил, но, видимо, мама хотела найти себе нового мужика еще и для того, чтобы жить отдельно и побыстрее съехать. Поэтому пришлось распрощаться с беззаботным детством в компании любимых бабушки и дедушки и начать дерьмовую жизнь в однокомнатной подвальной квартире на Бенбоу-роуд, 15, в Шепердс Буш. Находилась она не дальше, чем в паре километров от моего прежнего жилья – даже школу менять не пришлось, – но тогда казалось, что мы переехали на другой край света.

Отвратительное место. Мрачное, сырое, ужасное, и я спал на ебаной раскладушке у изножья кровати, на которой дрыхли мама с Роном. Сортир располагался на улице, и, когда в гостиной ставили оловянную ванну, первой в этой грязной воде мылась мама, затем отчим, а потом уже я.

Годы спустя я рассказывал американцам, что значило в то время быть бедным в Британии, но, похоже, до них так и не дошло. Не помню, чтобы у нас был холодильник или телевизор, даже душа ни у кого не было, а горячую воду наливали в умывальник с висевшим над ним бойлером Ascot. Ты вставлял деньги в счетчик, чтобы включить радиатор, а большинство жителей выламывали замочек и продолжали совать одни и те же 10 пенсов. Помню, когда в конце 1970-х я впервые поехал в Америку, мне казалось, что даже бедняки, которые находились на самом дне, принимают как данность то, что я всегда считал роскошью.

В нашем районе было нормой закрывать глаза на периодическое воровство. Если люди с трудом сводили концы с концами и могли что-нибудь время от времени украсть, но при этом не попасться, может быть, на них и смотрели косо, но никто не имел к ним никаких претензий. Все мы жили на прожиточный минимум – одним словом, были бедны как церковные мыши. И теперь я понимаю, почему, когда вся семья ездила в супермаркет Tesco на Кинг-стрит, я иногда видел, как под куртку или пальто запихивали продукты. Может быть, в доме ничего не осталось на ужин и это единственный способ прокормить семью. Однако в то время я этого не понимал. Может быть, потому что никто это не обсуждал, и я думал: «Какого черта здесь происходит?»

А бывало, в Tesco устраивали какие-нибудь конкурсы – на весь магазин по громкой связи объявляли номер, и, если повезет, можно было выиграть приз. Не знаю, как так получилось, но мама с Роном, видимо, кого-то знали в магазине, потому что довольно часто слышали свой номер и забирали выигрыш, но почему-то было очевидно, что все подстроено, и другие на них ворчали. Это было похоже на фарс и довольно унизительно, но опять же мне никто ничего не объяснял, поэтому все это сбивало меня с толку.

Нечто похожее произошло в школе Флора-Гарденс, когда нам задали нарисовать картинку и на следующий день принести в класс. Один из братьев мамы – кажется, дядя Барри – нарисовал что-то крутое и сказал: «На вот диржи – завтра пакажешь», но когда на следующий день я принес это в класс, учитель сразу же все просек. Барри, конечно, не художник и рисовальщик, но мне было до него далеко. По прошествии лет могу сказать, что из-за этой ситуации мне стало стыдно, но в то время я считал себя чуть хуже остальных детишек в классе.

Дома было то же самое. Я всегда был на вторых ролях, меня вечно задвигали, а мама всячески пыталась сделать так, чтобы Рон был счастлив. Складывалось ощущение, что я с ним соревнуюсь – с отчимом – за то, чтобы удостоиться внимания матери, но я заведомо знал, что мне не выиграть. Я не говорю, что мама наслаждалась властью и положением, но иногда казалось, что происходит именно так. Ребенком не воспринимаешь родную мать так же, как окружающие. Тебе и в голову не приходит, что у нее скверный характер и она просто может творить какую-нибудь херню и косячить, как и все. Поэтому, когда начинаешь понимать что к чему, справиться с этим довольно сложно.

Лишь совсем недавно я начал видеть в ней, как и другие, человека, а не просто маму. Мне бы хотелось знать, что ею двигало и каким было ее детство, но вряд ли она знает, с чего начать, если вдруг зайдет разговор. Я несколько раз пытался начать эту беседу, когда мы все еще общались, но мама очень быстро соскакивала. Если я пытался спросить ее о том, какими родителями были для нее мои бабушка с дедушкой, казалось, ей становилось жутко некомфортно, как будто произошло что-то плохое. Но согласись, если бы все было хорошо, она бы, наверное, с радостью рассказала? Однако в случае с мамой ничего неизвестно.

Она говорила: «Не забудь перед выходом на улицу задницу вытереть и надеть чистые трусы… а то вдруг что-нибудь случится. Не хочу, чтобы врачи потом думали, что у тебя мать нерадивая». И казалось, ее беспокоило только это – не то, что ты попал в неприятность и «в порядке ли ты, сынок?», а главное, чтобы жопа была чистой, и не дай бог кто-нибудь подумает, что меня плохо воспитали. Главное – не выглядеть несуразной матерью.

Во многом это связано с классическим английским менталитетом: «А что подумают соседи?» Но я всегда отвечал: «Да кого ебет, что они подумают?!» Тем не менее так воспитывался весь британский рабочий класс, и тебе постоянно промывали мозги, объясняя, что ты перед всеми должен извиняться за то, что живешь в этом дерьме. «Просто заткнись и живи с этим, пусть богатые будут богатыми, а бедняки – бедняками. Генрих XVIII живет в замке, а все остальные ползают в своих крошечных грязных бараках».

В какой-то степени появление Sex Pistols положит конец такому мышлению, но даже сейчас я довольно часто впадаю в это состояние. Иногда, принижая свои достоинства и недооценивая себя, я чувствую, как возвращается это мнимое ощущение собственной ущербности – «Ой, да все нормально, буду довольствоваться малым, так как не имею права попросить что-то лучше». Эта дрянь сидит глубоко внутри меня.

О Роне мама рассказывала не больше, чем об отце, – а ничего хорошего про папу она сказать не могла. Только то, что он был конченым мудаком и не платил алименты. Кажется, до знакомства с матерью Рон жил в Восточном Лондоне, и мне почему-то казалось, что у него была дочь, правда, я никогда ее не видел. Позже я узнал, что, начав встречаться с мамой, он все еще был женат, и это вполне объясняет, почему они так и не расписались, хоть и жили вместе, пока несколько лет назад он не умер. Стало быть, они по-своему любили друг друга.

Глядя на его смуглую кожу, черные как смоль волосы и иностранную фамилию, у меня появилось предположение, что Рон, может быть, родом из Италии, а может быть, из Турции или Греции – в нем вполне могло быть что-то греческое, – но об этом мама тоже ничего не говорила. Да не только об этом. Своими поступками и поведением Рон ясно дал понять, что предпочел бы, чтобы меня не было рядом, а он смог бы нормально проводить время с мамой. Я быстро научился не задавать лишних вопросов, потому что совать нос куда не просят, видимо, было не принято. Лишь в последние несколько лет я начал находить ответы на некоторые вопросы, которые ребенок, росший в обычной, нормальной семье, даже и задавать бы не стал.

Мне часто было интересно, что бабушка и дяди думали о Роне, так как мне казалось, что в нашей семье он особой популярностью не пользовался. Поэтому я спросил тетушку Фрэнсис, было ли это из-за того, что в семье осуждали внебрачные связи с Роном, и она ответила, что скорее дело в том, что братья с сестрами были не так близки. Еще она сказала, что дед был старым угрюмым дураком, который безвылазно сидел дома, но если ему предлагали сходить на Бенбоу-роуд, 15, то я его понимаю.

Добровольно уж точно никто бы не вернулся в эту грязную хату. Все то время, что я, будучи ребенком, жил с мамой и Роном, ни разу не припомню – прожив несколько лет в подвале на Бенбоу-роуд, мы переехали в квартиру в том же доме, но несколькими этажами выше, а потом уже маме дали муниципальное жилье в лондонском районе Баттерси, – чтобы к ним приходили друзья или родственники. Мне казалось это странным и до сих пор кажется. Я не говорю, что мама с отчимом были как те убийцы с болота[16], но Ян Брэйди и Майра Хиндли, возможно, приглашали гостей чаще.

Мастерская над железнодорожными путями, которой руководил Рон, была еще хуже. Безусловно, вины Рона и мамы в этом не было – они там работали явно не ради удовольствия, – но я терпеть не мог туда мотаться, хотя иногда приходилось. Там жутко воняло резиной, а из-за арочного свода и кирпичных стен складывалось ощущение клаустрофобии, а еще там стоял огромный агрегат, из которого валил пар, и сама эта штука весь день штамповала резиновые прокладки. Она издавала такой ужасный шум, что никого не было слышно вокруг. Все это напоминало эпизод из фильма «Голова-ластик» (1977).

Слабый лучик солнца, пробившийся в мою жизнь во время этого мрачного и депрессивного периода, все же согрел меня в день, когда мне купили собаку. Это был мелкий пес, но звали его Брюси, и мы с ним очень быстро стали близкими друзьями. Охуительная была собака, и он меня реально любил, но однажды я вернулся из школы и больше его не видел. Мама просто сказала: «Ой, да убежал твой Брюси».

Она так и не объяснила, что с ним случилось, поэтому я предположил, что они просто от него избавились, ведь с ним слишком много возни. Мне казалось, что я следущий и произойти это может в любой момент, пока я живу на Бенбоу-роуд. Пару раз так и было.

И здесь провалы в памяти становятся еще больше – видимо, я был настолько расстроен происходящим, что мозг пытался это подавить. Тетушка Фрэнсис ничем помочь не могла, потому что, как я уже упомянул, потеряла с нами связь, как только мы переехали в Шепердс Буш. Позже, уже в подростковом возрасте, меня по различным причинам отправляли в несколько разных учреждений (по большей части это было связано с воровством), и я все очень хорошо помню, но однажды, после того как мы переехали на Бенбоу-роуд, меня отвезли в одно место, и я понятия не имею что – и где – это было и почему меня туда определили. Память ни к черту.

Точно знаю, что находилось это где-то за городом и провел я там около недели. Вряд ли это была какая-нибудь исправительная колония. Скорее, какой-то детдом, так как мама, возможно, не могла за мной присматривать, а другие не горели желанием меня брать, потому что со мной было слишком много мороки. Но не то чтобы я к этому времени уже стал лютым хулиганом – когда меня туда определили, я был еще совсем мальчишкой.

Однако отчетливо помню, когда я туда приехал, в корзине в коридоре лежал выводок котят. Все вы, кошатники, лучше отвернитесь – не хочу уже в самом начале книги настраивать против себя, множество кисок еще не раз окажется в опасности, – но я был пиздец как зол из-за того, что приходилось там торчать, поэтому пытался их душить. Эти бедные мелкие засранцы родились всего несколько дней назад, а уже успели испытать на себе руки психологически травмированного ребенка, хватавшие их вокруг шеи. С радостью могу сказать, что ни один котенок не пострадал, но мне чертовски не хватало Брюси.

Когда ты молод, мозг еще формируется, и когда ото всех изолирован и пытаешься к кому-то привязаться – пусть даже это всего лишь животное, – а потом тебя этого лишают, бесследно такое не проходит. Вдруг ощущение того, что ты что-то значишь, просто исчезает, и уже ни на что не надеешься. Когда шрам затягивается, он становится шершавым. Неудивительно, что я не мог начать нормальные отношения с женщиной… хотя об этом пока рано.

Чувствуя себя жалким ущербным говном, я стал еще больше отставать в школе и скатываться. Читать и писать я все равно не умел. Когда открыл для себя детские комиксы с небольшими историями вроде The Hurricane или The Topper, приходилось довольствоваться лишь картинками. Но чем больше я становился несчастным, тем больше страдал херней – до тех пор, пока в конечном счете меня не оставили на второй год за неуспеваемость.

Сегодня у меня бы, возможно, довольно быстро выявили дислексию и/или СДВГ[17], но тогда не существовало такого понятия, как «ребенок с отклонениями в развитии». Ну, по крайней мере, в тех школах, куда я ходил, никто не пытался найти ко мне индивидуальный подход. Полагаю, я выглядел вполне обычным ребенком. Может быть, чуть более придурковатым, чем остальные. Дело в том, что слова, которые я читал на бумаге, тут же вылетали из головы. Даже сейчас, уже будучи взрослым, сколько бы я ни пытался научиться нормально читать и писать, по-прежнему не могу сосредоточиться – то есть мозг, вместо того чтобы воспринимать прочитанную информацию, начинает думать о носках или еще какой-нибудь херне.

Я никогда не хвалился тем, что за всю жизнь не прочитал целиком ни одной книги. Всегда этого стеснялся и чувствовал себя неловко, и это еще одна причина, по которой на уроках я не мог сосредоточиться ни одной ебаной секунды. После всех этих нелепых ситуаций мне стало проще найти способ абстрагироваться от реальности, нежели столкнуться с ней лицом. Никто не говорил: «Может быть, у него дислексия». Ни в школе, ни, разумеется, дома, где от меня и так уже не ждали ничего хорошего в плане оценок и успеваемости. Видимо, учителя считали, что мой удел – заниматься херней и попадать в неприятности, что я и делал. Не думаю, что они предвзято ко мне относились, просто то, чему они обучали, мне на хер не сдалось. Я не имел к этому никакого отношения.

Глава 4. Педофил в подземном переходе

Прямо перед нашим переездом на Бенбоу-роуд со мной приключилось пару странных ситуаций, о которых я забыл тебе рассказать. Любой, кто думает, что эта книга пока больше напоминает «Мэри Поппинс», – что ж, вот теперь начинается жесть в стиле Дэвида Линча[18].

Наряду с более знаменитыми достопримечательностями района Хаммерсмит – кинотеатр «Одеон», танцевальный зал «Палаис», эстакада, мост и Бродвей – еще одним резидентом нашего района был местный педофил. В каждом районе такой найдется (и обычно, к сожалению, не один). Полагаю, каждый «патрулирует» свой участок так же, как городские лисы, и территория этого типа охватывала даже Шепердс Буш, который потом станет значимым местом… поэтому просто возьми этот «зловещий факт» себе на заметку.

Однажды – и произошло это, когда я все еще жил в Риверсайд-Гарденс, потому точно знаю, что мне было не больше шести, – какой-то парень пытался заманить меня в подземный переход под эстакадой Хаммерсмит. И не конфетами и шоколадками, как говорилось на плакатах «не доверяйте незнакомцам». Этот извращенец вырывал страницы из каталога женского нижнего белья и бросал их передо мной, как бы оставляя за собой след, – как ебаные хлебные крошки в сказке «Гензель и Гретель»[19].

Я часто задавался вопросом: «Откуда он знал, что я клюну?» Не стоит забывать, что я жил в доме у бабушки и горя не знал. Со мной еще не приключилось ничего плохого, и я только пошел в школу. По сути, я все еще был невинным ребенком. Однако этот тип почему-то не сомневался, что я пойду за ним. Может быть, от одних детишек исходит больше сексуальной энергии, чем от других, и они меньше уязвимы перед хищниками. То есть ощущение, будто на тебе особенная метка, которую видят только они.

По той или иной причине я был одним из таких детей. Мне следовало бы задуматься: «Почему этот стремный тип вырывает страницы из журнала и кладет на ступеньки?» Но в сексуальном плане я уже был развит не по годам, поэтому мне стало жутко интересно. Я отчетливо помню, где это произошло: на ступеньках под эстакадой в сторону Чизика, если идти к Темзе. Он пытался победить меня на моей же территории и вывести из зоны комфорта.

Я не хотел с ним идти, но не терпелось схватить фотки телочек, от которых я по непонятным мне причинам возбуждался. Я последовал за ним в переход, оказавшись в темноте, а затем – и я очень хорошо это помню – в дальнем конце тоннеля увидел за его спиной свет от противоположного выхода. Тоннель был недлинным, проходил под дорогой, но я видел, как этот тип поднимается по ступенькам, и просто подумал: «Да ну на хер, пойду-ка я домой». Я твердо решил остаться на своей территории, и надо ли говорить, что это было очень верным решением.

Приблизительно в то же время со мной приключился еще один странный случай. И опять мы все еще жили с бабушкой, поэтому я пока не познал ни бед, ни горя. Но как-то раз я играл во дворе с детворой, как вдруг незнакомая девчонка – не сильно старше меня – сняла трусики. Может быть, у нее были проблемы дома или для некоторых детишек шести лет такой эксгибиционизм вполне считался нормой. Не знаю. Одно скажу точно – отреагировал я совсем не так, как остальные дети. Она опустила трусики, и я увидел ее маленькую мерзкую задницу. Остальные дети, смеясь, убежали, а я просто стоял и глазел на нее. Язык проглотил – это было чертовски сексуально. Она сама стояла не двигаясь. Мы не трогали друг друга, но я стоял, будто в трансе, так долго, что, когда наконец пришел в себя, какой-то наглый пизденыш успел угнать мой велик.

Позже, когда я анализировал свою жизнь и пытался понять, каким образом мое воровство связано с чувством возбуждения, оказалось сложно забыть тот случай с девочкой во дворе. Но все это сидит очень глубоко во мне, и, как только решаешь копнуть, пытаясь понять, что к чему, приходится быть осторожным, чтобы не прийти к очевидным выводам. Терапевты любят затрагивать такие темы и говорить, что из-за этого все беды, но жизнь не настолько проста. Один сраный проныра даже предположил, что в последующие годы я столько напиздил, пытаясь восполнить потерю велика!

Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, почему я таким стал. А был еще случай на качелях на школьной площадке. Я качался, а вокруг меня стояли девочки и смеялись. Девчонкам я вообще нравился, потому что был милым, даже притом что в их присутствии жутко стеснялся – пока не открыл для себя алкоголь. Но я, безусловно, был одним из крутых парней, поэтому не привык, когда надо мной глумятся. Понятия не имею, почему они смеялись, а потом до меня дошло – из шорт торчал член. Мне стало ужасно стыдно и неловко, потому что я не знал, как заставить их прекратить смеяться. Разумеется, потом-то, с годами, я узнаю как, но до этого еще несколько лет.

Был еще один случай подобного рода, о котором я, видимо, должен буду сказать, хотя не хотелось бы. Но я ведь стараюсь честно рассказывать о прошлом – все или ничего. Мы с мамой шли по главной улице Хаммерсмита. Казалось, уже наступила ночь или, может быть, ранний зимний вечер, а мне тогда было лет семь или восемь. Так или иначе, магазины закрыты. Но где-то на Кинг-стрит мама остановилась возле магазина нижнего белья, чтобы посмотреть товары на витрине. Особо не думая, мама толкнула переднюю дверь, и оказалось, что продавцы, уйдя домой, ее не закрыли. Внутри никого не было, поэтому все, что она себе обычно не могла позволить, можно было забрать в хорошие руки. Мама реально удивилась и пребывала в восторге – помню, она сказала: «Ни хера себе!» – да, не просто поглазеть зашла, как обычно.

Не нужно быть телочкой-психиатром из сериала «Сопрано», чтобы понять, что внимание со стороны мамы, ее брань, нижнее белье на витрине и чувство возбуждения оттого, что можно просто взять что хочешь и уйти, оказало определенное воздействие на мое половое созревание. Но если говорить о мутных водах, то мне еще предстоит поймать в этом грязном пруду огромную щуку.

Забудь про педофила в переходе. Нередко стоит опасаться именно того, кто живет с тобой под одной крышей. По крайней мере, в моем случае было именно так. Мы уже несколько лет жили на Бенбоу-роуд, и вдруг отчим стал ко мне приставать. Мне было лет десять или одиннадцать, потому что к тому времени мы уже переехали на несколько этажей выше, в более просторную квартиру, с туалетом и ванной комнатой. По сути, мы постепенно начинали жить как нормальные люди, правда, мне так не казалось.

Когда это произошло, мама лежала в больнице. Насколько я помню, у нее случился выкидыш, и ей пришлось некоторое время провести в палате. Не уверен на сто процентов, что было именно так, но что-то припоминаю. Не знаю, сколько мы жили вдвоем с отчимом. Фрэнсис думала, что меня на это время отправили в детдом, но если и так, то уже после того, что сделал со мной этот озабоченный мудак.

Однажды ночью Рон лежал в кровати и вдруг позвал меня к себе. Он меня, в общем-то, и не замечал, только если ему совсем уж не приходилось это делать, но, когда обращался ко мне напрямую, обычно становилось немного не по себе. Поэтому я не собирался ему отказывать, пусть даже не было причины думать, что из этого выйдет что-то хорошее (и оказался прав). Короче, не успел я зайти к нему в спальню, как он стал силой просить меня ему подрочить. А я ведь совсем мальчишка. Откуда мне, блядь, знать, как это? Я понятия не имею, что происходит, но в доме только мы вдвоем, и похоже, других вариантов нет – остается сделать так, как он хочет. И я начинаю дрочить – дергаю его член, пока он не кончает, а все это время отчим зловеще нависает надо мной и говорит, что делать.

Сразу же после этого я был озадачен, и произошедшее казалось мне… странным. Но последствия случившегося по-прежнему со мной – а прошла уже половина века! Долгие годы я никому не говорил, и даже написав об этом сейчас в книге, чувствую себя ужасно неловко. Но, зная, какую моральную и психологическую травму нанес мне этот случай, хочу сделать все от меня зависящее, чтобы любой, кто оказывался в подобной ситуации, знал, что он не один.

Очевидно, у Рона было не все в порядке с психикой – каким надо быть извращенцем, чтобы заставить делать такое десятилетнего ребенка?! Разумеется, я ни разу не почувствовал, что он хоть как-то раскаивается. Я задавался вопросом, а делал ли он то же самое с другими детьми, но внутренний голос ответил, что, наверное, нет. Он ведь таким образом демонстрировал свою силу перед мамой – типа такой альфа-самец, как на зоне, и когда ему подвернулся шанс меня опустить, он это сделал. Больше он не пытался, но если целью было просто меня таким образом сломать – у него получилось, поэтому больше, видимо, ему это было неинтересно.

Отчим всегда хотел избавиться от меня, чтобы я не мешал им с мамой, и теперь он практически своего добился. С того самого момента я больше не желал находиться дома. Чувствовал тревогу. Не сказать, что я был в опасности – просто пугало его присутствие, от чего он, похоже, только кайфовал. Полагаю, когда взрослый, который вроде бы как должен за тобой присматривать, творит подобную херню, раз и навсегда меняешь свое отношение к людям.

Совращенный ребенок, которому не с кем поговорить, зачастую будет думать, что сам виноват в произошедшем, пусть даже в глубине души он понимает, что это не так. Вот так было со мной. Другая обычная реакция – разозлиться и закатить истерику, и это я тоже делал – может быть, не так, как ты себе представляешь.

Помнишь местного педофила в начале главы? Что ж, четыре-пять лет спустя он ошивался в том же районе и лип ко мне как банный лист, воспользовавшись моим смятением. Я наткнулся на него вскоре после случая с отчимом, и он начал рассказывать мне сказки про белого бычка, а я не упустил шанс и дал ему в рот за деньги. Разве это не странно? Теперь я живу по другому почтовому адресу, но этот чертов педофил по-прежнему умудряется меня найти. Этот уебок, видимо, обладал каким-то невероятным чутьем и видел, что я сбит с толку, а следовательно, достаточно уязвим, чтобы повестись.

Не то чтобы я теперь носил значок с надписью: «До меня только что домогался отчим», но такие события конкретно ломают все представления о нормальном. Как только это произошло один раз, есть большая вероятность того, что подобное случится снова, потому что с тех самых пор внутренний голос говорит тебе, что именно такое поведение считается нормой.

Мне к тому времени еще не исполнилось одиннадцать – может быть, только десять, но, как бы там ни было, я по-прежнему учился в начальной школе Флора-Гарденс. Случилось это на лестничном проеме возле автозаправки на Голдхок-роуд в Шепердс Буш. Тот педофил стремился у меня отсосать, а сам в это время еще и пытался себе передернуть. Он-то, естественно, считал это половым актом, но я так не считал. Мне еще было маловато годиков, чтобы эякулировать, даже если бы я почувствовал возбуждение.

Не знаю, что потом с ним стало – закрыли его за такое дерьмо или нет, – но все в районе знали, кто он такой. Уже позже, когда я подружился с Полом «Куки» Куком, оказалось, что он тоже о нем знал, правда, я никогда не рассказывал Полу о своих приключениях. Да я, если честно, никогда не говорил об этом на публике – и едва ли кому-то при личной беседе. Можно сказать, ты стал очевидцем сенсационного признания.

Приходилось о многом умаличвать, а мне было всего лишь одиннадцать. А если учесть, что я еще и читать да писать толком не умею, неудивительно, что в средней школе у меня не задалось. Я пришел в общеобразовательную школу для мальчиков имени Сэра Кристофера Рена на Блумфонтейн-авеню в Уайт-Сити, и меня сразу же определили в класс дебилов.

Но мое главное опасение на тот момент было у меня в штанах. Я почему-то стал одержим унизительной идеей, что у меня маленький член и на лобке не растет мотня. В подростковый период тело каждого подростка развивается индивидуально. И я уж точно с самого начала не был половозрелым юношей, еще больше напрягало то, что я был на год старше остальных. В душевой я видел ребят с большими болтами и волосатыми лобками и считал себя каким-то недоразвитым идиотом. Меня настолько беспокоил этот вопрос, что становилось не по себе при мысли о том, что после физкультуры придется вместе со всеми идти в душ. Я до смерти боялся, что кто-нибудь увидит мой стручок. Доходило до того, что я принимал душ, не снимая трусов, а всем говорил, что у меня раздражение, вместо того чтобы трезво взглянуть на ситуацию.

Разумеется, все это было лишь самовнушением. Если бы я встал под душ, показав, как и все вокруг, свою сосиску и два сырых яичка, никто бы мне не сказал: «Ха-ха, только взгляни на себя!» Но, полагаю, таким образом я лишь показывал, насколько сильно зациклен на этих деталях, и фактически занимался саморазрушением. Не сказать, что я был одним из задротов. Возможно, мои коллеги-пловцы, находящиеся со мной на дне, решили бы, что я современный чувак и в теме, и, будь ты сейчас здесь, рядом со мной, я бы с радостью показал тебе член, чтобы ты убедился, что он как минимум нормального размера – если не сказать весьма внушительного.

Теперь-то я понимаю, что стыдился собственного тела, вероятно, из-за случая с отчимом, а потом и встречи с педофилом. Но тогда мне и в голову такое не могло прийти. Как бы там ни было, учеба накрылась медным тазом. В понедельник я приходил в школу и думал: «Блядь, через пять дней придется идти в душ», и любой малейший шанс сконцентрироваться на том, что происходит на уроке, тут же улетучивался.

В итоге все это привело к тому, что я начал комплексовать. Случаи с насилием лишили меня возможности быть на равных с остальными. Я чувствовал себя неудачником. И казалось, что от этого ощущения не убежать ни в школе, ни, разумеется, дома, и все то дерьмо, которым с тех пор я стал заниматься – воровать, бухать, принимать наркотики, трахать телок, – фактически было попыткой избавиться от чувства дискомфорта. Я просто искал способ почувствовать себя хорошо и комфортно, и мне было плевать, если я кому-то при этом делал больно.

Был бы я паинькой, если бы отчим не протянул мне «руку помощи»? (Ну, на самом деле, руку помощи ему протянул я, если ты понял, о чем я.) Возможно, нет. Но я и прежде не был отпетым хулиганом. Если я что-нибудь и подрезал, то какую-нибудь мелочь – не сравнить с тем юным преступником из Западного Лондона, которым я скоро стану.

Я часто задавался вопросом: а было бы все иначе, если бы я смог рассказать всем, что со мной случилось? Мама понятия не имела – Рон, ясен хер, не собирался ей трепать, и не то чтобы я пытался ей об этом рассказать, а она меня затыкала. Возможно, заткнула бы, но я совершенно точно не могу ее винить, когда и сам не дал ей шанса доказать, что это неправильно. Я знаю, с тех самых пор она заметила перемену в моем настроении, потому что упомянула об этом в интервью, которое несколько лет спустя давала для книги про Sex Pistols, но сказала лишь, что я «казался каким-то чересчур расстроенным» из-за того, что у нее случился выкидыш. Ох, если бы все было так просто, мама!

Не буду отрицать, что многие годы был сильно зол на маму и отчима, но сейчас не испытываю к маме ненависти. Если бы я не встал у нее на пути, она бы, возможно, нашла кого-нибудь получше, чем Рон. Ведь одинокой женщине с ребенком выбирать не приходится – берешь что есть, разве нет? И вот появился этот мудак, и она им довольствовалась – я ее за это не виню. И если бы у меня было безопасное укрытие, где я мог бы зализать раны, то не появилось бы мотивации и желания отправиться на поиски приключений, чтобы забыть весь этот кошмар.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Район в Западном Лондоне.

Вернуться

2

«Оливер!» – музыкальный художественный фильм, снятый в 1968 году режиссером Кэролом Ридом, производство Великобритании. Экранизация одноименного мюзикла Лайонела Барта по мотивам романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

Вернуться

3

Элси Грегори – вымышленный персонаж из британской мыльной оперы ITV «Улица Коронации», которого играет Пэт Феникс с начала сериала в 1960–1973 годах, а затем с 1976 по 1984 год.

Вернуться

4

Coronation Street (англ.). Британская мыльная опера производства компании Granada Television, созданная Тони Уорреном и стартовавшая 9 декабря 1960 года.

Вернуться

5

Сесил Бустаманте Кэмпбелл, более известный как Принц Бастер, а также известный под своим мусульманским именем Мухаммед Юсеф Али, – певец в стилях ска и рокстеди.

Вернуться

6

Легендарные тяжелые ботинки (как «Камелоты» и «Гриндерс»), часто ассоциирующиеся с панками и скинхедами.

Вернуться

7

В романе Диккенса «Оливер Твист» – старик, руководящий шайкой юных воришек.

Вернуться

8

Свенгали – персонаж романа «Трилби», впервые опубликованного в 1894 году Жоржем дю Морье. Свенгали – мужчина, который соблазняет, доминирует и эксплуатирует Трилби, молодую ирландскую девушку, и делает из нее знаменитую певицу.

Вернуться

9

The Great Rock ‘n’ Roll Swindle (англ) (также можно перевести как «Рок-н-рольная афера века»).

Вернуться

10

Тедди-бои – молодежная субкультура, возникшая в начале 1950-х годов в Великобритании, несколько раз переживавшая возрождение в 1970-е и 1990-е.

Вернуться

11

Эдвард Рэймонд Кокран – американский певец, композитор, гитарист раннего рок-н-ролла. В 1987 году включен в Зал славы рок-н-ролла.

Вернуться

12

Пудинг из сала – это вареный, приготовленный на пару или запеченный пудинг из пшеничной муки и сала, часто с панировочными сухарями, сухофруктами, такими как изюм, другими консервированными фруктами и специями.

Вернуться

13

Рональд Дэвид Вуд – британский музыкант цыганского происхождения, в первую очередь известный как участник групп The Rolling Stones и The Faces.

Вернуться

14

Парк Рэйвенскорт – это политическое подразделение лондонского района Хаммерсмит и Фулхэм, примерно соответствующее парку и территории поместья Парк Рэйвенскорт.

Вернуться

15

Стейк и пирог с почками – популярное британское блюдо. Это пикантный пирог, наполненный в основном смесью нарезанной кубиками говядины, нарезанных кубиками почек и лука. Его содержание в целом похоже на содержание бифштекса и почечного пудинга.

Вернуться

16

Убийства на болотах – серия убийств, осуществленных Яном Брэйди и Майрой Хиндли в период с июля 1963 года по октябрь 1965 года в районе, ныне известном как графство Большой Манчестер, Англия.

Вернуться

17

Синдром дефицита внимания при гиперактивности.

Вернуться

18

Дэвид Кит Линч – американский кинорежиссер, сценарист, художник, музыкант, фотограф и актер. Является представителем американского независимого кинематографа.

Вернуться

19

Немецкая народная сказка, записанная и изданная братьями Гримм. История о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка, живущая глубоко в лесу, в доме, построенном из хлеба и сладостей. Эти дети, попав к ведьме, спасают свои жизни благодаря находчивости.

Вернуться