Валерий Стовба
Вечер в Домжуре

Вечер в Домжуре

Я, слушатель отделения журналистики высшей комсомольской школы, жил в одной комнате с эстонцем Пеетером Грассом. За несколько месяцев сдружились. Оба любили ударить по пиву. Не пропускали ни единого шанса пропустить занятия. Не пропустили ни одного матча сборной СССР по хоккею. Терпеть не могли демагогов. Независимо друг от друга подружились со слушателями с Кубы. Любили блеснуть друг перед другом ненормативной лексикой. В ближайшие после получения стипендии выходные традиционно посещали один из московских ресторанов: «Прага», «Риони», «Узбекистан». Адрес очередного выхода в свет определил Пеетер. Он давно мечтал попасть в дом журналиста. Он не был членом союза журналистов, не было у него друзей среди пишущей братии. И вот теперь появился я с нужной корочкой. По ней в Домжур пропускали двух персон.

И вот мы в Домжуре. На первом этаже у шахматного столика с кем-то оживленно разговаривал известный артист Куравлев. Увидев его, Грасс почувствовал себя вроде участником светской тусовки: подобрал наметившийся животик, выпятил грудь.

А вот и свободный столик в ресторане. Право выбора выпивки и снеди эстонец доверил мне. Я, как обычно в Домжуре, заказал фирменные блюда: салат из овощей, жюльен из шампиньонов, мясо по-суворовски. Ну и, безусловно, бутылочку запотевшей «Столичной».

Пока мы справлялись с заказом, ресторан постепенно заполнялся. Появились ведущие журналисты страны, у которых я проходил практику, кто читал в ВКШ лекции: Познер с платочком вместо галстука; Бочаров, как всегда и везде в джинсовом костюме; спортивный, подтянутый Рост с фотоаппаратом.

Разлив по последней, решили закурить и подаваться домой. Но планы наши резко изменились. Подошла пожилая официантка и попросила у нас разрешения подсадить за наш столик трех посетителей, которым не хватило мест. Мы не возражали.

Тут же места рядом с нами заняли двое пожилых мужчин и молодая девушка. Я поднялся со стула. Представился:

– Валерий.

То же самое хотел повторить и Пеетер, но зацепил рукавом рюмку. Ее содержимое выплеснулось на скатерть и костюм моего друга. От неожиданности он выругался по-эстонски. Смутился своей неловкости и представился:

– Пеетер.

Не знаю, что меня сподвигло на дальнейший ход событий.

– Угораздило же меня связаться с этим шведом, – подмигнув другу, скривился я. – Это сын советника шведского посольства. Сегодня меняем уже третий ресторан. Пьет, как сапожник.

Здесь появилась официантка и приняла заказ у наших новых знакомых. Я допил последнюю рюмку:

– Ну, всего вам хорошего. Нам пора.

– Валерий, останьтесь, – вдруг попросил полный мужчина. – Нам было бы интересно поговорить с вашим протеже.

– Мы бы не против, – ответил я, – но спустили уже весь лимит башлей на сегодняшний день.

– Неважно, – заявил толстяк. – Это наша проблема.

Я, как бы советуясь с Пеетером, обратился к нему на тарабарском языке из известных мне эстонских и на ходу придуманных слов. Пеетер ответил что-то по-эстонски, обратно присаживаясь к столу.

– Он согласен, – сообщил я новым знакомым.

Минут через пятнадцать наш столик с удовольствием выпивал и закусывал.

Я дал полную волю фантазии, якобы переводя речь новоявленного шведа. Пришлось озвучивать на ходу сочиняемую легенду: кто мы, наши родители, чем занимаемся, что любим, что ненавидим. Богатство и бедность, добро и зло, отцы и дети, женщины – вот далеко не полный перечень тематики нашего разговора. Я даже удружил Пеетеру через неделю свадьбу с москвичкой.

Разговор чередовался тостами и обильной закуской. Все это дало себя знать. Я извинился и вышел в туалет.

Вернувшись за столик, продолжил игру. И чем дольше это продолжалось, тем все больше я чувствовал какую-то недосказанность, фальшь, растерянность.

И вдруг Пеетер повернулся ко мне, виновато улыбнулся:

– Кончай, Валера, трепаться. Когда ты вышел, я все рассказал.

За столиком раздался дружный откровенный смех. А я сидел ошарашенный, словно лом проглотил

Окончание этой истории случилось спустя четыре месяца. Я сдавал очередной экзамен «теория журналистики». Его принимал преподаватель из академии общественных наук.

Зайдя в аудиторию, я опешил – за столом сидел толстяк из Домжура.

«Хана», – подумал я, – «Завалит». Но другого выхода не было. Я не изменился в лице, спокойно взял билет и сел за стол готовиться к ответу. А тем временем преподаватель все чаще стал посматривать в мою сторону.

Отвечая на вопросы, думал об одном: «Узнает».

Пряча в карман зачетку с твердо заработанной «четверкой», я пошел к выходу.

– Молодой человек, – остановил меня голос толстяка. – Мы не могли где-либо встречаться?

Очень уж знакомо мне ваше лицо.

Я обернулся к нему, мучительно раздумывая, говорить ли правду? Помимо своей воли произнес только одно слово:

– Домжур.

Толстяк на секунду задумался и неожиданно разразился заливистым смехом:

– Теперь я вас никогда не забуду.

Как я не поступил

Заветная мечта старших классов – стать журналистом. Осуществляя ее, закончил курсы молодых журналистов при городской газете. Однако поступить на журналистику в ВУЗ практически не было никаких шансов. Конкурсы – от 21 до 35 человек на место. А потому решил поступать на филфак Днепропетровского университета. К экзаменам подготовился, на мой взгляд, достаточно, чтобы набрать заветные баллы.

Вначале все шло по плану: сочинение – отлично, русский устный – отлично, французский – отлично. Оставалось сдать экзамен по истории, набрав минимум трояк. А проходной балл – 18. Что и требовалось доказать.

Но не напрасно говорят: человек предполагает, а Бог располагает.

В экзаменационную аудиторию зашел одним из первых, чтобы занять место в задних рядах готовящихся. Сдав молодому преподавателю зачетку, взял билет. Мельком заглянув в него, успокоился: татаро-монгольское нашествие. Как говорится, вопрос для дураков.

Взял чистый проштемпелеванный лист бумаги для записей и устроился сзади, рядом с симпатичной девушкой. Что-то записывать не было нужды. Рассказ о покорении азиатами древних славянских княжеств просто отскакивал в моей голове от языка. И вдруг…

Я со страхом понял, что нагрузки при подготовке, сдаче экзаменов дали себя знать.

Я напрочь забыл даты – не то, что годы, – века. Как быть? Оставался один выход: обратиться за помощью к симпатичной соседке.

Я так и поступил. Девушка кивнула – помогу. И попросила вполголоса: «Отвернись». Теперь в ответ кивнул я. И отвернулся от соседки. Здесь же в голову пришла глупая мысль: зачем она попросила отвернуться? И я нарушил данное слово – посмотрел на девушку. А та приподняла юбчонку так, что стали видны трусики. Ее симпатичные ножки были густо исписаны историческими датами. Среди них она и искала ответ на мой вопрос.

Заметив, что я вперился взглядом в треугольник ее трусиков, девушка вздрогнула, а затем непроизвольно вскрикнула и вскочила с места. Вся аудитория уставилась в нашу сторону. В том числе и молодой преподаватель, видимо аспирант с кафедры истории.

Ехидно ухмыльнувшись, он чиркнул что-то в моей зачетке и нарочито спокойно обратился ко мне:

– Молодой человек, покиньте аудиторию. Вы не сдали экзамен.

И уже к себе:

– Черт знает, что здесь происходит…

Никакие мои просьбы и извинения не помогли.

Уже после экзамена, в коридоре, моя соседка, успешно сдавшая историю, со слезами на глазах извинялась передо мной. Ребята сочувствовали, осуждали поступок девушки. Но я стал на ее защиту, понимая, что для юной выпускницы школы значит взгляд мужчины на ее интимное место.

Студентом филфака Днепропетровского госуниверситета я стал на следующий год, имея за плечами рабочий стаж в бригаде монтажников.

Резюме

Очередная сессия заочников филфака началась семинаром по истории. Самым слабым звеном в наших рядах был Николай Авдеев – замполит одной из танковых воинских частей. Уже одно его прозвище «Бугенот» говорило об уровне интеллекта. Бугенот – это его интерпретация понятия «гугенот» в ходе одного из его выступлений.

К этому семинару Николая готовили всей группой. И неудивительно, ведь наш товарищ был на грани вылета из университета.

Поздоровавшись и сделав необходимые объявления, преподаватель произнес дежурную фразу:

– По первому вопросу выступит…

Аудитория просто выдохнула вместо него: «Авдеев».

Преподаватель удивленно поднял глаза и улыбнулся:

– Неужели? Ну, прошу к доске.

Николай начал выступление бойко. Было видно, что на этот раз он подготовился основательно. Группа успокоилась, перестала обращать на него внимание. Кто читал, кто сплетничал. Кто дописывал реферат.

Выслушав основные тезисы и поняв, что Николай готов, как никогда, преподаватель прервал его:

– Отлично, Авдеев. А теперь сделайте резюме и садитесь на место.

Николай замер. Просящим взглядом обвел аудиторию. Но все были заняты своими делами.

Тяжело вздохнув, он вдруг взялся руками за края галифе и присел в глубоком книксене.

Аудитория ревела, задыхалась от смеха. Преподаватель икал, пытаясь вдохнуть глоток воздуха. Наш замполит опять перепутал. На этот раз резюме с книксеном.

Бедные солдаты, имеющие таких замполитов.

Партия с чемпионкой мира

Эта весть быстро разлетелась среди слушателей высшей комсомольской школы: к нам приезжает чемпионка мира по шахматам Нонна Гаприндашвили. Состоится встреча, после чего она даст сеанс одновременной игры на двадцати досках. Любители шахмат сразу же начали формировать команду, которая будет противостоять чемпионке.

Я шахматист так себе – по третьему разряду. Да и время заявиться упустил. Так что в состав сборной не претендовал. Однако события повернулись иначе.

Володька, с которым мы служили в морской пехоте, поинтересовался, не вошел ли я в сборную.

– Ты же неплохо играл за сборную дивизии.

Я не стал говорить ему о своем слабом уровне мастерства и с небольшой долей вранья ответил, что опоздал заявиться. Двадцать шахматистов уже набраны.

Хитрюга Володька улыбнулся:

– Да это не проблема. Я решу ее. Но только при одном условии – ты не опозоришь мою протекцию.

– Как это?

– Продержишься с ней двадцать один ход?

– Думаю, да.

– В таком случае предлагаю пари: если партия продлится больше двадцати одного хода – бутылка с меня. Если меньше – с тебя.

– Согласен.

Через день мне сообщили, что я включен в сборную на двадцатой доске. И еще. То ли Володька проговорился, то ли как иначе, только среди слушателей разнеслась весть о нашем пари.

Чемпионку мира встречали горячо, с любовью. Забросали вопросами из жизни шахматистов, о встретившихся ей трудностях на пути к чемпионству, о том, как воспринимает мировую известность.

После встречи все перешли в фойе. Там были установлены двадцать партий шахмат. Я занял свое последнее в шахматной квалификации место. Игра началась.

Первые три – пять ходов завершились в темпе блиц. Все участники давно усвоили дебюты из учебника Панова.

Имея свободные минуты, я осмотрелся. Боже правый! Основная масса зрителей собралась возле моей доски. Ну и жук же Володька! Видимо весть о нашем пари разлетелась широко. Это придало мне силы. До десятого хода я уверенно, по Панову, разыгрывал сицилианку. Делая очередной ход, Гаприндашвили улыбнулась мне, тем самым, видимо, оценив мое знание теории.

Но чем дальше – тем хуже. Добравшись до миттельшпиля, я стал чаще задумываться, иногда просил Нонну предоставить мне дополнительное время на обдумывание. Чемпионка делала ходы, которые ставили меня в тупик. На мой взгляд, они были нелогичны. Но, черт подери, красивы.

На шестнадцатом ходу Гаприндашвили пожертвовала мне коня. Я принял жертву. Зрители, собравшиеся возле моего столика, зашушукались. Некоторые парни показывали мне большой палец, мол, молодец, так держать, но на душе у меня было невесело, я чувствовал подвох в принятой жертве фигуры, но никак не мог сообразить, где прячется предмет моей тревоги. Даже не предмет тревоги, а мое бесславное поражение. Это я понял после восемнадцатого хода чемпионки. Как я ни анализировал создавшуюся позицию, от мата в три хода мне было не уйти.

Думал долго. Гроссмейстер дважды прошла мимо моего столика. Делом чести было сдать партию и пожать руку соперника. Но ведь за моей спиной, ожидая развязки, стояло человек тридцать, посвященных в суть пари. И здесь у меня был выход: забыть о совести, профессиональной этике и продолжить партию в безнадежной позиции до двадцать первого хода и услышать слова соперницы: «Вам мат». В результате я бы выиграл эту несчастную бутылку.

Когда Нонна в очередной раз подошла к моему столику, я положил короля на доску, поднялся и, пожимая Нонне руку, поблагодарил ее за науку. Большинство моих зрителей зашумело, недоумевая, почему я сдался. Это ясно говорило об их шахматной подготовке. Их внимание держало заключенное пари, а не интерес к игре миллионов.

Вечером того же дня мы с Володькой сидели в узком кругу друзей, успешно расправляясь с бутылкой «Столичной», бездарно проигранной мною.

– Не в бутылке дело, – заметил Владимир. – Ты сыграл партию с чемпионкой мира – этим может похвастаться далеко не каждый. Да и сколько зрителей наше пари привлекло на сеанс. Признаюсь, таким образом я успешно выполнил поручение комитета комсомола обеспечить достойную явку.

Мы долго еще сидели за столом, еще раз сгоняли в магазин за пузырем. Говорили, о чем попало, совершенно не догадываясь, что это идут наши лучшие, самые счастливые годы. Что впереди у нашего поколения войны в Афганистане, Чечне, распад Союза, залпы по Белому Дому, спецоперация на Украине.

Вокруг «Великого Новгорода»

Мое высшее достижение в шахматах – третий разряд. Этому способствовали «Дебюты» Панова.

С такими мизерными знаниями и опытом, будучи советником мэра Великого Новгорода, я стал руководителем пресс-центра большого международного турнира «Великий Новгород».

Фактическими идеологами турнира были Гарри Каспаров и его мать, сопровождавшая сына на всех турнирах. Естественно, они решали, кто будет участником того или иного соревнования.

Турнир, как один из самых престижных, проходил в драмтеатре Великого Новгорода три года подряд в лихие девяностые.

Прилет участников турнира, их встречу обеспечивали мэр областного центра Александр Корсунов и спонсоры нескольких предприятий, банков, гостиниц. Последние оплачивали пребывание шахматистов, гостей турнира, премиальные победителям, дорожные расходы, установку демонстрационных досок.

Программисты местного университета обеспечили демонстрацию всех партий турнира в интернете в режиме онлайн.

А теперь отдельные, наиболее запомнившиеся моменты турнира.

***

Эстонский гроссмейстер Эльвест. Феноменальная личность. Невысокого роста, полноватый, неразговорчивый. Потенциально сильный гроссмейстер. Большой минус – пристрастие к спиртному. Это мешало ему занимать места, выше средней части турнирной таблицы.

На втором турнире в гостинице его очень редко можно было увидеть без рюмки водки или алкогольного коктейля в руке. Результат – все встречи завершил вничью. Это свидетельство его высокого профессионального потенциала и неумения справиться со своим пристрастием.

***

Иванчук – сильнейший гроссмейстер Украины. Блестящие партии сменялись у него явными провалами из-за невнимательности или неоправданного увлечения не проверенными практикой схемами и комбинациями.

***

Каспаров, который вместе с мамой определял состав третьего турнира, не простил украинцу выходки с опусом. Дело в том, что Иванчук на десять минут задержал церемонию закрытия второго турнира – сочинял стихотворение, посвященное его участникам. Присутствующие тепло приняли его. В результате на третий турнир он не получил приглашение.

Накануне игр мне позвонил помощник Иванчука. Он просил решить вопрос приглашения Иванчука на турнир. Я ему четко ответил: все зависит от Каспарова. Помощник помолчал и поблагодарил меня.

– За что?

– За правду. Мы этого не знали. Нам с Каспаровым не по пути.

Что он подразумевал в этой фразе я не знаю до сих пор

***

Высокий, подтянутый, обаятельный Крамник играл быстро и, чаще всего, победно. Партии заканчивал раньше других. А потому чаще других появлялся в пресс-центре. Курил. Если рядом были участники турнира, любил разобрать отдельные партии. Чувствовалось, что он симпатизирует Шорту, как и тот – Крамнику.

Одним из спонсоров турнира было европейское предприятие «Дирол». В пресс-центре в объемных посудинах лежали сотни пачек этой жевательной резинки. Когда Крамник закуривал в четвертый-пятый раз, когда сигаретный дым заполнял пресс-центр, я или кто-либо из гроссмейстеров повторяли одну и ту же фразу:

– Крамник, давай пригласим оператора. Пусть заснимет, как ты бросаешь курить навсегда, заменив сигареты «Диролом». Фирма выплатит большие бабки за такую рекламу.

– И не надейтесь. Курить не брошу, а бабки сам заработаю.

***

На турнире не обходилось без экстремальных ситуаций. Оформляя сцену, рабочие небрежно закрепили демонстрационную доску. Она рухнула на игровой столик, который развалился надвое. До открытия турнира оставалось два часа.

Директор турнира Ирина была срочно отправлена на предприятие, способное восстановить разбитый столик. Подъехала к зданию администрации, выяснила, что руководство в конце рабочего дня решило попариться в баньке. Ирина рванула к загородной баньке.

Закутанный в простыню, пышущий теплом и паром, директор понял всю срочность заказа, и решил подшутить над Ириной.

– Ремонт займет не менее часа, а то и больше. Я дам команду. А вместо оплаты работы я приглашаю вас попариться вместе с нами.

– Не могу, – ответила Ирина. – Я без купальника.

– Не страшно. И мы нагишом.

Директор турнира растерялась, а потом решила, что может запугать руководителя предприятия:

– Бросьте шуточки. Я буду звонить мэру и губернатору!

Мужчина засмеялся открыто и заразительно.

– Это шутка юмора. Спокойно езжайте назад. Мы привезем столик вовремя.

И он сдержал слово. А Ирина с тех пор стала объектом сальных шуточек. Только ей что-либо было надо, в ответ звучала фраза типа: «Рассчитаемся в баньке».

***

После каждого тура я и мой помощник задерживались в пресс-центре еще на два-три часа. Помощник готовил информационный бюллетень для прессы с записью партий. А я отвечал по телефону на вопросы Анны Дмитриевой, освещавшей турнир по первому каналу ТВ.

В это самое время моя жена была в отпуске. Отдыхала на родине, в Алтайском крае. В один из вечеров, когда за столом собралась вся семья Татьяны, с экрана телевизора донесся голос Дмитриевой: «Как нам сообщил руководитель пресс-центра турнира Валерий Стовба…»

Эта фраза вызвала за столом бурный отклик. С тех пор жена звонила мне и произносила одну и ту же фразу: «Верю, не изменяешь. Слышала, что снабжаешь Москву информацией».

***

После заключительной пресс-конференции организаторы и участники турнира постепенно перетекали в ресторан четырехзвездной гостиницы за оплаченные столики. За ними уже сидели губернатор, мэр города, члены оргкомитета, некоторые гроссмейстеры. Пока подходили остальные участники застолья, были подняты два или три тоста за организаторов, победителей турнира.

В это время в зал вошла довольно многочисленная украинская делегация. А, надо отметить, губернатор и завфинхозотделом были родом с Украины. Не знаю, кто стал инициатором, но в зале вдруг запели украинскую застольную:

«Гэй, налывайтэ повнии чары,

Щоб чэрэз винця лылося,

Щоб наша доля нас нэ цуралась,

Щоб кращэ в свити жылося.

Кто мог в те годы подумать, что произойдет на Украине в 2014 году. Что братья по крови станут по разные стороны фронта.

Сорок пять минут «свободы»

Некоторое время назад я оставил работу в городской администрации и возглавил общество с ограниченной ответственностью. С первых же дней удалось попасть в струю – создаваемая на импортном оборудовании типографская продукция стала востребована в торговле, в кафе и ресторанах, на ряде предприятий.

Видимо, поэтому заместитель мэра направил в мою фирму экономиста Пияшеву и бывшего корреспондента-сельхозника, а ныне сотрудника радиостанции «Свобода» Стреляного. Цель – взять интервью о развитии в области малого и среднего бизнеса.

Встретились в моем новом, еще не оборудованном как следует кабинете. Как обычно в таких случаях: «Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче?» Под включенный диктофон началась наша беседа. Чем дальше она продолжалась, тем менее заинтересованными становились их вопросы. И я понял, что их не устраивает: то, что основной капитал был не из частного кармана, а из резервного фонда горадминистрации. Не того ожидали на «Свободе».

Из разговора гости узнали, что год назад я работал пресс-секретарем губернатора, принимал участие в становлении нескольких, так называемых, «независимых» газет. О нюансах этой «независимости» и пошел дальнейший разговор, продолжавшийся более двух часов. Суть его проста. Они считали, что свобода, независимость прессы возможны в условиях новой демократии, что эти же качества невозможны в других условиях организации государства и общества. Моя же позиция – нет и не может быть свободы слова нигде и никогда, и прежде всего в условиях копируемой американской демократии. Вся беседа переплеталась конкретными примерами, названиями, фамилиями.

Я долго не знал судьбы взятого у меня интервью. Но как журналист чувствовал, что заинтересовал своих визави. Через несколько недель мне позвонил хороший знакомый – писатель Марк Костров. Он, как и я, тоже давал интервью Стреляному и Пияшевой. От него узнал, что беседа со мной выйдет в эфир такого-то числа во столько-то по Москве. Длительность передачи – 45 минут. Я не поверил Марку, думал, что он ошибся. Ведь «Свобода» самую актуальную тему разрабатывает не более 15 минут. Но на всякий случай зарядил для записи свой магнитофон пленкой, рассчитанной на час записи.

Оказалось, что корреспондент, кроме меня, взял интервью и у редактора газеты одного из итальянских муниципалитетов. Именно он отстаивал принцип свободы слова в условиях тамошней демократии. Ему противостояло мое мнение о невозможности свободы слова, как таковой. Как справедливо говорят: «Кто платит, тот и танцует девушку».

Казалось бы, на этом можно поставить точку. Каждый думает по-своему. Не обязательно единое мнение. Но время рассудило иначе.

***

Прошло около тридцати лет. В США президентом избрали Трампа. Наших хакеров объявили виновниками его избрания. Оголтелая русофобия поразила так называемый свободный Запад. Ложь во всех СМИ. Удачно их назвал Трамп: «Фейк ньюс». Время все поставило на свои места. Вот посмотреть бы сегодня в глаза Стреляному.

Как я «загубил» церковный праздник

Магазин в Наволоке не работал – не могли найти продавца. Каждый понедельник сюда приходила автолавка.

В очередной понедельник, рано утром, я переплыл на лодке из Воец в Наволок. Оставался час до открытия автолавки. Я сел на лавочку у дома, где останавливалась машина, закурил, стал ждать.

Кстати, в доме, возле которого я расположился, жила симпатичная добрая бабушка, которая готова была помочь любому, попавшему в трудное положение.

Прошло полчаса томительного ожидания. Хлопнула внутренняя дверь, в коридоре дома раздалось бурчание бабули. А вот она сама вышла на крыльцо, держа в руке металлический совок с горячими углями. Что-то бормоча под нос, зашла за угол пятистенки. Минут пять спустя показалась с другой стороны дома. Бормотание прекратилось, когда она увидела меня:

– Что ты здесь делаешь, уважаемый? Нужна помощь?

– Да нет, спасибо. Ожидаю автолавку.

– Вот придумал. Автолавка завтра будет.

– Что, график изменился?

– Нет, как всегда, по понедельникам.

– Значит машина сейчас придет.

– Дык сегодня воскресенье.

– Нет, бабуля, сегодня понедельник.

– Ты твердо уверен?

– Твердо, бабуля. Вы что-то перепутали.

– Ох, головушка моя непутевая…

Бабушка резко отбросила от себя совок с розовыми углями. После чего такой ненормативной лексики я не слышал даже из уст пьяных шутников.

В это время подошла автолавка.

Как позже рассказала Капа – дочь бабули – ее мать перепутала дни недели. В воскресенье состоялся большой церковный праздник. Вот бабушка и проводила церковный обряд, читая молитву, обкуривая дом. Ошибка оказалась для нее большим ударом.

Пасха по-советски

В шестидесятые годы в почти миллионном Кривом Роге функционировала лишь одна православная церковь. В горкоме комсомола о ней вспоминали лишь накануне Пасхи. Формировался молодежный отряд, который должен был выполнять две функции: соблюдать порядок и убеждать пришедших к церкви юношей и девушек не участвовать в процессе празднования. В тот год руководителем отряда был назначен я, инструктор горкома комсомола.

Вечер накануне Пасхи и ночной крестный ход прошли без происшествий. Члены отряда время от времени беседовали с молодежью, пришедшей освятить куличи. Кого-то удавалось убедить не освящать их. Но многие не обращали внимания на комсомольцев.

Всю ночь рядом с церковной оградой стояла «Волга», в которой дежурили инструктор горкома партии и сотрудник КГБ. Видимо, их присутствие означало страховку в случаях ЧП.

На следующий день, когда солнце осветило купола церкви, я подошел к «Волге» и согласовал со старшими товарищами завершение работы моего отряда.

– Но ты сам не уходи, – предупредил кэгэбист. – Еще нужен будешь.

Через двадцать минут отряд был распущен, меня пригласили в машину.

– Нас сейчас пригласят к столу, – с видом знатока сообщил нам кэгэбэшник. Это уже стало традицией.

– А церковники не заложат нас на работе? – высказал опасение представитель партии.

– Брось дрейфить, – с видом знатока заявил человек из органов. – Я уже не первый год здесь дежурю. К тому же, батюшка давно у меня на крючке: залечивал триппер полулегально. Я не стал его закладывать ни в конторе, ни среди церковной братии.

Не успел он завершить монолог, как к машине подошла церковная служка.

– Пройдите, пожалуйста, в храм. Отец приглашает вас к трапезе.

Войдя в храм, я был поражен: огромный стол и пол от окон до стола были заставлены сотнями куличей и крашеных яиц. Край стола, освобожденный от приношений, был накрыт, как для пьянки. На нем стояли три бутылки водки, бутылка «Кагора» и несколько тарелок с крупно нарезанными пасхами, колбасой, сыром и солеными огурцами.

Встречал нас молодой человек в рясе. За руку поздоровался с кэгэбэшником, приветственно кивнул нам:

– Присаживайтесь, гости дорогие.

Когда граненые стаканы были наполнены, священник встал и произнес первый тост:

– Спасибо вам за то, что соблюдали порядок – слава Богу, за ночь ни одного происшествия.

Чокнулись. Выпили. Мы – водку, священник – «Кагор».

Минут через двадцать сказалось выпитое на голодный желудок спиртное. Все немного захмелели. А потому разговор стал более откровенным, доверительным.

Полемизировали о том, кому свободнее дышится в нашей стране – священнику или партработнику.

– Я, например, – поведал святой отец, – могу завтра пьяным упасть в лужу, а потом покаяться и продолжать служить Богу. Вот у меня крест с кулоном – церковная награда. Что бы я не накуролесил – никто не вправе у меня его забрать.

– Вы правы, – согласился партработник, – мне бы несдобровать в подобных условиях. Вылетел бы с должности без выходного пособия.

Затем разговор, как всегда у мужиков, пошел о роли женщин в жизни. О зарплатах. О вере – церковной и коммунистической: какая крепче. И все это приливалось хорошими дозами спиртного.

Расставались друзьями. По крайней мере добрыми приятелями.

Сев в машину, старшие товарищи вдруг ощутили, что неплохо бы «залудить» еще. Но где в такой ранний час взять спиртное?

Здесь их выручил я:

– На железнодорожном вокзале «Червонная» ларьки со спиртным работают с семи утра.

– Вперед, на «Червонную»!

***

Представьте изумление отца и мамы, когда ранним утром, не ночевав дома, сын заявился, чуть держась на ногах и утверждая, что был на работе. Мать без сил опустилась на стул. А отец произнес:

– Мне бы такую работу.

Как я сестер крестил

Отец моей жены Татьяны занимал на Алтае солидные по районным меркам посты: директор школы, заведующий районо, редактор газеты. В сорок четвертом-сорок пятом воевал с фашистами. Все это выработало в нем уважение к власти. Ну не мог он отправить жену на аборт, если они были запрещены после войны. Не мог сводить детей в церковь, чтобы крестить.

Вот так вышло, что в семье было шестеро детей. Они выросли, многого достигли в жизни, но вот так и остались некрещеными.

Как-то в конце лета к нам в гости приехала из Прибайкалья сестра жены Галина. У нее недавно умер муж и мы сидели за столом, поминали его. И как-то само собой зашел разговор о том, что и он был некрещеным. Чувствовалось, что женщины сожалеют, что им не пришлось побывать в купели.

Так бы, может, и забылся этот разговор, если бы в очередную поездку на дачу в автобус не зашел молодой священнослужитель. Церковь, в которой он служил, была в соседнем с нами селе.

Я подсел к батюшке и проконсультировался, нельзя ли крестить двух взрослых женщин, которые про себя сожалеют, что не приобщены к церкви.

– А вот скоро праздник Петра и Павла – сказал батюшка – Я буду вести службу. Приводите своих дам. Покрещу. В тот вечер в нашем дачном доме состоялся серьезный разговор. Нет, женщины сразу согласились быть крещеными. Просто они растерялись из-за незнания обряда: надо-ли быть в специальной рубашке, будут ли окунать в купель, где взять нательные крестики, будут ли в церкви зрители. А до крещения оставалось двое суток.

Вопрос с крестиками я решил. У жены он уже был. А Галине, я договорился со служкой из церкви, крестик возьмет с собой священник. Надо будет за него заплатить.

Как объяснили знающие бабульки, зрителей на обряде, купания не будет.

– А значит, – решила Галина, – будем шить нательные сорочки до пола.

Оставшиеся два дня она провела за швейной машинкой. Из-под ее рук появились две сорочки, похожие на ночные. Я не удержался, пошутил, что подобные швейные изделия мужчины называют становинами. Женщины поняли, что я имел ввиду и обозвали меня пошляком.

В день Петра и Павла мы были среди верующих. Молодой священник вел службу. В конце проповеди спросил:

– Есть ли в церкви женщины, которые хотят креститься?

Мои спутницы застеснялись, промолчали. Пришлось ответить за них:

– Есть, святой отец.

Это вызвало у верующих смешок: крестятся женщины, а отвечает мужчина.

Пока сельчане покидали церковь после службы, смотрительница приготовила все необходимое для обряда. В том числе и ванну с водой. Мои девки облегченно вздохнули – можно оставаться в повседневной одежде. А я испросил у священника разрешение фотографировать весь обряд.

Пока он раскладывал нужные ему атрибуты, я вдруг заметил, что из-под рясы у него видны джинсы. Несоответствие двух видов одежды вызвало у меня усмешку. Но, кажется, он ее не заметил.

Обряд продолжался около получаса. У моих дам отрезали по пряди волос, в руки дали свечки, затем опустили все это в ванну, причастили просвирками, надели нательные крестики.

Я поблагодарил батюшку за проведенный обряд. Вручил ему деньги за крестик и на нужды церкви.

– Спаси вас Господь, – обратился он к нам и добавил: – А теперь идите домой и продолжайте грешить. Только не забывайте время от времени каяться.

Поздно вечером, ложась спать, я не выдержал:

– Напрасно ты, Галина, два дня угробила на шитье. Батюшке ваши сорочки не понадобились. Значит, эти становины для меня?

Что я услыхал в ответ, повторять не буду.

Но стоит отметить, что после крещения сестры стали чаще появляться в церкви. Стали следить за церковными праздниками.

Эх! Заставить бы их еще время от времени каяться в своих грехах.

Крестный отец

Пока был жив мой дед Харитон Иванович, я каждое лето ездил к нему в гости в затрапезную белорусскую деревню Абраимовка. Все меня там знали с младенчества. Дело в том, что отец и мама уезжали на новое место службы на Дальний Восток и оставили меня на полтора года у деда и бабы. Тайком от соседей и властей меня там крестили. Крестным отцом стал близкий друг деда лесник Василий Егорихин. Управлять лошадью меня учил дядя Семен.

А потому, приезжая в Абраимовку, я считал своим долгом зайти в гости к одному и другому, вручить подарки, посидеть за столом с самогоном, картошкой, салом и грибами.

В том далеком 1966 году я добрался до Абраимовки уже под вечер. Улицы были пусты – сельчане в своих домах готовились к ужину. И вдруг, свернув на перекрестке, я узрел картину, которая заставила меня застыть от неожиданности: посреди дороги в луже лежал пьяный Василий – мой крестный отец. А рядом с ним пытался встать на колени его сын – мой ровесник. Увидев меня, он тронул отца за плечо: «Батя, вставай. Вставай, батя. Валера приехал. Ну вставай, мне за тебя стыдно». И затратив на эту тираду последние силы, Толик рухнул в лужу рядом с отцом

Мы с двоюродным братом довели Егорихиных до дома. Из рассказа Славки я понял, что виной того, что я застал, был Анатолий. Пользуясь авторитетом отца-лесника, он втихаря продал большую партию леса каким-то барыгам. Узнав об этом, Василий крепко избил сына. Расстроившись, напился. Избитый Толя тоже поддал, и они встретились в уже знакомой мне луже.

На следующий день все устроилось. Василий вернул барыгам деньги, а те вернули лес. А мой приход к ним в гости способствовал их примирению.

***

Как показало время, этот случай ничему Толика не научил. Он срывался раз за разом: то напьется, то обрюхатит соседскую дочь, то самовольно распорядится на лесном участке. В конце концов все закончилось трагически. В одной из ссор Толик взялся за ружье и выстрелил в отца.

Того спасли, но мой крестный стал инвалидом с перекошенным после ранения лицом. Жена его умерла. Толик удрал из дома и пропал где-то в огромном Союзе. А пенсионер Василий днями просиживал на лавочке у дома, ожидая, что блудный сын, какой бы он ни был, вернется домой. Да так и не дождался. Не выдержало сердце.

Крабы—путешественники

В 1995 году, в составе новгородской делегации, мы выехали в Видяево Мурманской области, чтобы обсудить с командованием бригады подводных лодок детали присвоения, одной из субмарин имени «Великий Новгород».

В ходе визита нас принимали и знакомили со своими субмаринами командир лодки соискателя названия «Великий Новгород» Мельников и командир ядерной подлодки «Кострома» одессит Соколов.

Именно он презентовал на обед, кроме кулинарных изысков кока, огромного камчатского краба. Чтобы его щупальца ниспадали с огромного круглого блюда их привязали суровыми нитками к панцирю. Выпивая, обсуждая развал, происходивший в то время в армии, многомесячные задержки зарплат, мы постепенно и с удовольствием поедали камчатского богатыря.

Заметив, с каким удовольствием мы справляемся с его подарком, капитан первого ранга поведал нам оригинальную историю.

Несколько лет назад «Кострома» приняла участие в учениях и оказалась в бухте Петропавловска-Камчатского. Отдохнув несколько дней, экипаж готовился к выходу в море. К Соколову подошли два офицера: «Разрешите обратиться».

Оказалось, что они по первому образованию биологи. Просят разрешения разместить в лодке аквариум средней величины с несколькими камчатскими крабами.

– Хотим перевезти их в Видяево и выпустить в нашу Ура-Губу. Представляете, будем есть собственных крабов.

Как потом мне стало ясно, склонный к авантюрам Соколов взял ответственность на себя, разрешив перевезти живой груз.

Вернувшись домой, офицеры-биологи втихаря, чтобы не подвести командира, выпустили крабов в Ура-Губу, где швартовались подводные лодки. Глубина здесь достигает ста пятидесяти метров.

Прошло несколько лет. На «Костроме» уже забыли о проведенном эксперименте. Забыли все, кроме офицеров-биологов. Соорудив краболовки, опустили их на дно. Подняли через несколько дней. В одной краболовке сидел настоящий камчатский краб.

О результате эксперимента доложили Соколову. Какое-то время крабов пользовали только на «Костроме». Затем слухи разошлись по всему Видяево. «Камчадалов» попробовали еще на нескольких кораблях.

Но идиллия продолжалась недолго. С очередным пойманным крабом рыбинспекции попался один из биологов «Костромы». Уговоры насчет того, что он «отец-производитель» этих крабов в Ура-Губе, не помогли. Был выписан первый штраф за браконьерство.

– Краб, которого вы едите – браконьерский, – сообщил в конце рассказа Соколов. – Так что не особенно об этом распространяйтесь.

Благодарностью с нашей стороны за выставленный на обеденном столе деликатес была двухлитровая бутылка фирменной «Новгородской» водки.

Лещ

Голино весной – раздолье для рыбака. Холодная еще в начале мая, поднявшаяся от стаявшего снега вода затопила привычные летом пляжи, острова в устье Шелони. Их обозначали только начинающие зеленеть вершины кустов в человеческий рост. Именно здесь мы с Валерой и рыбачили, взяв напрокат две деревянные плоскодонки.

С прокатом лодок был напряг: желающих порыбачить здесь в выходные много, а плавсредств, как выражался директор охотничьего хозяйства Александр Иванович, всего десять. Но для нас, двух журналистов из областного центра, это не было проблемой. Достаточно было телефонного звонка, чтобы Александр Иванович отказал кому угодно, оставив пару самых сухих лодок в наше распоряжение. Такое отношение к нам не было случайным. Около года назад я опубликовал очерк о том, как под руководством егеря сельчане спасли тонущего лося.

А с Валерой они стали закадычными друзьями еще с первой их встречи, когда, знакомясь, Александр Иванович протянул ему руку и представился:

– Хамов.

Валера в ответ пожал руку:

– Невежин.

Стоявшие рядом рыбаки разразились несдерживаемым смехом, еще не сообразив, что через десять минут лодок для них не окажется, мол, надо предупреждать заранее. А между Валерой и егерем с тех пор возникла необъяснимая дружба, замешанная, как я понимаю, на родственности их неблагозвучных фамилий.

Так вот, в ту майскую субботу конца семидесятых мы проснулись в охотничьем домике чуть свет и, ежась от холода, загрузили в лодки свой небогатый рыболовецкий скарб. Через полчаса были на месте, приторочив лодки с двух сторон широко разросшегося куста. Здесь было хорошо тем, что, не видя друг друга сквозь липкую майскую зелень ивняка, мы могли вполголоса переговариваться; протянув руку, передать флягу с горячительной жидкостью, а то и замурлыкать вместе любимую песню. Но главное, что клев в этом месте протоки был немыслимо великолепен. Однажды я поймал здесь на удочку столько рыбы, что лямки моего рюкзака не выдержали и лопнули в месте пришива под его весом. Если бы вы знали, какого труда стоило мне тогда доставить его домой.

Рыбалка, я вам скажу, занятие для избранных. Это не отдых, а удовольствие от профессионально выполняемой нелегкой работы. Не верите? Загляните в лучащиеся счастьем или тоской (в зависимости от улова) глаза изможденного за день любителя клева. Только он сам знает, сколько пришлось сменить мест, сколько километров прогрести в неуклюжей резинке, сколько часов подряд высидеть, почти не шевелясь в неудобной позе. Зато какое удовольствие выудить рыбу весом в полтора-два килограмма.

Но самый большой кайф даже не в весе или количестве улова, а в тех увлеченных разговорах, которые происходят во время ожидания автобуса по маршруту к дому. В тех незлобивых шутках, которые отпускаются в адрес неудачника. В тех профессиональных советах, которые дорогого стоят и которые нигде больше не дадут. В тех небылицах, которые передаются из поколения в поколение рыбаков.

До той майской субботы я был глубоко уверен, что все замысловатые, несуразные, смешные истории про рыбалку – плод фантазии ее участников, готовых повеселить усталых товарищей по ремеслу. Однако… Клев был отменный. Металлический садок быстро заполнялся: твердые полосатые окуньки, юркая плотва, плоская малоподвижная густера. Уже по движению поплавка было понятно, какая рыба заинтересовалась насадкой. Окунь практически сразу мощно топил поплавок. Плотва выдавала себя частым подергиванием гусиного пера. А подлещик клал его горизонтально на поверхность воды и как бы робко подергивал.

Параллельно я прислушивался к тому, что происходит у Валерия, лодка которого была закрыта от меня кустом ивняка. По всему было понятно, что у него тоже дела идут неплохо – погода в тот день нас не подвела.

Вдруг меня насторожили звуки, идущие со стороны Валерия – я даже перестал следить за своим поплавком: учащенное дыхание, даже пофыркивание, плеск воды и, наконец, волны из-за куста от потерявшей устойчивость лодки соседа.

– Валер, что там у тебя?

В ответ глухой от волнения голос:

– Подожди.

– Ну так что там у тебя? – с нетерпением переспросил я, выждав какое-то время.

– Лещ.

«Подумаешь невидаль – лещ. Что мы лещей не ловили. Что ли», – про себя усмехнулся я, теряя интерес.

– Лещ, – продолжал Валерка, – каких я не только не ловил. Но и не видывал…

По его взволнованному тону я понял – не врет. Заиграло любопытство, изнутри подступила скрываемая внешне рыбацкая зависть: «Эх, не мне повезло!»

Скрывая за наигранным спокойствием всю гамму своих чувств, я попросил:

– Валера, покажи.

Он перешел в корму лодки так, что стал виден мне, крепко держа за жабры на вытянутой руке огромную рыбу. Это был не лещ, а сказка: темный от старости абориген местных водоемов с, казалось бы, покрытым мхом пузом весил, на первый взгляд, не менее двух-трех килограммов. Было даже заметно, как Валерию тяжело держать его на вытянутой руке. Мне было непонятно, как хлипкие, не рассчитанные на подобную рыбу, снасти напарника выдержали такой живой вес. Валерка упивался гордостью за выловленный экземпляр и моим удрученно-завистливым взглядом. Это был его момент истины. Своим взглядом он как бы говорил: «Сколько лет ни старайся, а подобной добычи у тебя никогда не будет. Это удел немногих.»

Немая сцена из гоголевского «Ревизора» длилась недолго: лещ, у которого, видимо, раскалывалась голова от Валеркиной хватки, как-то вяло, из последних сил, встрепенулся, повел туда-сюда хвостом и, выскользнув из рук рыбака, упал мимо лодки в воду. Жаль, что никто со стороны не видел выражений наших лиц. Забыв о зависти, я с ужасом осознал потерю небывалого рыбацкого трофея. В то же время в моих глазах, думаю, все еще теплилась надежда на чудо: вдруг Валерка проворно подхватит сачком упавшего в воду леща. А тот плашмя лежал на поверхности совершенно спокойной воды, жадно втягивая сквозь помятые рыбаком жабры родную ильменскую воду. Затем, как бы пробуя силы, шевельнулся и медленно, так же плашмя, ушел вглубь.

На моего тезку вообще страшно было смотреть. Он ощутил неотвратимость потери, но еще не до конца ее осознал, попеременно глядя то на меня, то на то место в воде, где ещё несколько секунд назад был виден лещ. Это состояние длилось у него не менее двадцати – тридцати секунд. Затем, видимо, горечь утраты стала для него реальностью. Такого отборного многослойного мата я никогда с тех пор не слыхал, тем более от человека, закончившего Литературный институт. Это был шедевр, сравнимый, разве, с немой, однако очень выразительной сценой с великим Ульяновым из фильма «Председатель».

Излив душу перед природой и кажущимся для него ее несовершенством, Валера поднял на меня мутные от пережитого глаза и, как я понял, нашел объект, на который можно со спокойной душой переложить ответственность за свою неловкость. Конечно, это был я.

Презрительно сморщив лицо и сконцентрировав во взгляде предельные презрение и ненависть ко мне, он развел руки в стороны, чуть присел на полусогнутых ногах, будто хотел нырнуть, и дважды хрипло, с надрывом, передразнил меня:

– Покажи! Покажи!

***

Мы еще двое суток вместе были на рыбалке, но заговорил Валерий со мной только спустя неделю, да и то по производственной необходимости.

С тех пор прошло около тридцати лет, но ни разу ни он, ни я не поймали подобного тому красавца леща.

Особенности воецкой рыбалки

Часть 1. «…А у кого-то клюет»

Шли последние мартовские дни. Лед на Ильмене был еще толстый, но пористый. Появились широкие забереги. К вечеру подморозило и это дало возможность нашей рыбацкой компании благополучно добраться до острова Войцы, где у меня дача. Успели даже полчасика посидеть над лунками – поймали штук семь окуней, как раз на уху.

Знали мы друг друга давно, а вот рыбалка собрала нас всех впервые. Мы – это офицер в запасе, чиновник, сотрудник МЧС и журналист. Распределять роли не пришлось – каждый занялся привычным делом. Офицер принес дрова и затопил печку. Чиновник почистил рыбу и стал варить уху. Мы с Бородой (так все называли эмчээсника за его густую, черную, как смоль, бороду) накрыли стол содержимым наших тормозков. Я достал из погреба трехлитровую банку спирта. А затем вкратце наметили рыбацкий маршрут на завтра.

Застолье продлилось часов до трех ночи. Я не учел, что в таких условиях тормозов у компании не будет. В результате чиновник и эмчээсник свалились на диван и в обнимку заснули. Отставник вышел на улицу в туалет, но на обратном пути не удержался на ногах на лестнице в коридоре и неудачно приземлился, повредив ребро. Я, как хозяин, еще кое-как держался, но не долго. Вырубился.

Рано утром меня разбудил отставник, объяснив, что не проспал по одной причине – зверски болел бок. Попробовали поднять на ноги своих товарищей. Бесполезно. Оба категорически отказались выходить на лед.

– Таким образом на рыбалку мы вышли вдвоем. Заберег перешли в резиновых костюмах. Подсаживая на лед отставника (у него нестерпимо болел бок) я не уберегся от его шнека – краем ножа поранил щеку. Рана пустяковая, но долго не удавалось остановить кровь.

Договорились разделиться: он пошел вглубь озера «на леща», а я – по побережью, выискивая окуня. Со вчерашнего морозца до сегодняшней оттепели давление резко изменилось, а потому клева не было.

Несмотря на это, мы вернулись не пустыми. Отставник поймал четырех подлещиков, а я десятка полтора небольших окушков.

Хватило одного взгляда, чтобы определить, что «сачки» за время нашего отсутствия приговорили значительное количество спирта. Из домашних запасов продовольствия ничто не было тронуто. Зато трехлитровая банка маринованных кабачков опустела.

Учитывая ранее принятое на грудь, выпивали меньше, чем вчера. Так что на следующее утро все четверо были на ногах и в неплохой физической форме.

Рыбалка, как и раньше, не удалась. Но вот что характерно. Пока мы сидели на лунках, бесполезно тормоша наживку и блесны, Борода кочевал от лунки к лунке и приговаривал одну и ту же фразу: «У кого-то клюет, а у кого-то -х …». И, что характерно, у него был самый большой среди нас улов – десяток нормальных окуней и плотвиц.

***

Больше мы этой компанией не собирались. Дело в том, что Борода (чернобылец) по болезни оставил работу и спустя несколько лет тихо ушел из жизни. Чиновник ушел на пенсию. А отставник с трудом передвигается с помощью трости.

Часть 2. Ремонт квадроцикла

Осенью, чтобы компенсировать плохо слушающиеся ноги, купил дешевенький китайский квадроцикл. Перевез его на остров и попробовал завести. Он легко заводился. Но только я нажимал на «газ», как китаец глох. Как не пытался его реанимировать, ничего у меня не получалось.

Наступила зима – квадроцикл был крайне нужен для рыбалки, а потому я обратился за помощью к знакомому. Сергей Михайлович был богом отмеченным автослесарем.

В пятницу, после работы, я с Серегой и соседом по даче Александром уже сидели за столом у меня на даче.

Решили так: вечером застолье, а на следующий день ремонт квадрика.

Выпили ни много – ни мало, но дружно заснули, даже забыв закрыть на крючок двери. В результате лишились бутылки водки, оставленной на столе. Сработали соседи. Они и разбудили нас, явившись с покаянием. Изъятие спиртного простили, когда Саша сообщил что у него в погребе пятилитровая канистра сливянки, крепленой водкой.

Пока Саша бегал за спиртным, мы с Сергеем прошли в гараж. Я сдал ему на руки свой квадрик. Помощи от меня не требовалось. А потому мы с Сашкой дегустировали сливянку. Время от времени к нам подходил Серега.

Пить мне надоело. С согласия ребят пошел на рыбалку. Хорошо клевали окуни и небольшие щурята. И здесь у моих лунок появился озабоченный Сергей Михайлович:

– Валера, побежали домой. Кажется, Сашка умирает!

– Расскажи подробнее.

– Сидели за столом. Выпивали. И вдруг Сашка закрыл глаза, вздохнул последний раз и вместе со стулом упал назад, на спину. Лежит без движения и дыхания. По-моему, отошел.

Я с облегчением вздохнул. Дело в том, что водка одного делает веселым, другого дурным, третьего – преступником и так далее. А вот Сашка, когда напивался в любой компании, падал около стола, иногда со стулом, и моментально засыпал. Без храпа и без движения. Отоспавшись, он как ни в чем не бывало, вставал на ноги и продолжал пить.

По пути домой я все это рассказал Сергею, чем заметно успокоил его.

Так и случилось. Через полчаса Сашка проснулся, потянулся к рюмке. Мы не дали ему пить, а отправили на рыбалку. Сами пошли в гараж. Оказалось, Сергей проверил все, что можно, но квадрик не работал. Осмотрел бензобак, бензопровод, карбюратор, свечу.

И в это время Серегу посетила гениальная мысль. Он проверил краник из металла и из пластмассы, открывающий путь бензину, и с облегчением вздохнул. Пластмасса выработалась и не давала доступа нужного количества бензина в карбюратор. Квадрик пошел.

Сходили за Сашкой. Он сладко спал, сидя на рыбацком стульчике. Рядом на льду лежали два больших окуня. Третий окунь сидел на крючке, пытаясь утянуть удочку вглубь. Но несмотря на то, что Сашка сидя спал, он машинально сопротивлялся ей, намертво сжимая в правой руке удочку.

***

Сергея Михайловича мы нагрузили до предела, набив его рюкзак домашними консервами, картофелем, пойманной рыбой.

Вот такая рыбалка.

Часть 3. Спасайте мобильники

Клев был что надо. Я понемногу направлял лодку к заливчику, богатому окунями.

Подплывая к заветному месту, я неожиданно для себя обнаружил, что оно занято. У берега стояли две лодки, по берегу прохаживались трое рыбаков, забрасывающих спиннинги. В одном из них неожиданно для себя узнал Серегу. Именно ему я несколько месяцев назад показал это место.

Горел костерок, возле которого колдовала женщина. Ребята оставили спиннинги и подошли ко мне. Познакомились. Это были брат и сын Сергея и супружеская пара, с которой они познакомились в ходе рыбалки.

Женщина варила в котелке нечто вроде кулеша. А мужчины обсуждали свое бедственное положение: на всех осталась только одна бутылка водки. Я успокоил ребят: у меня на даче есть спирт. Если они обеспечат моторку, – готов доставить «горючку». Все облегченно вздохнули.

Обернуться на моторе туда-сюда заняло минут сорок. С собой привез литр спирта, канистру колодезной воды, килограмма два свежих огурцов. Так что застолье получилось достойное.

Обсудили дальнейшие действия. Мы с Сергеем взялись поставить сеть в озерце, где водились караси. Женщина оказалась заядлой рыбачкой: одна в лодке спиннинговала. Остальным троим пришлось довольствоваться одной резиновой лодкой.

Первой от берега отчалила резинка. Один был на веслах. А двое пытались усесться поудобнее. Излишнее старание и принятый на грудь алкоголь сделали свое дело: лодка пошатнулась и… перевернулась. Головы неудачников показались из-под воды. Ошарашенные, они брели по мели к берегу. Мы на берегу от души веселились, отпуская реплики.

Вдруг Сергей крикнул:

– Ребята, спасайте мобильники!

До ребят дошло, насколько он прав. Каждый вытащил мобильник и не знал, что с ним делать.

– Открывайте крышки и вытаскивайте батарейки, – командовал Сергей.

Мобильники быстро высохли и подали первые признаки жизни. А вот сами ребята за это время еще не высохли. А потому придвинулись к костерку. Вынесли из палатки оставшийся спирт. Заметив это, мы с Сергеем и женщина со спиннингом желания рыбачить не выразили.

День прошел под рюмочку. Обменивались рыбацким опытом, рассказывали смешные и трагические истории на рыбалке. Все почувствовали себя единой рыбацкой семьей, были довольны проведенным временем. Пытались сравнить себя с героями любимого кинофильма «Особенности национальной рыбалки».

Ке са ора?

Обычным летним утром я укомплектовал свою «Пеллу» для рыбалки. Вставил в уключины весла, уложил спиннинг, сачок. Стал привинчивать подвесной мотор. В этот момент ко мне подошел сосед Виктор с незнакомым смуглым парнем. Он объяснил, что у них в милиции проходят практику колумбийские полицейские. Одного из них пригласил в выходные на дачу. Да вот незадача – его отец поставил лодку на ремонт. Обещанная колумбийцу рыбалка срывалась. Виктор попросил выручить его – взять колумбийца к себе в лодку.

Я отлично понимал, как и Виктор, что два рыбака в одной небольшой лодке – это загубленная рыбалка. Я имею в виду ловлю спиннингом.

Заметив, что забыл дома часы, я обратился к колумбийцу по-испански: «Ке са ора?» (Который час?). Тот ответил мне. Что ответил, я не понял. Мой испанский состоял из десяти – пятнадцати слов, заученных, благодаря жене, защищавшей диплом на этом языке.

Наш контакт на испанском уже расставил все по своим местам. Я как бы соглашался выполнить просьбу соседа. Но никто из них не знал истинной причины принятого решения. А дело в том, что десяток лет назад я учился с отличными испаноговорящими ребятами из Колумбии, Чили, Кубы. Мануэль был гостем в моем доме. Рэнэ влюбился в свое время в мою будущую жену. Я уважал этих ребят. Это уважение и легло в основу принятого решения.

Дальше все шло по предсказанному мной сценарию. При забросах спиннингов мы мешали друг другу. Выбранное направление заброса блесны оставалось неиспользованным, поскольку было неудобно для обоих.

Поймав небольшого щуренка, граммов на четыреста, я понял бессмысленность дальнейшей рыбалки для себя и сложил спиннинг. Стал править лодкой, устанавливать ее на якорь на самых уловистых местах.

Часа через полтора мой колумбийский партнер зацепил большую щуку. Он был счастлив, но не знал, как быть дальше, как бы не упустить добычу.

Я взял сачок и показал рукой, куда подводить щуку. В результате рыбина весом три с половиной килограмма была помещена в садок.

После такой удачи, как я заметил, у колумбийца пропал всякий интерес к рыбалке. Он не догадался, что теперь наступило время моей рыбалки, а ему бы – поуправлять лодкой. Это было бы справедливо. Пусть простит меня читатель, но для меня этот случай стал показательным. Дело в том, что мои испанские друзья все принадлежали к движениям, близким к социалистическим. Для них нормы морали и нравственности были непреложны. Каждый из них догадался бы дать мне возможность порыбачить для собственного удовольствия. А полицейский из Колумбии был воспитан иначе. Для него главным, в нашей ситуации, стала достигнутая им добыча. А благодаря кому или чему она достигнута, это уже дело третье.

***

Через полчаса наша лодка ткнулась носом в берег. Щука колумбийца произвела фурор в компании Виктора. Они с добычей пошли к дому моего соседа, чтобы отметить ее за накрытым столом.

Я собрал свои «манатки» в тачку и двинулся к своему участку.

Меня в компанию колумбийца не пригласили. Он даже не сказал мне «спасибо».

Канава, полная кефали

Дом отдыха кинематографистов в Пицунде. Часть его принадлежит союзу журналистов. Но среди отдыхающих кроме выше перечисленных представителей творческих профессий, как обычно, были и «левые», приобретшие путевки по блату.

Среди них был и майор, преподаватель военной академии с сыном. Звали его, как и меня, Валерий. Сходство имен и страстное увлечение рыбалкой подружили нас. Как потом оказалось, точек соприкосновения между нами оказалось гораздо больше: рюмочка за ужином, умение рисовать, внимательное отношение к женщине, неприятие многих кондовых правил и законов советского государства. Одним словом, нам было приятно общаться, быть рядом.

Однажды, сидя на лавочке, мы наблюдали странную для нас картину: на берегу канавы, что тянулась вдоль дороги, сидел с удочкой рыбак – молодой грузин. Время от времени он подсекал и вытаскивал на берег довольно крупную рыбу.

Валерий среагировал моментально: отправил сына к рыбаку, чтобы выяснить обстановку. Через десять минут сын доложил нам, что канава связана с озером Змеиным. Здесь питомник кефали. В нужное время разрушали небольшую плотину между канавой и морем и выпускали на волю выращенное потомство. Так местные власти заботились об увеличении потомства ценной породы морской рыбы. Помните: «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил…»

На следующее утро, не сговариваясь, пожертвовав очередной порцией загара, мы с Валерой поехали к ближайшему магазину спортивных и рыболовецких товаров. Купили все, что надо: леску, крючки, поплавки, грузила. Не было только удилищ. Эту проблему решили в пансионате. Около корпуса вырезали три подходящих бамбуковых хлыста.

И вот на утренней зорьке мы втроем забросили удочки в заветную канаву. И буквально в то же время рядом с нами появился уже знакомый местный рыбак. Я оставил отца с сыном и подошел к молодому грузину.

Поплавки наших удочек плавно двигались по слабому течению. Время от времени мы перебрасывали их выше по течению. И вот, наконец, мой поплавок резко утонул. Подсечка, и у меня в руках кефаль, граммов на 300-400.

Вытащив пятую рыбину, я заметил, что рядом с Валеркой и его сыном стоят два пожилых грузина, один из них с большим отвисшим животом. Они о чем-то живо разговаривали.

Спросил у партнера, кто это. Вздрогнув, тот бросил удочку в воду канавы и ответил коротко и быстро: «Рыбинспекция. Бежим.» Понимая, что помочь майору с сыном не могу, схватил целлофановый пакет с рыбой и бросился вслед за грузином. Остановился, только добежав до заветной лавочки на территории пансионата.

Долго наблюдал за затянувшейся беседой инспекторов с майором и его сыном. Только минут через сорок они покинули канаву и подошли ко мне. Майор в ролях рассказал о контакте с инспекцией. Те поинтересовались, кто такие рыбаки. Почему не заметили табличку, запрещающую здесь рыбалку. Спросили, много ли рыбы поймали. Это были решающие минуты диалога. Дело в том, что Валерий соврал, что ничего не поймали. А в это время метрах в десяти, под скошенной травой били хвостами по земле две великолепных особи кефали. К счастью, инспекторы не услыхали этих звуков. Удочки были конфискованы.

Кстати, выяснилось, что Валерий не только оставил там рыбу, но и забыл снятые в ходе рыбалки часы. Швейцарские. Тем временем инспекция удалилась на своих «Жигулях».

Сам Валерий не рискнул возвратиться на место правонарушения. Отправил туда сына. Заход был удачен. Часы нашлись. Из пакета выглядывали два хвоста приличных рыбин.

В дальнейшем мы с майором не решились продлить рыбалку. Валялись на пляже, пили грузинское вино.

Пойманные пять кефалей до конца отдыха пролежали в холодильнике и самолетом были доставлены в Кривой Рог, к моим родителям, где мы с женой продлили отпуск.

Жареная в кляре кефаль была украшением праздничного стола. И, не знаю почему, мне не было стыдно за совершенное браконьерство. Как и двадцать лет спустя, когда во время запрета на рыбалку спиннингом, поймал в Ильмене щуку весом 4,5 килограмма.

Почему так?

Ручей спиртовый

Парадокс. Несмотря на то, что среди офицеров были классные рыбаки, каждый раз соревнование по ловле рыбы удочками со льда выигрывали мы, пацаны. Среди женщин нашего военного городка ходили легенды и байки, почему среди их мужей нет удачливого рыбака,

Суть этого парадокса мы, пацаны, поняли уже потом, став взрослее. А происходило это так.

На рыбалку выходили, начиная с конца мая, когда лед разорвут первые трещины, часов в пять-шесть утра.

На Чукотке в это время года солнце практически не заходит. Так повелось, что лучшее место для ловли бычков, наваги, камбалы было около небольшого деревянного мостика по дороге к поселку Провидения. Мы, пацаны, приняли это на веру, даже не пытаясь проверить на практике.

Подходя к заветному месту, мы сразу же спешили на лед, к трещинам, расширяя их легкими баграми до состояния округлой лунки, через которую беспрепятственно проходила большая рыба. И начинался лов.

А офицеры в это время не спеша располагались вокруг родничка с чистой водой, стекающей с заснеженной вершины соседней сопки. Каждый из них не спеша доставал приготовленный дома «тормозок», который, в основном, содержал черный хлеб, тушенку, вареное оленье мясо, венгерские маринованные огурчики. А кроме того, каждый имел персональный пузырь питьевого спирта. У кого его объем занимал дежурные сто граммов, у кого – двести, а у некоторых пол-литра. Почему спирт? В конце пятидесятых годов прошлого века из спиртных напитков в продаже на Чукотке были только спирт и шампанское. Невелик выбор.

И в очередной раз команда молодых рыбаков победила своих старших товарищей, вновь давая повод женщинам отпускать, как всегда, нецензурные шутки в адрес мужей. А последние были благодарны нам, пацанам, за то, что как военную тайну хранили название природного источника: «Ручей Спиртовый».

Посвящение в рыбаки

Жена уже несколько лет просила меня обзавестись дачей. Я был против, поскольку почти каждый день поступали сообщения о кражах и поджогах в дачных кооперативах, в домах, купленных горожанами в тех или иных деревнях.

И только в 1989 году Татьяна в одной из местных газет нашла информацию о продаже дома на острове Войцы. Этим сообщением она, безусловно, подкупила меня, заядлого рыбака, поскольку остров находится в озере Ильмень.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.