Александр Жигалин
Французская мелодия

Глава 1
Путешествие в прошлое

Гудя и подрагивая всем своим многотонным телом, самолёт, взмыв в воздух, устремился к проплывающим под сводами неба облакам.

С самого начала, как только лайнер вырулил на взлётную полосу, стало ясно: перелёт Москва – Ялта не будет сопряжён с риском для жизни. Слишком точно чудо рук человеческих выполняло команды пилота, отчего создавалось ощущение, будто продержав птицу в клетке, той было позволено почувствовать себя свободной и счастливой.

Глядя в иллюминатор, Илья поймал себя на мысли, что о самолёте думает, как о живом существе.

«Железная птица!? Ощущение свободы?! Что это? Лирика? – Глянув в сторону двигателей заставил себя улыбнуться. – Почему бы и нет? Самолёт – созданная руками человека птица, коли так, в неё должна быть вложена душа».

– Впечатляет? – нарушил размышления сидящий по левую руку мужчина. – Какая бы картина за бортом ни открывалась, всегда кажется, что самолёт и люди – единое целое.

– В таком случае у самолёта, как и у человека, должна быть душа, – предпринял попытку не согласиться Илья.

– Душа? – отведя взгляд от иллюминатора, мужчина посмотрел на Богданова так, будто видел того ранее, но не мог вспомнить где. – А что? Очень даже может быть.

– Газеты, журналы, – голос бортпроводницы заставил мужчин отвлечься. – «Аргументы и факты», «Совершенно секретно», – скороговоркой пропела девушка в униформе.

– Мне, пожалуйста, «Совершенно секретно», – обратился к бортпроводнице Богданов.

– Пожалуйста, – ответила та улыбкой небесной феи.

Спрятав газеты в карман стоящего впереди кресла, Илья развернулся лицом к иллюминатору.

– Никола Тесла тоже любил смотреть в окно, – произнеся сосед по креслу похлопал ладонью по лежащей на коленях книге.

– Причём здесь Тесла?

– Ни при чём. Покоритель вселенной любил стоять у раскрытого окна, при этом во всём и всегда видя только энергию электрического поля. Возьмите, прочтите. Страница тридцать четвёртая.

Не спрашивая, есть ли у того желание вдаваться в подробности написанных в книге строк, мужчина переложил книгу со своих колен на колени Ильи.

О «покорителе вселенной» Богданов впервые услышал, когда ему только-только исполнилось одиннадцать.

Илья помнил тот вечер до мельчайших подробностей: как брал журнал, как закрывался в комнате, как гасил свет, оставляя гореть ночник. Не понимая, что заставляет поступать именно так, он в большей степени был подвластен инстинкту, чем желанию.

«Если Господь время от времени и отправляет на землю гениев, то только для того, чтобы те могли помочь людям преодолеть очередной рубеж в развитии прогресса. С Николой Тесла Всевышний явно поторопился. Выданные великим сербом учения опережали время лет на двести, а то и на все пятьсот».

Прочитав это, Илья не мог понять: «Как такое возможно, чтобы разум одного человека смог опередить развитие человечества на столь огромный срок? Если верить словам автора книги, то даже ныне живущее поколение не готово к восприятию того, что столь настойчиво пытался доказать Тесла. Да что там ныне живущее?! Человечеству придётся преодолеть десять жизней, чтобы приблизиться к тому, что было доступно ученому, живущему в девятнадцатом столетии, не говоря уже о том, чтобы дать оценку его трудам».

Минуло десять лет, и жизнь вновь решила напомнить о Властелине вселенной Богданову теперь уже студенту Московского государственного технического университета. К тому времени Илья про научные деяния знаменитого серба знал всё или почти всё, потому отнёсся к очередному свиданию будучи уверенным в том, что на этот раз его никто и ничем не сможет удивить.

Но он ошибся.

Убелённый сединами профессор преподнёс сюрприз, от которого Богданов испытал примерно то же, что и в детстве, когда столкнулся с таким общепринятым понятием, как электричество. Речь шла о том, что Тесла предсказал день и час собственной смерти, потому позаботился о бумагах, представляющих собой ценность, не соизмеримую ни с деньгами, ни с какими-либо иными ценностями.

На вопрос, что подразумевается под словом «ценность», профессор, улыбнувшись, произнёс: «Сия история, молодой человек, покрыта мраком. Известно только то, что Тесла последние десять лет работал над созданием секретного оружия. Говорят, что даже успел испытать. Оружие настолько мощное, что, если бы довёл до совершенства, мог бы поставить на колени весь мир. Вот только оружия этого никто никогда не видел, потому сказать, существовало ли на самом деле, означает – покривить душой».

Этого для студента оказалось мало, поэтому следующий вопрос, если и не застал профессора врасплох, то уж точно ввёл в смятение:

– Сплетни не возникают на пустом месте, особенно когда дело касается человечества? Должно было остаться хоть что-то, – под словом «что-то» подразумевались: документы, результаты экспериментов, свидетели.

– Должно было остаться, но не осталось, – сняв очки, развел руками профессор. – Газеты долго муссировали данный вопрос, считая, что Тесла всё сжёг. Были и другие версии, одна из которых являлась наиболее правдоподобной. Считали, что документы прибрали к рукам секретные службы.

Илью так и подмывало спросить: «Почему же тогда в период холодной войны и многочисленных гонок вооружения американцы не воспользовались данной документацией и не предъявили миру сверхсекретное оружие, которое могло сыграть роковую роль?»

Водрузив очки на нос, профессор будто ждал, что Богданов спросит о том, что ему самому на протяжении жизни не давало покоя.

– Хотите знать, почему не воспользовались? Скажу честно – не знаю. Ходили слухи, что Тесла всё сжёг. Большинство сошлось на том, что архив спрятан и спрятан достаточно надёжно.

– Ваше мнение? – не удержался, чтобы не спросить, Илья.

– Моё? – улыбка сделала лицо профессора, похожим н изваяние. – Не родился ещё тот, кто смог бы взвалить на себя роль покорителя вселенной.

Обо всём этом думал Илья, поочерёдно глядя то в иллюминатор, то на зажатую в ладонях книгу. Мысли путались, отвлекаясь на открывающуюся за окном картину. Приходилось одёргивать себя, дабы сохранить тенденцию возврата к прошлому, без которого погружение в глубину размышлений по поводу настоящего было бессмысленным.

«Ощущение такое, будто Тесла, находясь на небесах, собирается сопровождать меня всю жизнь! – подумал Илья. – С чего бы это вдруг?»

Положив книгу на колени, Илья закрыл глаза.

Монотонность работы двигатель напоминала колыбельную, которую человек создаёт в себе сам, когда того требует сознание и когда тому располагает настроение. Стоит подумать о чём-то хорошем, мысли тут же превращаются в сон. Что нередко оказывается, кстати. Во сне человек не столько обретает спокойствие, сколько готовит себя к сюрпризам нового дня.

Глава 2
Мачо

Солнце столь неожиданно и так ярко ударило по глазам, что слёзы полились сами собой. Оглянувшись, Илья с тоской посмотрел вслед отъезжающему такси. На протяжении полутора часов, пока добирались от аэропорта до отеля, освежающая прохлада кондиционера казалась настолько естественной, что создавалось ощущение, будто за окном не лето, а южные «пляжи» Антарктиды, о чём говорило отсутствие жары внутри салона и присутствие той снаружи.

Перекинув сумку через плечо, Илья, вдохнув запах морского прибоя, огляделся. Сверкающий блеском чистоты парадный вход отеля, заставил улыбнуться.

«Ну, что, господин Богданов, прибыли!» – подумал Илья.

Вериницы прогуливающихся вдоль пирса людей, кружившие над головой чайки – всё вдруг показалось настолько близким, что душа недвусмысленно ощутила невероятно тонкое, похожее на запах дорогих духов, прикосновение к чему-то несоизмеримо знакомому.

Распахнутая настежь дверь отеля манила уютом внутреннего убранства, и Богданов не задумываясь шагнул навстречу впечатлениям, не забыв при этом ответить улыбкой на приветствие одетого в старинные одежды швейцара.

– Как дела, Семёныч?

– Отлично! – распахивая дверь, снял фуражку швейцар.

– Кафтан не жмёт?

– Не то слово.

– Тогда чего маешься?

– Начальство приказало. Говорят, марку держать надо.

В холле было прохладно и, что особо впечатляло, пахло розами. Со стороны бара доносились звуки тоскливо стонущей музыки. Двое мужчин, увлечённо беседовали, не обращая внимания на сидящего напротив господина. Чуть в стороне прогуливалась женщина лет сорока, внимание которой было обращено к сверкающей золотом витрине ювелирного бутика.

Остановившись, Богданов собрался было направиться к стойке администратора, как вдруг негромкий окрик заставил развернуться к спешившему навстречу человеку.

– Илья Николаевич! Ну что же вы?!

Управляющий отелем не кричал и не призывал, должность научила говорить вполголоса.

– Я, понимаешь ли, указания дал, а вас всё нет и нет. Надеюсь, полёт прошёл нормально?

– Как видишь.

– Слава Богу!

Взяв под руку, управляющий отвёл Богданова в сторону.

– Как просили, номер забронирован тот же. Четвёртый этаж, с видом на море.

– Спасибо! – протянул руку Илья, – за мной не заржавеет.

– Бог с вами, голубчик! – состроил обиженную мину управляющий. – Вы и так щедры не в меру…

Илья нагнул голову, отчего взгляд его сравнялся со взглядом управляющего.

– Ты, Яковлевич, чего выкать начал? Мы с тобой в прошлый раз литр на брудершафт «раздавили». Или ты забыл?

– Ничего не забыл, – придав голосу сокровенность, скосил в сторону глаза управляющий. – Мне по должности положено к отдыхающим на Вы обращаться.

– Если только по должности, – одобрительно протянул Богданов. – А то уж я сомневаться начал, Яковлевич ты или, может, двойник какой?

– Я это! Я! – подобно мартовскому коту проурчал управляющий. – Что касается обещанного сюрприза, то таковой одним номером в отеле не ограничился.

– Не понял, – принимая доверительный тон, насторожился Илья.

– Не понял, потому что не знаешь, кого я тебе в соседи определил.

– И кого же?

– Дамочку такую, что пальчики оближешь!

Управляющий огляделся:

– Три дня назад прибыла. Судя по тому, как держится, не из рабочих и не из крестьян. Про деньги не говорю, не транжирит, но и не скупится.

– Ты же, Яковлевич, знаешь… – перебил управляющего Богданов, – когда речь о бабах заходит, деньги меня начинают интересовать поскольку – постольку.

– Это я так, к слову. Главное, дамочка из бриллианта выточена. По-другому не скажешь.

Вопрос, как ты бриллиант этот гранить будешь.

– Могут возникнуть проблемы?

– Думаю, да. Дамочка себе на уме. Посему есть опасение, что может оказаться не по зубам.

– Интересно, интересно! – цокнул языком Илья. – Как любил говорить мой знакомый таджик: «Будем посмотреть по месту». Если объект не ведётся на обаяние, есть шанс, что сработает вариант номер два – демонстрация отсутствия интереса.

– Я так и думал. Поэтому распорядился доставить в номер шампанское и свежую клубнику.

– Ну, ты даёшь! – удивлению Богданова не было предела. – Может, сам попробуешь?

– Куда мне. В таких делах просто мужиком быть мало, мачо требуется, чтобы глянул, и всё стало ясно.

То был третий приезд Богданова в Ялту. Каждый раз он останавливался в одном и том же отеле. Как правило это случалось в начале сентября. Время года, когда можно отдохнуть от шума, насладиться атмосферой бархатной любви, которая присутствовала как в песнопении волн, так и в неторопливой, почти жеманной жизни пешеходных зон. Особенно это было заметно по тому, какими взглядами женщины окидывали прогуливающихся по пирсу мужчин. Ещё нигде и никогда Илья не встречал столь наполненных страстью взглядов. Кто-кто, а он-то знал, что значит иметь вид настоящего мачо.

Под два метра ростом в свои тридцать два Илья слыл человеком не просто обаятельным, Бог наделил его той самой внешностью, которую иначе как по-настоящему мужской, назвать было трудно. Не блудливый и не слащавый взгляд гипнотизировал женщин наповал, что дало повод работникам отеля дать постоянному клиенту прозвище Мачо.

Что Богданов соответствует этому прозвищу, стало ясно в день его первого появления. Вечером того же дня Илья заявился в отель в сопровождении двух близняшек, таких обаятельных и смешливых, что невозможно было оторвать глаз. Утром барышень было не узнать. Уставшие до изнеможения, и та и другая выглядели настолько счастливыми, насколько может быть счастлива женщина, получившая заряд любви на год вперёд. Сам Мачо появился в фойе через час. С двухдневной щетиной на щеках, с синими кругами под глазами тот выглядел так, как может выглядеть боец – одиночка, взявший приступом женский монастырь. Взгляд наркомана, побывавшего не где-нибудь, а в сказках Шахерезады, произвёл в отеле фурор. Дежурная по этажу от одного только вида Мачо, кинулась звонить мужу.

Эйфория насчет мужского достоинства получила продолжение через день. Тот вечер Богданов реши провести с бокалом вина в баре. И надо же было такому случиться, в отель заявилась парочка подстать Мачо. Женщина выглядела так, словно мисс Вселенная сошла с обложки журнала «Плейбой». От одного только взгляда слепой должен был прозреть, глухой – начать писать симфонии. Что касалось мужчины – по фигуре, телосложению и отражению на лице мужского достоинства, тот выглядел точной копией Богданова, только на пару лет и немного ниже ростом.

Два Мачо сошлись в один день и в один час, в одном и том же месте, чего все, кто на тот момент находился в баре, ожидать не могли никак. Через час «мисс Вселенная», влив в себя две дозы виски, направилась к стойке бара, где коротал вечер Илья.

Естественно, спутник дамы не мог и не имел права оставаться безучастным.

Дальше, как в американском кино. Некорректно высказанные слова в адрес Богданова прозвучали сигналом к началу боя. Обменявшись ударами, от которых должны были вылететь не только зубы, но и мозги, гладиаторы, не раздумывая, схватились за стулья. По ходу разборки сначала прилетело обольстительнице, потом бармену, после чего Мачо переключились на прибежавших охранников. Освободившись от обузы, и тот и другой собрались было продолжить выяснение отношений, и наверняка разнесли бы в клочья весь бар, если бы не спрятавшийся за стойкой официант. Крикнув, «полиция», тот определил для процедуры разборки, определил дкуда более интеллигентное завершение. Мачо, забыв про «мисс Вселенную», при этом заверив руководство ресторана – ущер компенсируют в полном объеме, не нашли ничего лучше, как продолжить знакомство за стойкой бара.

Позже выяснилось, что раны душевные способны заживать в течение часа. Столько времени хватило молотобойцам начать пить так, как могут пить родные братья, не видевшие друг друга не один десяток лет. Душевное откровение переросло в исходящее из глубины души мычание, а ещё через час- в откровенный храп.

С того дня авторитет Ильи в глазах обслуживающего персонал отеля начал расти не по дням, а по часам.

«Это же надо, при всей незаурядности натуры, широте характера, Мачо ещё и гладиатор», – передавалось из уст в уста.

Через неделю Богданов стал почти родным, через две – в нём не чаяли души даже горничные. В канун отъезда провожать Илью вышел весь персонал.

Спустя ещё двенадцать месяцев самый запоминающийся отдыхающий за всё время существования отеля «Амбассадор» вновь пожаловал в Ялту теперь уже на правах постоянного клиента. Отсюда доброжелательные взгляды носильщика, улыбка на лице швейцара и сюрпризы управляющего. Всё, как положено в случаях, когда отдыхающего встречают с распростёртыми объятиями и улыбками на устах.

Лифт бесшумно доставил Илью на четвёртый этаж, где, не сделав и трёх шагов, постоялец оказался в объятиях дежурной по этажу.

– Илья Николаевич! Здравствуйте!

Передав Богданову ключ от номера, женщина перешла на шёпот.

– Дамочку, что управляющий распорядился поселить в соседний номер, зовут Элизабет. Фамилия Лемье.

– Иностранка?

– Француженка, по-русски говорит так, будто всю жизнь прожила в России.

– Что делает в Крыму?

– То же, что и все. Отдыхает.

– В Ялте?! У них свои отели такие, что нам и не снились.

– Не знаю, – сокрушённо взмахнула рукам дежурная. – Утром сходила на пляж. Час назад вернулась.

– Замужем?

– Откуда мне знать? В их паспортах штампы о регистрации брака не ставят.

– Плохо.

– Почему?

– Потому, что замужних молодые мужья, как и старые, одних на курорты не отпускают. Первый – по причине того, что ещё не насладился семейной жизнью, другой – боится заполучить рога.

– И что теперь?

– Будем считать, что мужа нет. Так удобнее и надёжнее.

Илья хотел было шагнуть в сторону номера, подумав, решил уточнить детали.

– Слушай, Свет! Лемье на самом деле так хороша?

Лицо дежурной сделалось серьёзным.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы одна баба про другую хорошее говорила?

– Нет.

– А я говорю. Телка, что надо. Вопрос – как бы вам зубы на ней не обломать

– С чего это вдруг?

– С того, что квозь кралю эту особенный стержень проходит. Девочка не просто с гонором. Жизнь так побаловать успела, что сделала из бабы настоящую королеву.

– Так уж и королева?

– Увидите, обомлеете.

Номер встретил Богданова песней приморского бульвара.

Выйдя на балкон, Илья огляделся. Не заметив признаков жизни со стороны соседнего номера, вернулся в апартаменты.

Контрастный душ, белоснежный халат, и он уже во власти уверенности, что жизнь удалась. Шампанское в ведёрке со льдом приковывало взгляд. Хотелось, взяв бокал, подойти к бару. Вспомнив администратора, Илья подумал: «Что, если судьба и в правду благоволит? Провести вечер в объятиях королевы!!! Ради одной такой ночи стоило лететь за три девять земель!»

Звонок телефона вспугнул манящие мысли о предстоящих приключениях.

– Она вышла из номера.

Голос дежурной приказывал, забыв про усталость, кинуться к шкафу.

Нацеленность на достижение пика любви, восхождение к которому могло стать ключевым моментом пребывания в Ялте, должно было начать выделять гормон «мужского вдохновения», когда человек не понимает куда идёт, но точно знает – зачем.

Выходя из отеля, Илья, оглядев себя в зеркало, скомандовал – «Осади, Илюша, лошадушку!» Что означало – действуй по правилам джентльменского сыска.

Опасения, что может потерять объект из вида, испарились тотчас, как только Богданов оказался на улице. Поймав заинтригованные взгляды двух стоявших посреди улицы мужчин, Илья понял, что стало причиной удивления и восхищения одновременно. Не заметить экстравагантную было невозможно.

Чтобы ознакомиться с объектом визуально пришлось пройти краем пирса, после чего обогнав незнакомку, встать у витрины магазина так, чтобы можно было увидеть облик в отражении.

Проделав подобное дважды, Богданов решил – пришло время походить за объектом на некоторой отдалённости, дабы заполучить представление, что именно скрывается под столь загадочным имеджем незнакомки. Задача стояла – не выглядеть навязчивым. Женщины не любят прилипал и совсем по-иному относятся к тем, кто их не замечает. Богданов, исходя из личного опыта, когда требовалось произвести впечатление, включал выдержку, остальное приходило само: случайный взгляд, ни к чему не обязывающий разговор…

Ни управляющий отелем, ни дежурная по этажу на восхитительные эпитеты в адрес француженки не поскупились. Ещё более удивительным было то, что и тот и другая абсолютно точно описали гостью. Объект соответствовал возрасту – двадцать шесть, максимум двадцать восемь лет – годы, когда цветок, вобрав в себя всё, что способна дать природа, начинает обретать отличительный от прежнего окрас. Растворившаяся в небытие юность, унося способность удивляться, придаёт образу столько загадки, сколько не хватает до абсолютной привлекательности. Потеря искренности восполняется способностью удивлять не словами, не силой интеллекта, обычными женскими приёмами, такими, как ни к чему не обязывающая улыбка, еле заметное движение рукой. Молодость, скинув вуаль предсказуемости, облачает образ в пеньюар кокетства, что в первую очередь отражается в утончённости движений, в молчании, когда надо говорить. Тут уж точно не устоять, когда на тебя смотрят так, словно пытаются запомнить на всю жизнь.

Походка незнакомки выглядела настолько изящной, словно тело, находясь в невесомости, производило действия, схожие с танцами по волнам. Шаг пружинист. Лицо свежо и открыто. Взгляд если не беспечен, то уж точно не и закрепощён.

Цвет, форму глаз разглядеть не представлялось возможным. Модные и явно дорогие очки, закрывая треть лица, придавали облику больше вопросов, чем ответов, отчего скрытая во взгляде загадка, становилась недосягаемой.

Огненно – рыжие волосы, спадая с плеч, сопровождали шаги шлейфом рыжего огня, будто ветер завидев красоту, старался не упустить шанса развлечься. Поднимая локоны до плеч, он то отпускал их, любуясь, как те, искрясь, спадали, совершая при этом обряд восхищения созидательницей женской красоты – матушкой природой.

Нежно – кремовые брюки и точно такого же цвета блузка придавали походке что-то вроде ветрености, что особо подчёркивалось отсутствием бюстгальтера. Торчащая, подобно шарам, грудь заставляла проходивших мимо мужчин оторопеть, проглядывавшие сквозь ткань соски останавливали даже женщин. Поражало то, что во взглядах и тех и других не чувствовалось ни раздражения, ни осуждения, только зависть и восхищение.

Прятаться за спинами отдыхающих Илье пришлось недолго. Зайдя в кафе, француженка уединилась в углу, заняв место так, чтобы взору была доступна вся пешеходная зона.

Богданову ничего не оставалось, как выбрать место в противоположной части зала.

Заказав кофе, незнакомка вынула из сумочки сигареты. Закурив, принялась любоваться пейзажем живущего привычной жизнью бульвара, где всё было подчинено морю, солнцу и любви.

Богданов, делая вид, что курортный пейзаж интересует его поскольку – постольку, сосредоточил взгляд на прогулочных кораблях, что, покачиваясь на волнах, создавали ощущение спящего моря.

– Ваше пиво, – видя, что клиент не реагирует, произнёс официант, поставив бокал на стол.

Надеясь, что напиток остудит интригу, Богданов был удивлён, когда после первого глотка ощутил, как жажда приключений начинает щипать за нервы с ещё большей силой.

Прошло сколько-то времени, прежде чем незнакомка, подозвав официанта, рассчиталась и с видом полной независимости направилась в сторону отеля.

Богданов хотел было проследовать тем же курсом, однако в последний момент решил – правильнее будет сменить тактику действий. Безразличие во взгляде подчас действует убедительнее, чем улыбка облизнувшегося самца, к тому же душа требовала пива, а так как Илья не привык отказывать себе ни в чём, решение пришло само собой: «Для начала достаточно. С объектом ознакомился. Оценка самая что ни на есть положительная. Теперь необходимо продемонстрировать выдержку, взвесив всё, ждать удобного случая».

В тот день соседку Илья больше не видел. Вернувшись в номер, принял душ, прилёг на кровать и меньше, чем через пять минут погрузился в глубокий, насыщенный сновидениями сон.

Проснулся к вечеру.

Идти куда-либо не хотелось, поэтому остаток дня решил провести в местном ресторане. К тому же существовала вероятность увидеть рыжеволосую в баре.

Надеждам не суждено было осуществиться. Француженка не только не вышла к ужину, но и проигнорировала часы наибольшего вдохновения, когда вечерняя прохлада навевает сентиментальность, от перенасыщенности которой хочется погрузиться в мир музыки, звона бокалов и как дополнение в проплывающий над головой запах дорогих сигар.

Испытав что-то вроде разочарования, Илья вынужден был вернуться в номер, не забыв по дороге вопросительно посмотреть на дежурную по этажу, которой ничего не оставалось, как, пожав плечами, изобразить недоумение.

Войдя в номер, Богданов, расположившись в кресле, закурил. Одна затяжка, другая, фантазия начала загружать работой мозг, заставляя одну мысль цепляться за другую: «Похоже, дамочке, всё настолько осточертело, что решила побаловать себя одиночеством. Объяснение очень даже разумное. Француженка с гонором, посему любое действие необходимо рассматривать как прихоть.

Что касается меня, веду себя крайне неосмотрительно. Устроил слежку, высматривание, вынюхивание в то время, когда всё до смешного просто, нет у женщины расположения к курортному роману, и никакой воздух даже самого чистейшего моря не поможет».

Ночь выдалась на редкость беспокойная. То ли от того, что Илья позволил себе вздремнуть днём, то ли, отвыкнув от шума прибоя, мозг реагировал на малейшие шорохи. Как бы то ни было, совсем скоро Мачо проснулся окончательно. Причиной тому был доносившийся из соседнего номера плач.

Выйдя на балкон, Богданов прислушался. «Что интересно могло заставить столь уверенную в себе женщину плакать?» – размышлял Илья, время от времени поглядывая в сторону балкона.

Между ограждениями расстояние не превышало полутора метров. Можно было, встав на поручень, сделать шаг, и вот она чужая, манящая таинственностью звуков территория.

Кашлянув, Богданов прислушался.

Плач прекратился.

Выждав паузу, Илья кашлянул ещё раз. В глубине номера послышались шаги, затем звук раздвигаемых штор, и голос, выговаривающий каждое слово.

– Кто там?

– Сосед по номеру. Вы плакали…

– Вам показалось.

– Плач не может показаться, он был или его не было.

– У вас причуды перевозбуждённой фантазии.

Богданов почувствовал, что начинает выходить из себя.

– Я собственными ушами слышал.

– Послушайте, молодой человек! Я же сказала, вам показалось.

Звук закрываемой двери балкона стал последним аккордом бесславного порыва оказать человеку помощь. Мало того, Мачо был обвинён в посягательстве на покой незнакомого ему человека, что не могло не сказаться на самолюбии.

– Ну и чёрт с тобой, – скорее для себя, чем для соседки проговорил в сторону балкона Илья.

Последующий день Богданов посвятил морю и солнцу. До двенадцати валялся на пляже. Затем обед, полуторачасовой отдых, два часа с книжкой под зонтом в шезлонге у бассейна.

Француженку видел лишь однажды на расстоянии в несколько десятков метров, когда та, придя на пляж, расположилась на лежаке.

Ощутив желание подойти и спросить, что она так долго спит, Илья решил: лучше будет, если не станет обращать внимания на рыжеволосую вовсе.

День клонился к вечеру. Солнце только – только озарило кроваво-красным закатом кромку неба, Илья уже был готов к празднику. Будучи в Москве, он дал себе слово – каждый прожитый на юге день проживать, как последний. Ради чего горбатился целый год, живя мечтой о том, как будет отдавать себя той, кто сможет подарить ему долгожданные мгновения счастья?!

Увлечённый подготовкой к вечеру, Богданов не сразу услышал прозвучавший со стороны балкона голос. И только когда по комнате прошелестело: «Молодой человек!» – Илья понял, обращение, адресованное ему, исходило оно ни от кого-нибудь, а от той самой рыжеволосой дивы, что жила в соседнем номере.

Француженка ждала на балконе с зажатой между пальцами сигаретой.

– Зажигалки не найдётся?

– Что ваша вышла из строя?

– Это вы были вчера в кафе в конце пирса? – пропустив мимо ушей вопрос, попыталась перехватить инициативу незнакомка.

– Я.

– Вы следили. И следили за мной.

– Интерес обусловлен исключительно мужским любопытством.

Ресницы незнакомки вспорхнули, подобно крыльям бабочки.

– За комплимент спасибо, конечно, но я думаю, вам тоже особо жаловаться не на что.

– Не означает ли это, что и вы обратили на меня внимание?

– Как не обратить, если весь отель только и жужжит: Мачо – то, Мачо – это!

– Мачо не прозвище. Мачо – позывной. В любой секретной организации каждый член должен иметь позывной.

– По поводу члена это вы правильно заметили, позывной должен быть. Что касается человека, я привыкла обращаться по имени. Меня зовут Элизабет.

– Элизабет Лемье.

Глаза француженки вспыхнули ещё большим удивлением.

– Я же говорю, секретная организация, – развёл в стороны руки Илья.

– В таком случае должна ответить тем же. Вы – Богданов, бизнесмен из Москвы. Тридцать два года. Не женат. В Ялте в третий раз. Не пропускает ни одной юбки, если, конечно, та того достойна. Задирист. Щедр. Умён. Обладаете обаятельной улыбкой и, что особо отмечено, невероятной коммуникабельностью.

– Правильно, если добавить – исключительно на период отдыха. В остальном Мачо – человек сдержанный, хладнокровный, безжалостный, когда дело касается чужих трудностей, при этом невероятно целеустремлённый.

– Не женаты, поскольку не определились, нужен ли вам кто – либо вообще?

– Можно сказать и так.

– В таком случае вы эгоист?

– Эгоисты – те, кто живёт ради себя. Я же не пропускаю ни одной юбки. Выходит, эгоист наполовину.

– И вы это можете доказать это на деле?

– То есть?

– Предлагаю провести вечер в моём обществе, – поспешила уточнить француженка. – Бу дете развлекать меня рассказами о любовных похождениях, я украшать ваше одиночество. Не для этого ли вы накручивали по пирсу круги, разглядывая меня в отражении витрин?

– Заметили?

Понимая, что первый раунд проигран, Илья решил позволить француженке покуражиться.

– Первый раз возле магазина, – не замедлила воспользоваться Элизабет. – Затем возле банка. Последний раз в кафе.

Богданов хотел было напомнить о ночном разговоре. Посчитав, что бестактность – не лучший способ для нанесения ответного укола.

– Предложение по поводу вечера принято. Надеюсь, мадам пунктуальна?

– Настолько, насколько позволяет женская слабость.

Сказать, что вечер удался, не было преувеличением. Всех, кто находился в ресторане, включая женщин, были загипнотизированы француженкой. Даже Богданов и тот, будучи готовым к появлению рыжеволосой как явлению, вынужден был признать, что Элизабет превзошла саму себя.

Белые гофрированные брюки, такого же цвета блузка с глубоким декольте создавали впечатление, будто явление не то идет, не то плывет.

Поймав себя на мысли – «гордость, подпитанная вниманием к Элизабет со стороны публики, а значит и к нему тоже, мешает собраться с мыслями», Илья, придав лицу максимум безразличия, решил начать с укола по самолюбию француженки.

Предложив Элизабет занять место напротив, проговорил: «Почему-то думалось, пунктуальность свойственна не только королям, но и королевам тоже».

На что француженка без тени смущения ответила: «Видно, что общество, в котором вращаетесь вы, никоем образом не касается ни тех, ни других. Опоздание в пятнадцать минут – признак тона, свойственного только королям, но никак ни тем, кто им служит. Поэтому вы здесь, я -там.»

До того, как начать изучать меню, Элизабет заказала мартини. Богданов – коньяк, хотя больше предпочитал виски, за редким исключением водку, когда тому соответствовало настроение.

Минут пять ушло на выбор блюд, ещё столько же на объяснения с официантом.

Оставшись одни, разговор по инициативе француженки перешёл на тему отдыха, а также всего, что было связано с Крымом. Говорили обо всём, но только не о самой Лемье. Вопросы, касающийся француженки или оставались без ответа или уводились Элизабет в сторону.

Столь не свойственная характеру Ильи игра скоро надоела, и Богданов решил: «Чего попусту тратить время, если человек не желает говорить о том, что не доставляет удовольствия?»

Сотворённое дымом сигары облако, повиснув в воздухе, кружило над головами, создавая ощущение ореола надежд, хранивших в тайне всё, о чём могли говорить за столом люди.

Перейдя на «ты», и он и она осознано сделали шаг навстречу друг другу в плане отношений между мужчиной и женщиной, когда слова, играя роль прелюдии, превращали беседу в молитву любви. Утомлённые ожиданием взгляды, проникая в глубину сознания, пытались отыскать главное. Когда удавалось, внутри возникала дрожь, превращая беседу в мечущуюся по клетке птицу. Плоть давно замерла на грани извержения эмоций, в то время, когда её продолжали пичкать словами, что само по себе было неправильно. При совпадении желаний с эмоциями, сдерживать порывы верх безрассудства как по отношению к себе, так и по отношению к тому, кто будит в тебе стремление к близости.

Илья уже начал подумывать, как всё устроить так, чтобы предложение об уединении не выглядело невежественным. Была даже произнесена фраза: «Не люблю, когда вокруг много людей».

В этот момент произошло то, что заставило Богданова обернуться. Взгляд Элизабет, изменившийся до неузнаваемости, представлял собой «забившегося в угол зверька».

В бар вошли двое. Увидев француженку, направились к столу Ильи и Элизабет.

Тот, что был меньше ростом, не дожидаясь приглашения, занял место рядом с Лемье, при этом, не обратив внимания на то, что за столом та была не одна.

Второй, взгляд которого был сравним со взглядом киллера, расположился за спиной Ильи.

Богданову вспомнился прошлогодний случай, а именно, драка из-за женщины, которая сознательно пошла на то, чтобы столкнуть двух Мачо лбами.

Поморщившись, Илья решил понаблюдать, как поведёт себя Элизабет. К тому же не мешало приглядеться к тем, чей настрой был больше похож на провокацию, чем на желание пообщаться со знакомым им человеком.

– Я знал, что найду тебя здесь.

Ирония, с которой незнакомец произнёс адресованные француженке слова, была настолько проникнута ехидством, что сомнения относительно доброты намерений отпали сами собой.

Горящее румянцем лицо Лемье, стало мертвецки бледным.

– Как ты меня нашёл?

– Чего тут искать? Запрос по поводу авиабилета, и вот вам, пожалуйста, ясность во всей красе. Дальше ещё проще. То, что избалованная роскошью женщина поселится в самом дорогом отеле, не вызывало сомнений. В плане конспирации ты совсем не изобретательна. Тоже было в Швейцарии, в Англии, в Германии. Теперь очередь настала для России? Куда полетишь в следующий раз? В Бразилию?

– Тебя не касается.

– Ещё как касается.

Отпив глоток из бокала Елизабет, незнакомец с видом хозяина положения вернул тот на место.

– Я ещё дома говорил, тенью твоей стану, наваждением, жизнь в страх превращу, если ты…

Осёкшись, парень, сжав кулаки, повернул голову в сторону Ильи.

– Решила новым знакомым обзавестись?

– Обзаводятся собаками, – стараясь держать себя в руках, процедил сквозь зубы Богданов. – И потом, прежде чем сесть за стол, у воспитанных людей принято спрашивать разрешения.

– Ого! А мальчик-то с гонором.

Улыбка хищника превратилась в оскал. Еле заметный жест, и Илья не смог бы произнести ничего, если бы не нажитый годами опыт. Тот, что стоял за спиной, не успел занести руку, как Богданов, схватив незнакомца за правую ногу, потянул ту вверх. Раздавшийся за спиной грохот заставил мужскую часть посетителей бара вскочить, женскую зайтись в визге. Следующий выпад был нацелен на того, кто позволил себе пренебрежительно говорить с дамой. Илья был почти на ногах, когда услышал звук щёлкнувшего предохранителя. Из-под салфетки глядело дуло пистолета.

– Дёрнешься, можешь считать себя покойником, – прошипел незваный гость.

Понимая, что парень не шутит, Илья вынужден был присесть. Он уже почувствовал под собой мягкость сиденья, как вдруг удар по голове поверг сознание в пустоту. Упал Богданов лицом на стол, будучи не в состоянии воспринимать ни свет, ни звуки, только звенящая в ушах тишина и чёрная пугающая безмолвием пустота.

Очнулся от прикосновения к затылку чего-то холодного. Невероятно назойливая, стекающая вдоль спины струйка воды заставила тело содрогнуться.

Открыв глаза, Богданов огляделся. Первая, кого увидел, была Элизабет.

Прижимая к затылку Ильи завёрнутый в салфетку лёд, та пыталась уменьшить боль, которая продолжала раскалывать голову надвое. Какие-то люди суетились вокруг стола, одним из них был бармен. Одетый в белую рубашку и цветной жилет молодой человек держал в руках ведёрко со льдом. Других лиц Илья различить не мог, ощущение позора терзало самолюбие так, что хотелось раствориться в пространстве.

Не отыскав взглядом обидчиков, Илья, поднявшись, огляделся. Отстранив руку француженки, со словами: «Спасибо! Мне уже лучше», – направился к выходу.

Он был у двери, когда, взявшись за ручку, развернулся и, обратившись к бармену, произнёс: «Всё, что мы здесь наели и наломали, запишите на мой счёт. За заботу спасибо».

В номере было душно и жарко. По причине невнимательности Илья, уходя, выключил кондиционер, забыв при этом закрыть балконную дверь. Горячий воздух, заполнив номер, превратил тот в сауну.

Открыв холодильник, Богданов достал бутылку пива, которую выпил за один присест.

Мачо мучился оттого, что не мог простить себе столь позорного оскорбления, хотя подсознательно понимал, что в произошедшем вины его не было никакой.

Стук в дверь заставил встать. Подойдя, дёрнул ручку на себя с такой силой, словно та была виной всех злоключений.

На пороге стояла Элизабет.

– Позволишь?

Не дожидаясь разрешения, француженка прошла в комнату. Заняв место в кресле, достала сигареты.

– Не возражаешь?

– Кури.

Достав из бара бутылку с виски, Илья, плеснув в стакан двойную дозу, подумав, столько же плеснул в другой.

Какое-то время сидели молча. Необходимо было время, чтобы собраться с мыслями, а ещё лучше дождаться, когда алкоголь, впитавшись в кровь, начнёт поднимать со дна памяти всё, что было пережито за последние несколько часов.

Опрокинув содержимое бокала в рот, Илья, вопросительно посмотрел на Элизабет.

– Что это было?

– Ты о чём?

– О тех двоих.

– Что устроили драку в баре?

Француженка явно тянула время.

– О них, конечно. Или был кто-то ещё? – с ноткой раздражения произнёс Илья.

– Тот, который вёл себя как последняя свинья, брат. Второго не знаю.

– Брат? – Богданов не поверил своим ушам. – В таком случае, почему говорил с тобой в таком тоне?

– То наши с ним дела, и я не хотела бы обсуждать их с человеком, с которым познакомилась десять часов назад.

– Так, – вскочив с кресла, Илья схватил со стола бутылку с виски, – вы, значит, с братцем что-то не поделили, а меня стволом по темечку.

– Если бы не спровоцированное нападение, ничего бы не было.

– Интересно, интересно! – вернувшись в кресло, Богданов уставился на француженку таким взглядом, словно видел ту впервые. – И как же я, по-вашему, должен был себя вести? Дождаться, когда братец выговорится, выпить с ним на брудершафт?

Взяв со стола бокал, Элизабет, поджав колени, замерла подобно изваянию. Невооружённым глазом было видно – разговор ей крайне неприятен.

Поняв это, Богданов почувствовал, как жалость отодвигает гнев в сторону. Растолкав злость локтями, сочувствие начало занимать оборонительную позицию, оставалось дождаться, когда человек, вняв рассудку, начнёт сопоставлять реальность с происшедшим. Истина должна была открыться следом.

Илья не знал, что именно скрывается под словом истина, но чувствовал, что смысл закрыт за семью печатями. Ломиться в закрытые двери не стал, дабы не осложнить жизнь как себе, так и француженке.

Отхлебнув виски, протянул руку к лежащей перед Элизабет пачке с сигаретами.

Взгляды встретились, и Мачо увидел в глазах Лемье ту самую женскую непосредственность, которую невозможно скрыть ни под дорогими очками, ни под рыжими кудрями.

Закурив, Богданов словно вернулся в часы наслаждения, которое испытывал в баре до появления тех двоих, один из которых оказался братом Элизабет.

Соскользнувшая с уст улыбка придала решимость сделать шаг навстречу к примирению.

– Правду говорят, третий блин комом.

– Ты это к чему? – не поняла Элизабет.

– Третий раз приезжаю в Ялту, ничего подобного до этого не случалось. Было одно столкновение, но тому соответствовала причина. А тут второй день на отдыхе, и сразу история, в которой из трёх неизвестных одно имеет обозначение.

– Испытываешь желание заглянуть в сущность?

Взгляда хватило, чтобы Богданов забыл про брата, про оскорбление, про то, чего не знал, при этом всем существом своим чувствовал, осталось что-то, покрытое ореолом таинственности.

То, что происходило дальше, был не секс и даже не то, что люди называют – «заниматься любовью». Вихрь вдохновения рвущихся навстречу друг другу плотей, слившись воедино, образовывали такой сгусток энергии, что казалось даже луна, прикрывшись облаками, и та была не вправе смотреть на то, что вытворяли человеки.

Что позволяло людям дойти до исступления, оставалось загадкой. Возможно, желание близости, возможно, потребность доказать, что всё неслучайно.

Как бы то ни было, людьми руководил кураж. Именно он подталкивал Элизабет и Богданова к тому, чтобы, дав отступ недозволенности, попытаться раскрыть себя во всей её красе.

Теряясь в догадках, какие именно чувства испытывает Элизабет, Богданов время от времени ощущал, как самого его кидает то в жар, то в холод. Настолько непредсказуемым оказалось стремление к постижению таинств любви, что осознаность непонимания – с чего бы это вдруг, – отказывалось призывать на помощь разум. Отдавшись на откуп эмоциям, мозг существовал отдельно от человека, благодаря чему в моменты наибольшего сладострастия создавалось ощущение не поддающегося пониманию волшебства.

Полёт фантазии, соприкоснувшись со страстью, делил любовников надвое, предоставив телам возможность оставаться прежними, при этом души возносил до небес. И всё потому, что француженка не была похожа ни на одно из прежних Богдановских увлечений. Новые, ни с чем не сравнимые ощущения! Ни тебе разговоров, ни выяснений отношений, только он и она, терзаемые желанием разделить чашу любви на двоих.

В пылу нахлынувших страстей Илья забыл о таких понятиях, как мужские привилегии и женские потребности, без которых секс что-то вроде прогулки по превратностям любви. Окажись на месте Элизабет другая женщина, наверняка повёл бы себя по-иному, позволил бы допустить по отношению к партнёрше немного грубости, а то и того хуже, разврата, устроив так называемую любовную круговерть. Женщинам это нравится, особенно когда мужчина ведёт себя нестандартно.

Что касается француженки, здесь всё происходило стихийно. Не надо было думать – как устроить так, чтобы, испытав восторг, было что сказать друг другу в плане продолжения восприятия чувств.

Поймав себя на мысли, что пришло время доказать, что ни мачо он, а самый что ни на есть «гладиатор любви» – Богданов, приподняв за плечи Элизабет, заглянул той в глаза. Восторг, что излучал взгляд француженки, привёл в замешательство, чтобы через мгновение ощутить желание взять Элизабет силой.

Он готов был впиться зубам в грудь француженки, но та вдруг издала такой стон, что у Богданова сердце обдало огнём.

В следующее мгновение он уже не мог и не хотел ни о чём думать.

Зайдясь в поцелуе, француженка отстранилась и, не дожидаясь, когда Илья откроет глаза, соскользнула вниз. Пройдясь губами по груди, при этом, прикусив сосок так, что Богданов готов был взвыть от боли, Элизабет, навалившись, заставила того перевернуться на спину.

Дальше всё происходило как во сне.

Ласка была предсказуема, в то же время настолько действенна, что Илья, не зная, как сдержать себя, вынужден был вцепиться пальцами в спинку кровати. Ощущение падения с высоты птичьего полёта обострилось, когда Элизабет, сжав плоть его, сначала лаской, а затем штурмом начала брать над Богдановым верх.

Сбивалось дыхание, внутри всё кипело, требуя осмысливания происходящего. Страх о том, что всё может закончиться до того, как будет испита последняя капля, гнали вперёд так, как гонит жажда победы скакуна в забеге на дистанции, превышающей ту, на которой тот привык побеждать.

То было наслаждение из наслаждений, и испытание тоже, из которого Илья как мужчина должен был выйти победителем. Благо сил было предостаточно. Коли так, выложиться следовало до конца.

Перевернуть Элизабет на спину не составило труда.

Мгновения: одно, другое, третье.

Впившиеся в спину ногти заставили Илью напрячься, и он в порыве страсти вошёл во француженку с такой силой, что та, подавшись, издала стон, от которого у Богданова побежали по спине мурашки.

Он брал её с любовью и остервенением, как берут изголодавшуюся по близости женщину.

Она же, поддавшись силе мужчины, стонала, словно пела.

– Ещё! Ещё!

И Богданов входил в неё, входил с одной лишь только мыслью: «Испить любовь до конца».

Вырвавшийся из уст Элизабет крик стал свидетелем того, что он и она сотворили чудо.

Огонь в глазах, облизывающий губы язык, упругая, подобно мячам, грудь – всё сквозь шлейф огненных волос, от которых исходил такой аромат, что удержу не было предела.

Сколько продолжалось песнопение любви не знал никто.

Часы, словно испугавшись всплеска эмоций, замерли в начале их извержения.

Впав в состояние блаженства, при этом, ощущая невероятную по силе своей потребность в близости, он и она раз за разом устремлялись навстречу испытаниям души, не сопротивляясь тому, что существовало вне их сознания.

Курили лёжа в постели, наблюдая, как дым стелется по ширине потолка, пытаясь заполнить пустующее пространство, словно от этого зависела вся его жизнь. Ничего не говорили, ни о чём не спрашивали. Ощущение истомы растворялось в сознании воспоминаниями ушедших в прошлое порывов любви. В то время, когда нутро, наслаждаясь вдохновением, напоминало о том, чем довелось насладиться. Желание забыться, чтобы ещё раз пережить, но уже в ином, очищенном сном видении, приказывало закрыть глаза.

Илья не хотел расставаться с тем, что принесло столько радости и наслаждения. К тому же рядом лежала Элизабет.

Повернув голову, Богданов бросил взгляд на светящийся циферблат стоявших по правую руку часов. Цифры указывали на то, что ночь перевалила за экватор отпущенного природой времени.

«Четвёртый час! – подумал Илья. – Надо же! Два часа подобно мгновениям!

Рука француженки легла поверх ладони Богданова.

– Мне пора.

– Пора?

Удивление выглядело неподдельным настолько, что Элизабет вынуждена была ответить на вопрос вопросом.

– Чему ты удивляешься?

– Думал, останешься до утра.

– До утра? – оторвав голову от подушки, француженка развернулась к Илье лицом, отчего вихрь кажущихся чёрными в темноте волос коснулся его плеча. – С какой стати? Мой номер по соседству. Остаётся встать, одеться и, выйдя в коридор, открыть ключом дверь.

– После того, что произошло, неплохая для женщины перспектива встретить день в объятиях мужчины.

– Согласна. Перспектива не самая плохая. Но я привыкла проводить ночь в собственной постели. В противном случае буду чувствовать себя невыспавшейся. Что касается объятий? Не последний день живём. Отдых располагает, люди предполагают. Всё в наших руках.

– В желаниях.

– Что? – не поняла Элизабет.

– Говорю – в желаниях, – произнёс Богданов, – человек предполагает, когда к тому есть желание. Когда нет, нечего предполагать.

– Согласна. Пусть всё зависит от желаний. Совпадут – Слава Богу! Нет – ну что же, на нет и суда нет.

Праздник души подходил к концу. Место его должна была занять картина реальности, примечательная тем, что всё вокруг было сотворено красотой пропитанного морским прибоем летнего зноя. На смену любви пришло желание познания перемен. Во что всё это выльется, могло знать только время. Оно одно, обладая даром предвиденья, должно было ответить на два всё определяющих вопроса, ответы на которые Илья узнал на следующий день.

Выйдя из номера, Богданов одухотворённый и счастливый, положив ключ на стол, заговорщицки подмигнул дежурной, на что та ответила недоумённым пожиманием плеч.

– Она уехала.

– Кто? – не понял Илья.

– Соседка. Из триста двенадцатого.

– Как это уехала?

– Отбыла в неизвестном направлении. Я хотела позвонить, но она, сунув мне двадцатидолларовую купюру, попросила не будить. Сказала, что ты в курсе.

К чему к чему, к такому повороту событий Илья не был готов. Ошарашенный услышанным, смотрел на дежурную таким взглядом, словно та перепутала его с кем-то другим.

Потоптавшись, Богданов поплёлся к лифту, где, нажав на кнопку, оставался стоять до тех пор, пока двери железного монстра, разойдясь в стороны, не напомнили о том, что он мужик, а значит всё, что входит в разряд неприятностей, должен переносить с видом отсутствия переживаний. В противном случае телодвижения, слова и мысли будут выглядеть как слабость, а то и того хуже – чистой воды слюнтяйство.

«Урок получился неплохой, – подумал Илья, – курортный роман потому и называется курортным, что рассчитан на короткий отрезок времени, кому-то на весь отпуск, кому-то на одну ночь».

Отдых, не успев начаться, подходил к концу. Да и какой мог быть на душе праздник, когда всё летело в тартарары.

Терпения хватило на четверо суток. Не понимая, что с ним, Илья только и делал, что болтался по городу в поисках рыжеволосой бестии. Заведомо зная, что намеренья разыскать Элизабет обречены на провал, он не переставал искать, надеясь, что та сменила отель и сейчас загорает где-нибудь в укромном месте, где меньше всего бывает людей.

Дни шли. Надежда угасала вместе с уходящим в прошлое временем. Поэтому, когда Богданову позвонил компаньон и сообщил, что тому необходимо вернуться в Москву, Илья воспринял известие с радостью. Появился повод, чтобы убедить себя в бессмыленности оставаться в Ялте.

Через три часа был в аэропорту. Ещё через два в воздухе.

Глядя в окно на проплывающее под крылом самолёта море, думал о том, что никогда сюда не вернётся. А если и вернётся, то через много лет. Всё, что было связано с Ялтой до встречи с Элизабет, кануло в небытие, доставать не было ни желания, ни смысла. Вычеркнув француженку из жизни, он об отеле с гордым названием «Амбассадор» оставит самые добрые воспоминания, не более того.

Ударив лучами по иллюминатору, солнце заставило зажмуриться. Богданов даже поднял руку, чтобы прикрыть глаза, в то время, когда можно было просто опустить защитный фильтр.

Поймав себя на мысли, что реакция мышления начала терять остроту, Илья улыбнулся.

«Что, Мачо, спёкся? Не Мачо ты, а чмо. Запал иссяк, и жизнь стала невыносимо скучной. Как надлежит поступить в таких случаях настоящему мужику? Напиться до поросячьего визга, отоспаться и начать жить сначала. Что мы и сделаем. Плюнем на всё, махнём рукой и скажем себе: «Не унывай, Мачо. Сюрпризов, подобных француженке, будет ещё столько, что устанешь вспоминать.

Глава 3
Окно в Европу

С того дня, как Лемье вычеркнула себя из жизни Ильи, прошло два месяца. И, хотя по прибытии в Москву тот с неделю не находил себе места, время, умея зализывать раны, в очередной раз доказало – попытка человека повлиять на ход судьбы есть не что иное, как игра воображения. С одной стороны – даёт шанс, с другой – шанс настолько призрачен, что может привести к разочарованию жизнью вообще.

Что касается Богданова, тот поездку в Ялту вспоминал, как кошмарный сон. Мысли о француженке навещали исключительно в минуты, когда требовалось себя куда-то деть, а деть было некуда.

Но и эта проблема оказалась не такой уж не разрешимой. Стоило сознанию начать рисовать образ Рыжеволосой, у Богданова тоска превращалась в парад воспоминаний.

Единственное, что напрягало – побочный эффект. Последствия безудержной и необузданной любви требовали относиться к женщинам не так, как раньше. Сравнения с француженкой губили в Мачо прежде нажитое: не тот взгляд, не та походка, улыбка и та не её.

Друзья не узнавали Богданова. Став зависимым от воображения, тот будто находился в ее плену. Вот уж поистине, человек вкусивший плод неземного наслаждения, на обычный секс размениваться не станет, разве что пройдёт время, притупятся ощущения, и всё вернётся на круги своя.

Возможно, всё так и было бы, если бы не двадцатое ноября.

Обычный день, не выходной, не праздничный, не отмеченный в календаре знаменательной датой, но почему-то именно этому дню было суждено запомниться Илье на всю оставшуюся жизнь. Нет, Богданов не стал миллиардером, лицо его не замелькало на экранах телевизоров, и даже супермодные журналы проигнорировали Мачо. Судьба вознаградила его нечто большим, несоизмеримым ни с какими материальными и моральными благами. В жизни иногда такое случается, стоит человеку начать пересматривать отношение к окружающему миру, как тут же, переступив порог одного временного пространства оказывается в другом. И тогда человек идёт туда, куда ведёт луч света, и будет стремиться к нему до тех пор, пока не иссякнет свет или не умрёт сам человек.

Голос секретарши сообщил Илье о том, что к нему посетитель, вернее посетительница. Случилось это в тот самый момент, когда Богданов хотел видеть кого-либо меньше всего.

– Кто там ещё? – недовольным голосом буркнул в трубку Илья.

– Говорит, что ваша знакомая.

– Знакомых принимаю в нерабочее время.

– Но она настаивает. Мало того, уверяет, что вы будете ей рады.

– Настаивает?

Богданова начало одолевать любопытство.

– Хорошо. Пусть войдёт.

Когда по кабинету прошелестело: «Здравствуйте, Илья Николаевич», Богданов от неожиданности выронил ручку. Перед ним стояла та самая Элизабет, которую он уже не надеялся когда-либо увидеть.

Глядя на гостью глазами человека встретившего инопланетянина, единственное, что смог осилить Илья, было: «Вы?»

– Если мы опять на Вы, тогда да, Элизабет Лемье – собственной персоной.

– Откуда? И почему здесь?

– Столько вопросов. Может, для начала предложишь сесть?

– Да. Конечно.

Спохватившись, Илья вскочил, да так, что чуть не опрокинул кресло.

Невооружённым глазом было заметно, человек пытается спрятать обрушившееся на него волнение и, хотя получается не очень, сосредоточенность в действиях сохранить всё же удалось.

Предложив Элизабет занять место напротив, Богданов не верил собственным глазам.

«Рыжеволосая в моём кабинете! Чудеса, да и только!»

Расположившись, француженка достала из сумочки сигареты, после чего вопросительно глянув на Илью, произнесла: «Не возражаешь?»

– Нет, конечно.

Произнеся, Богданов предпринял попытку прочесть взгляд гостьи.

«Всё та же уверенность. Всё тот же кураж. Всё те же неизменно рыжие кудри по плечам. На улице осень, слякоть, снег, она же будто сошла с обложки журнала».

Он уже собрался было произнести: «Какими судьбами?» Или, к примеру: «Что привело вас в наши края?» Как Лемье, опередив, нарушила молчание первой.

– Я, в общем-то, по делу. Хотя извиниться тоже не мешало бы.

– Извиниться?

Богданова словно ткнули чем-то острым в спину.

– Да, – не поднимая глаз, промолвила француженка. – Обстоятельства складывались так, что я должна была покинуть Ялту, как, впрочем, и Россию тоже.

– Что за обстоятельства, заставившие человека исчезнуть без объяснений?

– Не поверишь, телефонный звонок.

– Мне казалось человеческие отношения превыше всяких звонков.

– Так получилось.

Элизабет смотрела на Илью в упор.

Понимая – вести допрос бессмысленно, Богданов решил, разрубив узел обиды, никогда к нему больше не возвращаться.

– И что же мадам привело в Россию на этот раз?

– Дела, не требующие отлагательств.

– Дела? – улыбка соскользнула с губ Ильи. – И насколько, позвольте вас спросить, тянут эти ваши дела?

– По самым малым меркам миллионов на тридцать.

– Рублей?

– Евро. И это не предел. Сумма может вырасти до значения, которое нельзя оценить никакими деньгами.

– Но наша фирма не готова к таким проектам. Максимум, что мы в состоянии осилить, миллионов десять. И то, чтобы собрать такую сумму, потребуется время.

– Ты не понял. Речь идёт не о деньгах, – румянец залил француженке лицо, губы при этом оставались мертвецки бледными. – Помощь требуется не от фирмы, от человека, на которого можно положиться.

– В таком случае не понимаю, причём здесь тридцать миллионов?

– Вижу, что не понимаешь. Поэтому предлагаю обсудить всё в располагающей к тому обстановке.

– С удовольствием. Вопрос – где?

– Где угодно. Главное, чтобы было тихо и спокойно.

– В ресторане устроит?

– Устроит.

– Прекрасно. Осталось выяснить в каком?

– Ты москвич- тебе выбирать.

Богданов задумался.

– Судя по запросам, мадам остановилась или в «Метрополе», или в «Савойе».

– Ошибаешься. На этот раз решила избрать отель более скромный – «Мариотт гранд».

– «Мариотт гранд»! Ничего себе скромный! Один из лучших отелей Москвы.

– Я не разбиралась, какой лучший, какой худший. Выбрала тот, который не на слуху.

– Не означает ли это, что ресторан следует выбирать по тому же принципу?

– Нет. Здесь полностью полагаюсь на тебя.

– В таком случае предлагаю два варианта. Первый – ресторан отеля. Второй – какой-нибудь поблизости от «Мариотт гранд».

– Лучше какой-нибудь.

– «Cold Café» устроит? Ресторан, бар, клуб – три удовольствия в одном флаконе.

– Клуб? – Элизабет задумалась. – Нет. Хотелось бы, чтобы обстановка была камерной.

– Тогда «Покровские ворота». Недалеко от центра, превосходная кухня, уют, живая музыка.

– Ворота, так ворота, – улыбнулась Лемье. – Встречаемся в двадцать часов в холле отеля.

В назначенное время Илья входил в отель «Мариотт гранд».

Колонны, сверкающие золотом лестницы, фонтан, вместо потолка смотрящий в небо стеклянный купол поражали воображение. Ощущение было такое, будто человек находится не в отеле, а в музее.

– Простите, я могу вам помочь?

Среднего роста мужчина в синем пиджаке с эмблемой отеля на переднем кармане улыбнулся так, что стало неловко.

Выручила Элизабет. Взяв Илью под руку, та одарила администратора улыбкой, устоять перед которой не смог бы никто.

– Молодой человек ко мне.

Ресторан располагался в пятнадцати минутах ходьбы.

Илья предложил воспользоваться такси, но Элизабет изъявила желание пройтись пешком.

В свете рекламных огней Лемье выглядела настолько, насколько может выглядеть истинная аристократка. Норковая шуба, высокие почти до колен сапоги придавали походке столько грациозности, что, казалось, француженка не идёт, а парит. Не хватало только святящегося позади шлейфа серебряных огней, всё остальное соответствовало уровню сказочного персонажа. Особенно радовали взгляды прохожих развевающиеся пряди рыжих волос. Ни один мужчина, понимающий в женской красоте, не мог пройти мимо, чтобы не оглянуться и не восхититься. Проходивший рядом старичок, поравнявшись с молодыми, снял шляпу.

Перед столь откровенным почтением не смог устоять и Богданов. Остановившись, тот протянул старику руку.

Проявление столь почтительного благородства добавило настроению ещё больше праздника. Ощущение переполнения воодушевлением искрилось в глазах, заставляя и того, и другого сдерживать себя от переизбытка чувств, которые в любой момент могли вылиться в безудержный, в то же время вполне объяснимый смех.

Ресторан встретил гостей домашним теплом, обещанным уютом и ароматом чего-то невероятно нежного. Что именно создавало такое ощущение, понять было трудно, однако, как выяснилось позже, то была «фишка» заведения. Требовалось дать посетителю возможность почувствовать себя отвлечённым от всего, что осталось по другую сторону дверей, что не могло не сказаться на имидже «Покровских ворот».

– Добрый вечер, – возникший словно из-под земли администратор внешне был похож на метрдотеля «Мариотт гранд». Того же роста, такого же сложения, пиджак и тот был синего цвета, только иного покроя.

– Добрый, – помогая Элизабет снять шубу, улыбнулся в ответ Илья.

– Вы у нас впервые?

– Да.

– Отлично! – непонятно чему обрадовался «синий пиджак».

Сделав шаг в сторону, тот, тем самым открывал проход в зал.

– Где желаете расположиться, среди гостей или в апартаментах?

– Так, чтобы не было скучно, и никто не мешал.

– Понял, – шаркнул ногой администратор. – Прошу следовать за мной.

Ресторан, интерьер которого был схож с верандой сада Эрмитаж, сочетал в себе прожитое старое и восприятие действительности как торжество шагающего по миру двадцать первого столетия.

Поначалу Илья не мог понять, в чём именно выражалось столь интригующее воссоединение, но, приглядевшись, сообразил: фонари, колоны, кресла в чехлах и вдруг – современная подсветка, сверкающий наимоднейшими напитками бар, освежающий шёпот кондиционеров. Живя в едином порыве, всё демонстрировало то, что принесла с собою жизнь из разных временных измерений. Каким образом удалось воссоединить колорит прошлого и стремление к полёту настоящего, оставалось только догадываться.

Расположившись в уютном «закутке», первое, на что обратила внимание Элизабет и Илья, был небольшой фонтан, на дне которого барахтались раки.

– Ой!

Взвизгнула француженка, сунув руку в воду.

Слава Богу Богданов успел вовремя одёрнуть. Один из раков нацелился ухватить необразованную в плане общения с природой иностранку за палец.

– В следующий раз советую быть настороже. Схватит так, что мало не покажется.

Как бы это не выглядело странным, настоящий фурор на Элизабет произвел не сам ресторан, не его непривычное для современной жизни ощущение домашнего тепла и даже не фон классической музыки, профессионально исполняемой оркестром музыкантов. Француженка была в шоке от меню

– Настоящая русская кухня! Это же мечта иностранца – побывать в ресторане, где будут угощать блюдами прошлых столетий!

На изучение книги, название которой говорило само за себя, ушло десять минут. Всё это время официант, стоя поодаль, терпеливо ждал, когда гости соизволят обратить на него внимание.

– Что желаете заказать?

Накрахмаленная, ослепительной белизны сорочка с безукоризненным галстуком – бабочкой нависла над столом, в то время, когда длинный до пола фартук, напоминающий неправильно одетый фрак, остался за его нижней гранью.

Первой встрепенулась Элизабет.

– Пожалуйста, рубец телячий, гурьевскую кашу, уху из стерляди, запечённые в горшочках грибы, старомосковскую котлету, кисель со сливками. На десерт – мороженое.

Повидавший на своём веку всякого официант, недоумевая, попытался улыбнуться.

– На двоих или мадам всё будет кушать одна?

– Одна, – не сумев включиться в смысл заданного ей вопроса, воскликнула Элизабет. – Побывать в русском ресторане и не попробовать всего.

– В таком случае… – Илье ничего не оставалось, как подмигнуть официанту, дабы тот понял – мадам не в курсе, всем ею заказанным можно накормить двоих здоровых мужиков, – мне – то же самое, только без телячьего рубца, вместо ухи – солянку. Кисель тоже вычеркните. Что касается мороженого, обсудим в конце вечера.

– Напитки? – понимающе кивнул человек в фартуке.

– Водку. Русскую. Триста грамм.

– И мне водки, – вспыхнула озорством Элизабет, – могу хоть раз в жизни попробовать то, о чём постоянно говорят в кино и пишут в книгах?!

– Можете. Но…

– Никаких – но. Водки сто грамм и клюквенного морса.

Не прошло и двух минут после исчезновения официанта, как у стола возникла фигура метрдотеля.

– Простите, что нарушаю идиллию, у нас традиция. Шеф – повар выбирает наиболее яркую из присутствующих гостей пару, чтобы преподнести подарок. Выбор пал на вас, в чём лично я не сомневался с момента вашего появления в нашем ресторане.

Приняв от стоявшего рядом официанта глиняный кувшин и установив его на столе, «синий пиджак» водрузил поверх накрытую салфеткой тарелку.

– Что это? – в один голос воскликнули Илья и Элизабет.

– Квас, пирожки с луком. Всё это шеф – повар приготовил сам. Уверяю, вкус незабываемый.

Склонившись в почтении, метрдотель сделал шаг назад.

– Приятного отдыха!

Богданов и Лемье, переглянувшись, прыснули от смеха.

– Надо же, мы самая яркая пара! – беря в руки кувшин, произнёс Илья.

– Ничего удивительного, – подставляя бокал, проговорила Элизабет. – Оглянись. Разве есть кто-нибудь в этом зале привлекательнее нас?!

Богданов оглянулся. Вместо того чтобы сказать – нет, – улыбнувшись, произнёс: «В Ялте мы тоже могли быть одной из самых привлекательных пар».

К десяти часам ресторан заполнился почти до отказа. Если, где и были свободные места, то Богданов с Элизабет их не видели.

Столик, за которым расположились они, вроде как был в зале в то же время находился вне его. Высотой в половину человеческого роста перегородки придавали ощущение уединения, при этом не лишали возможности общения с царившей в ресторане атмосферой. Музыка, смех, хождения по залу и даже танцевальный подиум был доступен настолько, насколько хотелось того посетителям.

Метрдотель был прав, пирожки оказались на редкость вкусными. Особо запомнился запах, вместе с домашним теплом тот создавал ощущение, словно пирожки только – только вынули из печи. Осталось пройтись по румяной корочке смазанным маслом гусиным пером и чуть – чуть присыпать маком.

Настоящее пиршество началось, когда принесли основной заказ. Выглядело это не иначе, как прихоть Господа, придумавшего вместо хлеба насущного энциклопедию блюд.

Дух захватило так, что внутри всё начинало клокотать и смеяться.

Уха из осетрины пахла костром, что придало застолью особый колорит.

Плеснув в горшочек водки, Илья не забыл прокомментировать действия словами: «Дед всегда так делал, когда брал меня на рыбалку. Кроме водки, он ещё в котелок щепотку золы добавлял, для желудка, говорил, полезно».

Взяв в руки графин с водкой, француженка, наполнив рюмку на треть, вопросительно глянула на Богданова.

– Столько хватит?

– Много, – спохватился Илья.

– Пусть, – вылив водку в горшок, Элизабет зачерпнула со дна содержимое ложкой. – Ну что, пробуем?

– Пробуем, – подавшись настроению рыжеволосой бестии, Илья, наполнив до краёв рюмки, поднял вверх. – Прежде, чем начать трапезничать, надо выпить. Иначе будет не то.

– Выпить чего? – не поняла Лемье.

– Водки.

– Так, в горшке уже есть.

– Обычай такой – выпить и закусить.

Водка приятно кружила голову. Клюквенный морс холодил душу, сглаживая то, что можно было без преувеличения назвать обжорством.

Во время еды старались не разговаривать, дабы не нарушать процесс постижения вкуса. Лишь изредка обменивались взглядами, после чего пригубив из рюмочек огненной жидкости, продолжали путешествие в мир впечатлений.

В то время, когда горячего оставалось больше половины, Элизабет глянув на напоминающую «аэродром» тарелку, вздохнула так, будто намеревалась проделать тяжелейшую изнуряющую душу работу

– Если нет сил, можно сделать перекур, – пришёл на помощь Илья.

– Но ведь остынет, – как бы сомневаясь, при этом вцепившись в соломинку надежды, произнесла француженка.

– Согласен. Потеряет вид, вкус, да и привлекательность тоже, – поддержал опасения Элизабет Илья.

– И я про то же. Поэтому предлагаю, забыв про сытость, с криком «ура!», проделать то, к чему нас так влекло изначально.

Запала хватило на треть котлеты.

Заметив, что эмоции начали сходить на нет, Богданов решил ещё раз предложить прогуляться.

– Подышим свежим воздухом, стряхнём сытность.

Предложение было воспринято с воодушевлением.

– Почему бы и нет. Ресторан никуда не денется, отдых пойдёт на пользу.

Внутренний дворик будто был создан для таких прогулок. По всей видимости владелец ресторана, на собственной шкуре испытав превратности кухни, находил облегчение в подобных прогулках, потому и распорядился создать что-то вроде пешеходной зоны для уставших от еды посетителей. Тишина, ненавязчивый свет, беседка, обогреватели – всё было продумано до мелочей.

В ресторан возвращались если не одухотворёнными, то по крайней мере не опустошёнными. Насыщенный прохладой воздух позволил с новым настроем ощутить присутствие праздника. Если среди общей массы гостей ощущение это растворялось, приобретая характер хоровода, то после отвлеченья от суеты, вспоминалось то, зачем люди сюда пришли. Получалось вроде увлекательнейшего фильма, название которому каждый должен был придумать сам.

Попросив принести кофе, сигару и стопятьдесят грамм коньяка, Илья после непродолжительного обдумывания, дополнил заказ чаем со смородиновым листом и мороженым со сливками, на что Элизабет, с одобрением кивнув, улыбнулась завораживающей улыбкой.

– Праздник продолжается?

– Да, – ответил Богданов и тут же после короткой, но насыщенной смыслом паузы, добавил. – Только хотелось бы сигару с коньяком разбавить разговором о деле. Натура у нас такая у мужчин, стоит делу дойти до табака, начинаешь ощущать себя всесильным.

– Чот так прямо, возьмём и начнём говорить?

– Чего тянуть? Для этого и собрались.

Последняя фраза явно не отвечала мыслям, что минуту назад рвали сознание на части, но та была произнесена, а значит, следовалоизыскивать возможность сгладить неловкость, что испытывал Богданов сам, и в которую он же загнал француженку.

Элизабет, покусывая губы, взялась теребить край скатерти.

– Хочешь, начнём с вопросов? – предложил Илья. – Я буду спрашивать, ты отвечать. Разговор развернётся, там сама решишь с какого момента начать подводить меня к главному.

– Так будет лучше, – обрадовалась Элизабет. – А то, столько всего навалилось, что не знаю, с чего начать.

– В таком случае предлагаю начать с вопроса, который хотелось задать ещё в Ялте. Откуда столь тонкое познание русского языка, когда фамилия и имя французские?

– Вообще – то, я на половину русская, – еле слышно произнесла Лемье. – Мать француженка. Отец- петербуржец, потомок рода Соколовых. Получается – я Соколова, с наречённым именем – Елизавета.

– То есть Лиза?

– Была до пяти лет. После гибели отца мама решила вернуться во Францию. У деда с бабушкой неподалёку от Леона имение. Там мы и поселились.

– Не означает ли это, что родители твоей матери – состоятельные люди?

– Мало того, ещё очень известные. Прапрадед мамы в эпоху Наполеоновских завоеваний, будучи полковником, отличился при какой-то там битве, за что к военным наградам получил ряд привилегий, которые со временем сделали его богатым. Дед же, будучи бизнесменом от бога, мало того, что не прогулял состояние предков, преумножил в несколько раз.

– А кроме твоей матери у деда с бабушкой ещё дети есть?

– Нет. Мама у них одна.

– В таком случае, как угораздило отдать единственную дочь замуж за русского?

– Любовь не спрашивает, к какому сословию принадлежит человек. Нагрянула страсть, мир разделился надвое, с одной стороны родители, с другой тот, без кого и жизнь не жизнь, и разум не разум.

Сделав паузу, Элизабет, взяв в руки чашку с чаем, вдохнула запах смородинного листа.

– Мы не раз говорили с мамой – любила ли она отца так, как любил её он. Каждый раз я получала один и тот же ответ – счастливее её не было никого.

– Что случилось с отцом?

– Погиб в автокатастрофе.

Фраза, касающаяся смерти отца, была произнесена с такой тоской, что стало ясно – говорить на больную для француженки тему не совсем корректно. Слишком много причиняет боли.

Дав Элизабет возможность отойти от воспоминаний, Богданов собрался было задать вопрос: «Как складывалась жизнь ваша дальше?»

Но та, будто этого и ждала.

Сделав жест, Лемье продолжила рассказ словами: «Мне было восемь лет, когда мама приняла решение выйти во второй раз замуж. На этот раз избранником стал один из самых богатых людей Франции, некто – Фредерик Лемье. В списке наиболее удачливых бизнесменов он и по сей день входит в десятку. К тому же друг детства. Последнее, что смогло сломить мать, стал так называемый – инстинкт самосохранения. Необходимость присутствия рядом человека, способного оказать поддержку, оказалась сильнее натиска воспоминаний о прошлом. Особенно, когда человек красив, воспитан, образован. Как тут устоишь? Решение принято, день бракосочетания назначен, через неделю молодожёны уехали в свадебное путешествие по Латинской Америке. Когда вернулись, забрали меня. На второй день после переезда новоявленный папа потребовал, чтобы я взяла фамилию Лемье и поменяла имя. Будучи в восьмилетнем возрасте, я не имела возможности не только отказаться, но и проявить хоть какое-то неповиновение. Единственное, что удалось отстоять, так это выбор имени. После недолгих раздумий решила назвать себя Элизабет, именем созвучным с Елизаветой».

– Как отнеслась к требованиям отчима мама?

– Никак. Родители мужа, да и сам Лемье настолько сумели замутить ей голову, что та была готова на всё, лишь бы поскорее расставить всё по своим местам. Прошёл год. На свет появился четвёртый член семьи, мой сродный брат Жак.

– Тот самый, с которым я имел удовольствие познакомиться в Ялте?

– Да. С недавнего времени он стал иметь прямое отношение к тому, о чём будем говорить дальше.

– И о чём же будем говорить?

Взяв в руки сигару, Илья отрезал специальными ножницами кончик, обмакнул её в бокал с коньяком, после чего поднеся огонь, пыхнул так, что всё вокруг потонуло в облаке дыма. Когда сигара была раскурена, Илья решил предоставить француженке возможность самой разобраться в том, что Элизабет считала для себя наиболее важным.

Лемье поняла это потому, как Богданов испытывающе заглянул ей в глаза.

Сосредоточившись на пламени свечи, Элизабет, больше обращаясь к себе, чем к Илье, произнесла: «Для того, чтобы осознать то, о чём будем говорить, необходимо вернуться на несколько столетий назад».

– Куда, куда? – отмахнув дым, переспросил Илья.

– На несколько столетий назад.

– И в какое же, позвольте вас спросить, столетие вы собираетесь возвратиться?

В сорвавшемся с уст Богданова вопросе было больше иронии, чем смысла, что на первый взгляд должно было смутить Элизабет. Однако вместо того, чтобы сбиться, француженка, приняв воинствующий вид, заговорила так, словно вбивала в пол гвозди. Слово – удар. Ещё слово – ещё гвоздь по самую шляпку в пол. И никаких возражений.

– Во времена правления Петра первого. Того самого, что, прорубив окно в Европу, объявил о перерождении России, выиграл войну и совершил всего ещё столько, чего другим не совершить за несколько жизней.

– В таком случае напрашивается вопрос, какое ты можешь иметь отношение к тому, кто правил Россией пять веков назад?

– Лично я – никакого. Что касается Алексея Фёдоровича Соколова моего прапрадеда – самое что ни на есть прямое. Прапрадед служил секретарём у Фёдора Алексеевича Головина.

– У того, что в каталогах значится как основатель Российского флота?

– У него. Сподвижник Петра первого, дипломат, генерал – фельдмаршал, первый кавалер ордена Андрея Первозванного.

Богданов смотрел на Элизабет как заворожённый. Даже стелющийся перед глазами дым не только не мешал, скорее наоборот делал облик русской француженки похожим на призрак. Лемье словно растворялась в дыму, что наводило на мысль: «Насколько всё-таки непредсказуема жизнь. Минуту назад думать не думал о каком-то там Головине и вдруг Пётр первый. Прямо калейдоскоп высочайших имён какой-то».

– Смотрю, ты подготовилась, – переварив услышанное, проговорил Илья.

– Было нетрудно. В интернете можно найти и не такое. Предок прослужил у графа Головина восемнадцать лет. За это время получил немало наград: личное имение, денежные вознаграждения и, что самое важное, возможность стать поставщиком для Российского флота приспособлений, без которых корабли не могли выйти в море, то ли канаты, то ли паруса, точно не знаю. Но то, что к шестидесяти годам Алексей Фёдорович сумел скопить состояние, это совершенно точно.

Вздохнув, Элизабет, взяв со стола чашку с остывшим чаем, поднесла к губам. Сделав пару глотков, вернула на место.

– Прапрадед не столько слыл везунчиком, сколько был образован и начитан. Стремление к постижению наук помогло оказаться в числе тех, кто был отправлен на учёбу в Голландию. После чего была Германия, Франция, Италия, Греция и даже Индия. Зная шесть языков, Алексей Фёдорович имел не дилетантское представление об астрономии, кое-что смыслил в медицине. Быть может, поэтому граф Головин и относился к нему с должным уважением, что не могло не сказаться к приверженности прапрадеда к изысканному, в особенности к живописи. В то время было модно украшать убранства комнат работами итальянских мастеров. В доме Соколовых их было больше, чем в домах уважаемых чинов.

– А дети? – восплользовавшись взятой Элизабет паузой, произнёс Богданов. – У Соколовых должны были быть дети.

– И дети были и внуки. Но так сложилось, что к началу двадцатого столетия из Соколовых остался лишь мой прадед. Бизнесмен от бога, человек незаурядного ума Андрей Александрович не только не растратил заработанные предками капиталы, но изрядно их преумножили. На 1910 год Соколовым принадлежала половина всех существующих в России фабрик по производству тканей из шерсти и льна.

– Соколовым?

– Да. Отцу и сыну. Супруга Андрея Александровича умерла при родах. Мальчик выжил, мать нет. Потеряв жену, больше не женился. Сына же воспитал согласно традициям рода трудолюбивым, неслабого характера, готовым встретить превратности судьбы, что называется, лицом к лицу.

– И тут грянула революция, которая должна был подгрести под себя бизнес прадеда?

– Должна было, но не подгребла. Точнее, подгребла частично. Соколов, изыскав возможность переправить за границу не только капиталы, но и большую часть картин коллекция которых насчитывала около сорока работ самых выдающихся мастеров, сумел спасти бизнес от посягательств большевиков. Фабрики, магазины, два имения, дом в Питере достались новой России. Остальное было разграблено, порушено, сожжено.

– Сын? Уехал с родителем за границу?

– Если бы. Иван, попав под влияние революционных новшеств, не смог и не захотел понять принципов отца. Как Андрей Александрович ни старался, переубедить сына не смог. Всё шло к тому, что парень должен был встать под знамёна большевизма. Помешало увлечение наукой, в частности постижение свойств электричества.

– Электричества?

– Да. Подвал родового особняка Иван с товарищем переоборудовали в лабораторию. Когда особнял экспроприировали, перевезли оборудование в конюшню. Кстати, дом Соколовых до сих пор стоит на улице Гороховой.

– Вернуть не пробовали?

– Нет.

– Почему? Многие пытаются вернуть брошенную родственниками недвижимость. Не получается, подают в суд на возмещение материального ущерба.

– Пусть подают. Затевать тяжбы из-за какого-то там дома, – пустая трата времени.

– Согласен. Хотя вопрос спорный. Дом, я так понимаю, не одноэтажная хибара с полуразвалившейся крышей?

– Три этажа. С фамильным гербом на центральной части фасада, с отдельным въездом и внутренним двориком. На сегодняшний день в особняке проживает шестидесят семей. У кого квартиры из двух комнат, у кого – из трёх.

– Ничего себе домик. Знаешь, сколько в наше время стоит двухкомнатная квартира в центре Петербурга?

– Не интересовалась. Не для этого приехала в Москву, чтобы устраивать тяжбы по поводу дома.

Вопрос: «Для чего же тогда?» – чуть не сорвался с языка Ильи. Насторожило то, как произнесла последнюю фразу Элизабет. Словно обрубая концы, давала понять – тема особняка интересует только потому, что тот был построен прадедом.

Такой поворот событий не столько озадачил Богданова, сколько поверг в смятение. Следовало спросить о чём-то, что могло помочь понять картину того времени. В крайнем случае выдержать паузу.

Богданов же вместо того, чтобы промолчать задал вопрос больше похожий на приговор, чем на проявление понимания.

– Получается, что род Соколовых иссяк? Ты ведь уже не Соколова.

Пробежавшее по лицу француженки отчаяние на глазах превращалось в решимость, от которой за версту веяло желанием добиться справедливости.

– Буду Соколовой, когда верну фамилию отца.

– Как это?

– Поменяю фамилию Лемье на Соколову. Я уже сообщила об этом родителям.

– Сделаешь это, отчим вычеркнет из завещания.

– Ну и пусть. Прадед оставил столько, что хватит на три поколения вперёд.

– Выходит отец твой был так же богат, как и отчим?

– И да, и нет. Прадед оказался человеком чрезвычайно практичным. Просчитав, что при новом строе сыну не достанется ничего, а то и того хуже, объявят врагом народа, составил завещание так, что владеть состоянием сможет тот, кто изыщет возможность доказать принадлежность к роду Соколовых.

– Быть или Соколовым, или Соколовой?

– Да.

– А если наследница вышла замуж и взяла фамилию мужа?

– Неважно. Должна иметь фамилию Соколова. Это главное условие, оспаривать которое бессмысленно.

Взяв в руки бокал с коньяком, Элизабет, сделав глоток, вынула из сжатых в кулак пальцев Ильи сигару. Пыхнула не хуже, чем Богданов.

– Для того, чтобы поменять фамилию, необходимо было предъявить разрешение французских властей. Такого документа у меня не было, зато были деньги. Сумма – три тысячи евро, а также свидетельство о рождении, в котором черным по белому указаны настоящее имя и фамилия, сделали своё дело, чего не оказалось у моего брата.

– Брат тоже положил глаз на завещание?

– Возможно. Жак по складу характера- кровосос. Таким его сделали родители, избаловали донельзя, теперь мучаются. Неровен час сыночек станет наркоманом, и тогда конец всему.

– Из мадам, брызжет ревность?

– Было бы к кому.

– В таком случае какие проблемы?

– Проблемы есть и немалые.

Раскрыв сумочку, Элизабет, вынула сложенный вдвое лист бумаги.

– Что это?

Беря в руки исписанный непонятными обозначениями документ, удивлённо глянул на француженку Илья.

– Завещание. В документе есть ряд условий, не выполнив я не смогу доказать принадлежность к роду Соколовых.

Повертев в руках листок, Богданов положил тот на стол.

– Но здесь каракули какие-то.

– Завещание закодировано. Бумагу эту три года назад мне отдала мама. За неделю до гибели конверт маме передал отец. К документу прилагалось сопроводительное письмо, в котором говорилось, что к завещанию необходимо подобрать ключ.

– Почему дед или отец не сделали этого сами?

– Про деда ничего сказать не могу. Думаю, тот сознательно не стал расшифровывать завещание, дабы не подводить ни себя, ни сына под подозрение. Не то было время. Тридцатые годы… Повальные аресты, страх перед НКВД…

– А отец?

– С отцом сложнее. Почему на стал расшифровывать, не знаю. Причина могла быть только одна – неувереность в завтрашнем дне.

Богданов задумался: «Всё вроде бы правильно. Завещание прадеда, сопроводительное письмо, дополнительные условия. Всё вокруг ценностей, которые в глаза никто не видел. Стоп! С чего я вдруг решил, что никто не видел? Цифра стоимостью в тридцать миллионов была озвучена? Была. Из чего же то она сотворилась?»

– Неувязочка получается, – произнёс потаённым голосом Илья. – Днём мадам называла цифру – тридцать миллионов евро. Во столько оценивается завещание деда?

– И да, и нет. Исходя из оценок специалистов, цифра должна выглядеть гораздо солиднее.

– Как можно давать оценку, не зная перечня обозначенных в завещании вещей?

– Почему не зная? Ещё как зная!

Выкуренная наполовину сигара выпала из рук Ильи. Потрясённый услышанным, Мачо как мог пытался сообразить, что именно означали слова француженки.

Элизабет же, видя, какое впечатление произвело на Илью признание, не выдержав, прыснула со смеха.

– Я думала, психика у мужчин более устойчива.

Стряхнув с брюк крошки табака, Богданов, взяв в руки листок, ещё раз пробежался взглядом по «иероглифам».

– Тебе удалось расшифровать эту муть?

– Удалось.

– Каким образом?

– Сначала было много – много прочитанных книг, брошюр, статей. Затем месяц борьбы с самой собой. Потом наступило спокойствие, за которым пришло понимание.

Вынув документ, Элизабет ткнула пальцем в одну из верхних строчек, – здесь написано: «Читай и думай не так, как это делает обычный человек».

Элизабет подняла глаза на Богданова: «Ты как читаешь?»

– Как все, с верхней строчки до последней.

– И я также. Население планеты всей как написано, так и читает. Зная это, прадед изменил порядок документа. Он составил его так, что читать требовалось в обратной последовательности, от последней строчки до первой. Причём хитрость была не единственная и не самая лёгкая.

Ткнув повторно пальцем в сопроводительное письмо, Элизабет давала понять – Илья должен последовать её примеру.

– Читай.

«Жизнь подчас складывается так, что правая рука не ведает о том, что делает левая», – прочитав, Богданов поднял глаза на Элизабет.

– В чём прикол?

– В том, что в переводе на обычный язык, данная фраза означает – читай не слева направо, а наоборот.

Оторвав взгляд от бумаги, француженка, не замечая, насколько напряжено лицо Ильи, произнесла: «Стоило понять смысл данной фразы, как момент истины не заставил себя ждать. Был момент, когда казалось, что я вижу лицо прадеда, как тот составляет текст завещания, как кодирует, как вчитывается в каждое написанное им слово. В ту минуту я впервые почувствовала, что разгадка где-то рядом. Правда до этого была бессонная ночь и раздумье над фразой: «Что может быть полезнее для человека, чем видеть себя изнутри?»

Богданов недоумённо пожал плечами.

– И что же?

– Как что? – всплеснула руками Элизабет. – Ты когда-нибудь видел себя изнутри?

– Только снаружи.

– И что ты видел?

– Отражение.

– Именно! Стоя перед зеркалом, ты видел себя, разговаривал, задавал вопросы, сам на них отвечал. В зеркале заключался главный смысл кодировки.

– Хочешь сказать завещание следует читать с последней строчки, справа налево в зеркальном отражении?

– Наконец-то! – выдох француженки был похож на вздох облегчения. – Кодировка завещания имела три защиты. Строки необходимо было составить снизу – вверх, затем переписать их справа – налево и всё это прочитать в зеркальном отражении.

Подняв бокал с коньяком, Элизабет залпом опрокинула остатки содержимого в рот.

Богданов же смотрел на Лемье, как заворожённый. Мысли путались, создавая суматоху.

«Сколько же всё-таки во француженке жизнелюбия! И всё это от причастности к роду Соколовых. Поистине, Элизабет достойна своих предков».

Перехватив взгляд Ильи, Лемье вновь навалилась на сознание Богданова, заставив то окунуться в котёл, в котором до этого приходилось вариться ей одной.

– Когда завещание предстало в первозданном виде, я думала сойду с ума. Танцевала, пела, искала выхода эмоциям, в то время, когда душа была закупорена настолько, что хотелось выть. Тогда-то и пришла мысль – поехать в Петербург, чтобы увидеть построенный прадедом дом.

– И как?

– Поехала. Наплела родителям с три короба и вместо Италии махнула в Россию. Приехала в Петербург, нашла дом. Три дня ходила вокруг, изучая владения, принадлежность к которым предстояло доказать. Помнится, дождь лил как из ведра, люди под зонтиками прячутся, а я, как полоумная, смотрю на табличку с названием улицы и представляю другую, на которой написано: «Особняк этот построил фабрикант, меценат, человек огромной души и безграничной любви к Родине – Андрей Александрович Соколов». Подобное могло быть данью памяти тем, кто стоял у истоков становления новой России».

Взяв в руки бокал, Богданов тем самым демонстрировал согласие с мыслями Элизабет.

– Предлагаю написать письмо в правительство Петербурга. Так, мол, и так, на каждом доме необходимо повесить табличку с именами тех, кто дал жизнь городу.

– А что, и напишу, – надула губы француженка. – Отыщу тайник и напишу.

– Тайник?

Илья непроизвольно дёрнулся, отчего лежащая под рукой бумага съехала в сторону. Дышащее таинственностью прошлое стремилось дожить до настоящего, будто и не бумага то была вовсе, а частица души Андрея Александровича Соколова, того самого, что собственноручно составил и закодировал завещание.

– Да, тайник, – повторила француженка. – Как я уже говорила, Россию прадед покидал не в лучшие времена. Что мог переправил, остальное спрятал.

– С этого момента, пожалуйста, поподробнее, – стараясь не выдавать поразившего его удивления, произнёс Богданов.

– Андрей Александрович, как, впрочем, и все до него живущие, были фанатиками не только собственной фамилии, но и всей России в целом. Мне иногда кажется, что люди эти и жили только для того, чтобы прославить род. В завещании так и написано: «Правнуки мои! Я Андрей Соколов, сын Александра Соколова, обращаюсь к Вам, живущим в двадцать первом столетии. Шаг длинною в сто лет есть ничто по сравнению с вечностью.

Все, кто жил до нас, с честью пронесли через судьбы свои всё, что объединяло их, объединяет ныне живущих, и будет объединять тех, кому предстоит жить после нас. Посему всем живущим в неизвестном нам мире завещаю с почитанием относиться к тем, кто, положив начало роду Соколовых, преумножал достояние оного, дабы, передавая из рук в руки, дать тому возможность жить вечно.

Завещанным мне отцом правом заклинаю хранить и оберегать пуще глаза то, что есть реликвия фамилии нашей, относиться с должным уважением, почтением, помня о том, сколько вложено труда, слёз и пота тех, чья кровь течёт в ваших жилах. Овладеть реликвиями сможете тогда, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш, кто на протяжении многих лет прославлял его, вкладывая в дела свои даренную Богом душу.

Молитесь Господу, молитесь Николаю Чудотворцу, потому как ему мы обязаны всем, что было завещано мне, а я завещаю вам. Придёт время, и Николай Чудотворец поможет вам, как когда-то помог тому, кому я и вы обязаны рождением рода нашего, а значит, и нас самих.

Заглядывая на сто лет вперёд, я не вправе оглядываться назад и уж тем более предвидеть то, чего не должен знать ни один человек. Пути господни неисповедимы. Живите, по совести, не творя зло, посему всё, чему суждено таиться в желаниях ваших, будет исполнено. Потому как вера в благословенье Божье способна дать право на постижение самих себя.

Заклиная, умоляю, помните – душа и мысли неразделимы, проклиная кого-либо, проклинаете часть себя. Избегайте опрометчивых слов и пустых обещаний, не завидуйте и не тешьтесь тщеславием, ибо всё в этом мире изменчиво.

Да хранит вас Господь!»

Прибывая в недоумении, когда первая, наиболее сильная волна эмоций, не найдя возможности вырваться наружу, вынуждена была стать востребованной, Богданов смотрел на стоящий пред ним бокал с таким видом, словно через призму стекла мог увидеть лицо автора письма. Удивляло даже не то, что Элизабет знала послание наизусть, поражала страсть, с которой было написано обращение и то, с каким вдохновением его продекламировала француженка.

Сколько потребовалось времени, чтобы Илья смог прийти в себя, он не знал, потому как понятия времени на тот момент для него не существовало.

Зато, как только стоило включить в работу мозг, начала возникать потребность в анализе услышанного. Следом возникла череда вопросов.

– Но в письме нет ни слова о тайнике?

– Нет. Потому что всё, что необходимо для поисков тайника, изложено в завещании. Даже имеется описание комнаты, в которой тот должен находиться.

– И ты наверняка уже там побывала?

– К несчастью, нет. Квартира принадлежит чете Исаевых, профессору и его жене. Вдвоём они занимают три комнаты. Я хотела под видом сотрудника горсобеса или ЖЭКа нанести визит, но в последний момент испугалась. Вдруг заподозрят неладное и обратятся в милицию.

– И правильно сделала. Ты посмотри на себя. Какой из тебя работник ЖЭКа?!

Илья и Элизабет настолько были увлечены разговором, что ни сразу заметили, как пожилой скрипач, отделившись от оркестра, приблизился к их столу. Наигрывая «Неаполитанский танец», тот какое-то время развлекал гостей виртуозностью владения инструментом, когда же мелодия вошла в завершающуюся фазу, скрипач наклонился и, зубами вытащив из вазы розу, положил на стол перед Элизабет. Проделано это было настолько грациозно, что все, кто наблюдал за действиями музыканта, вскочив, начали аплодировать. Приняв розу, Элизабет вышла из-за стола, поцеловала цветок и, вставив в нагрудный карман музыканта, проделала такой реверанс, которому должны были позавидовать фаворитки короля.

Повторная волна аплодисментов, захлестнув первую, ещё долго гуляла по залу, заставляя восторженных посетителей кидать восхищённые взгляды в сторону столика, за которым сидели Богданов и Лемье.

Отблагодарив скрипача двадцатидолларовой купюрой, Илья, дождавшись, когда Элизабет займёт место за столом, поспешил вернуться к разговору о тайнике

– И что же было дальше, когда ты, посетив Петербург, не смогла проникнуть в указанную на схеме квартиру?

– Я решила, что пришло время отвлечь себя от мыслей, касающихся завещания, – переведя дыхание, произнесла Элизабет. – Приехала в аэропорт, купила билет на первый самолёт, и через два часа оказалась в Ялте.

– Выходит, я появился в «Амбассадоре» вовремя?

– Можно сказать и так. Поначалу я не планировала романов, к тому же с каким -то там Мачо. Но потом вдруг подумала, а почему бы и нет?

– А брат? Откуда он узнал, что ты в Ялте? И потом тот, второй?

– Понятия не имею, что это был за человек и откуда взялся. Что касается Жака? После того, как мама передала мне завещание, тот не даёт проходу. Стоило уехать в Англию… Он тут как тут. В Германию… Появился на второй день. Теперь Россия.

– Он знает, что тебе удалось разгадать код завещания?

– Нет. Кроме меня, а теперь и тебя, об этом не знает никто. Ты даже не представляешь, насколько Жак лжив и бесцеремонен. Сколько раз отчим вытаскивал его из разного рода историй.

– А как сам Лемье отнёсся к завещанию прадеда?

– Никак. Говорит, что выдумки выжившего из ума старика.

Пришло врем впасть в размышления Илье: «Сложив узнанное в линию фактов, первый же сделанный вывод означал – Элизабет оказалась одна – одинёшенька с проблемой, что подбросил её же прадед. Тайник мог быть найден. Ещё хуже, если бы француженка нарвалась бы на бандитов. Можно, конечно, попробовать обратиться к официальным органам, но тогда ситуация выйдет из-под контроля. А со спецслужбами такие номера не проходят».

– И ты, подумав, решила обратиться ко мне?

Вопрос Богданова прозвучал, как приговор.

– Да.

Ответ Элизабет выглядел не менее категорично.

– В таком случае необходимо выяснить, каким ты видишь моё участие? – без тени смущения произнёс Илья.

– Тебя интересует твоя доля?

– Нет. Тридцать миллионов – деньги, конечно, немалые, но мне больше по душе идея.

– И каков же вывод?

– Вывод один – вперёд и с песней.

Из ресторана выходили за полночь.

Снег не мёл и не летел, кружа в воздухе, падал на подставленные ладони, отчего напоминал слёзы зимы. Вот только, что именно заставляло столь мужественное время года плакать – радость или печаль, оставалось загадкой.

Ответить на вопрос, касающийся лирики, должно было время. Оно одно, неумолимый труженик вечности, могло предоставить столь редкую для человека возможность – окунувшись в прошлое, оставаться жить в настоящем, при этом знать своё место в будущем.

Не пройдя и десяти метров, Илья обратил внимания на стоявший у обочины «Мерседес». С виду автомобиль как автомобиль, по Москве таких бегают сотни. Но что-то было в монстре зловещее. Чёрного цвета с затемнёнными стёклами «Мерседес» напоминал неизвестного науке паука.

То, что в автомобиле находились люди, не вызывало сомнений. Вьющийся из выхлопной трубы дымок говорил о том, что авто работает. Такой же, только сигаретный дымок струился из окна пассажира, что подтверждало о наличии в салоне как минимум двух людей.

Обратил же Илья на данный автомобиль внимание только потому, что на капоте отсутствовал фирменный знак, и это когда номера «Мерседеса» были три единицы. Автомобиль этот Илья заприметил ещё у «Мариотт Гранда». Тогда регистрационные номера у «Мерседеса» были другие – семьсот сорок пять.

Зачем находящимся в авто людям понадобилось шифроваться, ставило перед Богдановым огромный знак вопроса.

Ответ не заставил себя ждать: «Надо срочно связаться с Рученковым. В прошлом майор ФСБ, ныне руководитель одной из авторитетных в Москве охранных фирм». Мысль несколько успокоила Богданова, заставив отбросить мысль о «Мерседесе» в тайники памяти.

Глава 4
Руча

По поводу отъезда в Петербург решение было принято единогласно – торопиться не следует, надо всё обстоятельно обдумать, просчитать все варианты, и что особенно важно заручиться поддержкой удачи, которая, как показала жизнь, не столько не терпит, сколько презирает суету.

Илья попросил пару дней отсрочки, аргументировав необходимостью приведением в порядок дел на работе.

Элизабет же ничего не оставалось, как принять объяснения, тем более что выглядели те вполне обосновано.

Имея привычку не откладывать в долгий ящик дела особой важности, Богданов на следующий день позвонил Рученкову. Тот обещал подъехать через час. Столь быстрое реагирование на просьбу можно было объяснить тем, что между друзьями имелись вопросы, связанные с бизнесом, которые необходимо было решить давно, но то времени не хватало, то занятость более важными заботами не позволяла отвлекаться на дела второстепенного порядка.

Как и подобает бывшему ФСБэшнику Виктор прибыл минута в минуту.

– Что-то серьёзное?

– Не то слово, – не говоря ни да, ни нет, ушёл от ответа Богданов.

– Тогда чего раньше не позвонил?

– Потому что только вчера узнал то, отчего до сих пор нахожусь в непонятках.

– Говоришь загадками, – включился в тему Руча. – Господина Богданова хотят втянуть в авантюру, по поводу которой у того нет чёткого понимания. Угадал?

– Авантюра состоит в том, что от меня требуется только помощь в оказании поисковых услуг.

– В качестве кого?

– Человека, которому можно доверять.

На введение Рученкова в курс дела ушло чуть больше двадцати минут. Не озвучивая ни фамилии Элизабет, ни стоимость хранившихся в тайнике вещей, а также названия улицы, на которой находился построенный прадедом дом, Богданов попытался отразить суть разговора с француженкой в том объёме, в котором хранило сознание и по поводу которой бесновался разум. Вертеться приходилось подобно ужу на сковороде, тем не менее цель была достигнута – до Виктора было доведено всё, что тому требовалось знать. На что тот после продолжительных раздумий глянул на Илью так, словно перед ним сидел ни друг детства, а волшебник из сказки «Звёздный мальчик».

– Сам-то ты во всю эту канитель веришь?

Сотворённые умом Виктора сомнения застали Богданов врасплох.

– А почему я должен не верить?

– Потому что всё, о чём ты только что рассказал, похоже на сказку.

– Не понял.

– Чего тут непонятного. Посуди сам. Имея золотой ключик, отец твоей подруги даже не попробовал отыскать замок. Считаешь, это нормально? Живёт человек, под подушкой у которого лежит завещание, хранившее в себе ни один десяток миллионов евро. Ты бы удержался от соблазна подобрать к нему код? Лично я – нет.

– Но отец Элизабет не жил в нищете. Тайник предков был ему до фени.

– Тридцать миллионов – до фени? Не городи ерунды.

– Тридцать! Это сегодня.

– Какая разница сегодня или вчера? Главное почему отец твоей знакомой не воспользовался возможностью стать богатым? Вскрыл кубышку и айда за кордон, как это сделали и продолжают делать многие. К тому же, взяв в жены француженку, сам Бог велел жить в предместье Парижа в вилле с шестью ваннами и двадцатью спальнями.

– Что, если не успел? Тянул-тянул и не успел?

– А если наоборот – успел. По статистике на десять автомобильных катастроф две происходят по стечению обстоятельств, остальные по невнимательности, по разгильдяйству и ещё по разного рода причинам.

– Ты на что намекаешь?

– Предполагаю. В истории, что ты мне рассказал, больше вопросов, чем ответов. Взять, к примеру, брата, что мотается за сестрой по всему свету. Ему что отцовских денег мало?

Столь тонкий и в то же время профессиональный подход к делу, сбив настрой, внёс сумятицу в размышления Ильи по поводу правдивости рассказа Элизабет.

Заметив это, Рученков решил прекратить терзать друга, заверив, что постарается помочь, чем сможет. Пока же…

– Наведу справки по поводу «Мерседеса» с номером – три единицы. Созвонюсь с друзьями из Питера, пусть возьмут ваши передвижения на контроль.

– Зачем?

– Затем, что бережённого Бог бережёт, дурака же на деньги разводят.

– Но у меня не просили никаких денег.

– В таком случае непонятно, зачем ты ей вообще нужен?

Этим своим «зачем» Витька попал в точку.

Богданов на самом деле до сих пор не понял, почему Элизабет выбрала его.

«Могла бы нанять частного сыщика. Нет, Витька прав, во всей этой истории гораздо больше вопросов, чем ответов».

Глава 5
Дом на Гороховой

Трёхкомнатную квартиру в доме на Гороховой, что находится в десяти минутах ходьбы от Невского, чета Исаевых получила лет двадцать назад, когда Владимир Николаевич ещё не был лауреатом государственной премии.

И тот, и другой имели научные степени, он – доктор наук, она – кандидат, что сыграло главенствующую роль в выделении учёным восьмидесяти квадратных метров полезной площади. Руководство университета ходатайствовало, партком не возражал, после недолгих препирательств руководство города решилось выделить заведующему кафедрой Исаеву Владимиру Николаевичу трёхкомнатную квартиру по улице Гороховой 28.

Дом был построен в начале девятнадцатого века, о чём свидетельствовала надпись на фасаде между вторым и третьим этажами.

Что касается квартир, все они были просторными, включая коридоры, три с лишним метра потолки, окна в человеческий рост, мраморные лестничные марши, все это наводило на мысль о потребности бывших хозяев видеть изящество не только во внутреннем убранстве особняка, но и в наружной его части тоже. Оттого, что окна высоченные, света в комнатах было столько, что казалось крыша у дома и та стеклянная. Особо умилял дворик внутри дома, попасть в который можно было через проезд, отделяемый от главной улицы высоченными воротами с пиками и головами птиц, клювы которых повёрнуты на Восток и на Запад.

Время шло. Менялась жизнь, менялись люди, руководствуясь правилами жизни, понастроили разные перегородки, сделав из одного огромного светлого дома двадцать восемь квартир разных размеров, с соответствующими их габаритам, комнатами.

Исаевым повезло. Реконструкция этажа если и коснулась квартиры, в которой те проживали, то частично. В подъезде была убрана лепка, заменены оконные рамы, вместо витых перил установили обычные деревянные, покрытые бордовой краской, мраморные подоконники вырвали с корнем, открывшуюся кирпичную кладку заштукатурили, покрасили.

Что касается квартир, сил у руководства строительного подразделения хватило только на то, чтобы вынести оконные переплёты, двери, кое-где снять мозаичную плитку.

Почему в квартире Исаевых не тронули камин, когда в других квартирах о наличии оных напоминал вмонтированный в стены дымоход, оставалось загадкой.

Возвышающийся под самый потолок каменный монстр представлял собой нечто похожее на монумент, предназначенный не столько для обогрева помещения, сколько для его украшения. Непривычно громоздкий, в то же время вписывающийся в интерьер комнаты камин, будто был возведён для того, чтобы охранять покой проживающих в квартире граждан. Среди жителей дома ходили слухи, что внутри камина живёт домовой, который следит за особняком, оттого тот выглядит моложе своих лет.

Отделанный невероятно красивыми изразцами камин указывал на принадлежность к прошлому, что заставляло проникаться как к нему, так и к окружающим его стенам, с особым уважением. Наиболее остро ощущения эти проявлялись, когда внутри разгорался огонь. От проникающего в душу тепла, хотелось, протянув руки, прикоснуться к вечности. Наверное, в комнате этой собиралась семья бывшего домовладельца, дабы за разговорами, за чаем, за игрой в карты скоротать длинные зимние вечера. Камин, гудя, радовал души людей. Те становились добрее, общительнее, плохое, отходя на задний план, уступало место ласкающему сердце теплу.

Исаевы относились к камину, как к нечто несоизмеримо далёкому, и в то же время родному, связывающему настоящее с безвозвратно ушедшим в историю прошлым, в которое они время от времени возвращались, читая романы о приключениях или просматривая исторический фильм.

Разжигали камин по праздникам.

Стоило огню разгореться, чета с завораживающими лицами прислушивалась к песнопению внутри камина, словно у того было и сердце, и душа, и мысли. Особенно ценилось то, что благодаря камину зимой в квартире было тепло, летом прохладно.

Например, за окном промозглость, люди кутаются в воротник, у Исаевых в доме рай. Зацвёл лимон, ощетинился иголками кактус, кот, глядя в окно, нежится на подоконнике, по комнатам разгуливает запах оладий. Словно само время, стоя на кухни у печи, льёт половником на сковороду тесто, то шипит, брызжет, и тут же блаженно расползается, загорая золотисто – коричневым цветом.

– Надо же, опять снег, – подойдя к окну, Владимир Николаевич, раздёрнув в сторону шторы, глянул сквозь стекло. – Что-то не припомню, чтобы в начале декабря столько было снега.

Посмотрев на жену, профессор наморщил лоб.

– Чего молчишь, Екатерина?

– Молчу, потому что знаю, что ты любишь зиму.

– Люблю, когда по лесу на лыжах! На небе ни облачка, солнце глаза режет. а под ногами скрип да скрип. А ещё лучше, когда метель залихватская поднимает белую пыль и в лицо. Снег на щеках тает, словно плачет.

– Так говоришь, будто тоскуешь.

– Может, и тоскую. В юности, бывало, с отцом по тайге до избушки километров десять. К вечеру придём уставшие, радость из глаз брызжет. Печку натопим, похлёбку заварим, наедимся и спать. Лежим, слушаем, как ветер гудит, будто песню заводит. Утром проснёмся, снега по самую крышу. Чая попьём, за ружья и в лес. Неделю проживёшь в тайге, и жизнь уже не такой притворной кажется.

– Чего же тебя в город потянуло? – не отрывая глаз от мелькавших в руках спиц, проговорила Екатерина Алексеевна.

– Учиться хотел. Природу мечтал познать, про то, что в земле таится. Батя, сам того не ведая, любовь к геологии привил. Про алмазы, про нефть, про металлы, которые людям жизнь краше делают, часами мог рассказывать. Ему в своё время про то дед говаривал, он – мне. Дед- то мой старателем был, до мастера дослужился. Чтобы начальником стать, требовалось образование иметь. А где взять? Ближайший город за три сотни километров.

– Получается, что ты вроде Ломоносова, из родительского дома пешком в город ушёл?

– Можно сказать и так. Батя на станцию отвёз, в поезд посадил, велел без документа об образовании не возвращаться.

Пройдя через комнату, Владимир Николаевич с шумом опустился в стоящее рядом с диваном кресло. После чего, кряхтя и чертыхаясь, развернулся лицом к телевизору.

– Не пойму, Катерина!? Показывают заседание думы, звук же будто из консерватории.

Оторвав взгляд от вязания, Екатерина Алексеевна посмотрела на мужа.

– А вот это уже серьёзно.

Пробежавшая по губам жены улыбка заставила Владимира Николаевича насторожиться.

– Ты о чём?

– О том, что вас, уважаемый профессор, только что посетил старческий маразм. У телевизора, Володенька, звук выключен. Музыка звучит из приёмника.

– Точно! – хлопнув себя по колену, воскликнул Исаев. – А я-то в толк взять не могу, концерт что ли симфонический депутатам дают. Ты, Екатерина, – развернувшись лицом к жене, Владимир Николаевич попытался изобразить недовольство, – вместо того, чтобы подсказать, готова лишний раз носом ткнуть – старость не радость, одна не приходит.

– Чего завёлся то? – поправив очки, попыталась урезонить мужа Екатерина Алексеевна. – Не стой ноги, что ли встал?

– Нога та. А вот ты со своим вязанием, скоро и про дом, и про мужа забудешь. Стучишь с утра до вечера железками, словно станок вязальный.

Екатерина Алексеевна, оторвав глаза от спиц, глянула на мужа поверх очков.

– Есть претензии? Говори.

– Есть, – для убедительности Владимир Николаевич несколько раз кашлянул. – Мы ужинать сегодня будем?

Воткнув спицы в клубок, Екатерина Алексеевна поднялась с кресла.

– Чисто мужская психология – война войной, ужин по расписанию, которое вы, уважаемый профессор, установили сами – девятнадцать ноль-ноль. Так что самое время, оторвав зад от кресла, помочь накрыть на стол.

Пока Владимир Николаевич доставал из буфета посуду, Екатерина Алексеевна, сходив на кухню, внесла в комнату разнос, уставленный в два ряда разного размера тарелками.

– Ого! – глядя на то, как супруга расставляет на столе столь невообразимое для семейного бюджета количество закусок, воскликнул профессор. – Балычок?! Водочка?! Икорка?! По какому поводу?

– А вот об этом я хотела спросить тебя, – с ноткой таинственности в голосе, проговорила в ответ Екатерина Алексеевна. – Что такого сегодня происходило в университете, что ты на лацкан пиджака пристегнул орденскую планку?

– Что разнюхала?

– А ты думал? Мне, как любой женщине, присуще любопытство. Ты ещё до университета не дошёл, а я уже знала. Позвонила на кафедру, секретарша всё и выложила.

– Попрошу ректора, чтобы уволил стукачку.

Владимир Николаевич попытался зацепить пальцем кусочек красной рыбы, но был отстранён от стола ударом ладони по руке.

– Ну, так я слушаю.

– А чего рассказывать. Университет посетила мэр Петербурга. По данному поводу в актовом зале состоялось торжественное собрание, во время которого нескольким товарищам из числа преподавательского состава были вручены правительственные грамоты. Ничего сверхъестественного.

– А жену поставить в известность?

– Я хотел, но в последний момент, – не зная, что сказать, Николай Владимирович замешкался, – решил сделать сюрприз.

– Будем считать, что сюрприз удался. Грамота где?

– Где остальные.

Подойдя к буфету, профессор, вынул из ящика изящный в кожаном исполнении футляр, протянул супруге.

– Вот!

Екатерина Алексеевна достала грамоту, долго вчитывалась в текст, словно то была не грамота, а научное сообщение. После чего, не убирая в футляр, произнесла: «Надо же, сам президент подписал. Поздравляю».

– Кого?

– Тебя, конечно. Кого же ещё?

– Не меня, а нас, – не замедлил уточнить Владимир Николаевич.

– Неважно, тебя или нас. Главное, что ценят. Что касается праздничного ужина, я со своей стороны тоже решила преподнести тебе подарок – твой любимый гусь, фаршированный рисом и черносливом.

– Гусь! – схватив со стола нож, Владимир Николаевич воскликнул. – Где ты? Я жду тебя, птица!

Минут десять ушло на сервировку стола, протирание фужеров, раскладывание салфеток, после чего Екатерина Алексеевна направилась на кухню.

Владимир Николаевич, подойдя к приёмнику, прибавил громкости.

Комната словно по велению волшебства наполнилась чарующими звуками французской мелодии. Профессор и раньше слышал её, вот только не знал, из какого та фильма. Музыка брала за душу, заставляя вспоминать годы ушедшей в прошлое молодости.

Профессор настолько увлёкся мелодией, что не сразу услышал, как в комнату вошла Екатерина Алексеевна. И только когда запах дымящейся птицы дошёл до обоняния, Владимир Николаевич, вздрогнув, обернулся.

– Гусь, так гусь! А запах! Да ты, Катерина, волшебница. Грамота президента бледнеет перед такой красотой.

– Типун тебе на язык, – глянув на мужа, покачала головой Екатерина Алексеевна, – нашёл что сравнивать, гуся и награду государства.

– Это я так, – зацепив кусочек поджаристой кожицы, профессор не замедлил отправить ту в рот. – Для того, чтобы тебе угодить, заодно грех замолить. Совесть гложет, надо же чем-то успокоить.

– Вспомнил!

Загораживая гуся спиной, Екатерина Алексеевна всем видом своим давала понять, всему своё время. При этом блуждающая на губах улыбка свидетельствовала о том, что слова супруга достигли апогея удовлетворения амбиции, а значит, пришло время, перейти и к вещам более прозаичным.

Сделав шаг в сторону, Екатерина Алексеевна протянула мужу нож и вилку.

– Прошу, профессор. Вам предоставляется возможность доказать делом, что нет ничего важнее, чем приверженность к законам семейного бытия. Справитесь – будете прощены. Нет – жить вам во грехе, искупить который можно будет только ценою собственной жизни.

Праздник готов был объявить о своём начале.

Екатерина Алексеевна, разложив по тарелкам пышущий жаром картофель, уже собралась было напомнить мужу, что пришло время разлить по бокалам вино, как вдруг тот, хлопнув себя по лбу, вскочил с места.

– Дурень! Как я мог забыть?!

Покинув гостиную, профессор меньше, чем через минуту появился с необычной формы бутылкой в руках.

– Ты не поверишь! Сижу в кабинете, открывается дверь, заходит молодой человек, лет так тридцати. Ни слова не говоря, проходит к столу, ставит на стол вот эту самую штуковину. Я ему: «Что это?» Он: «Подарок учителю от ученицы в знак благодарности за всё, что вы для неё сделали». Я, безусловно, спрашиваю: «Кто она эта самая ученица?» Незнакомец в ответ: «Госпожа, которая послала вам этот коньяк, в настоящее время проживает во Франции. По поводу имени и фамилии просила не уточнять». С этими словами как ни в чём ни бывало выходит из кабинета. Всё произошло настолько быстро и неожиданно, что я не успел среагировать.

– Что, вот так поставил и ушёл?

– Исчез бесследно. Мне стало дьявольски интересно по поводу коньяка. Спустился в читальный зал, поднял литературу по коньячному делу, через полчаса достоверно знал – подарок стоит огромных денег.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько стоит?

– Точно сказать не могу. Что-то около двух тысяч долларов.

– И ты намерен это пить?

– Нет. Будем сидеть и смотреть? Бывшая ученица, которой я отдал часть своих знаний, преподнесла презент. Бутылка коньяка- капля в море по сравнению с тем, что и сколько я отдал этому человеку.

– Отдал, не зная кому?

– Неважно. Главное, что она помнит.

Взяв в руки бутылку, Владимир Николаевич начал искать глазами штопор. Не найдя, переключился на осмотр пробки. После чего, толи от досады, толи от внутренней неуверенности, цокнув языком, вернул бутылку на стол.

– Предлагаю начать с водочки. Или я не прав?

– Ещё как прав, – обрадовалась Екатерина Алексеевна. – К тому же история с коньяком мне внушает опасение. При вручении подарка в первую очередь ставят в известность, от кого он. Здесь же ни имени, ни фамилии!

– И каков вывод?

– Вывод один – всё не так просто, как кажется на первый взгляд. Поэтому есть опасение, что продолжение истории не за горами.

– Может, ты и права.

С этими словами Владимир Николаевич, налив себе водки, жене вина, приготовился молвить тост.

– За что будем пить?

– За твою награду.

– За нашу.

– Пусть нашу, – глянув на мужа, лицо Екатерины Алексеевны сделалось серьёзным. – Я хочу выпить за нас. За то, чтобы всё в этой жизни запланированное было достигнуто, познано и пережито душой, ибо душа заставляет человека жить, стремясь к постижению мира в том виде, в котором тот видит его в самом себе.

Звук сомкнувшихся в порыве праздника бокалов совпал со звонком в дверь.

Владимир Николаевич взглядом, полным недоумения, взглянул на жену.

– Я никого не жду.

– Я тем более.

Звонок в дверь повторился.

Екатерина Алексеевна, сняв фартук, поправила причёску и, не дожидаясь, когда звонок в дверь напомнит о себе, направилась к выходу из комнаты.

Владимир Николаевич хотел было встать и вместе с женой посмотреть, кто посмел нарушить семейную идиллию, но в последний момент, передумав, решил, что будет лучше, если он займётся гусем.

Пододвинув блюдо, профессор даже привстал со стула, чтобы сподручнее было разобраться с птицей, как вдруг голос вошедшей в комнату Екатерины Алексеевны, заставил его развернуться лицом к двери.

– Профессор! К вам гостья.

Позади супруги стояла миловидная девушка. При всей своей элегантности она выглядела несколько растерянной. По всей видимости незнакомка по какой-то причине утеряла уверенность в собственных действиях, что более, чем наглядно отражалось в её поведении.

Переведя взгляд с Екатерины Алексеевны на Владимира Николаевича, девушка вдруг начала осматривать гостиную, словно, кроме самих хозяев, ожидала увидеть кого-то ещё. И только когда пауза превысила все допустимые и недопустимые нормы, незнакомка, глянув на главу семейства, произнесла: «Извините, пожалуйста, за столь неожиданный визит. Вы, я так понимаю, Владимир Николаевич Исаев?»

– Он самый, – произнёс профессор, переводя взгляд с незнакомки на жену.

– А вы, – улыбнулась Екатерине Алексеевне гостья, – супруга господина Исаева?

– Да. А в чём, собственно говоря, дело?

Удивление четы на глазах перерастало в недоумение, но вопрос по поводу причины появления в их доме незнакомки оставался без ответа. Женщина словно не слышала их.

– Вы позволите раздеться?

– Да, конечно.

Приняв шубу, Владимир Николаевич решил не обременять себя походом в коридор, выбрав место на спинке кресла.

– Проходите. Чай, кофе?

– Чай, если можно, – с виноватым видом улыбнулась гостья.

Обменявшись взглядом с мужем, на что тот ответил недоумённым пожатием плеч, Екатерина Алексеевна со словами: «Сейчас приготовлю» – поспешила на кухню.

Владимиру же Николаевичу ничего не оставалось, как предложить гостье выпить коньяка.

– Коньяк элитный. Я даже ещё не успел открыть.

– С удовольствием, – согласилась незнакомка, не отрывая взгляда от камина.

Как только была вынута пробка, а янтарная жидкость, играя на свету, заполнила рюмки, гостья, пригубив напиток, воскликнула: «Какой, хороший коньяк! Настоящий «Кемью Гранд». Откуда?»

– Подарок, – не ожидая столь бурной реакции, произнёс в ответ Владимир Николаевич, – так сказать, презент от бывшей ученицы.

– Ваш чай!

Голос Екатерины Алексеевны заставил Владимира Николаевича перевести взгляд на вошедшую в комнату супругу.

– Я предложил гостье выпить рюмочку коньяка, и ты знаешь…

– Даже так, – не дала договорить Екатерина Алексеевна, – я думала, вы будете говорить о цели визита.

– Да, кстати, кто вы? – спохватился Владимир Николаевич.

Вернув чашку с чаем на стол, гостья подняла глаза и, поочерёдно глянув сначала на профессора, затем на Екатерину Алексеевну, произнесла: «Елизавета. Двадцать семь лет. Родилась в России. В данный момент проживаю с родителями во Франции. В своё время мама училась на вашем факультете, Владимир Николаевич. Несколько раз бывала с вами в экспедициях».

– И как зовут вашу маму? – проговорил профессор.

– Вознесенская Евгения Александровна.

– Вознесенская! – глаза хозяина дома посветлели. – Как же, как же! Помню! Высокая, стройная, необычайно красивая молодая особа. Помнится, по окончании университета ей было предложено продолжить обучение в аспирантуре, но она почему-то отказалась.

– Помешали обстоятельства.

– Какие могут быть обстоятельства, когда у человека талант?

– Такие, что должна была появиться я.

Глянув на гостью, Владимир Николаевич попытался собраться с мыслями, при этом, не зная, куда деть руки, зачем-то взял со стола вилку.

– Мне приходилось сталкиваться с ситуациями, когда личность, влюбившись, становилась заложником собственных ошибок.

– Мама так не считает. Она сожалеет, что не смогла продолжить обучение, тем не менее рождение дочери стало для неё подарком судьбы.

– Похвально.

Владимир Николаевич попытался найти поддержку в глазах жены, но взгляд той, озадаченный и в то же время настороженный, поверг профессора в смятение.

Мысль была потеряна, от этого все трое почувствовали, что разговор вот-вот зайдёт в тупик, поэтому предприняли попытку повернуть ситуацию вспять.

Екатерина Алексеевна собралась было задать гостье вопрос о цели её визита, как вдруг молчание нарушил голос главы семейства.

– Отец ваш и ваша мама случайно не однокурсники?

Вопрос был задан без особого смысла, но то, как отреагировала на него гостья, повергло чету Исаевых в шок.

– Мой отец вы, Владимир Николаевич.

Ответ был прост, но то, как тот был произнесён, превзошло все ожидания.

Поза застывшего в недоумении профессора с бокалом в руке и открытым ртом выглядела не столько смешной, сколько глупой, и в глазах человека не было ни грамма смеха.

Потребовалось какое-то время, чтобы Владимир Николаевич обрёл дар речи. Как только это произошло, профессор преобразился настолько, что невозможно было узнать. Взгляд обрёл дерзость, губы, сжавшись, не хотели размыкаться. отчего лицо приняло вид угрозы.

– Вы, девушка, в своём уме?

– В своём, – без тени смущения ответила гостья.

– Успокойся, Володя, – вынуждена была прервать диалог Екатерина Алексеевна. – Дай гостье высказаться до конца.

Зная мужа, как никто другой, та понимала – одно слово и его невозможно будет остановить.

– Да о чём тут говорить, Катя!? Бред! Провокация! Да, я помню Женю Вознесенскую, несколько раз выезжала с нами в экспедиции. Но это все!

– Не волнуйтесь вы так, Владимир Николаевич, – предприняла попытку успокоить профессора гостья. – Я никоим образом не собираюсь претендовать на роль дочери. К тому же в истории этой вашей вины нет никакой. Мама до последнего держала беременность в секрете, чтобы не поставить под удар вашу карьеру.

– Какая к чёрту карьера!? – взорвался Исаев.

– Владимир, успокойся.

Схватив мужа за руку, Екатерина Алексеевна попыталась призвать того к сдержанности, но глава семейства к тому времени был неуправляем.

– Подожди, Катя!

Плеснув в рюмку коньяка, Владимир Николаевич опрокинул содержимое в рот. После чего глянул на незнакомку так, будто принимал экзамен.

– Вы утверждаете, что, будучи студенткой нашего университета, ваша мама вступила в интимную связь с преподавателем, то бишь, со мной, в результате чего родилась девочка, которую впоследствии назвали Лизой? То есть, вы?

– Володя, веди себя достойно.

Екатерина Алексеевна готова была пойти на крайнюю меру, но терялась какую.

– Как я могу вести себя достойно, – сдерживая рвущийся наружу гнев, процедил, словно выкрикнул Владимир Николаевич. – В дом мой приходит непонятно кто с заявлением, что она моя дочь? Надеюсь, я правильно изложил, ничего не перепутал?

– Ничего, – не моргнув глазом, ответила Лиза

– Владимир, прекрати! – повысив голос, Екатерина Алексеевна, что было сил дёрнула мужа за рукав. – Во-первых, перестань дерзить. Во-вторых, криком не докажешь. Прошло много времени. Ты мог не знать, что у тебя есть дочь.

– Что?! – крик профессора был похож на рёв раненого медведя. – Какая к чёрту дочь?! Меня только что обвинили в измене. Ты же вместо того, чтобы возмутиться, призываешь к спокойствию.

– Да, призываю. В жизни всякое случается. Радоваться надо, а не вопить.

– Чему радоваться?

– Тому, что у тебя появилась дочь, к тому же приятной наружности.

Взгляды Екатерины Алексеевны и Лизы встретились.

Если первая в силу своего женского опыта и не думала отводить глаза, то вторая не продержалась и мгновения.

– Благодарю, – произнесла гостья, отведя глаза в сторону.

Столь неожиданно проявленное со стороны хозяйки дома благородство отрезвляюще подействовало и на главу семейства. Вздохнув, при этом сникнув до неузнаваемости, Владимир Николаевич, по привычке растопырив пальцы как грабли, провёл теми по волосам.

– Так! Всё! Я должен. Нет. Я обязан со всей присущей мне ответственностью заявить о том, что никогда ни в какие интимные связи с другими женщинами не вступал и вступать не собираюсь. Потому, вывод может быть один, коли не было измены, детей тоже не могло быть. Я ясно излагаю?

– Ясно, – с теплотой во взгляде и абсолютным спокойствием в голосе проговорила Екатерина Алексеевна. – Но Лиза здесь и это факт.

– Вижу, что здесь, но она не моя дочь.

– Тогда, чья?

– А мне почём знать? Главное, что не моя.

Екатерина Алексеевна взяла в руки заварочный чайник.

– Выпей чая. Пока будешь приходить в себя, я позволю себе сказать несколько слов. Только прошу, не воспринимай как обвинение. Я, как и Лиза, без претензий. Бог с ней, с изменой.

– Екатерина!

– Тема закрыта.

– Что значит закрыта?

– А то и значит, что речь пойдёт о том, о чём мы оба стараемся не говорить, в то же время раз за разом возвращаемся к мысли – какой бы выглядела наша жизнь, подумай мы в своё время о детях. Так случилось, что Бог не услышал мои молитвы, не дал нам возможность стать отцом и матерью. Так какого лешего рвать нервы сейчас, когда обнаружилось, что у тебя, а значит, и у меня есть дочь. Радоваться надо.

– Так рад. Так рад. Дух захватывает, – в который раз пыхнул гневом Владимир Николаевич. – Только от духа этого ощущение такое, словно все находящиеся в этой комнате, включая меня самого, сошли с ума.

– Разговор не об этом, – глянув на незнакомку, Екатерина Алексеевна вдруг сделалась мрачнее тучи, – вы Елизавета… Извините, не знаю вашего отчества.

– Владимировна.

– Что? – вскочив, Владимир Николаевич выглядел настолько сломленным, что уже был не в состоянии контролировать собственные действия. – Значит так, уважаемая. Или вы говорите, зачем вам понадобилось разыгрывать весь этот спектакль, или я буду вынужден попросить покинуть наш дом?!

Гостья, поднявшись с места, без тени смущения проследовала к выходу.

Она уже была вне комнаты, когда, развернувшись, произнесла: «Вы правы. Мне не нужно было приходить. Прошу простить за столь необдуманный поступок».

Ещё не стих, ищущий приюта звук хлопнувшей двери, а Екатерина Алексеевна уже была на пороге гостиной.

– Так нельзя, Владимир. Надо было разобраться до конца.

– В чём разобраться? В том, что особа эта не моя дочь?

– Не знаю. Лично мне Лиза понравилась. К тому же она может быть замужем, и наверняка у неё есть дети. А коли есть дети, есть риск, что ты в течение одного дня можешь стать и отцом, и дедом.

– Екатерина! – сжав кулаки так, что прожилки между пальцами стали белыми, Владимир Николаевич переживал очередной шквал негодования. – Ты поверила во всю эту чушь?

– Нет, конечно. И знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что слишком хорошо знаю тебя. Когда эта девушка появилась в нашем доме, я сразу поняла, что у неё к нам есть какое-то дело. Какое? Мы должны были догадаться.

– Основание?

– Женское чутьё.

Расположившись напротив, Екатерина Алексеевна, затаив дыхание, глянула мужу в глаза.

– Ты обратил внимание, как она вела себя, когда вошла? Как снимала шубу, шарф? Со стороны казалось, что ведёт естественно и даже несколько самоуверенно, но я видела взор. Он метался из стороны в сторону. Ощущение было такое, словно человек произносил заученный текст, при этом думал о чём-то другом. Дочери, впервые увидевшие отца, так не ведут. Отцовство было предлогом. Главным было желание познакомиться с нами и попытаться понять, что мы за люди. Уверяю тебя, всё то, что здесь происходило – спектакль. Роль, которую отвела себе Лиза, была сыграна из рук вон плохо. Хотя…

Екатерина Алексеевна задумалась.

– А может, я и не права. Она ведь заставила тебя заволноваться? Заставила. Так что ещё неизвестно, кто из нас хороший актёр, а кто плохой зритель.

– Что касается меня, то я не играл.

– Было видно невооружённым глазом.

– В таком случае зачем подзуживала?

– Хотела заставить заволноваться Лизу. Дама особенная. Такие на пустяки не размениваются, потому должно было проявиться что-то, что открыло бы нам глаза.

– С чего ты взяла, что она особенная?

– Милый мой! – придав лицу как можно больше снисхождения, Екатерина Алексеевна даже не попыталась спрятать лукавство, – то, что не видите вы мужчины, мы женщины замечаем с первого взгляда. Одни манеры чего стоят! Ты не заметил, а я определила – девушка из интеллигентной семьи. Движения рук, осанка. Слова и те произносила внятно настолько, что был понятен каждый звук. Но больше всего мне понравилось достоинство.

– Тебя послушать, француженка – баронесса, – усмешка Владимира Николаевича выглядела скорее удивлённой, чем цепляющей за самолюбие.

– Не исключено.

– А по мне так всё куда проще. Авантюристка эта твоя Лиза. Самая обыкновенная авантюристка. И никакая у неё не голубая кровь. Мало того, мне кажется, она даже не из Франции. Надо было паспорт потребовать, сейчас бы не сидели и не гадали.

– Ты это серьёзно?

– Серьёзнее некуда.

Глава 6
Тайник

На этот раз звонку застать Исаевых врасплох не удалось. Они ждали продолжения истории, от которой за версту веяло неопределённостью последующих действий, которые должны были последовать обязательно. Так устроена жизнь, если история получила начало, значит должен быть конец.

Вернув рюмку на стол, Владимир Николаевич, словно боясь вспугнуть повисшую в комнате тишину, поднялся, намереваясь выйти из-за стола. Остановила Екатерина Алексеевна.

Дав взглядом понять, что встречать гостей- удел хозяйки, та со словами: «Постарайся держать себя в руках» – направилась в сторону прихожей.

– Буду нем, как рыба, – произнёс вслед Владимир Николаевич.

Оставшись один, профессор, наполнив рюмку до краёв, не спеша, стараясь пропустить сквозь нутро вкус коньяка, выпил, после чего, зацепив вилкой дольку лимона, отправил ее в рот. Защекотало. Ощущение чего-то невероятно нежного, проникающего внутрь жжения совпало с гомоном голосов и звуком закрываемой двери.

Меньше, чем через минуту в гостиную вошла Екатерина Алексеевна в сопровождении теперь уже не одного, а двух гостей, Елизаветы и молодого человека, старше француженки по возрасту года на два, максимум на три.

Екатерина Алексеевна начала подавать мужу предупредительные знаки, чтобы тот вёл себя так, как подобает вести человеку интеллигентному, знающему цену каждому слову.

Владимир Николаевич собрался было внять предупреждениям супруги, однако, завидев гостей, не сдержался, чтобы не съязвить: «А вот и сынок пожаловал».

– Владимир! – Екатерина Алексеевна, как могла, сдерживала кипящие в душе эмоции, в то же время в каждом направленном в сторону гостей взгляде можно было прочитать интерес к происходящему.

Пройдя в комнату, Елизавета не стала дожидаться, когда ей и ее спутнику будет предложено сесть. Заняв место на диване, гостья с первой минуты повела себя так, будто она, а не те, которые проживали здесь, являлась хозяйкой квартиры.

Столь непозволительная во всех отношениях фамильярность должна была вызвать негодование. Однако этого не произошло. Чета Исаевых во второй раз оказалась заложником самоуверенности гостьи. Зрение, слух, мысли были обращены на восприятие ситуации, которая не просто завораживала, а почти повелевала, заставляя ощущать себя не статистами, но и не теми, кому были отведены главенствующие роли.

Прошло какое-то время, прежде чем француженка, нарушив обет молчания, перешла к действиям. Поднявшись с дивана, она, окинув взглядом хозяев, произнесла то, что Исаевы ожидали услышать во время первого визита

– Владимир Николаевич! Екатерина Алексеевна! Во-первых, позвольте принести извинения за комедию, что я разыграла недавно. Поверьте, мне крайне неловко, но я должна была это сделать. Зачем? Вы скоро узнаете.

Было заметно, что девушка волнуется. Слова срывались с губ, следовал протяжный выдох, и всё начиналось сначала.

Заметив это, Екатерина Алексеевна, выбрав момент, произнесла фразу, которой впоследствии суждено было стать ключевой на протяжении всего последующего разговора.

– Не стоит так волноваться. Присаживайтесь за стол, выпейте чая. Я так понимаю, рассказ будет долгим, а значит, и вам, и нам надо подготовиться.

Не ожидая такого поворота, Элизабет застыла в недоумении.

– Спасибо, конечно. Но не будет ли это выглядеть навязчиво? Я и так доставила вам столько неудобств. Не хотелось бы надоедать ещё и хлопотами.

– Какие хлопоты, голубушка!? Мы не настолько избалованы интригами жизни, чтобы позволить себе отказаться от возможности быть впутанными в историю, от которой за версту веет загадками.

Выйдя из-за стола, Екатерина Алексеевна, глянула на мужа.

– Я на кухню. За тобой: два прибора, чашки для чая, тарелки и, как водится, в приличных домах максимум внимания к гостям.

Стоило хозяйке покинуть гостиную, гости оживились настолько, что заставили обратить на себя внимание Владимира Николаевича, который к тому времени хлопотал возле серванта. Разглядывая комнату, и тот, и другой время от времени обменивались многочисленными взглядами. Настолько многочисленными, что наблюдавший за происходящим профессор, не выдержав, спросил: «Что-то не так?»

– Нет, нет, – не замедлила с ответом француженка. – Интерес наш обусловлен исключительно только убранством дома.

– Понимаю, – удовлетворённый ответом, оживился профессор. – Дом и вправду необычен. Снаружи похож на сотни других, внутри живёт своим миром. Старожилы говорят, что дом этот сохранился лучше своих сверстников, и это притом, что Гороховая наполовину состоит из старинных домов. Прошли десятилетия.

– Столетие, – поспешила с уточнением Элизабет.

– Да. Вы правы. Столетие. И вот вам, пожалуйста. Лепнина уничтожена практически вся. Кое-где кое-что осталось, но это уже так, ничего, что могло бы привлечь внимание. Колонны требуют ремонта. Двери сняты, ворота, наверное, украшают дачу какого-нибудь важного чиновника.

Вошедшая в комнату Екатерина Алексеевна держала в руках поднос с чаем.

– Прошу к столу. Чай у нас особенный, рецепт заварки достался мне от бабушки, той от её бабушки и так до седьмого колена. Вы, Лизонька, за молодым человеком-то ухаживайте.

– Ой! – сделав виноватым лицо, француженка повела плечами сторону Богданова. – Простите. Я забыла представить моего друга. Богданов Илья – бизнесмен из Москвы.

Владимир Николаевич, приподняв очки, посмотрел на гостя так, словно видел раньше, но не мог вспомнить где?

– В чём дело, Владимир? – видя, что супруга одолевают сомнения, не удержалась, чтобы не спросить Екатерина Алексеевна.

Профессор ещё раз внимательно глянул на Богданова.

– Молодой человек! Не вы ли приходили ко мне на кафедру? Преподнесли коньяк и исчезли!?

– Я, – улыбнувшись краешками губ, произнёс Илья.

Ответ мог показаться пустым и в какой-то мере даже безразличным, но только не Владимиру Николаевичу.

– В таком случае мы вправе потребовать объяснений?

Взгляд профессора скользнул по глазам француженки.

Всем стало ясно, кому был адресован вопрос.

Время вступления в роль Элизабет было ознаменовано торжеством тишины. Несколько секунд повисшей в воздухе паузы! Сколько надежд, сколько ожиданий!? Ещё даже не дёрнулся занавес, не взметнулась над оркестровой ямой дирижерская палочка, а спектакль уже начался. Не со слов, не с движений по сцене, а с той самой мимики, которая способна выразить куда больше мыслей, чем порядок написанных в сценарии слов.

Вместо того чтобы озадачиться и сделать вид, что выставленный профессором ультиматум застал её врасплох, француженка будто ждала момента, когда апогея напряжения достигнет критической точки. Взяв в руки чайную ложечку, и тут же вернув её на место, Элизабет, не удосужившись одарить взглядом ни Владимира Николаевича, ни Екатерину Алексеевну, начала говорить так, будто обращалась к заполненному зрителями залу.

– Вы правы. Пришло время объясниться, или как любит говорить один мой знакомый, внести ясность в положение вещей. Однако до того, как начать вносить эту самую ясность, мне бы хотелось объясниться по поводу балагана, что я устроила. Честно признаться, испытывая чувство вины, я прежде всего презираю себя за то, что позволила снизойти до низости – обвинить человека в грехе, которого тот не совершал.

Сглотнув подкативший к горлу комок, француженка протянула руку к лежащей рядом ложечке. Пальцы коснулись края, когда Элизабет. отдёрнув руку так, словно ложечка была раскалена, подняла глаза и, глянув поочерёдно сначала на профессора, затем на хозяйку дома, произнесла: «Вы, Владимир Николаевич, не мой отец. Мало того, госпожа Вознесенская не моя мать».

– Слава богу? – выдох главы семейства был похож на звук пыхнувшего паром утюга, словно внутри вместо беснующегося жара возникло желание сгладить всё, не оставив ни морщин обид, ни складок зла.

Хватило мгновения, чтобы Владимир Николаевич, осознав, что слова его можно понять двояко, изменив тон, перефразировал: «Извините. Я хотел сказать, что ни грамма в этом не сомневался».

– Я не в обиде, – ответила улыбкой Элизабет. – Мне следовало попросить у вас прощения за то, что посмела внести раздор в идиллию семейного благополучия. Хотя, как мне кажется, Екатерина Алексеевна изначально не поверила ни единому произнесенному мной слову.

– Не поверила потому, как понимала – за игрой в «отца и дочку» стоит нечто большее, чем желание познать быт незнакомых вам людей.

Взгляд хозяйки дома не сверлил и не прожигал глаза девушки. Осторожность на грани недоверия, скользнув, спряталась, дабы не вносить сумятицу в сознание той, кому предстояло пережить куда большее, чем проверку недосказанностью слов.

– Вы правы, – поблагодарив кивком головы, продолжила француженка. – Целью визита было желание познакомиться с людьми, живущими в квартире под номером 34. Можно было бы, конечно, выложить всё ещё в прихожей, но скажу откровенно, боялась. Незнакомая страна, незнакомый город. К тому же, когда собиралась в поездку, многие предупреждали, что в России надо быть осторожным. Пугали даже тем, что существует опасность попасть в нехорошую историю. А так как рисковать я не имею права, пришлось искать более доступный способ для знакомства.

Замолчав, Элизабет судорожными движениями раскрыла сумочку. Достав сигареты, подняла глаза на Екатерину Алексеевну.

– Не возражаете, если я закурю?

– Курите. И не надо так волноваться.

– Может быть по коньячку? – решив, что более подходящего случая для полной реабилитации может не быть, спохватился Владимир Николаевич.

– С удовольствием.

Француженка перевела взгляд на Илью.

Богданову ничего не оставалось, как произнести: «Я как все».

Обстановка за столом начала принимать характер ожидания. Чем закончится визит столь неожиданно появившихся в доме людей интересовало хозяев не меньше, чем самих гостей. Виновником же столь быстрого единения чувств суждено было стать «Кемью – Гранд». Как выяснилось, коньяк, кроме вкуса, обладал способностью располагать людей друг к другу, пятьдесят грамм чудодейственного напитка, и напряженности не было и в помине.

Понимая, что все ждут продолжения, француженка не стала терзать хозяев долгим ожиданием, приступив к повествованию истории, что неделей раньше рассказала Илье.

На всё про всё ушло чуть более десяти минут. И наверняка рассказ продолжился, не произнеси Элизабет фразу: «Принадлежал Андрею Александровичу и особняк, в котором на сегодняшний день проживаете вы».

– Так вот в чём дело! Вы прибыли в Россию, чтобы заявить права на дом, – несмотря на предупредительные жесты жены, воскликнул Владимир Николаевич.

– И да, и нет, – приняв вопрос как вызов, ответила неопределённостью француженка.

– В таком случае, – профессор, встав, выпрямился во весь рост, – я как законопослушный гражданин вынужден заявить, квартиру эту нам предоставил горисполком. Мало того, данным нам законом правом мы её приватизировали.

– Вы неправильно меня поняли, – чуть было не расхохоталась Элизабет. – Дом, квартира интересуют только как архитектурная ценность, не более того.

– Тогда что же?

– Кое-что, на чём я хотела бы остановиться несколько позже.

Осознав, что вопрос сбил гостью с мысли, профессор извинился и, придав лицу выражение побитого кота, потянулся к бутылке с коньяком.

– А вы знаете, прадед ваш был не просто оригиналом. Прежде всего он был человеком величайшего ум и огромной души. Будучи незнакомым с ним лично, я испытываю к нему глубочайшее уважение и, наверное, отдал бы многое, чтобы распить с ним бутылочку коньяка.

– Кстати о коньяке, – улыбка француженки выглядела не столько загадочной, сколько интригующей, – бутылка, что у вас на столе, подарок мамы. И всё, что я здесь несла по поводу Жени Вознесенской, её работа. Будучи человеком скрупулёзным и осторожным, мама после разговора с адвокатами, наняла детектива, в обязанности которого входило собрать максимум информации о людях, проживающих по адресу: улица Гороховая дом 28, квартира 34. Через два месяца детектив вернулся с досье на вас, Владимир Николаевич, и на вас, Екатерина Алексеевна. Мало того, сыщику удалось собрать кое-какую информацию о тех, чьи жизненные пути когда-либо пересекались с вашими. Среди таковых оказалась Вознесенская. После окончания университета Евгения вышла замуж и уехала жить за границу. Не во Францию, в Германию.

– При встрече предайте, пожалуйста, маме, что она оригинал не меньше, чем ваш прадед, – произнёс Владимир Николаевич. – Появится возможность, я отправлю к ней как минимум человек пять внебрачных детей. Думаю, ей понравится.

Смех за столом означал, что шутка удалась.

– Если говорить серьёзно, – тем временем продолжил Владимир Николаевич, – никак не могу взять в толк, какая отведена в этой истории роль нам, если ни я, ни моя жена слыхом не слыхивали ни о вас, ни о вашей семье и уж тем более о живущем в девятнадцатом столетии фабриканте по фамилии Соколов.

– Я слышала.

Эффект признания можно было сравнить с эффектом выключенного в комнате света, который вдруг исчез без всякого на то предупреждения.

Все, как по команде, повернув головы, посмотрели на Екатерину Алексеевну.

Ещё мгновение, и свет вспыхнул вновь.

– Ты? – проговорил, словно обронил, Владимир Николаевич.

– Да, я. Только не слышала, а читала. И не где-нибудь, а на фасаде нашего дома. Под самой крышей вылеплено «Соколов А.А.» и фамильный герб.

– Под крышей? А почему я этого не видел?

– А вот это вопрос не ко мне. Да, и что ты вообще вокруг себя видишь, кроме полезных ископаемых.

– В этом и есть весь мой прадед, – поспешила вмешаться в обмен остротами Элизабет. – Целью его жизни было желание увековечить фамилию предков. Тоже касается и завещания. В конверте, кроме сопроводительного письма, находилось подробное описание фамильных драгоценностей, а также вещей, которые на сегодняшний день просто уникальны. Специалисты, изучив список, подсчитали, что стоимость всего перечисленного превышает тридцать миллионов евро. Половина раритетов является работами мастеров шестнадцатого, начало семнадцатого веков. Некоторые считаются безвозвратно утерянными. И всё это прадед спрятал ни где-нибудь, а в этой квартире.

Лицо Екатерины Алексеевны в считанные мгновения стало бледнее стены.

Владимир Николаевич, наоборот, покрывшись пятнами, поначалу чуть было не расхохотался, но затем, взяв себя в руки, сделал такое лицо, словно пытался доказать теорему, но не мог вспомнить какую.

– А вот это уже становится интересным.

Элизабет и Илья, наблюдая, как переживут новость хозяева квартиры, ждали продолжения, но того почему – то не последовало.

Екатерина Алексеевна, теребя пальцами фартук, задумалась.

Профессор начал проявлять активность, которая выражалась в действиях рук. Взяв с тарелки ломтик хлеба, он, отломив кусочек, собрался было отправить тот в рот, но в последний момент, раздумав, произнёс:

– Вы сами-то понимаете, что сказали?

– Да.

– В таком случае, хотелось бы услышать объяснения.

– Разумеется.

Достав из сумочки упакованные в мультифоры бумаги, Элизабет торопливо разложила те на столе.

– Сопроводительное письмо. Здесь перечень реликвий. Это схема расположения комнат. Та, в которой находимся мы, отмечена крестиком.

Взяв указанный француженкой листок, Владимир Николаевич вгляделся в обозначения.

– И где же, позвольте вас спросить, находятся эти самые сокровища?

– Подождите! – вмешалась в разговор Екатерина Алексеевна, – Какие сокровища? Пять лет назад мы делали ремонт, во время которого полы перестилали, не говоря уже о стенах, которые обдирали до кирпичей. И вообще, прошло больше ста лет. Тайник могли найти до того, как въехали в эту квартиру мы.

– Да, – поспешил поддержать супругу Владимир Николаевич. – Ремонт тот я на всю жизнь запомнил. А ещё до войны в доме проводились работы по внутренней реконструкции, была сделана перепланировка помещений.

– Тем не менее тайник есть, и он здесь, – не дал договорить профессору Илья. – Почему мы так уверены? Потому что если бы тайник нашли, то всё, что хранилось в нём, значилось в каталогах как возвращённое из прошлого.

Повисшая над столом тишина стала немым свидетелем происходящего на тот момент в головах Исаевых противоборства мнений. Несокрушимая уверенность рушилась на глазах.

– Аргумент обоснованный.

Потянувшись, было к бутылке с коньяком, Владимир Николаевич, глянув в направлении супруги, решил воздержаться.

– И всё же я должен задать вопрос, который не просто интригует, я бы сказал, завораживает непредсказуемостью. Где именно находится тайник?

Элизабет ничего не оставалось, как пожать плечами.

– В завещании об этом не сказано ни слова.

– Хорошо, – заметив в глазах гостей растерянность, профессор решил подойти к проблеме с иной стороны. – Допустим, тайник есть, что маловероятно. Но для того, чтобы его найти, надо быть последовательным.

– Вы это о чём? – не поняла Элизабет.

– О завещании. В частности, о четвёртом условии.

– Четвёртое я приберегла на десерт.

Подняв голову, Элизабет посмотрела испытывающим взглядом сначала на Исаевых, затем на Богданова.

– В завещании сказано: «Всех, кто проживает на момент нахождения тайника в указанной на схеме комнате, надлежит считать наследниками фамильных реликвий рода Соколовых. Относиться к оным с должным уважением, независимо оттого, знали люди о наличии тайника или нет, ибо не осквернили души стремлением к наживе, желание облегчить жизнь не вознесли превыше чести».

Тиканье настенных часов, на которые до этого никто не обращал внимания, стало единственным, кому было позволено нарушить тишину, отчего звук прыгающей по кругу секундной стрелки напоминал удар колокола, пусть символичный, не оглушающий, не заставляющий вздрагивать, но всё же колокола. И было в этом нечто особенное, будто само время, отсчитывая мгновения, предоставляло людям возможность переместиться в сознании в те дни, когда прадед Элизабет, прощаясь с близкими его сердцу вещами, стоя на коленях перед образом Господа, плакал.

Мог ли человек представить себе, что через сто с лишним лет правнучка будет метаться в поисках придуманного им секрета?! Наверное, да! Иначе зачем было затевать то, во что сам прадед верил с трудом!? Не в характере Соколовых было тешить себя надеждами. Куда больше в душах отводилось места любви к детям, почтению родителям, стремлению продлить жизнь рода, ибо в этом состоял смысл жизней всех, кто был причастен к фамилии Соколов.

– И вы это называете десертом? – выйдя из-за стола, профессор, вцепившись руками в спинку стула, покачал головой. – То, милочка, даже не компот. Это что-то вроде восточных сладостей вперемешку с опиумом. На душе сладко, в то время, когда голова кругом.

Наблюдавшая за действиями мужа Екатерина Алексеевна всё то время, пока глава семейства собирался с мыслями, не проронила ни слова. Стоило же тому выговориться, как на голову Владимира Николаевича обрушился шквал возмущений.

– Я тебя, Владимир, не узнаю. До появления Лизы, деньги для тебя не являлись чем-то особенным, и вдруг столь разительная перемена. С чего бы это?

В ответ последовала горькая разбавленная каплей иронии усмешка.

– Ты о чём, Катерина? Я что изменил принципам? Деньги по-прежнему не есть ни для меня, ни для тебя главное. В то же время, надо признать, наступил момент, когда присутствие пресловутых форм обмена, товар – деньги, деньги – товар, могло бы помочь решить целый ряд проблем. Организация экспедиции на крайний Север, приобретение оборудования для лаборатории по исследованию грунта, поднятого со дна Ледовитого океана, не говоря уже об исследованиях самого полюса. И наконец, то, о чём ты постоянно твердишь: «Собачонка, новый телевизор».

Не дожидаясь ответа, Владимир Николаевич развернулся лицом к Элизабет.

– Если вас не затруднит, поясните, пожалуйста, что означает фраза: «Надлежит считать наследниками»

– То, что находящиеся в тайнике золотые монеты должны быть разделены на три части. Одну надлежит передать правительству Петербурга на реставрацию дома. Другую – тем, кто проживает в данной квартире, то есть вам. Третью – церкви.

– Надо же такое удумать, заглянуть в двадцать первый век! Это же какую голову надо иметь, чтобы такое могло уместиться!

– Подожди, Владимир! – произнеся, Екатерина Алексеевна, обратила взор к Элизабет. – Всё это, конечно, здорово! То, что вы ищите тайник и то, что прадед позаботился о фамильных реликвиях. Но на главный вопрос мы ответа так и не получили. В схеме указано расположение места, где может находиться тайник?

– Нет. В завещании указано, что мы сами должны определить. По всей видимости, прадед опасался за сохранность завещания. Только так можно объяснить нежелание указать местонахождение тайника.

Катерина Алексеевна задумалась.

– Наверное, вы правы. Как, впрочем, прав был и ваш прадед. Рисковать не имел права, поэтому не указал точного местонахождения.

– И? – не понимая, к чему клонит супруга, воскликнул Владимир Николаевич.

– Я думаю, разгадка таится в вас.

Екатерина Алексеевна испытывающе глянула на Элизабет.

– Не поняла, – от удивления у француженки приоткрылся рот.

– Проблема в том, что, живя вне России, вы не способны мыслить так, как мыслим мы. По данному поводу даже существует фраза Тютчева «умом Россию не понять». Чтобы вникнуть в душу русского человека, да ещё такого, каким был ваш прадед, необходимо прочувствовать атмосферу того времени, или как принято говорить сегодня – ауру.

Элизабет задумалась.

– Если взять за основу то, что прадед обладал не ординарным характером, то, возможно, что в завещании он закодировал главное.

Достав из сумочки документ, Элизабет протянула тот профессору.

– Копия завещания.

Пробежав глазами, Владимир Николаевич, найдя строки, где прадед француженки обращался к своим потомкам, начал читать вслух: «Обращаясь к тем, кто в столь далёком от меня времени будет носить фамилию Соколов, я прежде всего обращаюсь к правнукам своим – ибо им надлежит сохранить то, что когда-то завещал мне мой отец, ему – его и так до того, кто положил начало роду нашему, обозначив фамилией Соколов.

Мы, живущие раннее, с честью пронесли через жизни свои то, что объединяло нас, скрепляло узами душевного благородства, делало сильным духом, уверенными в данном нам Богом разуме. И всё это, несмотря на расстояния и время, разделяющие одно поколение от другого.

Теперь наступил ваш черёд чтить память тех, кто, преумножая род наш, делал его объединённым благородством поступков, а значит, дающим возможность фамилии переходить из одной будущности в другую. Силы в этом придавала любовь к земле русской, ибо нет святее на земле места, дающего жизнь корням человеческим. А коли так, каждый, кому суждено прикоснуться к святыням рода Соколовых, должен обладать зрелым умом, носить фамилию Соколов, иметь исконно русское имя и говорить на языке предков.

Выполняя волю отца своего, а также тех, кто жил до него, обращаюсь к вам, к тем, кто будет жить после нас: овладеть реликвиями вы сможете тогда, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш и кто прославлял его на протяжении многих столетий.

Да благословит вас Господь!»

Отложив документ, Владимир Николаевич замер в ожидании.

Молчали и все сидящие за столом, думая о том, насколько прозорлив оказался прадед Элизабет, предвидя то, что могло изменить время. Ради того, чтобы сохранить реликвии, тем самым дать возможность состояться продолжению рода, тот предусмотрел даже то, что жизнь может не только разъединить судьбы, но и сделать так, что будет некому взять на себя ответственность за сохранение фамилии в том виде, в котором оное родилось изначально.

Первым, кто сумел перебороть шквал обрушившихся на разум эмоций, оказался сам Владимир Николаевич. Со свойственной ему манерой при изменениях внутреннего состояния обращаться к супруге с вопросом профессор решил не изменять привычке.

– Полюбуйся, Катерина, каким патриотизмом обладал человек и как верил в то, что потомки его достойно пронесут чувство это через всю жизнь.

– Что ты хочешь этим сказать? – проговорила в ответ Екатерина Алексеевна, повергнув тем самым супруга в состояние стопора.

– Пока не знаю.

– Я знаю, – произнесла Элизабет, давая понять, что готова продолжить рассуждения профессора, – дальше был огромный, я бы сказала нечеловеческий труд. Три года я потратила на то, чтобы составить последовательность рождения тех, кто был удостоен чести принадлежать роду Соколовых. Было интересно, но в то же время чрезвычайно страшно. Страшно, что не смогу выполнить наказ предков.

– И что вам удалось собрать?

Вопрос не застал Элизабет врасплох, и в то же время мимо француженки, как и мимо Богданова, не прошло то, с какой осторожностью спрашивала Екатерина Алексеевна, будто боялась вспугнуть ореол страстей, который витал в воздухе.

– Многое. Главным стало то, что я смогла составить доподлинную картину происхождения рода Соколовых. Как это по-русски сказать? Гее… Гене… дерево.

– Генеалогическое дерево, – пришла на помощь Екатерина Алексеевна.

– Верно. Генеалогическое дерево. Основан род был Иваном Соколовым, уроженцем Великого Новгорода. Точную дату рождения, а также, какая на самом деле была фамилия у Ивана, установить не удалось. Зато мы точно знаем, что Соколовым он стал благодаря царю Фёдору Алексеевичу Романову. Именно так повелел называть предка государь, когда увидел, насколько тот ловко обращается с соколами. Иван отлавливал и готовил птиц для соколиной охоты. Этим объясняется то, что на фамильном гербе Соколовых красуются птицы, видом своим напоминающие соколов. Впоследствии Иван был принят на царскую службу и произведён в чин главного царского охотника. В подчинении у старшего ловчего состояло больше двадцати ловцов, егерей и псарей. Позже за верную службу государь наградил Соколова деревенькой с крепостным людом в придачу.

– Тем не менее даже столь значимые факты не приближают нас к тайне местонахождения тайника. Мало того, мы даже представить себе не можем, где мог его прадед организовать, – выслушав француженку, произнесла хозяйка дома.

– Подожди, Катерина, – вынужден был жестом остановить жену Владимир Николаевич, – если есть основание думать, что тайник существует, давайте попытаемся воспроизвести ситуацию, в которой оказался прадед Элизабет, когда принимал решение не вывозить реликвии за границу.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что скоро двадцать лет, как мы въехали в эту квартиру, и ни разу не слышали, чтобы кто-то до нас и уж тем более при нас находил какие-либо ценности.

А коли так, квартира не лес и не пещера: четыре стены, пол, потолок, камин.

Услышав слово «камин», Екатерина Алексеевна замерла, глядя поочерёдно то на гостей, то на мужа.

– Не хочешь ли ты сказать, что тайник находится внутри камина?

– Почему бы и нет?

Не проронивший до этого ни единого слова Илья, выйдя из-з стола, приблизился к камину.

– Вы когда-нибудь реставрировали его или хотя бы чистили?

– Конечно. Пусть не так часто, как следовало.

– А помнишь, – не дал договорить жене Владимир Николаевич, – лет пять назад к нам приходили два трубочиста. Один из них, тот, что помоложе, долго рассматривал изразцы, затем вдруг заявил, что те стоят больших денег.

– Ещё бы не помнить. На следующий день тот самый трубочист появился в сопровождении здоровенного детины с толстенной золотой цепью на шее. Тот тоже долго ходил вокруг камина, постукивая палочкой по плиткам, потом достал лупу, рассматривал каждую по отдельности, при этом чмокал губами и что-то бормотал себе под нос. Когда осмотр был закончен, детина, достав толстенную пачку долларов, начал убеждать, что больше, чем он, никто нам не заплатит.

– У меня есть предложение, – присоединившись к Илье, произнёс Владимир Николаевич, постучав при этом по плиткам пальцем, – на кафедре, которую я имею честь возглавлять, имеется прибор, умеющий определять пустоты. Пригласим ребят, они нам просветят и камин, и стены.

– Ни в коем случае.

Возглас француженки заставил всех переглянуться.

– Почему?

– О том, что мы ищем тайник, станет известно тем, кто именует себя «новыми русскими». Что последует дальше, думаю, объяснять не надо?

– А что! В этом есть здравый смысл, – улыбка Владимира Николаевича дала понять, что он на стороне Элизабет. – Лишний раз убеждаюсь, готовясь к поездке на историческую Родину, вы, мадам, постарались получить максимум информации не только о своих предках, но и о современной России тоже. Лишние проблемы ни вам, ни нам ни к чему.

– У меня есть иное предложение, – для того, чтобы привлечь к себе внимание, Екатерине Алексеевне пришлось постучать ложечкой по заварнику, – отложить поиски тайника до утра. В пылу выяснения истины мы забыли о времени, а ведь уже без четверти одиннадцать. Старинная русская пословица гласит: «Утро вечера мудренее». Выпьем по чашке чая и начнем с утра искать выход из создавшегося положения.

Элизабет, не ожидая такого поворота событий, оказалась не в состоянии справиться с тем волнением, что, подобно костру, полыхнуло у неё внутри.

– Я не могу покинуть дом, пока не найду тайник.

– А с чего вы взяли, что кто-то собирается вас прогонять? Ночуйте. Места всем хватит.

Выражение лица, интонация, с которой были произнесены последние слова, к тому же улыбка на устах и лукавый прищур глаз- всё говорило о том, что Екатерина Алексеевна если не прочитала мысли гостей, то уж точно прочувствовала состояние тех изнутри.

Процесс чаепития растянулся на добрых полтора часа, на протяжении которых Элизабет рассказывала, как расшифровывалось завещание, как много она пережила, пока дошла до главного и насколько тяжело далось ей решение ехать в Россию.

И только, когда Екатерина Алексеевна вновь напомнила о времени, все дружно поднялись и начали готовиться ко сну.

Француженке постелили на диване. Илье пришлось довольствоваться раскладушкой, которая оказалась на полметра короче его роста. Как бы то ни было, но вскоре в гостиной выключили свет, и комната, где главным действующим лицом стала тишина, начала представлять собой таинства человеческих мыслей, каждая из которых была обращена к стоявшему в углу камину. И надо же было так сложиться, что пробивающиеся сквозь плотную ткань штор рекламные огни освещали именно ту часть, где лучше всего сохранились плитки. Подсвеченные разноцветьем световых огней те раскидывали по стенам блики с таким озорством, словно пытались сказать: «Оно здесь. Оно повелевает тем, что живёт внутри нас. Мы это чувствуем. Возьмите его».

– Элизабет! Ты не спишь?

Казалось, движение теней, шорох, не говоря уже о сквозняке или человеческой речи, должны были вспугнуть тишину, однако вместо очевидного и само собой полагающегося, произнесённые Ильей слова придали царившей в комнате атмосфере ещё больше таинственности. Повисший в воздухе вопрос напоминал абажур, под прядью кружев которого прятался источник света.

Свет вспыхнул со словами: «Мне не до сна».

– В таком случае о чём думаешь?

– Ни о чём, а о ком.

– О профессоре и его жене?

– А у тебя есть мысли повеселее?

– Нет. Просто подумал, может, есть смысл поделиться впечатлениями?

– Хочется. Делись.

Категоричность француженки повергла Богданова в тупик. Женская натура?! Подбор слов должен быть более мягкий, по-кошачьему тёплый, ласкающий слух, и вдруг вместо мурлыканья эти рубящие слова: «Хочется? Делись».

Сделав скидку на нервы, Илья решил не придавать значения столь непонятной реакции Элизабет.

– Что скажешь насчёт Владимира Николаевича?

– Человек как человек. Вроде бы нараспашку, в то же время сам себе на уме.

– А Екатерина Алексеевна?

– Здесь сложнее. В первый мой визит всё выглядело проще. Профессор негодовал, Екатерина Алексеевна была горой за меня. Когда была озвучена цель визита, всё поменялось с точностью наоборот. Владимир Николаевич проникся важностью. Екатерина Алексеевна спряталась в себе, подобно улитке.

– Да. Я тоже обратил внимание. Особенно было заметно, когда Владимир Николаевич начал восторгаться замыслом завещания. Ощущение было такое, словно Екатерину Алексеевну что-то насторожило.

– Такое случается, когда человек что-то скрывает. Пока ничего не предвещает раскрытие секрета, можно позволить себе выражать мысли вслух, как только грань допустимого подбирается к противостоянию мыслей, доброта перерастает в насторожённость, что приводит к возникновению несогласия с правотой.

– И каков же вывод?

– Екатерина Алексеевна что-то знает, но не желает говорить.

– А Владимир Николаевич? Не может быть, чтобы между Исаевыми были секреты.

– Нет, конечно. Чего не может быть, по сути, того быть не может в принципе.

Размышляя над мнением Элизабет, Илья был согласен с тем, что ведут себя хозяева не так, как должны вести люди, узнавшие, что в доме их спрятан тайник. Мало того, наблюдая за Екатериной Алексеевной, Богданов замечал, что та следит за каждым сказанным мужем словом, будто контролирует, не сболтнул бы чего лишнего.

«Что это? Нежелание расставаться с тайником? Ерунда. Человек не может на протяжении десятилетий держать в себе тайну, которая способна взволновать мир. Какой смысл? Разбогатеть, став знаменитым дано не всем. Не было случая, чтобы человек добровольно отказывался оттого, что само идёт в руки».

Размышления Ильи прервал взорвавший тишину голос Владимира Николаевича. Шум шагов, грохот упавшего стула- всё смешалось в потоке исходящего из соседней комнаты гула. Влетевший в гостиную профессор в наброшенном на плечи халате представлял собой ни много ни мало, а целый вулкан страстей. Следом, шаркая по полу тапочками, при этом беспрестанно призывая мужа к благоразумию, семенила Екатерина Алексеевна.

– К чёрту интеллигентность! К чёрту воспитанность! Всё к чёрту! – не переставал восклицать Владимир Николаевич, – главное, что я вспомнил!

– Что ты вспомнил? Объясни толком. И очень прошу, не надо так кричать. Соседей разбудишь.

– К чёрту соседей! К чёрту тишину! Как я мог забыть?!

Вздохнув, профессор опустился на диван рядом с испугано смотревшей на него Элизабет.

Потребовалась минута, чтобы тот смог отдышаться, оглядеться и хоть как-то собраться с мыслями.

– Произошло это три года назад. Катерина занималась уборкой, я находился в кабинете. Когда дело дошло до камина, она попросила меня стереть с верхнего ряда плиток пыль. Я взял тряпку, залез на стремянку и начал водить рукой по плиткам. Прикоснулся к одной, другой, третьей. И вдруг почувствовал, что те двигаются. Если бы я тогда приложил усилие, одна из плиток наверняка осталась бы у меня в руках.

– И что вы сделали? – затаив дыхание, произнесла Элизабет.

– Ничего. Катерина приказала не трогать. Испугалась, что я развалю камин.

– Да, да. Припоминаю, – опускаясь в кресло, пролепетала Екатерина Алексеевна, – что-то такое было.

Илья вскочил с раскладушки. Сообразив, что в комнате не один, схватил со стула брюки, начал надевать, с трудом попадая ногами в штанины.

– Вы можете вспомнить, какая конкретно из плиток двигалась?

Обращаясь к профессору, Богданов подскочил к камину, начал ощупывать плитки.

– Не помню. Но что в верхних рядах, это точно.

Через минуту Владимир Николаевич входил в комнату со стремянкой в руках. Установив ту рядом с камином и взобравшись на верхнюю ступеньку, он начал по очереди касаться плиток.

– Разрешите, я попробую?

Видя, насколько неуверенно держится на лестнице профессор, предложил Илья.

– Попробуйте.

Спустившись, Владимир Николаевич не замедлил обозначить действия свои девизом общего руководства, в результате чего последовала первая, требующая подчинения фраза:

– Начните с верхнего ряда.

– Я уже проверил.

– И что?

– Ничего.

– Тогда попробуйте второй, сверху.

Илья, прикоснувшись к первой в указанном ряду плитке, отдёрнул руку.

– Они двигаются.

Следующее прикосновение оказалось более деятельным, так как плитка осталась у Ильи в руках.

Спустившись со стремянки, Богданов положил ту на стол, после чего последовала команда: «Кто-нибудь дайте тряпку. Здесь что-то написано».

– Такая подойдёт?

Дрожащим от волнения голосом Элизабет протянула Богданову фартук Екатерины Алексеевны.

Поколдовав над плиткой, Илья с безнадёжностью во взгляде опустился на стоящий рядом стул.

– Не могу разобрать. Часть букв стёрлась. Прочитать надпись не представляется возможным.

– Разрешите, я попробую?

Достав из кармана лупу, Владимир Николаевич, потеснив Илью плечом, занял место рядом.

– Ну, что там, Володя? – попыталась достучаться до сознания мужа Екатерина Алексеевна.

– Спокойно, господа! Спокойно! Всё идёт по плану, – не отводя от плитки лупы, профессор победно поднял вверх руку, – Лизонька! Берите карандаш, записывайте. Соколов Александр Семёнович. Родился в 1820 году. Умер в 1888.

– Отец прадеда.

– То есть ваш прапрадед.

– Да.

Ринувшийся к стремянке Илья предпринял попытку сдвинуть ещё одну из плиток. И вновь удача.

– Всего должно быть восемь.

Держа в руках схему генеалогического дерева, Екатерина Алексеевна сгорала от нетерпения озвучить результат собственных соображений.

– Почему восемь? – глянул на жену Владимир Николаевич.

– Потому что на схеме восемь мужчин, и все они обозначены как главы семейств. Если убрать прадеда, деда Лизы и отца, получается восемь.

– Почему убрать прадеда?

– Потому что на плитках указаны не только даты рождения, но и даты смерти. Не мог же Соколов, будучи живым, указать день собственной кончины. И потом, он покинул Россию задолго до того, как уйти в мир иной. Выходит, увековечить себя надписью на плитке Андрей Александрович не мог по определению.

Столь на первый взгляд сложное и в то же время простое объяснение вызвало всеобщее одобрение.

Держа наизготовку лупу, профессор, подойдя к камину, поднял голову вверх.

– Скажите, Илья! Вы, когда плитки снимали, случаем не обратили внимания, есть за ними пустота?

– Обратил. Ничего такого. Обычная кладка вперемешку с растворной стяжкой.

– Как же тогда были прикреплены плитки, если вы их так легко сняли.

– Специальный крепёж. Каждую плитку можно как легко снять и так же легко установить.

– В таком случае возникает вопрос, зачем было придумывать крепёж, если за плитками кирпич и никаких пустот?

– Не знаю, но на некоторых плитках рисунок почему-то нанесён в обратном направлении.

В течение нескольких минут с камина были сняты шесть плиток. Обозначенные на них имена занесены в список: «Соколов Матвей Иванович, Соколов Илья Матвеевич, Соколов Фёдор Ильич, Соколов Алексей Фёдорович, Соколов Степан Алексеевич, Соколов Семён Степанович, Соколов Александр Семёнович».

Илья попытался сдвинуть другие плитки, но те оказались прикреплены к кирпичной кладке так, что не оторвать.

Надежда на успех умирала на глазах, оставляя в ещё большем неведенье. Как быть? Что делать? Не найден ни тайник, ни пути к его поискам.

Находясь в отчаянии, Элизабет беспрестанно требовала от Ильи хоть каких-то действий. На что тот, разводя руками, повторял одну и ту же фразу: «Что я могу, если дальше сплошная стена».

– Не надо отчаиваться, – предпринял попытку успокоить француженку Владимир Николаевич. – Надо хорошо подумать и ещё раз всё проверить.

– Что, если разобрать камин? – понимая состояние Элизабет, внёс предложение Илья.

– Какой смысл? Знать заранее, что тайник там, тогда ещё куда не шло.

Мгновения ожидания тянулись настолько долго, что казалось ещё чуть-чуть и можно будет услышать звук натянутых до предела нервов.

Элизабет, прижавшись спиной к стене, выглядела бледнее самой стены.

Илья, находясь на стремянке, опершись рукой о камин, боялся пошевельнуться.

Владимир Николаевич, стоя возле дивана, наблюдал за действиями супруги, которая представлялась колдуньей, готовившей приворотное зелье. Вот-вот должно было последовать заклинание, означающее начало волшебства. Не хватало только тумана и ползущих по стенам теней приведений. Остальное точь-в-точь, как в сказке: тишина, затаённое дыхание и еле слышимое тиканье часов.

Оторвав взгляд от плиток, Екатерина Алексеевна, устало вздохнув, сняла очки, протёрла те рукавом халата, после чего, развернувшись лицом к камину, еле слышно произнесла: «Здесь не хватает плитки с именем Ивана Соколова, того самого ловчего, которому суждено было стать основателем фамилии».

Прошелестевшее по комнате безмолвие стало свидетелем того, что всё вокруг жило надеждой на продолжение.

– Прадед Элизабет не мог оставить без внимания того, кому род был обязан всем. Плитка с именем Ивана Соколова должна быть обязательно. Вопрос в том, куда мог её поместить тот, кто создал механизм, и кто был инициатором схемы построения имён? В схеме заложен смысл.

– Я думаю, плитка с именем основателя рода в центре, – произнесла Элизабет, глядя на центральную часть камина. – Коснись меня, я бы поместила её там. Наподобие иконы.

Перетащить стремянку заняло меньше минуты. Ещё столько же потребовалось для того, чтобы Илья смог приступить к исследованию плиток. По истечении пяти минут плитка с именем Ивана Соколова заняла почётное место во главе рода.

После того, как завершение обряда было встречено всеобщим возгласом одобрения, взгляды Владимира Николаевича, Екатерины Алексеевны и Элизабет обратились к Илье.

Посвятив фонариком, тот сунул в образовавшуюся пустоту руку. После непродолжительных манипуляций внутри камина, произнёс: «Здесь что-то есть».

– Что именно?

Мысли Элизабет, Екатерины Алексеевны и Владимира Николаевича слились в одном возгласе.

– Рычаг.

– Так поверни же его, – не выдержала француженка.

– Повернул.

– И что?

– Ничего.

И вновь пустота во взглядах. Зловещая, терзающая душу тишина, тяжёлые, похожие на приговор вздохи. Думать, думать – стучало в висках, заставляя сопоставлять мысли с достигнутым.

Прошло какое-то время, прежде чем Элизабет решилась начать рассуждать вслух.

– Такое ощущение, будто мы опять что-то упустили, точнее сказать, забыли о чём-то таком, о чём забыть не должны были ни в коем случае.

– Что вы имеете в виду?

Сконцентрировав внимание на словах француженки, Владимир Николаевич, глянув на Илью, перевёл взгляд на камин.

– Должна быть плитка, с обозначением имени человека, о котором мы не удосужились не только упомянуть, но и вспомнить. Человеку тому отведена роль главного ключа, без которого тайник не откроется никогда.

– Но ведь мы нашли всех указанных в схеме глав семейств.

– Тем не менее.

Профессор, повернув голову, глянул на жену.

– Чего молчишь, Екатерина? По глазам вижу, есть в мыслях нечто такое, в чём не уверена, но гложет.

– Верно. Уверенности никакой. Зато есть ощущение, что что-то подталкивает Лизу сделать главный в её жизни шаг.

Развернувшись лицом к столу, Екатерина Алексеевна провела рукой по плиткам так, словно совершала обряд, который мог помочь определить направление рассуждений.

– На плитках нанесены только мужские имена. Ни единого женского. В то время, когда без женщин род Соколовых не мог состояться в принципе. У ловчего Ивана жена вместе с мужем являлась основательницей фамилии. Прадед Элизабет, задумывая тайник, не мог не помнить о тех, кому был обязан всем, и в первую очередь своим рождением. Будучи человеком организованным и, конечно же, религиозным, он не мог не увековечить прапрабабушку, как увековечил основателя рода – Ивана Соколова. Исходя из вышесказанного, вывод напрашивается сам собой, – Шерше ля фам, господа! Ищите женщину!

– Ищите женщину? – воскликнул профессор. – Верно! Надо искать женщину! Ну, ты Екатерина, даёшь –гений, да и только!

Поиски недостающей плитки заняли не больше трёх минут. Как и предполагалось, та оказалась рядом с той, на обратной стороне которой значилось имя Ивана Соколова.

– Знакомьтесь, молодые люди! – убирая в сторону лупу, произнёс Владимир Николаевич. – Перед вами символ рода Соколовых – визитная карточка Пелагеи Анисимовны – жены Ивана Соколова, царского ловчего, положившего начало знаменитому на всю Русь роду Соколовых. Родилась в 1649 году, умерла в 1702.

– В один год с мужем, – подхватила слова профессора Элизабет. – Что лишний раз доказывает, что люди жили в состоянии неразделимой любви.

Взгляд Владимира Николаевича на Элизабет не был удивлённым, в большей степени напоминал вздох восторга, чем любопытство.

– Прожив жизнь, Пелагея и Иван оказались не в состоянии воспринимать будущее друг без друга. Не знаю, как вы, а я им завидую. Не потому, что умерли в один год и, возможно, в один день. Завидую потому, что жизнями своими заложили фундамент собственной будущности. Настолько сильна была вера в родную кровь, что путь длинною в четыре столетия не только не ослабил жизненный потенциал, но и перерос в возможность одержать победу над вечностью и перерасти в преемственность поколений.

– Простите, – голос всё ещё пребывающего на лестнице Ильи заставил всех троих вздрогнуть, – что отрываю вас от столь серьёзных рассуждений, но мне кажется, что я нащупал ещё один рычаг.

Элизабет и Владимир Николаевич, как по команде, кинулись к камину.

К тому времени внутри того что-то заскрежетало. Левая часть начала отходить в сторону, образовав проём шириной не больше полуметра.

– Ну вот, молодые люди, – дождавшись, когда Илья покинет стремянку, профессор, приблизившись к открывшемуся пространству, заглянул внутрь, – перед вами дорога в прошлое. Можете войти. Однако, прежде чем сделаете это, помните – пролететь вихрем, не значит достичь цели. Создать своё, чтобы ваши правнуки когда-нибудь так же, как вы сегодня, колдовали над задачей предков, и есть познание жизни.

Богданов словно окаменел. Показывая француженке глазами на проход, он как бы говорил: «Ну, давай же, иди. Ты так долго об этом мечтала».

Элизабет, подойдя к камину, собралась было войти в образовавшийся проход, но в последний момент, раздумав, сделала шаг назад.

– Я боюсь.

– Боишься? – Илья, не понимая, чего именно боится француженка, отстранив ту, заглянул внутрь камина. – Там внутри никого нет.

– В том-то и дело, что нет. Я это чувствую.

– Столько лет было, и вдруг нет?

– Не знаю. Но мне почему-то кажется, что тайник пуст.

– Так! – подойдя к Элизабет, Владимир Николаевич, взяв за плечи, развернул к себе лицом. – В вас, уважаемая, живёт страх оказаться слабее, чем вы есть на самом деле. Вы сами его в себе вырастили. Теперь же, когда пришло время избавиться, страх этот цепляется за всё, что можно зацепиться. Сделайте шаг, войдите в тайник. Увидите то, о чём думали, о чём мечтали, и боязнь исчезнет сама собой.

Растерянность на лице француженки заставила профессора перевести взгляд на жену.

Екатерине Алексеевне ничего не оставалось, как развести в стороны руки.

– Если Лиза не в состоянии преодолеть страх, ей надо помочь. И сделать это должен Илья.

Заглянув внутрь камина, Богданов перекрестился. Он успел настроить себя на преодоление барьера между прошлым и настоящим, как вдруг раздавшийся за спиной возглас Элизабет, заставил замереть.

– Не надо. Я сама.

Не обращая внимания на недоумённый взгляд Богданова, француженка, дождавшись, когда тот отойдёт в сторону, вошла внутрь камина.

Владимир Николаевич, подойдя к жене, обнял ту за плечи.

– Наслаждайся, дорогая. Мы присутствуем при рождении мгновения вечности. Ещё минута, и взору нашему предстанет то, что когда-то дышало дымом Отечества, тем самым, что, по утверждению поэта, был столь сладок и приятен.

– Не предстанет, – чуть слышно проговорила Екатерина Алексеевна.

– Что значит не предстанет? – не понял Владимир Николаевич.

– То значит, что тайник пуст.

– Как это пуст?

– Очень просто. Кто-то забрал реликвии до того, как Элизабет было сообщено про завещание.

Владимир Николаевич попытался заглянуть жене в глаза.

– Знаешь или предполагаешь?

– Чувствую? – произнесла та, глядя в пустоту открывшегося перед взором пространства.

Владимир Николаевич собрался было привести десятки доводов по поводу того, что внутреннее состояние человека объясняется целым рядом причин, но, заглянув в глаза супруги, предпочёл не вдаваться в полемику, тем более что всё в скором времени должно было разрешится.

Прошло чуть больше двух минут. Элизабет всё ещё находилась внутри камина.

С одной стороны, данный факт радовал, с другой настораживал. Тишина, отсутствие возгласов восторга создавали ощущение нервозности.

– Может, стоит проверить? – не выдержал Илья.

– Подождём, – подал жест Владимир Николаевич.

Ждать пришлось недолго. На вышедшей из тайника Элизабет не было лица.

– Что? – не дожидаясь, когда француженка присядет на край дивана, воскликнул Илья.

– Ничего, – проговорила та и чуть ли ни ничком упала на диван.

– Воды! – вскрикнула Екатерина Алексеевна.

Подскочив, она приподняла голову Элизабет и несколько раз ударила ладонью по щекам.

Элизабет, отрыв глаза, устало улыбнулась: «В тайнике ничего нет».

Со стаканом воды в руке профессор входил в комнату, когда Элизабет рыдала навзрыд.

Екатерина Алексеевна, прижимая голову француженки, проводила рукой по волосам, приговаривая: «Ничего. Всё образуется. Найдутся твои реликвии. Никуда они не денутся».

Владимир Николаевич оглянулся. В комнате не было Ильи. Поняв, что тот решил убедиться в отсутствии содержимого тайника, профессор собрался было последовать его примеру. Передав стакан с водой жене, он даже успел включить принесённый с кухни фонарик, как вдруг из темноты проёма появилась сначала голова Богданова, затем он сам.

– Пусто, – произнёс Илья. – Были сокровища и сплыли. Кто-то побывал здесь до нас. И судя по тому, в каком состоянии находятся стеллажи, произошло это лет десять назад.

– Стеллажи? Какие стеллажи? – переспросил Владимир Николаевич.

– На которых расставляют коробки для хранения. Пыли на полках в сто слоёв, в местах же, где хранились вещи, намного меньше. Кроме того, можно различить следы.

– Так, – присев на край стула, многозначительно проговорил профессор. – Ночь восторга переходит в рассвет разочарования. Интересно знать, кто и когда смог открыть тайник.

– В 1985 году, – как бы, между прочим, произнесла Екатерина Алексеевна, повергнув всех в состояние недоумения.

У Элизабет слёзы высохли сами собой.

Владимир Николаевич, выпучив глаза, открыл рот. Не зная, что сказать, остался сидеть в кресле с видом полного отсутствия мыслей.

Илья, стоя у стола, вцепился в край, будто боялся, что ноги не выдержат, а значит, придётся опуститься на пол.

– Ты, Владимир, тогда был с экспедицией в Туркмении, – стараясь говорить уверенно, чтобы уверенность передалась остальным, произнесла Екатерина Алексеевна. – Я почти месяц со студентами пробыла в лагерях на Волге. Возвратившись домой, поначалу не обратила внимания, что пол весь покрыт пылью, в то время, когда вокруг камина и в коридоре тщательно вымыт. Я, безусловно, всё проверила. Ни тебе следов хождения по квартире, ни следов поисков. Знай я тогда, что внутри камина спрятаны сокровища, я, конечно, бы обратила внимания и на плитки, и на место, где открывается проход, но мне в голову не могло прийти, что кто-то проявляет к нашей квартире особый интерес. Поднимать шум не стала. Факт ограбления отсутствует, стало быть, предъявлять что-либо некому.

– Почему об этом ничего не знаю я?

Владимир Николаевич явно был поражён, узнав то, что кто-то побывал в его доме и даже смог разгадать секрет камина, поэтому выглядел растерянным настолько, что на какое-то время забыл о присутствии в комнате Ильи и Элизабет.

– Потому, что забыла рассказать, – отвечая на возмущённый взгляд мужа, произнесла Екатерина Алексеевна. – Помнила, помнила и забыла. Ты приехал в конце октября. Случилось же это в августе. За два месяца в памяти и не такое могло стереться.

– И когда же ты вспомнила?

– Когда Лиза начала рассказывать про завещание и фамильные драгоценности.

– Ну, ты даёшь, – вздохнув, профессор провёл пятернёй по волосам. – Столько времени молчать.

– А что я должна была сказать? Что по возвращении домой обнаружила отсутствие вокруг камина пыли. Ты бы первый на смех поднял.

– Что, верно, то, верно. Фактов ограбления нет, стало быть – показалось.

Повисшее в тишине ночи напряжение стало свидетелем того, что на смену разочарованию пришло время пережить утрату надежд и мечтаний.

Как не крути, в душе каждый надеялся, что станет свидетелем возрождения чудес, тех, что, прожив девять жизней, должны были появиться на свет вновь. Такое даётся один раз, да и то избранным судьбой, по велению душ тех, кто, создавая эти самые чудеса, наказал тем жить вечно.

Открыть дверь в прошлое! Может быть что-то более величественное? Если только побывать в будущем!

Прошлое же жило в камине обычного Петербургского дома среди обычных людей. Греясь одним теплом, слушая одну тишину, они должны были сродниться и, возможно, сроднились бы. Не представилось случая познакомиться лично. И всё по вине судьбы.

Правду говорят, всё в этом мире относительно. Не бывает так, чтобы переживания и ожидания обходились без страданий, как и разочарование не может быть испытано, минуя время надежд. Утратилась возможность найти что-либо или познать кого-либо, прими утрату такой, какая та есть, ибо не ведает судьба такого понятия как жалость. И всё потому, что души у неё тоже нет.

Прокравшийся сквозь дверь звонок будильника поначалу лишь только тренькнул, после чего, вспомнив, что люди сами попросили разбудить их, зазвенел так, что стало ясно, этот не отстанет, будет орать до тех пор, пока человек сам своею же рукою не заставит его замолчать.

– Утро! – кинув взор на окно, проговорил Владимир Николаевич. – Жизнь начала новый разбег. Бежать следом, догоняя других, или плыть по течению в надежде, что когда-нибудь волна прибьёт к берегу? Решение должен принять каждый.

– Ты это к чему?

Голос Екатерины Алексеевны прозвучал подобно будильнику.

– К тому, что мы на пороге дня утраченных надежд. Завтра наступит новое утро, и мы вновь начнём восхождение к вершине грёз и ожиданий.

– Ты забыл про вывод.

– Вывод? – озарившее лицо профессора улыбка заставила улыбнуться остальных. – Вывод может быть один – следует жить. Не прозябать, не существовать, не соизмерять время с потерями, а искать, бороться и побеждать. Только в случае полного неповиновения судьбе у человека появляется шанс доказать, что он и есть вершитель перемен. Остальное есть приходящее, как, впрочем, и уходящее тоже. Главное наслаждение из отведённого человеку времени- уметь постичь мгновение. Точнее будет сказать, уметь им насладиться, ибо из этих самых мгновений и состоит то, ради чего надлежит жить.

– Интересно знать, – глянув на мужа удивлённым взглядом, чуть слышно произнесла Екатерина Алексеевна, – ради чего живёшь ты?

– Ради тебя, дорогая, – подмигнув Илье, Владимир Николаевич встал и, подойдя к жене, обнял ту за плечи. – А ещё ради того, чтобы заработать денег на собачонку и новый телевизор. Всё остальное у нас есть. Кроме коньяка, конечно.

– Какой коньяк, когда за окном утро? – сделала изумлённое лицо Екатерина Алексеевна.

– В том то и дело, что утро. Самое время выпить за возрождение надежд.

Глава 7
Властелины мира

День начался с сюрприза, который поразил Богданова нисколько не меньше, чем тот, что произошёл накануне. Перед отъездом в аэропорт, француженка, улучив момент, заявила, что ей необходимо возвратиться в Париж.

Понимая, что выяснять причину быстрого расставания бессмысленно, Богданов решил поинтересоваться, какие у француженки планы на будущее.

– Для начала займусь делами личного характера. Затем начну искать ответ на вопрос, кто первый сумел разгадать код завещания, отец или дед? По большому счёту разницы никакой. Вопрос только в том, как распорядились реликвиями?

– Думаешь, продали?

– Исключено. Ни отец, тем более дед на такое не решились бы. Скорее всего, перепрятали.

– Зачем? Столько лет хранилось в неприкосновенности, и вдруг такой риск?

– Причин могло быть две. Первая – кому-то стало известно про местонахождения тайника. Вторая – угроза жизни отцу. Почувствовав приближение смерти, тот решил перепрятать тайник, доверив сохранность человеку, который должен был передать мне.

– Должен был, но не передал? Почему?

– Не знаю. Может, не был уверен в том, что я того заслуживаю. Может, смутило то, что я Лемье, а не Соколова. Отец наверняка ввёл человека в курс условий завещания.

Прибыв в аэропорт, Илья решил просмотреть поступившие на мобильник звонки, которых оказалось более двадцати. Половина была отправлена с телефона Рученкова.

Интригующая любопытство настойчивость не могла не иметь серьёзных оснований, что и навело на мысль – позвонить Виктору прямо сейчас.

Руча ответил быстрее, чем ожидал Илья.

– Ты почему отключился?

– Чего звонить, когда всё в порядке.

– Судя по интонации, не настолько, чтобы жизнь казалась праздником. Ты где?

– В Питере в аэропорту.

– Когда прилетаешь в Москву?

– Через два с половиной часа.

– Француженка рядом?

– Нет.

– Говорить можешь?

– Недолго.

– Тайник нашли?

– Нет.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Тогда слушай и запоминай. Ребята из Питера засекли за вами хвост. И не один. Кто такие, объясню при встрече. Я попросил нейтрализовать. На каком-то этапе удалось, но дом на Гороховой вы засветили. Что касается квартиры, ответ неоднозначный. Скорее нет, чем да.

От последних слов внутри у Ильи похолодело.

«Если тем, кто следил, удастся узнать, в какой квартире я и Элизабет провели ночь, можно представить, под какой пресс попадут Исаевы».

Витька тем временем продолжал удивлять: «Теперь о француженке. Здесь, друг мой, такие дела творятся, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Специальный отдел ФСБ на ушах стоит».

– А почему этот самый отдел не удосужился обратить внимания на француженку до того, как мы отбыли в Петербург?

– Вели с самого начала. Потом нарисовался ты, и работы стало вдвое больше.

– Откуда знаешь?

– Оттуда, откуда про следопытов.

– Не понимаю. О тайнике прадеда знали трое: я, Элизабет и ты.

– А никто про тайник и не говорит. ФСБ до сих пор думает, что француженка приехала в Россию для того, чтобы познакомиться со своей исторической Родиной.

– В таком случае я ещё больше отказываюсь понимать.

– Естественно, потому как проблема не в Элизабет, не в завещании прадеда и даже не в тайнике. Виновником переполоха является дед француженки.

– Дед?

– Да, Иван Андреевич Соколов. Сын того самого Андрея Соколова, который устроил проверку на прочность сыну, внуку и, как теперь выяснилось, правнучке тоже.

– Причём здесь дед, когда тот давно на том свете?

– Об этом расскажу при встрече. Единственное, что могу пообещать, так это впечатления. Уверяю, таковых будет столько, что волосы не только на голове, на заднице дыбом встанут.

Последней фразе суждено было стать пиком охватившей Илью интриги. Минуту назад тот представить себе не мог, что обычный телефонный звонок способен столь рьяно начать трепать нервы.

Богданов собрался было задать Руче пару наводящих вопросов, чтобы спровоцировать того на уточнение деталей, но помешало появление Элизабет.

Успел произнести: «Отбой связи. Жди возле справочной.» Богданов поспешил выключить телефон, при этом не забыв изобразить мину отсутствия интереса ко всему, что происходило вокруг.

По прибытии в Москву Элизабет попросила проводить до такси.

Илья предложил довезти, уточнив, что его приедет встречать друг.

Француженка отказалась, аргументировав, что хочет побыть одна.

На привокзальной площади прежде, чем сесть в машину чмокнула Илью в щёку и, лукаво улыбнувшись, произнесла: «Спасибо. Жди звонка».

Из выхлопной трубы такси вырвалась струйка дыма.

Француженка исчезла точно так же, как когда-то исчезала в Ялте. Разница была лишь в том, что там она не удосужилась попрощаться, здесь же поцелуй и пара ничего не значащих слов.

«Похоже у мадам в крови исчезать без обещаний дать о себе знать,» – подумал Богданов.

Глядя вслед удаляющемуся такси, Илья не сразу расслышал собственное имя.

Из приоткрытой дверцы остановившегося рядом «Volvo» вынырнула голова Виктора.

– Садись. Здесь частникам остановка запрещена.

Какое-то время ехали молча.

Илья думал о своём.

Рученков, видя, что тот не в духе, решил оставить выяснение причины на потом. Наблюдая за Элизабет и Богдановым с момента появления тех в аэропорту, Виктор всегда был рядом. И только, когда стало ясно, что дело идет к расставанию, поспешил к машине, благо та была припаркована в двух шагах от входа в здание аэропорта.

– Ну, что поговорим? – дождавшись, когда Илья начнёт обращать внимание на пробегающие мимо автомобили, произнёс Руча, перестраиваясь в крайний правый ряд.

– Поговорим, – согласился Богданов. – Только не на ходу. Информация лучше воспринимается, когда смотришь собеседнику в глаза, а не на пролетающие за окном столбы.

– Как скажешь, – цокнул языком Виктор, надавив на педаль газа.

Машина, подобно спринтеру, прижавшись к асфальту, стартанула так, что Илья вынужден был схватиться за подлокотник.

– Осторожнее! Мне с недавнего времени жизнь стала дорога вдвойне.

– С чего это вдруг?

– С того, что куда не сунься, одни сюрпризы.

– Что правда, то правда, – вынужден был признать правоту слов друга Виктор. – Сказать честно, меня так и подмывает начать удивлять.

Вдоль дороги замелькали огни придорожных ресторанов.

Выбрав, возле которого было меньше всего автомобилей, Виктор направил «Volvo» к крыльцу.

Расположившись за дальним от входа столиком, друзья заказали по чашке кофе и сэндвичу.

– С чего начнём? – произнёс Рученков, дождавшись, когда официантка, расставив на столе чашки, предоставит возможность остаться наедине.

– Сначала, – не задумываясь, ответил Илья

– Сначала чего, вашего прибытия в Петербург или всей истории в целом?

– Всей. Так будет легче войти в курс.

– Отлично, – сделав глоток, Виктор посмотрел на Илью с таким видом, будто собирался проделать фокус. – Разговор предстоит долгий, но интересный. Чтобы включиться, представь, что ты в тридцатых годах прошлого столетия. Так будет легче воспроизвести в памяти всё, что знаешь о дедушке Элизабет.

– Только то, что, будучи сыном одного из самых богатых и знаменитых промышленников того времени, не уехал вместе с родителем за границу по причине увлечения научной деятельностью. Так считает Элизабет.

– Обоснованно. И что особенно важно, не преувеличенно. Из-за того, что сын отказался от предложения переехать жить за границу, отец не рискнул доверить отпрыску фамильные ценности, боясь, что тот спустит всё на науку. Завещая реликвии правнукам, прадед Элизабет освободил наследника от груза ответственности, полагая, что этого самого груза у того будет столько, что жизни не хватит, чтобы донести до цели. К тому же, если учесть, какое тогда было время, у старика не было выбора. Его ждала чужая страна, чужие люди, мысли и те со временем могли стать чужими.

Поэтому Андрей Соколов и принял нестандартное во всех отношениях решение. Здесь надо заметить, что отец до последнего дня не прекращал помогать сыну. Делал он это через бывшего управляющего делами, Сергея Александровича Ростовцева, который остался жить в России. Именно ему Соколов – старший поручил следить за отпрыском.

Ростовцев оказался человеком порядочным. Наказ выполнял с честью, за что дети его после смерти знаменитого промышленника получили приличное по тем временам вознаграждение.

– И что в этом удивительного? – не понимая, к чему подводит его Рученков, решил поторопить друга Илья.

– Не спеши, – осадил Виктор. – Без отклонений от темы история может показаться неполной, в отдельные моменты и того хуже, неправдоподобной.

Пригубив кофе, Рученков зачем-то заглянул в чашку, после чего, подняв голову, глянул в глаза Илье.

– Ты вообще знаешь, чем занимался Иван Соколов?

– Электричеством.

– Электричеством в те годы занимались многие. Многие добивались выдающихся успехов. О ком-то нам рассказывали учителя, кое-что знаем из учебников. При этом никто и никогда не слышал об учёном по имени Иван Соколов.

Нутром почувствовав, что рассказ Витьки дошёл до главного, Богданов попытался вспомнить всё, что француженка говорила о деде. Из памяти удалось извлечь только: когда родился, чем занимался и когда умер.

«А ведь это её дед. Элизабет обязана была знать больше, чем о прадеде. Умолчала или не посчитала ненужным? Скорее не хотела заострять внимания».

Задумавшись, Илья не сразу понял смысла заданного Виктором вопроса.

– Ты когда-нибудь слышал об учёном по имени Никола Тесла? – вынужден был повторить вопрос Рученков.

– Ты что меня за идиота держишь? – взорвался Богданов, – Никола Тесла – эпоха! Явление в научном мире, сравнить которое можно только с Эйнштейном.

– А о причастности «эпохи» к тунгусской катастрофе тебе что-нибудь известно?

– Частично. Существует мнение, что не было никакого метеорита. Что якобы Тесла проводя опыты по передачи электроэнергии на расстояние, сумел создать что-то вроде гигантской молнии.

– А известно ли вам, господин бизнесмен, что существовал ещё один Тесла, в отдельных моментах превзошедший своего современника.

– Как это?

– Очень просто. Об учёном из Сербии знал весь мир. В то время, когда об Иване Андреевиче Соколове знал узкий круг людей.

Пробежавший по спине холодок заставил Богданова поддёрнуть плечами, отчего создалось впечатление, будто человека прошила нервная дрожь.

– Дед Элизабет – учёный, превзошедший Тесла? Не может быть!

– Ещё как может. Скажу больше – жизнь Соколова как учёного прошла под строгим контролем Берии. И хочешь знать почему?

– Почему?

– Потому, что Соколов сумел создать оружие, в основу которого легло учение серба насчет беспроводной передачи электроэнергии на расстояние, превышающее тысячи километров.

Виктор, взяв в руки чашку, хотел было сделать глоток. Но, найдя на дне только чернеющую разводами гущу, продолжил говорить так, будто хотел донести до сознания Ильи тайну, в которую сам верил с трудом.

– Благодаря изобретению Теслы, в мире могло наступить двоевластие. Если бы русские смогли договориться с американцами, неизвестно как сложилась бы история мира вообще.

– И что же помешало?

– Ни что, а кто? Гитлер. Развязав мировую войну, тот, сам того не подозревая, заставил Теслу заняться разработкой оружия, способного уничтожить любое государство в любой точке мира без единого выстрела. Осознав, что может произойти с миром, попади изобретённое им оружие не в те руки, Никола в один день прекратил проведение опытов. Всё, что было наработано годами, спрятал так, что по сей день неизвестно, где, куда и кому он передал архив.

– Причём здесь Соколов?

– Притом, что дед Элизабет, узнав про выходку Теслы, часть материалов сжёг, часть спрятал. Куда? Не знает никто.

– Подожди, подожди. Пять минут назад ты говорил, что работы Соколова проводились под контролем Берии.

– Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Тем не менее Соколов сумел перехитрить всех, включая Лаврентия Павловича.

– Представляю, в каком бешенстве находился Берия.

– Приплюсуй ещё то, что за год до этого в СССР приезжал Тесла, который вместе с Соколовым и отцом атомной бомбы, господином Оппенгеймером, три недели провели на даче у Берии, сам понимаешь, что на судьбе деда Элизабет можно было ставить крест.

– Тесла и Оппенгеймер приезжали в СССР?

– По приглашению Лаврентия Павловича.

– Но каким образом Берии удалось уговорить приехать в страну советов двух самых крупных учёных, да ещё из самой Америки?

– Об этом история умалчивает. Известно лишь то, что провал операции послужил возникновению разногласий между Сталиным и Лаврентием Павловичем. Впоследствии последнему инкриминировали предательство, что в итоге привело Берию к расстрелу.

– Подожди, – Богданов подал жест, означающий, что необходимо время, чтобы всё обстоятельно осмыслить. – Соколов и Тесла, обсуждая возможности изобретённого ими оружия, договорились не доводить дело до конечного результата?!

– Мало того, была определена дата, когда и тот, и другой должны были сделать то, что они сделали.

За столом, словно по велению волшебства, возникло безмолвие.

Богданов представить не мог, что пришлось пережить Соколову с момента, когда тот решил уничтожить документы, касающиеся нового вида оружия. Пытки, издевательство, унижение и как итог – смерть.

«Во имя чего? Во имя страны советов? Нет. Во имя жизни на земле! Ещё один ловчий, сумевший поймать своего сокола! Нет, в этом, несомненно, что-то есть».

– Ну что? Переварил? – прервал размышления Ильи Виктор.

– Переварил.

– В таком случае продолжим. Сказать, что документы не искали, означает не сказать ничего. НКВД перерыло всё, что можно было перерыть. Допрошены были все, кто знал Соколова. Люди сутками просиживали в НКВД, рискуя остаться там навсегда. Бесчинствуя, Берия подписывал ордера на аресты не глядя. Через неделю счёт арестованных перевалил за два десятка. Сколько полетело голов, в том числе больших начальников, невозможно представить.

– А что стало с сыном Соколовых?

– Друзья устроили так, что мальчишка оказался в одном из таёжных посёлков в Сибири, где под чужим именем и фамилией прожил одиннадцать лет. Окончив школу, вернулся в Москву. Поступил в институт. Учёба в аспирантуре, защита кандидатской, докторской.

По тому, как Рученков плавно перешёл от отца к сыну, Илья понял, ещё минута, и тот поведает о чём-то таком, что приведёт его в состояние растерянности, как это получилось с рассказом о Берии, о деде Элизабет, о связи того с Николой Тесла.

– Не хочешь ли ты сказать, что Александр Соколов пошёл по стопам отца?

– Не только пошёл, но и преуспел настолько, что вплотную приблизился к достижениям Теслы. Кстати, ты знаешь, какая была тема докторской диссертации Соколова?

– Откуда?

– «Передача токов высокой частоты на расстояние в тысячу и больше километров, посредством эфирных вихревых колебаний при использовании резонансной системы между электрическим полем Луны и Земли.» Теме этой Тесла посвятил десять лет.

– Не означает ли это, что дед Элизабет передал документы сыну? Тот, желая продолжить дело отца, нашёл пути достижения вершины, которая в силу определённых историей причин не захотела покориться родителю, а ещё ранее Николе Тесле?

– Чем подписал себе смертный приговор.

– Но это же рок какой-то. Сначала прадед решает передать реликвии рода не сыну, а живущим в двадцать первом веке правнукам. Затем дед поступает так же, но уже с ценностями, стоимость которых несоизмерима с деньгами. Проходят годы, и теперь уже Соколову – младшему выпала честь выбирать между жизнью и смертью. Вопрос: «Что заставляло людей противопоставлять себя здравому смыслу»?

– Здравый смысл и заставлял. Иначе зачем было вынимать из тайника спрятанные там бумаги?

– Что? – изменившись в лице, Илья, сам того не замечая, начал привставать со стула. – Не было в тайнике никаких бумаг.

– Ты так считаешь?

Илья хотел было возразить. Не позволила неуверенность в том, что в Питере всё было доведено до конца. Тайник, в котором, как ни странно, не оказалось ничего, не только не давал покоя, но раз за разом заставлял возвращаться к пережитому, сопоставляя действия участников ночного «кошмара», включая себя самого.

Впервые за всё время разговора Богданову захотелось поделиться пережитым. Мешало данное француженке слово «забыть про всё».

– А ведь ты прав, Соколов – старший не мог не знать, куда отец спрятал реликвии предков. Исходя из надёжности, он не только нашёл тайнику другое применение, но и лично передал завещание жене, что очень похоже на характер Соколовых: всегда во всём искать рациональное зерно.

– А Элизабет?

– Что Элизабет?! Знает ли значимость хранившихся в тайнике документов? Вряд ли. Разбираться в украшениях, картинах, иконах это одно, а здесь уже совсем другое. Что касается токов высокой чистоты, эфирных вихревых колебаний, тут необходимо иметь, если не призвание, то хотя бы техническое образование.

– Ты это серьёзно?

– Абсолютно.

– В таком случае вынужден поставить вас, господин Богданов, в известность, что по роду деятельности Элизабет -учёная. Занимается токами высокой частоты. Профессионал высочайшего класса. Преподавала в институте Страсбурга, в котором когда-то учился Тесла.

От удивления у Богданова отвисла челюсть.

– Ты шутишь?

– Нисколько.

Понимая, что реакция его, как и он сам, выглядит смешным, Илья, представив Элизабет в огромной, похожей на спортивный зал лаборатории, напичканной разного рода оборудованием, от которого, подобно молниям, разлетаются электрические разряды, расхохотался.

– Элизабет- учёная!

Достав из внутреннего кармана пиджака бумажник, Виктор вынул пару фотографий.

– Фото из статьи, в которой чёрным по белому написано: «Элизабет Лемье – надежда французской науки». Там, где дама в защитных очках, значится: «Лемье – властелин мира».

– Хватит, – отложив в сторону фотографии, произнёс Илья.

Понимая раздражённость друга, Виктор, ни слова не говоря, встал и, выйдя из-за стола, направился к стойке бара. Обратно возвратился с бутылкой пива. Поставив перед Ильёй, занял прежнее место.

– Выпей. Говорят, помогает.

Взяв в руки бутылку, Богданов на одном дыхании вылил в рот половину.

– Последний сюрприз или будут ещё?

– Тебе мало?

– В самый раз.

Подняв бутылку на уровень глаз, Богданов словно сравнивал, осилит вторую половину или нет. Затем последовали булькающие звуки, и некогда гордо носящая звание «пиво» бутылка превратилась в стеклянную тару.

В унисон действиям друга Виктор, не дожидаясь, когда Илья обретёт дар речи, произнёс:

– Ну что перейдём к обсуждению?

– Перейдём, – проговорил в ответ Богданов.

– Случись тебе оказаться на месте Элизабет, какими бы выглядели твои действия?

Ожидая, чего угодно, но только не такой постановки вопроса, Илья поморщился.

– Предпринял попытку отыскать бумаги деда.

– А как быть с отцовскими? Результаты исследований отца тоже исчезли.

– Как?

– Очень просто. За три дня до гибели Александр Соколов вывез из лаборатории всё, что имело отношение к новому виду оружия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.