Михаил Зарубин
Монах

Посвящается светлой памяти Василисы Степановны Юхмановой

Обретение веры

Самая главная, самая выстраданная, самая эмоциональная, самая совершенная из всех литературных работ Михаила Зарубина – рассказ «Долгая дорога к маме». Написанный однажды на высокой и трепетной ноте, он кочевал из книги в книгу, из сборника в сборник, публиковался в различных периодических изданиях, но так и не потерял своей первозданной свежести и новизны.

Столь основательные цитаты из этого рассказа потребовались нам, чтобы рассказать о сложных взаимоотношениях его героя с церковью, о поисках веры – трудных, болезненных, в темноте и одиночестве, преодолевая страх быть непонятым, не услышанным. Мы попытаемся сравнить мироощущение Мишки Карнаухова с другим персонажем из новой работы автора – повести «Монах».

Для Мишки Карнаухова вера и суеверие – практически одно и то же. Он воспитан атеистом агрессивной советской пропагандой. Удивительно, но хрущевская «оттепель» совпала по времени со своей противоположностью – гонением на церковь. Даже талантливые писатели, поддавшись влиянию официальной политики, создавали произведения лживые, антигуманные. Особенно выразительно рассказал о драматической судьбе своего героя, деревенского мальчишки Родьки Владимир Тендряков. В своей повести «Чудотворная» он стоял на позициях воинствующего атеизма, изображая священнослужителей и их прихожан резко негативно. Однако уже в 1969 году, через десять лет после «Чудотворной» писатель заговорил о том, что религия – это «протест против болезни безнравственности, поразившей наше общество». А в 1982 году Тендряков вернулся к христианской теме в романе «Покушение на миражи», но уже совсем в другом контексте. Герои этого романа, программисты-математики, моделируют на компьютере историю, изъяв оттуда Иисуса Христа, но с удивлением обнаруживают, что он вновь и вновь возникает, поскольку великий утопист и гуманист необходим людям…

Деревенские мальчишки пятидесятых–шестидесятых годов не верили ни в бога, ни в черта – они мечтали стать космонавтами и бороздить просторы вселенной. Не был исключением и Мишка Карнаухов. Но вот однажды с ним приключилось такое, что оставило зарубку в его сердце на всю дальнейшую жизнь:

«…Во сне Мишка не слышал начала дня: криков петухов, гулких ударов копра, забивающего сваи около центральной электростанции – они разносились окрест на несколько километров.

Он спал, обняв перила крылечка, не испытывая неудобств, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом присел на ступеньку, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Мишка удивился – кто бы это мог быть? Он открыл глаза – никого не было. Теплые лучи согревали его, он прикрыл веки и снова провалился в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. Так всегда делала мама. «Может, это сон? – подумал Мишка. – Ну конечно, я сплю и чувствую все это. Разве может здесь быть мама? Ведь она так далеко…» Но тут он почувствовал на своих плечах чьи-то теплые руки, услышал легкое дыхание.

– Мама, это ты? – спросил Мишка.

– Здравствуй, Мишаня, – голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что все ему стало ясно. Этот голос он узнал бы из миллиона других.

– Мама! – тихо позвал он.

– Я здесь, Миша, здесь…

– Но я не вижу тебя!

– А ты и не можешь меня увидеть.

– Почему?

– Потому что я уже умерла, и сейчас нахожусь очень далеко, на том свете. Но я так просила Всевышнего повидаться с тобой, что он смилостивился. И вот я здесь. Я тебя вижу, а ты меня – нет.

– Да что ты, мама, все это сказки! Нет никакого того света, и никакого всевышнего нет.

– Скажи лучше, сынок, как ты будешь жить дальше?

– Закончу восемь классов, поступлю в строительный техникум в Иркутске… Ты же знаешь, в школе я был лучшим учеником…

– Знаю, Миша. Я всегда тобой гордилась…

Мишка открыл глаза и сразу закрыл их, настолько ослепительным было солнце. Он встал, держась за перильца, и, повернувшись спиной к солнцу, внимательно осмотрел крыльцо. Ничего необычного не было в этом крыльце. Тогда он тихо позвал:

– Мама…

Тишина.

Но ведь только что, мгновение назад он разговаривал с ней! Растерянно он прошел по дорожке к летней кухне и там несколько раз позвал маму. Никакого ответа. Он вошел в дом, разбудил брата.

– Коля, мама умерла.

Брат спросонья переспросил:

– Какая мама?

– А у нас что, две мамы?

– Что это ты придумал?

– Она только что была здесь.

Николай с изумлением и тревогой вглядывался в лицо младшего брата, вероятно, пытаясь рассмотреть в его лице признаки безумия.

– Она была здесь. Мы сидели на крыльце, разговаривали, но я не видел ее. Узнал по голосу. Она сказала, что всех, кто на том свете, увидеть невозможно.

– Может, тебе это приснилось?

– Я разговаривал с мамой, – упрямо повторил Мишка.

Невестка тоже проснулась, при последних мишкиных словах покрутила пальцем у виска. Мишка пошел к себе в комнату.

В полдень почтальон принес телеграмму: «Мама умерла ночью».

Примерно через полвека судьба подарит нашему герою еще одну удивительную встречу, которая буквально перевернет всю его жизнь. На острове Валаам к нему подойдет совершенно незнакомый монах:

«…Фигура его была статной, величественной, а взгляд умных глаз – внимательным и строгим.

«Почему он сел рядом? – подумал Михаил. По словам экскурсовода, местные монахи крайне редко контактируют с мирскими. Он улыбнулся, вспомнив свои детские представления о монахах, и вообще церковных служителях. Он был твердо убежден, что скит – это нечто, похожее на пещеру, где сидят монахи, никуда не выходят и только фанатично молятся днем и ночью, без перерывов на сон и обед. Здесь он увидел прекрасные комплексы зданий, жилых и производственных – это и были скиты, самые настоящие. Таких зданий и в городе-то не всегда встретишь…

– Здравствуйте, Михаил.

– Здравствуйте, святой отец, – автоматически ответил он и встал со скамейки.

«Господи, откуда он знает мое имя?»

– Знаю, – словно читая его мысли, сказал монах. – Жду вас уже с утра.

– Меня? – еле слышно пролепетал он, потому что в горле моментально пересохло. Повинуясь жесту монаха, присел рядом.

– Нет, вы не бойтесь и ни о чем плохом не думайте. Я ни с кем вас не перепутал, а ждал, чтобы передать следующее: вам пора побывать на могиле матери.

Он смотрел на монаха, ничего не соображая. Слова и мысли вихрем крутились в голове, но зацепиться за что-то и остановиться не могли. Он был удивлен, шокирован, напуган. Его, прожившего такую длинную и непростую жизнь, трудно было чем-то удивить. Особенно сегодня, в новой стране с ее абсурдными реальностями. Он был материалистом и вполне доверял авторитету науки. Он не понимал и не принимал мистики, хотя бы потому, что достаточно насмотрелся на жуликов и шарлатанов, исцеляющих от всех болезней, на всех этих черных и белых магов, кашпировских, чумаков и гробовых. Он с улыбкой читал в бесконечных «таблоидах» объявления потомственных ведьм, колдунов в пятом поколении, обещающих снять венец безбрачия, родовое проклятье, в общем, избавить от любых недугов… Но чтобы такое случилось с ним?

А может быть, так называемый потусторонний мир существует? Возможно, это реальность высшего плана, где в той или иной форме запечатлен каждый миг бытия, и где одновременно пересекаются прошлое, настоящее и будущее? В этой реальности хранится информация о людях с момента их появления на свет? Там известно обо всех перенесенных болезнях, травмах, причинах смерти человека. Все хранится, что некогда происходило, что происходит сейчас, и что произойдет в будущем?

Он украдкой дернул себя за ухо. Боль была реальной, значит, это не сон. А может быть, это шутка, розыгрыш, мистификация? Но кто же может так зло и неостроумно шутить?

– Побывайте у матери до сентября, – повторил монах, встал и направился к скиту.

– А если не успею, что случится? Путь ведь неблизкий. Вы встречались с ней?

– Не задавайте вопросов. Ответов на них не будет…»

Герой повести мучительно пытается понять природу чуда, которое произошло на Валааме. Однако его инструментарий, с помощью которого он собирается это сделать, весьма невелик – он ограничивается чтением популярных изданий и своими собственными размышлениями, наивными и весьма неглубокими. Смысл подлинного библейского чуда не может открыться ему, как и любому другому неверующему человеку. Такие люди, отрицая Библию, приводят один аргумент: «Там полно чудес». Да, в библии действительно много чудес. И хотя обычная природа сама по себе есть чудо, представленные в тексте Библии многочисленные случаи сотворенных Богом чудес являются, в общем, редким исключением из законов природы. Только эти исключения имеют отношение к христианским свидетельствам. Это божьи деяния, утверждают богословы, которые зримо отличаются от обычного проявления божественной силы. Их можно показать на примерах: чудеса, сотворенные Моисеем в Египте, у Красного моря и в пустыне, пребывание рабов божьих в раскаленной печи, в яме со львами, превращение Иисусом воды в вино, мгновенные исцеления и воскрешения, преумножение хлебов и рыбы, обращение учеников Иисуса со змеями, и т. д. Объяснить подобные чудеса рационалистически невозможно. Остается только сказать, что это либо исторические факты, засвидетельствованные многими людьми, либо художественный вымысел.

Если в рассказе «Долгая дорога к маме» главный герой пытается обрести свою веру уже в преклонном возрасте, то Саша Петров из повести «Монах», искалеченный в Афганистане, очень рано начинает задавать себе «проклятые» вопросы:

«…Впервые в жизни он много думал, размышлял, пытаясь понять – кто спас его? Какая сила нашлась на земле, которая не захотела его смерти? Сплошная цепь случайностей: выстрел не в голову, а в грудь, пуля попадает в крестик и проходит мимо сердца, вовремя подоспевший спецназ… А может, это и не случайность была вовсе, а желание какого-то высшего разумного существа? Только Бог способен на такое чудо. Но где он? Как он может видеть всех нас, каждого в отдельности? Да, человек разумен, но способен ли он, какой бы мудростью ни обладал, быть всемогущим и вездесущим, всех любить и миловать, быть праведным, верным, благостным, терпеливым и справедливым?»

До отправки в Афганистан ему оставался какой-нибудь месяц, и Саша решил съездить на свою малую родину – в далекую сибирскую деревню, где жила его мать и сестры. Он любил свою деревню, свой дом, свою речку, своих друзей, но больше всего на свете он любил, конечно, маму – той сиротски-болезненной любовью, какая бывает в неполных семьях. Он приехал, когда до Нового года оставалось несколько часов, и все жители деревни готовились встретить праздник.

«…Какой же ты стал красивый, сынок, – приговаривала мама на кухне, – тебя прямо не узнать. Еще вчера был маленький, мужичок с ноготок, а сегодня вон как вымахал – мужик мужиком… Вот говорят, чудес не бывает… А я тебе так скажу: в декабре я просила у Святой Богородицы встречи с тобой, и пожалуйста – сынок приехал…

– Предрассудки, мама, – снисходительно сказал Саша, – это не Богородица, а я выполнил твою просьбу…

– Нет, сынок, это она наставила тебя на путь истинный…

Саша не стал спорить. Кто его знает, может, это и есть та самая неведомая сила, которая подняла его в дорогу? Может, мамины слова через сотни километров дошли до его сердца, и произошла удивительная встреча?

– Ты мне веришь?

– Верю, мама, верю…

Мать открыла шкатулку и достала железный крестик на цепочке.

– Когда тебя крестили, он был на тебе. Это твой оберег.

– Мама, как же я его носить буду? В армии?

– Пусть он всегда будет с тобой.

Она аккуратно застегнула крошечный карабин-чик, расправила цепочку, спрятав крестик под майку.

– Ну вот, ничего и не видно…»

В тяжелом бою с душманами пуля попала Саше в грудь, вернее, в маленький железный крестик, который чуть-чуть изменил траекторию, и этим спас ему жизнь… А потом – бессчетные госпитали, операции, жизнь на грани смерти, горячечный бред, и в этом бреду – мать.

«…Мама, где ты?

– Я здесь, сынок.

За поворотом он увидел большой дом с крышей из оцинкованного железа, рядом хозяйственные постройки. Большие окна выходили на три стороны. Мама стояла у ворот!

Он подбежал к ней.

– Мама, сестра написала, что ты умерла, но мы же с тобой разговариваем, как всегда. Значит, ты жива?

– Тело мое умерло, но душа жива. Душа бессмертна…

– И я умер?

– Тебе еще рано умирать…»

Мать умерла, когда Мише Карнаухову едва исполнилось четырнадцать лет. Однако всю свою жизнь он обращается к матери. Он ведет с ней тихие, доверительные беседы, советуется, как поступить в той или иной ситуации, жалуется на несправедливость жизни, утешает, рассказывает о себе…

Давно сгнили в могиле мамины косточки, нет уже на карте родной деревни – она осталась на дне искусственного моря – и даже кладбище являет собой вид пустой, заброшенный – а для него мама жива.

Она является ему во сне, он слышит ее слова на могиле, какой-то таинственный монах на Валааме передает Михаилу материнскую просьбу, и даже в горячечном бреду, находясь между жизнью и смертью, он слышит ее ласковый, успокаивающий голос.

«…Мамину могилку он увидел во втором ряду от центральной дорожки. Встал на колени, обнял могильный холмик, прижался к нему.

– Здравствуй, мама!

– Здравствуй, сынок, – голос был тихий, еле слышный. – Я знала, что ты придешь…

– Прости меня, мама.

– За что?

– Я так долго у тебя не был. Все собирался и никак не мог собраться…

– Как ты живешь, сынок?

– Живу, как многие. У меня жена, две дочки, четыре внука. Я им рассказываю о тебе, о нашей деревне. А ты как?

– Скучно здесь, Миша, люди редко бывают…

– А зачем тебе люди?

– А как же, сынок, с людьми-то веселее…»

И с упорством, доходящим до исступления, автор вновь и вновь возвращается в детство, к маме, на деревенскую, жарко натопленную печку. Он возвращается туда, где его по-настоящему любили, где чай был сладким, хлеб вкусным, а впереди ждала огромная жизнь, наполненная удивительными встречами и событиями… Глубокая материнская любовь, которую автор пронес через всю свою жизнь, сформировала его душу и дала большой запас прочности. Этой любви ему хватило, чтобы отдать большую ее часть своим близким – жене, детям, внукам…

По слову Иоанна Крестителя, «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге…». Но где взять любовь к людям, если в душе ее нет, а в мирской жизни тебя окружают не люди, а монстры? Развратные, тщеславные, подлые, завистливые, нечистые на руку – они тщательно маскируют свои грехи и в глазах окружающих выглядят как вполне благопристойные граждане, разумеется, со своими, вполне простительными слабостями. Как возлюбить ближнего «как самого себя», если этот самый ближний жестоко предал тебя, другой ближний – обворовал, а третий – обманул?

Герой повести «Монах» Саша Петров нашел ответ на эти вопросы. Он пришел к вере, к Богу – ценой сомнений, разочарований, душевных и телесных мук. А вот его оппонент Анатолий Петрович, человек, который очень давно, больше тридцати лет назад сумел спасти молодого неопытного парня, такой веры не обрел:

«– Но неужели в монастыре живут только праведники, очистившие душу от греха?

– Монастырь – не райский заповедник. Люди есть люди. И в миру, если присмотреться, много праведников. А вам, Анатолий Петрович, я очень благодарен за то, что вы спасли меня когда-то. Я всегда это помнил. И как знать, не встреть я вас в мой урочный час, как бы повернулась жизнь?

– А чем же вы живете? Чем?

– Тем, чем живут все монахи. Богообщением, – не задумываясь, ответил отец Никодим.

Уже вечером, придя в гостиницу, Анатолий Петрович открыл свою амбарную книгу, куда заносил свои мысли «по поводу и без повода», и записал:

«Сегодня случилась неожиданная встреча с удивительным человеком. Когда-то он был простым парнем, Сашей Петровым, теперь стал отцом Никодимом. И он, и я прожили достаточно сложную и насыщенную событиями жизнь, каждый из нас приобрел жизненный опыт, только его опыт оказался таким далеким и трудным для моего понимания, что я даже немного робел, разговаривая с ним. Я получил ответы на некоторые вопросы, давно меня интересовавшие».

Александр Яковлев,

доктор филологических наук

Монах
Повесть

Глава I

Здоровье Анатолия Петровича Докучаева после шестидесяти стало совсем никудышным. Появилась одышка, заболели ноги, стал терять сознание, причем неожиданно. Уже дважды он падал на улице, и после этого появился страх: свалиться вот так где-нибудь в безлюдном месте – и хана, некому спасти, некому помочь. Врачи маленького районного городка, где жил и работал Анатолий Петрович, ощупали его всего, сантиметр за сантиметром, просветили всякими приборами, исписали тонну бумаги, но диагноза так и не сумели поставить.

Вместе с болезнью пришла к Анатолию Петровичу склонность к самоанализу, к уединенным размышлениям: о смысле жизни, о Боге, о вере и неверии, о Вселенной, о месте человека на земле, и так далее. Он даже стал записывать свои мысли в толстую амбарную книгу, и это занятие так ему понравилось, что вскоре он уже не мыслил себя без «дневника жизни», как он назвал своего «доверителя» по юридической терминологии. Он понимал, что ничего, кроме банальностей, не сможет выдумать, но остановиться не мог, справедливо рассудив: самое банальное – истина, потому что она не предполагает толкований и вариантов.

«…Что такое прожитая жизнь? Путешествие. Первая часть его – пеший подъем в гору. Идти трудно, хочется присесть, отдохнуть, но надо карабкаться наверх, впереди вершина, она зовет к себе. Вершина у каждого своя. Кому-то по плечу Эверест, а кому-то холмы в районе Кавголова. Только тяжкий труд поможет взобраться на вершину, и вот ты уже наверху. Не успеваешь разглядеть с высоты зеленые долины, голубоватые ленты рек и моря, а уже пора спускаться. Какая-то неведомая сила тянет с горы, приходится все время убыстрять шаг, чтобы удержаться на ногах. Многое так быстро пролетает мимо, что ни остановиться, ни присесть, ни отдохнуть. Все меньше остается родных и друзей: кто-то не дошел до своей вершины, кто-то остался на ней, кто-то не удержался на обратной дороге и упал в пропасть. Грустно.

Все мы задумываемся над простенькими вопросами жизни: почему мы живем в этом мире, что является смыслом нашей жизни? Почему окружающий мир благосклонен к одним, а к другим – суров? А может, и нет никакого смысла, все происходит вокруг нас случайно? Миллионы случайностей, на которые невозможно повлиять, определяют всю нашу жизнь, все наши поступки и желания. Говорят, душа бессмертна. Но как узнать об этом? Мы привыкли к тому, что человек смертен, он вечно не живет. Так нас воспитали. Всему приходит конец – и мы это видим собственными глазами. Но у нас нет специального зрения, чтобы увидеть бессмертие…

Одни считают, что жизнь человеку подарил Бог. Но если это так, почему же люди убивают друг друга? Не получается что-то с таким определением жизни, не состыковывается. Если Господь дал людям жизнь, то она не может кончиться по велению человека, как вода в кувшине. Только Бог имеет право и возможность распоряжаться человеческой жизнью. Это – аксиома. А что такое время, которое превращает нас из юных и здоровых в старых и больных людей?

Ни Бог, ни природа не дала нам вечного двигателя. Наоборот, с каждым прожитым днем «болтики» и «гаечки» нашего организма теряются по дороге жизни…»

Записав очередную порцию «размышлизмов», как в шутку называл Анатолий Петрович свои записки, он запирал амбарную книгу в ящик письменного стола – до следующего раза. Думая о своих «болячках», он приходил к неутешительным выводам. Испокон веков человечество боготворило лекарей, конечно, хороших. И сегодня люди этой профессии самые нужные. Они продлевают нам жизнь. Но вот загадка: почему в России хорошие лекари, как правило – иностранцы? Так повелось еще со времен Петра Алексеевича. И сегодня самые серьезные операции предпочитают делать за границей. На родной земле то врачей толковых не хватает, то лекарств, то медицинского оборудования, то еще каких-то «пустяков». Вроде бы и денег на содержание больниц и поликлиник не жалеем, но врачи в основном пишут, а не лечат. Проверят давление, послушают сердце, легкие. Все запишут в карточку – подробно, обстоятельно, словно для прокурора. А болезнь, что же, или сама отстанет от больного, или, как говорится – не судьба. Бывают, конечно, чудеса, когда врач помогает. Бывают. Но редко. На то они и чудеса.

Но если есть деньги, любой слабый здоровьем россиянин мечтает попасть на лечение в другие страны. Чаще всего в Германию. Особенно в нынешние времена, когда многое изменилось в нашей жизни. Не стало огромной империи, державшей в послушании полмира, а остальные полмира – в страхе. Власть, казавшаяся вечной, добровольно сошла с политической сцены, отпустив на волю своих вассалов. Ветер перемен стремительно пронесся над советской империей. Запели новые песни, написали новые книги, стали дружить с американцами, а вчерашние союзники стали врагами. Появились новые слова, новые понятия, то, что раньше было стыдным и недопустимым, стало нормой поведения. Появились возможности заработать деньги и съездить в любую страну мира, белый свет повидать, здоровье поправить.

Славится медициной Израиль, маленький клочок земли, известный со времен Ветхого завета, увидевший и испытавший многое. Что притягивало людей в пустыню Негева, в предгорья Иудеи и Самарии, известно им одним, но то, что в этой стране всегда прекрасно лечили, хорошо известно. Знали об этом века назад, знают и сейчас.

Жена решила однозначно, Анатолию Петровичу нужно ехать в Израиль, там врачи с болезнями мужа справятся. Он не спорил. Зачем спорить с человеком, с которым прожил вместе пятьдесят лет? Жена за эти годы стала настоящим домашним врачом, лечила детей и внуков, а о лекарствах знала порой больше, чем профессиональный эскулап.

Февральский Израиль встретил теплой осенью, словно они приехали в Рязань или Кострому в прелестную пору бабьего лета. Деревья в пышной разноцветной листве, они густым ковром лежат на газонах. Солнце теплое, ласковое, хотя на календаре – зима. У большинства россиян любимое время года – лето. Правда, оно совсем коротенькое – в среднем три-четыре месяца. Это так мало. Только-только мы успеваем привыкнуть к летним прелестям, как начинаем замечать осеннюю желтизну. Каждый раз лето борется с осенью, но побеждает всегда, увы, осень. Но вот ветерок разогнал тучи, выглянуло солнце, и вновь вернулось лето на короткий промежуток времени. Начинается коротенькая золотая осень. Но после осени, даже очень теплой и солнечной, всегда наступает зима, снежная, морозная. А может, в Израиле вообще нет зимы? Только в календаре: декабрь, январь, февраль? Может, потому и говорят – земля обетованная? В Сибири Моисей долго бы не походил.

Новых болезней израильские врачи у Анатолия Петровича не нашли, и на том спасибо. Подтвердили старые болячки. Все проверили, просветили, простучали, прослушали. Удивительное дело: чем подробнее его обследовали, тем больше он убеждался, что вся медицина построена на несовершенных методах диагностики. Нет ни одного достоверного. И все равно; делаются заключения, рекомендации, принимаются ответственные решения. А главный вопрос – причина болезни – остается без ответа. Микробы, вирусы, гены, атеросклероз… Одних они поражают, других «не трогают». Иммунитет, стресс, экология, возраст и наследственность – вот те универсальные объяснения, которые всегда и всем подходят. Палочка – выручалочка.

Почему официальная медицина не занимается такими сложными проблемами, как сглаз или порча, а ведь о них знали еще несколько веков назад! Эти болячки лечат другие «специалисты» – колдуны, ясновидящие, гадалки, и т. д. Встречаются врачи совестливые. Не зная, как лечить болезнь, они отправляют пациента к «бабкам» или к священнику. А как хочется быть здоровым! Чтобы не было больно, чтобы не травили наркозом, «химией», не ограничивали запретами. Хочется, чтобы все в жизни было закономерно, не было бы случайностей, чтобы всегда можно было найти причину и устранить, а по возможности – предупредить.

Расставаясь с врачом клиники, в которой Анатолий Петрович проходил проверку, он услышал на прощание слова академика Николая Амосова, которого в Израиле прекрасно знали: «Не надейтесь на медицину. Она неплохо лечит многие болезни, но не может сделать человека здоровым».

Еще перед поездкой в Израиль они с женой решили: обязательно побывать в Иерусалиме, посмотреть святыни, притягивающие сюда людей со всего мира. Быть рядом и не посетить Святые места может только безнадежно равнодушный человек. И вера тут не при чем. Город, вобравший в себя десятки культур различных народов: римлян, арабов, англичан, русских, сирийцев, греков, католиков, православных, мусульман, иудеев, мудрых, глупых, добрых, злых, великих, ничтожных, праведных, грешных – все они оставили след в этом великом городе. Иногда этот след бывал кровавым. Нет в мире другого такого города: ни по древности, ни по значению для судеб человеческих. Еще маленьким Анатолий Петрович слышал рассказ о том, как его бабушка ходила в святой Иерусалим. Долгим был этот путь, тяжелым, полным опасностей и лишений. В его детской памяти осталась история о городе. Он и сейчас слышит тихий, ласковой голос бабушки:

– Давным-давно, еще до основания Иерусалима, на это место по повелению Божьему пришел Авраам со своим сыном Исааком, для принесения жертвы. А потом, несколько веков спустя, царь Давид основал здесь свою столицу. Сын Давида – Соломон, построил в Иерусалиме храм, где проповедовали старые мудрые люди, их называли пророками. Они рассказывали о пришествии в мир Сына Божия… В Иерусалимский храм принесли младенца Иисуса и был он встречен праведным Симеоном. Еще отроком Господь много раз посещал Иерусалим, удивляя книжников и пророков своей необыкновенной мудростью. Начав свое служение, Спаситель несколько раз посещал Святой город, проповедуя близкое наступление Царства Небесного.

Сейчас, через много лет после бабушки, он приехал в этот город. Не пришел, как она, а прилетел на самолете и доехал на машине. Анатолий Петрович увидел необыкновенный город, построенный из белого камня. Со временем его белизна потускнела, стала кремовой, но от этого красота не померкла. Стены домов, столбчатые заборы, арки и узенькие тротуары отражали золотистый цвет. Не бывая здесь ни разу, он сразу узнал его.

Образ святого города, который создавался многочисленными книгами, фильмами и литературными описаниями, предстал перед ним вживую. Белое солнце Палестины над пожелтевшими стенами древнего Иерусалима. Кажется, стоит только руки протянуть, и этот город поместится у тебя на ладонях. Башни, похожие на шахматные фигуры, бесконечно длинные каменные стены, купола мечетей, пронзающие белесое от зноя небо, наплывали друг на друга, покрывая покатый холм, который возвышался над всем вокруг. Глядя на эту красоту, чувствуешь себя участником какого-то особого торжественного действа. И в то же время здесь все родное и знакомое, и эта двойственность создает ощущение чего-то давно ожидаемого и в конце концов обретенного. Возможно, подобные чувства испытывает всякий человек, кому дорога история этой земли.

В городе чувствуешь себя легко и свободно, несмотря на узкие улочки, которыми славится незамысловатая городская архитектура. Дома Иерусалима не «давят» своими размерами или изысканностью архитектурных форм. Ничего лишнего.

Прекрасен город с высоты. Особенно удобна для обозрения Масличная гора. С ее северной вершины, с террасы перед университетом, видно все отчетливо, как на ладони. Вот он – Иерусалим. Внизу лежит Гефсиманский сад, где Иисус был схвачен римскими воинами. Смотришь и вправо, и влево, но все равно вновь и вновь ищешь глазами Гефсиманский сад. Почему?

Иерусалим удивляет: сухой, каменистый, изрезанный спусками и подъемами город. Весь он расположен на вершинах гор, холмов, сопок. Он весь на виду, ему не спрятаться от палящего солнца. Как говорил Иисус: «Не может укрыться город, стоящий на вершине гор». Значит, и он смотрел на город именно с этой точки? Удивительно.

Иерусалим впечатляет: своей напряженной духовной жизнью, столкновением трех мировых религий, которые не просто сосуществуют, а сталкиваются, ожесточенно спорят, воюют в буквальном смысле этого слова.

Иерусалим запутывает: купол мечети в центре старого города невольно притягивает взгляд своим навязчивым золотом. А где же наш храм? Вот он! По сравнению с арабской мечетью он значительно скромнее. Кем бы ты ни был, верующим или атеистом, Храм Гроба Господня – святыня для русского человека. Словно магнит, он притягивает к себе. Маленький дворик, дверь в храм, слева колонна с трещинкой – память о схождении Благодатного Огня. После притвора, в центре, Камень Помазания – цельная массивная плита розового мрамора. Здесь Иисус лежал бездыханный, а женщины умащивали его благовониями. Это благоухание источается по сей день, да так, что голова идет кругом. Все прикладываются к камню Помазания, освящают крестики, иконки, вещи.

Анатолий Петрович и верил, и не верил, что он в главном Храме христиан. Все обыденно и просто, нет пышного великолепия католических храмов с их изощренной деревянной резьбой, тяжелого золота православных иконостасов. Он тихо шепнул Маше:

– Мы не перепутали, это тот самый Храм?

– Успокойся, – ответила жена, – конечно, он. Самый главный христианский Храм. А вот и лестница на Голгофу.

– На Голгофу?

– Храм построен над горой, где распяли Христа, и тут же Кувуклия, камень, где он воскрес. Все рядом.

– Маша, но ведь это все условность, литература.

– Кто знает, – как-то неопределенно ответила Маша. – Вспомни разговор Воланда и Берлиоза о шести доказательствах бытия Божия, и чем этот спор закончился…

Анатолий Петрович не знал, что ответить своей начитанной жене. Не станешь же в подобном месте затевать богословские беседы, и тем более споры.

Первый день пребывания в Иерусалиме стал для Анатолия Петровича самым интересным и насыщенным, словно ожили многочисленные сказания и легенды, которые сыпались на туристов и гостей города со всех сторон. Он вместе со всеми шел по скорбному пути Христа от места, где его судили, до места, где его распяли.

Этот город не с чем нельзя сравнить. Необыкновенное смешение одежд: ортодоксальные евреи в длинных черных пальто и шляпах, монахи-францисканцы и монахи доминиканцы, протестантские пасторы, греческие и армянские священники, эфиопки, закутанные в длинные белые «шама», арабские женщины в белых хиджабах, мужчины в «джеллаба» – халатах с длинными рукавами и капюшоном. Ортодоксальные евреи ходят по улицам очень быстро, и не потому, что боятся молодых арабов, которые могут их спровоцировать на драку, а чтобы не терять времени между молитвами. В Шаббат они направляются к Стене Плача. Рядом с ними или на шаг позади идут их жены, одетые менее броско: длинная юбка и скромный жакет. После всех хождений по городу, Анатолий Петрович и Маша снова пришли в Храм Гроба Господня. Они хотели еще раз посмотреть на святыню, попрощаться, постараться запомнить как можно больше.

Анатолий Петрович стоял перед камнем помазания, прикрыв глаза и не веря увиденному, удивляясь услышанному, споря с собой. Ему захотелось перекреститься, но он не мог на это решиться. Вдруг Всевышний увидит, что он, не крещенный, делает то, что ему не полагается делать? Хотя, кто увидит? Да он и увидит! Кто это он?

И вдруг кто-то рядом негромко сказал:

– Здравствуйте, Анатолий Петрович.

Он оглянулся, никого не увидел. И тут же заметил: на него, разделяемый только камнем, где лежал Иисус, смотрит с улыбкой незнакомый монах.

Он повернулся к жене.

– Похоже, я перегрелся на солнышке. Мне уже чудится, что со мной монахи здороваются.

– Успокойся, – она не успела еще договорить, как странный монах подошел к ним почти вплотную и уже громче, с улыбкой сказал:

– Здравствуйте Анатолий Петрович! Я вам не причудился, хотя в таком святом месте все возможно. Я сам удивлен не меньше вашего…

– Господи! – с каким-то неподдельным изумлением сказала Маша, – нет у нас знакомых монахов…

– Уже есть, – перекрестившись, утвердительно сказал монах.

Анатолий Петрович молчал, в упор, не стесняясь, разглядывая монаха.

Перед ним стоял мужчина среднего роста, худощавый, с удлиненным лицом, с жидковатой, хоть и длинной, бородой. Щека с левой стороны была рассечена шрамом, выходившим на висок, и скрыть его было невозможно. Глаза синие, пронзительные, встречаться с ними взглядом было нелегко. Они сразу отталкивали, вернее, отодвигали собеседника, заставляя смотреть куда-то вниз или вбок, но только не прямо. Волосы на голове были пышными, длинными, поэтому концы их были аккуратно схвачены резинкой. Поверх подрясника и рясы надета мантия черного цвета, на голове клобук. Мантия, сшитая из простой и грубой ткани, была стянута на вороте большой блестящей застежкой, так что создавалось впечатление, что у монаха связаны руки и ноги, свободной остается одна голова.

Разглядывая этого человека, Анатолий Петрович не мог найти ни одной знакомой черточки, по которой мог бы его узнать. Он пожал плечами:

– Удивительно, не могу вспомнить. Может быть, хотя бы намекнете? У меня был такой случай: в Париже, возле храма Сакре-Кер, мы с Машей встретили нашего соседа по подъезду, с которым мы даже не были знакомы.

Монах улыбался. Улыбка искривляла страшный шрам на щеке, смотреть на него было неприятно и неловко.

– Я наблюдаю за вами уже давно. Увидев Вас в Гефсиманском саду, я не поверил своим глазам… Чтобы убедиться, прошел вместе с вами в русскую церковь Марии Магдалины, потом в церковь Бога Отца. Простите меня, я был вынужден прислушиваться к вашим разговорам с женой и убедиться, что это вы. Вслед за вами я вошел в Старый город через Яффские ворота, и уже хотел окликнуть Вас, но кто-то отвлек меня, и вы потерялись из виду. Я был уверен, что вы прошли к Стене Плача, ее не минует ни один человек, приезжающий в Иерусалим. Удивительно, но я не увидел вас ни на Дороге Скорби, ни у храма Святой Девы Марии. Наконец я догадался, что мимо Храма Гроба Господня вы вряд ли пройдете, но если уж и тут не придется увидеться – на то воля Господня.

Анатолий Петрович слушал монаха со все возрастающим удивлением. Не было среди его знакомых ни монахов, ни священнослужителей. Так кто сейчас перед ним? Вряд ли это шутка. Кто здесь может подшутить над ним? Даже его близкие не знают, что они с женой здесь. Поездка в Тель-Авив была настолько стремительной, что о ней не говорилось никому. Так кто этот человек?

– Вижу, вы меня не узнаете.

– Не узнаю.

– Вспомните Лучегорск, механосборочный цех, смертельный случай…

– Такое нельзя забыть. Все годы, что я проработал на стройке, смертельных случаев было несколько. Они как рубцы на сердце – и хотел бы забыть, да не сможешь…

– А Сашу Петрова помните? Мастера?

– Сашу Петрова помню.

– Неужели я так сильно изменился?

– Вы Саша Петров?

Монах утвердительно кивнул.

– Чудеса…

– А в чем чудеса? Тридцать лет миновало, немудрено, что вы меня не узнали.

Они прошли вдоль лестницы, ведущей на Голгофу, и оказались во дворе храма. Чтобы поддержать разговор, Анатолий Петрович показал на открытые ворота церкви.

– Удивительное дело, вот этот храм – главная святыня всего христианского мира. Но если говорить откровенно, этот мрачный зал угнетает, давит на психику.

– А для меня все здесь – легко и покойно. Ну, теснота, конечно, но она ведь оттого, что церковь делят между собой несколько общин. У каждой здесь свои часовни и алтари, каждая служит по собственному распорядку. Даже здесь, – он обвел рукой маленький дворик, – стоят церкви чуть ли не всех христианских конфессий. Посмотрите, вот Эфиопский комплекс: монастырь – копия африканской деревни, а ее двор и часовня расположились прямо на своде храма Гроба Господня. С этой стороны – Александровское подворье, вот городские ворота, через которые переступил Иисус на пути к месту казни.

– Я вижу, вы все здесь изучили.

– Да, я уже был здесь однажды. Много слышал и прочел об Иерусалиме и его святынях. А в этот раз все обошел, каждый камушек ощупал. Когда-то о такой поездке не мог и мечтать. Но в любом случае, такая поездка всегда чудо. Вы не были в Вифлееме?

– Увы.

– Жаль. Я побывал там. Вифлеем в Палестине, он отделен от Иерусалима десятиметровой бетонной стеной. Тяжкое впечатление. Но все забывается, когда видишь Храм Рождества, пещеру, знакомую по открыткам: рождественский вертеп, кругом тихая радость, нежность, умиление. Единственная в мире икона Божьей Матери, на которой она улыбается. Усталость, переживания – все исчезает и растворяется. Эта улыбка понятна без единого слова: женщина спасается верой в Бога.

– Смотрю я на вас и ни одной знакомой черты не нахожу.

– А хорошо ли вы меня знали, если я работал в управлении всего полгода? Вы были начальником, встречали меня изредка, на совещаниях и планерках. У меня же не было отличительной черты, типа родинки на весь лоб, как у Горбачева. Шрам появился после Афганистана.

– Вы были в Афганистане?

– Целый год. Правда, для меня он растянулся в вечность. Смертей я насмотрелся столько, что случай в Лучегорске был всего лишь маленьким эпизодом.

– Значит, вы ушли в армию, и почти сразу – Афганистан. Из огня да в полымя.

– Ну, не сразу. Была еще учебка, еще более жестокая, чем сам Афганистан. Сержанты – звери, офицеры – пьяницы и садисты. И все же кое-чему я научился: владеть всеми видами стрелкового оружия, минировать, разминировать, окапываться… Готовили по-серьезному. Но я не хочу об этом рассказывать…

Анатолий Петрович внимательно смотрел на монаха, и ему очень хотелось расспросить обо всем, но он удерживал себя от праздного любопытства. Прошли по двору храма, закрытого со всех сторон, он не пропускал ни единого дуновения, зато солнечные лучи со всех сторон нагревали каменное основание. Только около входа и колонны, рассеченной ударами молнии, был маленький участок, куда падала тень. Там они и укрылись.

– А как мне вас называть теперь? Сашей? Александром? Или старое имя под запретом?

– Называйте отцом Никодимом. Так меня теперь зовут.

– Мы добрались сюда на самолете и на автобусе. А как с этим у паломников? У настоящих религиозных людей? У них что, какой-то особый путь?

– Ну что вы! Это в старые времена существовал обычай ходить пешком к святым местам. Странники добирались до Иерусалима, чтобы поклониться его святыням, местам, где Христос родился, жил, принял смерть и воскрес. Паломничество было особым подвигом. Эта дорога, полная трудностей и лишений, готовила паломника к духовному восприятию святого места. Так же, как пост готовит к празднику. Чем труднее было путешествие, тем усерднее молились и благодарили Бога за его особую милость и благодать. Сейчас, конечно, все проще. Кто-то добирается автостопом, кто на машинах, ну, а россияне – на самолете…

– Как вы здорово рассказываете обо всем… Вы что, где-то учились религиозному делу? Извините за любопытство, но как вы стали монахом?

Они вошли в Храм, к небольшому приделу, посвященному какому-то святому мученику, отец Никодим перекрестился на образа.

– Как я стал монахом? Принял постриг. Но шел к этому долго. Мне помогла встреча с одним священником, отцом Федором, который мало того, что направил меня на путь истинный, он помог мне выжить и определиться в жизни. Он меня крестил, я же был некрещеный, он был моим первым духовным отцом, он дал мне в руки Евангелие. Там, где я вырос, не было даже церкви. Отец Федор – царствие ему небесное! – благословил меня идти учиться, указал дорогу в монастырь, но годы прошли, прежде чем я принял постриг.

– Я спрошу по-простому: я не могу понять, как в современном мире можно решиться на такое? А отношения между мужчиной и женщиной, женитьба, рождение детей? Разве не противоречит этому обет безбрачия, жестокое самоограничение, собственно говоря, крестовый поход против естества человека? Современный мир помешан на этих отношениях. Что заставило вас отказаться от всего этого? Что привело к затворничеству?

– Бог привел. Нет другого ответа. Монашество – призвание. Господь меня призвал. И не было у меня желания обзаводиться семьей. Мой дом – монастырь, семья – монашеская братия, отец – мой духовный отец.

Глава II

Ноябрь был обычным месяцем. В первой половине слякоть, дожди, ночные заморозки, во второй крепкий мороз сковал землю, еще не покрытую снегом, на дорогах гололед, движение по дорогам замедлилось, но все равно, там и тут стояли покалеченные машины, похожие на смятые консервные банки. Морозы всегда приходят неожиданно для чиновников, отвечающих за дороги и коммунальное хозяйство. Все они знают, что идет зима, скоро грянут морозы с ледяным ветром, но все равно: подготовиться к этому не успевают. Замерзают детские сады, школы, больницы. Где-то не успели включить котельные, куда-то не завезли уголь. Никто не знает, почему каждый год холода застают большую часть жителей России врасплох. Неделя, иногда две-три, царит страшная суматоха, если не сказать паника. Начальство выезжает «на места», появляются материалы, которых не было целое лето. Работа выполняется за часы, та самая которую не делали в теплое время месяцами.

Кого-то снимают с работы. Газеты и телевидение усиленно говорят о российских проблемах: техники не хватает, людей не хватает, ума не хватает… При первых же морозах простудные инфекции вольготно путешествуют по городам и весям. Болеют взрослые и дети. В поликлиниках очереди, участковые ходят целый день по вызовам, и тоже заболевают. В аптеках очереди, фармацевты быстрее всех ориентируются, предлагая лекарства подороже. Иногда морозы сменяются слякотью. Солнце скрыто за мутной пеленой облаков, снег, переходящий в дождь, под ногами каша, ни пройти, ни проехать. Все ждут, когда пойдет настоящий снег. Чтобы легкие снежинки падали с неба и ровным слоем закрывали землю, дома, деревья, чтобы не было ветра, чтобы легко дышалось, полной грудью.

Но все плохое когда-то кончается. Вот и снег пошел. Вначале он припорошил рыжевато-коричневый, высохший и промерзший до хруста ковер осеннего листопада, присыпанный ягодами рябины. Города и села принарядились в пуховые шубы, заскрипело под ногами. Отшлифованные тысячами ног тротуары превратились в ледовые дорожки. Детвора катается по ним, вцепившись друг в друга, и так же дружно падает, въезжая в сугробы на обочине. Им все в радость, особенно «куча-мала», что визжит и хохочет, дрыгая ручками и ножками.

Радуются снегу яркие снегири и неунывающие синички, а воробьям раздолье! Прыг-скок, прыг-скок – с ветки на кустик, с кустика на подоконник. Хитрые, озорные глазки-бусинки косятся через окно в комнату. Ждут: может, чего подбросят? Однако воробьишки всего бояться, при любом резком движении готовы немедленно удрать обратно, под защиту стайки таких же голосистых и деловитых маленьких птичек, что сидят на ветках, словно надутые коричневые шарики. По реке поплыли льдины, сначала маленькие, потом все больше и больше. Каждую ночь забереги прирастают на несколько метров. Площадь свободной воды становится все меньше и меньше, и вот уже огромная льдина встала поперек, за короткое время обросла другими льдинами, которые припаялись друг к другу до самой весны.

И соединились берега, и лишь теплое и ласковое весеннее солнце подточит голубой лед, сначала у берегов, а потом и по всей реке, расколет его на куски, и поплывут они к «морю-окияну», и за долгую дорогу исчезнут в речной глади, словно не было их никогда.

Анатолий Петрович Докучаев – главный инженер монтажного управления, уже две недели мотался по строительным объектам двух районов области. Работы было много: на одном объекте пускать тепло, на другом монтировать котлы, на третьем продувать трубы. Обычная работа, но в связи с холодами ритм ее был ускоренным. Все перепуталось: ночь и день, выходные и будни. Старенькая «Волга» не выдерживала нагрузки, бывали дни, когда приходилось пересаживался на самосвал или на попутку, и добираться до объекта. Его ждали, на него рассчитывали, от его решений зависело многое.

Работал он главным инженером, однако в конторе бывал редко, и до своего кабинета обычно добирался поздно вечером или в выходные дни. Как известно, бумаги любят порядок, поэтому все бумажные дела Анатолий Петрович доделывал дома, перед сном. Однако, когда приходила зима, приходилось забыть обо всем, даже о бумагах. Одна была забота – пустить тепло в жилые дома.

В Ягодном, небольшом поселке, стоявшем рядом с большим красивым озером, обрамленном плакучими ивами, Анатолию Петровичу сообщили, что его разыскивает начальник управления. Заехав в поссовет и связавшись по телефону с конторой, он получил команду: срочно прибыть в офис. Не стал выяснять, зачем. Надо, значит надо. Но все равно, к начальству добрался уже к ночи. Опять несчастная «Волга» не выдержала, заставив его вместе с водителем пересесть на рейсовый автобус. Начальник управления, Андрей Федорович Кашин, ждал, несмотря на поздний час.

– Думал, не приедешь.

– К тебе, да не приехать, – полушутливо ответил Анатолий Петрович. Были они с Андреем Федоровичем ровесниками. Оба послевоенного года рождения, похожие биографии: школа, институт, работа. На жизнь они смотрели с оптимизмом, потому что были еще относительно молоды, еще здоровы, и все, как говорится, у них было впереди.

– Что случилось, Андрей?

– Да ничего. Ты исчез на две недели, вот я и соскучился. Пива выпьешь?

– Зато я не скучал. От первых морозов скука и сон, как горох от стенки отскакивают. Да и какой там сон: вздремнешь между объектами и в бой.

– Знаю, все знаю. Молодец, справился. А я здесь круговую оборону держал. Удивляюсь: каждый год одно и то же, приходит зима – истерика начинается.

– Мог бы уже и привыкнуть к этому.

– Не могу.

– Молодой ишо…

– Наверно. Но я жду тебя по другому поводу. Вчера первый секретарь горкома поставил задачу: ввести механосборочный цех в Лучегорске к концу года.

– Господи, я в Лучегорске был неделю назад. Там еще конь не валялся.

– Сейчас туда столько людей и техники пригнали, что корпус будет расти не по дням, а по часам. Как в сказке.

– Нам-то чего там делать? Стен еще нет.

– Толя, наша задача – крайними не остаться, когда штурмовщина начнется. Чтобы всех собак на нас не повесили. Ты и сам знаешь это не хуже меня.

– Андрей, там все плохо, даже видимости работы не создать. У нас сегодня каждый человек на вес золота, толкаться там – бессмысленно и преступно.

– Ты же знаешь первого секретаря. Помнишь, как в прошлом году за подобный демарш начальника СУ-5 из партии турнули? За непринятие мер по вводу объекта. Я следующим быть не хочу. Цех все равно придется вводить, поэтому не пропадет наш скорбный труд…

Они помолчали. Заканчивался финансовый год, и, чтобы освоить выделенные деньги, за два последних месяца производилось столько работ, что порой возникало ощущение: предыдущие десять месяцев были сплошным отдыхом. Правда, работы по большей части выполнялись только на бумаге, и сам ввод был бумажным, но после Нового года на «сданных» объектах работа кипела еще долгие дни и ночи.

– Но там действительно делать нечего, Андрей: ни отопления, ни водопровода, ни канализации, ни вентиляции… – попытался убедить коллегу Анатолий Петрович.

– Мне тебя учить, что ли? Нет работы – найди, а уговаривать меня не надо. Другого решения не будет.

– Кого туда поставить? Все бригады на своем месте.

– Сними бригаду Антонова с Ягодного. С генподрядчиком я уже договорился. Пока водопровод в поселок не провели, ввода дома не будет. Директор совхоза заартачился: у него три заселенных дома стоят без воды. Кто там мастер?

– Саша Петров, полгода как техникум закончил… Слабенький еще для таких объектов.

– Поработает, окрепнет. Где еще и учится, как не здесь.

– Но там же волкодавом надо быть, требовать, зубами вырывать площадки для работы.

– За волкодава ты будешь, а я через день объект навещать стану.

– Пусть Петров «пастухом» поработает, информацию своевременно передает, а кому решение принимать, сообразим.

– На таком объекте специалист нужен, а не «пастух».

– А ты на что?

– Ты меня прорабом переводишь работать?

– Не заводись, ты же знаешь, с чем это связано.

Анатолий Петрович подошел к окну. На пешеходной части бульвара горели фонари, проезжая же часть была в темноте. Редкие машины, проезжая мимо конторы, на мгновение освещали улицы. А вслед за ними вновь закрывалась шторка темноты. «Черт знает что в городе творится», подумал он и опять сел к столу.

Андрей Федорович взял листок бумаги, стал записывать свои указания, комментируя их вслух.

– Толя, ты организовываешь перевозку людей на объект в течение двух дней. Дополнительно сварочный пост забираешь с базы. Ивана завтра утром направишь в Лучегорск, пусть сделает замеры для заготовок по всем видам работ. Трубы снабженцы отправят завтра. И спецовку обнови, чтоб у каждого рабочего на спине была надпись, что он – наш.

– Опять показуха, Андрей. Не надоело тебе пыль в глаза пускать?

– Делай, что тебе говорят…

– Хорошо, товарищ начальник, – шутливо козырнул Анатолий Петрович. – Все поставленные задачи я понял, готов к их выполнению, разреши отлучиться домой. Грязь отмыть надо.

Уже одевшись, у самой двери, Анатолий Петрович придержал за рукав начальника и без всяких шуток попросил:

– Андрей Федорович, я редко спорю с тобой, стараюсь выполнять все, о чем ты просишь. Но поверь, здесь ты не прав.

– О чем ты? – сердито, посмотрев поверх очков на главного инженера, спросил начальник.

– О Петрове. Понимаю, конец дня, ты устал, но решение неправильное. Рано ему на такой объект.

– Что, учить меня начал? Ничего с ним не случится. И ты защитника из себя не строй.

– Не заводись Андрей. Лукошин лучше подойдет для этой роли: и опыт есть, и хватка. А на его место – Петрова.

– Хватит болтать. как я сказал, так и будет.

Из конторы они вышли молча, сухо попрощались, и каждый пошел в свою сторону.

* * *

На другой день, рано утром, Анатолий Петрович приехал на пусковой объект, который наметили к сдаче через полтора месяца. На строительной площадке творилось вавилонское столпотворение: приезжали субподрядчики, подвозили бытовки, оборудование, оснастку, материалы. Слышалась тяжелая многоэтажная ругань, машины и прочая строительная техника застревали в грязи, и основное рабочее время уходило на то, чтобы их вытащить. Несмотря на это, люди все прибывали и прибывали. Тут же бегали «контролеры», готовившие первому секретарю информацию о том, кто и как откликнулся на его призыв.

Все вокруг дышало штурмовщиной, авралом. Необходимо было наверстать упущенное время, несмотря ни на что.

За долгие годы работы Анатолия Петровича на стройке такое случалось частенько. Это стало чем-то привычным, неотъемлемой частью строительства, особенно крупных объектов. Перед сдачей все стягивалось сюда: и рабочие, и начальники, и материалы. Люди работали круглосуточно, качество сделанного было на втором плане. Оперативные совещания проводили два раза в день, под лозунгом «Даешь!»

Саша Петров – молодой человек, среднего роста, с пышной копной волос, без шапки по моде тогдашнего времени, с поднятым воротником уже поношенной куртки, с удивлением смотрел на огромные скопища людей и техники.

Ему, молодому специалисту, со штурмовщиной пришлось встретиться впервые. Как и с настоящей, а не книжной, жизнью. Через полгода ему исполнится девятнадцать. Из них четырнадцать, самых счастливых, он жил с мамой в глухой сибирской деревеньке. Улица, она же единственная дорога, вольготно расположилась вдоль пологого угора реки. В дождливую погоду была она вся в ямах и колдобинах, но дожди проходили, и зарастала улица свежей зеленой травой, среди которой виднелись белые и желтые пятна, это цветы находили себе место, украшая собой палисадники и тропинки, идущие от домов.

Сразу за околицей начиналась тайга. Она была без начала и конца, и давала всем, и людям, и животным, жизнь.

Яркое солнце, синее небо, студеная и чистая вода в реке, и просторы, от которых дух захватывает – всего этого было у Саши в избытке… Рядом всегда был родной человек – мама. Первые выученные стихи он читал маме, первые похвальные листы за хорошую учебу он приносил маме, первые заработанные деньги отдавал маме. Он многому учился у нее, порой даже не замечая этого.

Саша мечтал вырасти и стать летчиком. В пять лет он впервые увидел в небе пролетающий самолет. Это было настолько яркое впечатление, что только и было разговоров о самолетах и летчиках. Старался хорошо учиться и заниматься спортом, потому что хилых и слабых в летчики не берут.

Деревенская школа – семилетка. Дальше нужно было учиться в районном центре, что находился в семидесяти километрах. Но там не было ни родных, ни знакомых. На семейном совете решили, что Саша поедет в город, где жил его родной дядя, и поступит в строительный техникум. Все-таки будет среднее образование и специальность. А после этого и в летное училище можно поступать. Он не стал перечить матери. Специальность в техникуме не выбирал, подал документы туда, где был меньший конкурс. Это оказалось монтажное отделение. Учился хорошо, после окончания направили работать далеко и от дома, и от города, где учился.

О летном училище не забыл, собрался поступать через год. Правда, было несколько «если»: если предприятие отпустит, если в армию не заберут, если экзамены сдаст…

Саша задумался о чем-то и чуть было не угодил под многотонный самосвал. Анатолий Петрович быстро вернул его к сегодняшней действительности. Пока подъезжали рабочие, бытовки и инструмент, обошли строительную площадку, наметили, что будут делать в первую очередь. Фронта работы, конечно, не было, но нашли небольшой «задел»: познакомились с руководством стройки, побывали в штабе – такое громкое название красовалось на одном из вагончиков. День прошел в бессмысленной ходьбе и смотринах, а когда подвезли вагончик и подключили его к электричеству, Саша устало присел у горячей печки, облокотившись на стенку. С этого момента начался новый этап его жизни.

Он впервые увидел такой огромный объект, который ни в какое сравнение не шел с жилым домом, где он начинал свою трудовую деятельность. И не просто увидел, а начал выполнять работы, без которых этому объекту не ожить. Многое неприятно удивляло его. Прежде всего, слишком большое количество работающих на одной площадке. Масса людей двигалась и выполняла работы на тесных площадках цеха, мешая друг другу. Иногда он видел, как ему казалось, совершенно нелепые вещи: уложенная вчера кирпичная кладка сегодня разбиралась, и на это место укладывались трубы, металлические конструкции, бетонная смесь; и снова появлялась кирпичная кладка. Саша еще не понимал, что такое штурмовщина, но уже наглядно видел ее результаты.

Каждый день проводились совещания, ставились задачи, решались вопросы, и во всех этих мероприятиях участвовала уйма людей, но на самой строительной площадке руководителей не хватало. За стройку со стороны генподрядчика отвечал прораб, задерганный и затюканный, успевающий только встречать свое и городское начальство.

Субподрядчики были предоставлены сами себе, и, как правило, не задавали вопросов. Они старались сделать все, что возможно, или то, что видели на данный момент, готовя к оперативке какой-нибудь сложный вопрос, тем самым давая понять, что они на объекте, и упрекнуть их не в чем. Многие, зная, чем кончается штурмовщина, уже заранее готовили «алиби», чтобы гнев партийных боссов не обрушился на их головы…

Медленно, со скрипом, совсем не так, как хотелось начальству, цех обретал свои формы. Он производил устрашающее впечатление, длина его была метров двести, огромные фермы в три ряда перекрывали его поперек. Стали появляться и внутренние стены, а также помещения, необходимые по технологии. Однако, как и прежде, порядка не было. Никто даже не вспоминал о графике совмещенных работ, каждый надеялся на свой опыт и везение.

Именно в такой неразберихе происходят на стройке несчастные случаи. Профессионализм – это не только умение делать хорошо, красиво, быстро, надежно, но и безопасно. Ни один, даже самый прекрасный дворец в мире, не стоит человеческой жизни. Однако стало уже привычным делом, что любой объект, где нет строгого регламента и порядка, забирает эти жизни. Это превратилось в жертвоприношение. Но если во всех религиях, даже самых примитивных и грубых, жертвоприношение – это желание человека вымолить у божества прощение и покровительство, то на стройках люди гибнут просто так, благодаря глупости и непрофессионализму. Немало строительных объектов в России (да и не только в ней!) обагрены кровью.

На очередном совещании монтажников обязали сварить ливнестоки, потому что дождевая вода через воронки просачивалась внутрь. С кровли дождевая вода через воронки попадала вовнутрь. Несмотря на просьбу Анатолия Петровича дать «окно» для сварки горизонтальной «плети», первый секретарь горкома махнул рукой:

– Реши сам этот вопрос. Эка хитрость – трубу сварить.

Начальник управления обругал матом.

– Толя, ну чего ты пристал? Что, первый ливнесток делаешь? Какой график совмещенных работ? Если все соблюдать, стройка остановится. Если надо подписать, я подпишу, только не мешай работать…

Анатолий Петрович подсунул необходимые бумаги, начальник подписал. Ливнестоки сварили, осталось стыки соединить.

Беда пришла в середине дня. Наладчики решили опробовать мостовой кран, что был смонтирован неделю назад на подкрановых балках, лежащих на самой верхотуре здания. При общем шуме и лязге, раздававшемся отовсюду, никто не заметил, как колеса мостового крана медленно потащили всю махину по рельсам, имевшим значительный уклон в торец здания. Произошло то, что и должно было произойти; специалисты не смогли остановить кран, и он весьма быстро набирал ход, приближаясь к установленным упорам.

В углу, пристроившись на рельсе, положив на рельсы доску для удобства, сваривал стык трубы Володя Куклин, электросварщик из бригады монтажников. Он сидел спиной к идущему крану, и увидеть его движения не мог, тем более, на нем была сварочная маска.

Саша в это время занимался разметкой кронштейнов для радиаторов под огромными проемами окон, и совершенно случайно увидел движущуюся громаду крана, и Володю на рельсах.

Он закричал изо всех сил, но голос его утонул в общем гуле. Он побежал наперерез крану, показывая руками вверх. К Сашиному крику присоединились другие голоса, но их было недостаточно. Колеса крана были уже совсем рядом со сварщиком. В это время кто-то выключил рубильник в щитке, питающем электричеством всю стройку. Но Володе это не помогло, он не поднял маску, не оглянулся, а стал усиленно ударять электродом о трубу. Спасительные секунды для него закончились, и колесо крана вдавило его в упоры…

* * *

Все, кто видел эту картину, застыли. Кому-то показалось, что Володя еще живой, но это было не так: парень скончался на месте. Скорая, приехавшая на стройку, констатировала смерть.

Анатолий Петрович бросил все дела и приехал на место происшествия. До конца дня он, Саша и инспектор по технике безопасности разбирали этот трагический случай. Получалось, что всему виной были специалисты наладочного управления. Они согласились с доводами, но бумаги подписывать наотрез отказались.

Андрей Федорович попросил по телефону рассказать о случившемся. Слушал молча, в конце произнес несколько крепких фраз и попросил навестить семью погибшего.

– Мне добраться до города два часа. Может, ты комиссию из профкома отправишь?

– Нет, делай все ты – отрезал начальник. – Много не обещай, похоронить похороним, а дальше – по обстановке.

День закончился далеко за полночь. Анатолий Петрович так устал, что долго не мог заснуть: перед глазами стояло скрюченное, раздавленное тело сварщика, рыдания его жены, обнимающей двух дочерей, еще подростков.

Работа на стройке остановилась часа на два, а потом возобновилась в прежнем темпе, будто ничего и не случилось.

Технический инспектор, расследующий несчастные случаи со смертельным исходом, прибыл на площадку через двое суток. Приехал он с начальником отдела по технике безопасности генподрядного треста. Анатолий Петрович сразу понял – плохой знак. Так и случилось. Осмотрев площадку, еще ни с кем не поговорив, мрачно спросил:

– Ну что, допрыгались?

– Что значит допрыгались?

– Это значит – до смерти, – помолчав, добавил, – зато со знаменем впереди.

И переходящее красное знамя за прошлый квартал приплел. Теперь жди беды, настрой у инспектора нехороший.

– Приказ уже есть? – спросил инспектор.

– Так случай еще не расследован.

– А ты чего ждешь от расследования? Каких выводов? Хочешь чистеньким остаться?

Анатолий Петрович молчал, понимая, что спорить с этим волкодавом – дело бесполезное.

– Труп налицо, работник – ваш, значит, и вина ваша, – подытожил инспектор. – Ищи виновного. Я еще любезность тебе делаю, говоря об этом. Не найдешь – сам назначу.

– Иван Васильевич, мы-то тут при чем? – стараясь говорить спокойно, возразил Анатолий Петрович. Инспектор резко его перебил.

– Понятно. Сколько тебя знаю, ты не меняешься. Ума на грош не добавилось. Так вот, слушай меня. Ответственным за несчастный случай будет ваш работник. Кто именно, твое дело. Если жалко мастера, ответишь сам. Суд решит так, как я напишу, ты это прекрасно знаешь. Из других подразделений виноватых искать не буду, чтобы не парализовать стройку. Материалы о несчастном случае подпишешь через два дня, там же должна быть фамилия виновного. Финтить начнешь, управу найду.

Покрутившись около часа на площадке, инспектор уехал на той же машине, с тем же человеком.

Анатолий Петрович поехал в контору советоваться с начальником.

Рассказав Андрею Федоровичу детали, попросил того позвонить в трест. Может, там есть выход на обком профсоюзов.

– Я, Толя, уже звонил. И в наш трест, и в генподрядный.

– И что?

– Ничего. Они нас решили козлами отпущения сделать. Работник наш, и смерть наша, и случай наш. А найти основание не трудно. Так что пусть отвечает Саша Петров. Он молодой, срок ему дадут условный.

– Ты разве не понимаешь, что этот парнишка не при чем?

– При чем, не при чем… Не тебя же под суд отдавать.

– Меня?

– А больше некого. Или он, или ты. Спасибо скажи, что на нем остановились.

– Кому спасибо?

– Не заводись, вопрос уже решенный.

– Удивляюсь я тебе, Андрей. Вместо того, чтобы драться, ты быстро находишь общий язык с начальством. А то, что парню жизнь испортим, тебе наплевать.

Андрей Федорович молчал. Отвернувшись от Анатолия Петровича, он смотрел в окно. Своей вины в случившемся он не чувствовал. Как бы между прочим сказал:

– Меня на совещание по несчастному случаю не пригласили. Наш управляющий рассказал подробности. Начальник пуско-наладочного заявил: если к ним будут претензии, они работу свернут. И найдут для этого причину. Здесь на них не найдешь управы, подчинение у них московское. Генподрядчик даже слушать ничего не хочет. Остались мы одни. Обещали сильно не давить, но мы должны свою вину признать и не спорить.

– А ты и согласие дал?

– Как будто бы ты поступил по-другому.

– Но нашей вины нет.

– Опять двадцать пять. Я уже все сказал. Советую тебе не дергаться, и хватит об этом. Надо на стройке порядок наводить, чтобы не повторилось такое.

– Если ты о бумагах, они в порядке.

– Вот и хорошо. Все инспектору покажешь, может, и будет какое послабление.

– С инспектором не мне надо говорить, а трестовским работникам. Я для него – шишка на ровном месте.

– И трестовские свое слово скажут, только подготовь, что нужно.

Анатолий Петрович встал, и, почти дойдя до двери, услышал негромкий голос в спину:

– Да, совсем забыл: я с завтрашнего дня уезжаю в командировку в Москву, на неделю. Оттуда к родителям на Новый год еще на недельку. Так что ты за меня остаешься. – И добавил: – С начальством согласовано, приказ по кадрам я подписал.

– Андрей Федорович, но ведь ты нужен здесь, твои связи нужны, твой авторитет. Да и похороны нужно провести, как следует…

– А ты на что? Похороны, конечно, дело не из приятных, но на них ума большого не надо.

– Удивляюсь я тебе, Андрей Федорович…

– Да брось ты, Толя, по-твоему, так и мне нужно в могилу лечь? Жизнь продолжается! Потом, я родителям обещал, а родители – это святое.

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Анатолий Петрович, придя в свой кабинет, нервно ходил из угла в угол, пытаясь проанализировать ситуацию.

– В чем же он виноват, этот молодой паренек? Только полгода проработал здесь. Почему люди, призванные разобраться в трагедии, ищут крайнего? Конечно, у нас инструкции и регламенты такие, что сажать можно только за то, что пришел на работу. Русский язык богат оттенками, любую инструкцию можно прочитать так, как требуется. А технический инспектор? Какая все-таки сволочь! Сколько в нем равнодушия к людям, и живым, и мертвым. Парнишку жаль, но если не он, кто ответит? Я? А мне по полной закатят. Главному инженеру скидок не будет. А Андрюша хорош! Продал своих, в благодарность получил поездку в Москву. Каждый Новый год, когда дел по горло, исчезает. Да черт с ним, пусть валит отсюда, помощи от него все равно никакой.

Зазвонил телефон. Это был его приятель – городской военком Алексей Федорович Басин.

– Петрович, ты ничего не забыл? Время семнадцать, а тебя нет. Ничего не случилось?

Анатолий Петрович уже хотел рассказать о своих неприятностях, и перенести встречу, но вдруг, неожиданно для себя, сказал:

– Леша, извини. Через десять минут я у тебя.

– Жду.

Через десять минут он уже был в кафе, где они договорились встретится.

– Какие проблемы, Леша? – по привычке всегда начинать с главного, спросил он приятеля.

– Петрович, ты хоть дух переведи. Пива выпей. Или ты торопишься куда?

– Уже не тороплюсь.

– Вот и хорошо.

Они чокнулись кружками с пивом. Анатолий Петрович с удовольствием выпил, отметив про себя, что почти забыл вкус пива. Вытянул под столом уставшие ноги, пожевал кусочек сушеного кальмара.

– Петрович, помощь твоя нужна, котел на даче поставить.

– Какие мелочи, Леша.

– Это для тебя мелочи, а для меня – проблема.

– Когда нужно сделать?

– К Новому году, мечтаю в тепле встретить праздник.

– До Нового года осталось всего ничего.

– Две недели – не мало.

– А котел?

– Котел и все причиндалы я купил.

– И батареи купил?

– Обижаешь. Может, какой мелочи и не хватает, сам увидишь.

– Хорошо, Леша. Котел поставлю, только и ты мою просьбу выполни.

– Если она в принципе выполнима. Рассказывай.

– Мастера моего надо в армию отправить.

– Не понял. Разве это проблема?

– Отправить надо на этой неделе.

– Ну ты даешь! Что за спешка такая? И кому он сейчас в армии нужен? Призыв закончился…

– Дело серьезное, Леша. Парня посадят за несчастный случай, его уже наметили в жертву. Сломают пацану жизнь, а он ее еще не видел.

– Дотянуть до марта нельзя?

– Исключено. Машина уже набрала обороты, не остановишь. Андрей в Москву смылся, исполнять обязанности буду я. Сразу подпишу увольнение.

– Ну, и увольняй.

– Леша, не придуривайся. Одно дело – по повестке уволить, другое – неизвестно за что. Как ты молодого специалиста уволишь?

– Ну хорошо, Петрович, а до утра твое дело терпит?

– До утра терпит. Не ночью же его в армию забирать.

Они допили пиво, распрощались, и каждый отправился по своим делам. Анатолий Петрович поехал в общежитие, где жил Саша Петров.

Здание общежития из серого силикатного кирпича в свои пять этажей среди двенадцатиэтажных точечных домов выглядело несуразно. Длинное, как кишка, отдельные окна забиты фанерой. Внутри тоже особой красоты не было. На каждом этаже по всей длине тянулся коридор, справа и слева комнаты, два туалета, умывалки, рядом с ними – кухни. Три лестницы, душевые в темном заплесневелом подвале.

В общежитии всегда чем-то пахло. Запах этот не спутаешь ни с каким другим. Это смесь запахов сотен людей, проживавших здесь. Заходя в холл, сразу понимаешь, где ты. Многие в своей жизни прошли через общежитие, будь то студенческое, солдатское, или рабочее.

Саша удивился приезду Анатолия Петровича. Начальство посещало общежитие редко, и каждый раз, когда оно появлялось в длинных, покрашенных темной краской коридорах, это становилось событием местного масштаба. Просто зайти, чтобы выпить чаю, никто из руководства себе не позволял. Да никому это и в голову не приходило.

В небольшой комнате, куда провели Анатолия Петровича, стояли две кровати, с панцирными сетками, стол посередине и шкаф, что притулился у самой двери.

Сашин сосед, увидев начальство, мгновенно исчез.

– Значит, так ты живешь, – не зная, с чего начать разговор, сказал Анатолий Петрович, и неуклюже пошутил: – Хоромы-то тесные…

– Да уж не царские палаты, – подхватил цитату Саша.

– Я тоже после техникума в общежитии жил.

– В этом?

– Нет, даже в другом городе, хотя все общежития одинаковые.

Анатолий Петрович подошел к окну, посмотрел вниз, и, повернувшись, на одном дыхании рассказал о последних событиях. Саша слушал внимательно.

– И меня могут судить? – спросил он.

– Не могут, а обязательно будут.

– И дадут срок?

– Возможно, условный. Но судимость-то останется.

– Но я же не виноват! За технику безопасности отвечают другие люди!

– Ты прав. Но экспертное заключение по смертельным случаям делает технический инспектор, и как он напишет, такое решение и примет суд.

– И по-другому не бывает?

– Увы, не бывает.

– Но ведь есть свидетели. Неужели они будут молчать?

– Их не будут спрашивать.

– Но мы-то живые! Мы можем сделать опрос?

– Можем, но это – борьба, и итог ее в принципе неизвестен.

– Но в тресте есть юристы, целый отдел по охране труда, они что, тоже будут стоять в стороне?

– Я уверен, что и в нашем тресте мы не найдем помощников. Они согласились с предварительными результатами, и больше ничего делать не будут. Нам самим нужно спасаться, Саша. Я разговаривал с нашим военкомом, и попросил забрать тебя в армию. Причем немедленно. Ты как к этому относишься?

– Нормально отношусь. Но призыв уже закончился, а до весны далеко. К тому времени я уже на нарах сидеть буду.

– Ну, ты страхов-то не нагоняй. Такое случается на стройке. В прошлом году четыре смертельных случая, и никто на нары не сел. Да, будет судимость. Она закроет тебе карьеру. В партию не примут, в должности не повысят. Так и будешь мастером вкалывать до пенсии. Я тебя спрашиваю, пойдешь в армию, если на следующей неделе повестка придет?

– Конечно, пойду. Косить от армии я никогда не собирался, так и так весной идти. В Афган только не хочется.

– И в Афгане кому-то надо служить.

– Там не служат, там воюют.

– Значит, воевать будешь.

Саша впервые за вечер улыбнулся.

– Спасибо, Анатолий Петрович. Наверно, вы правы, это единственный выход. И все-таки я не вижу своей вины…

Однако Анатолий Петрович не стал обсуждать детали, и заторопился к выходу.

– С завтрашнего дня, Саша, твое место в конторе.

– А что я там делать буду?

– Завтра все расскажу.

Утром Анатолий Петрович увидел Сашу у дверей своего кабинета.

– Я по привычке. На объектах все начинается на час раньше, – словно оправдываясь, сказал Саша.

– Было бы хуже, если бы ты опоздал.

Они вошли в кабинет.

– Садись, сейчас кофейку сварю. Ты не отказывайся, такое удовольствие будет не каждый день. Место твое – в производственном отделе, мои поручения будешь выполнять.

– Какие?

– Какие будут. Главная твоя задача – ждать повестку из военкомата.

– А вдруг она не придет?

– Придет. Это моя проблема.

Повестку в армию Саша Петров получил за неделю до Нового года. Он позвонил вечером из общежития и радостно закричал в трубку:

– Анатолий Петрович, она пришла! Что мне теперь делать?

– Кто пришла?

– Повестка!

– О, господи, извини, в голове все перемешалось. Завтра с утра – ко мне.

Утром Анатолий Петрович вызвал к себе начальника отдела кадров, и, передавая ему повестку, сказал:

– Леонид Васильевич, нужно срочно подготовить приказ об увольнении Александра Петрова.

Старый опытный кадровик, немного помолчав, не глядя ни на кого из сидящих в кабинете, тихо, но твердо сказал:

– Я приказ готовить не буду.

– Почему?

– Андрей Федорович перед командировкой дал мне указание: приказы на увольнения и премии временно приостановить.

– Но это же уважительная причина! Человека в армию забирают!

– Анатолий Петрович, вы временно исполняете обязанности начальника, а я ему подчиняюсь постоянно.

Анатолий Петрович с искренним удивлением смотрел на начальника отдела кадров. Бывший военный, пенсионер, тихий, неприметный, всегда вежливый, он открылся еще одной чертой характера, а может, она была в нем всегда, только редко проявлялась. Приказ старшего по званию для него – закон.

В кабинете повисла тишина. За окном гудели машины, Анатолий Петрович встал, подошел к окну: все было, как обычно, грейдер чистил снег, позади собралась колонна машин, самые нетерпеливые начали сигналить.

– Саша, выйди, на минутку.

Саша вышел за дверь.

– Леонид Васильевич, если Петров не уйдет в армию, его будут судить. Ни за что, ни про что.

– Не надо меня уговаривать. Если я не выполню указания, с работой можно проститься. А кому я нужен со своими болячками?

– А может быть, так сделаем: я подготовлю приказ, отдам в бухгалтерию, а вы отдадите мне трудовую книжку Петрова, где я сделаю запись.

Кадровик повернулся и молча вышел из комнаты. Во второй половине дня из Москвы позвонил Андрей Федорович. Этого следовало ожидать. Сразу, без подготовки, на повышенных тонах начал разговор.

– Ты чего там дуришь? Какие увольнения? Начальника из себя строишь?

– Андрей Федорович, повестка из военкомата, Петрова в армию забирают.

– Засунь себе эту повестку в задницу. Без меня – никаких приказов. Слышишь?

– Слышу. Придется мне уволить Петрова без твоего согласия.

На другом конце было молчание. Анатолий Петрович подумал, что разговор закончился, и связь прервалась, как вдруг, из трубки стали вылетать фразы, полные угроз. Такого тона и таких слов, как сейчас, он не слышал от своего начальника никогда.

– Слушай меня внимательно, Петрович, и мотай на ус. Ни увольнять, ни принимать на работу ты не будешь. Я запрещаю. Если ты все-таки сделаешь это, ни одной минуты я работать с тобой не буду. Выбирай: быть хорошим перед мальчишкой, или вылететь с работы за нарушение техники безопасности и смертельный случай. А может, и под суд пойдешь, чтобы неповадно было другим. Все понял?

Анатолий Петрович положил трубку, сел за стол и задумался.

Не тон разговора поразил его, а что-то другое. И у него случались разносы, когда он «слетал с катушек», проводя совещания на объектах. Но это было от отчаяния, от безысходности, когда уже всем ясно, что кроме крика тут ничего не поделать. Обидные слова он пускал в ход больше для острастки, как профилактику. А здесь другое: пренебрежение, вседозволенность, унижение своего коллеги, с которым работают уже несколько лет вместе. Сказанные сейчас слова – как пощечины.

Даже не спросил, как прошли похороны. Нарушили его указания, видите ли. Какой великий и всемогущий: и под суд отдаст, и с работы выгонит. Наверно, от блата и связей мания величия одолела. Нигде ему преград нету, все позволено.

А может, он прав? Что это я лезу со своей добротой? Да и суд наверняка даст Петрову условно, а я тут затеваю неизвестно что. Но где справедливость? Почему должен страдать невинный человек, а действительные виновники прятаться за спины своих покровителей. Им даже партийный секретарь не указ, этим всемогущим серым кардиналам.

Он оглядел свой кабинет. Небольшой шкаф, набитый технической литературой, длинный рабочий стол, за которым каждую неделю собирались инженерно-технические работники. На подоконниках прочитанные журналы и газеты. Ко всему этому он привык, для него рабочее место было родным. Возвращаясь с объектов, он в первую очередь торопился сюда, отдыхая в тиши кабинета, изучая документацию по новым объектам. Он ни разу не позволил себе спорить с начальством, тем более идти наперекор. Так было еще совсем недавно. Но так уже никогда не будет…

Он сидел долго, до темноты. Включил свет, подписал приказ об увольнении Саши Петрова в связи с уходом в армию. Сходил в бухгалтерию, попросил, чтобы того рассчитали сегодня же. Зашел в отдел кадров, не спрашивая Леонида Васильевича, отыскал трудовую книжку Петрова, сделал в ней запись. Не забыл про учетную карточку, куда занес номер и число последнего приказа. Для себя он уже принял решение.

Саша зашел проститься. Он не говорил лишних слов, не благодарил. Они по-мужски крепко пожали друг другу руки, понимая, что их пути-дороги могут никогда не пересечься.

Поздним вечером Анатолий Петрович вышел из конторы на улицу.

Сегодня он переступил черту. Но ему стало легче от того, что он принял самостоятельное и такое трудное решение. Что ждет его? Да, Андрей Федорович не простит, подумал он. Ясно, что придется уходить. Но куда? В небольшом городке с работой трудно, да и начальник везде свои «метки» расставил. Найду, мир не без добрых людей. А по несчастному случаю у меня руки развязаны. Пусть ответит виновный. Со мной они не договорятся. Инспектор, конечно, сволочь, но не все же там такие…

Под ногами скрипел снег.

Глава III

Саша вышел из управления в половине пятого. Все улицы и площади сверкали новогодними украшениями. Он поднял голову вверх: над ним плыли темные облака, они плотно закрывали небо, и не было на нем ни одной прогалины, через которую солнечные лучи могли бы пробиться на землю.

Когда и где образовались эти облака? Может, кто-то и знает, но разве от этого легче? Человеку всегда хочется яркого солнца, светлого дня. Но ничего не поделаешь, край здесь такой, темный, неприветливый. Почти каждый день льют дожди, начинаясь и заканчиваясь всегда неожиданно. Он прожил здесь недолго, но так и не смог полюбить эту землю: дома, улицы, погоду, людей.

Иногда ему снился удивительный сон. Родные места, где прошло его детство. Высокий Красный Яр, вознесшийся над рекой почти на сто метров. С его вершины видно все окрест: деревни, что раскинулись вольготно по берегу реки, поля, приносящие богатый урожай, которого хватает всем, кто здесь живет, а излишки колхозные машины увозят в район. Над всей этой благодатью – ослепительные потоки солнечного света.

Воздух чист, зимой можно обжечь легкие, если дышать полной грудью, Летом он настоян на лесных травах, пряной хвое, кедровых и сосновых орехах и лиственничной смоле. Вокруг звенящая, гулкая тишина. Нет на свете места, обладающего такой притягательной силой, как Красный Яр. Тянутся от него невидимые нити, притягивают и ласкают, радуют и успокаивают. Так хочется побывать в родных местах, взглянуть на них хоть одним глазком. Мы не можем сделать этого наяву, зато можем совершить подобное путешествие во сне…

Саша присел на скамейку. Мысли его были о далеком родном доме. Два года не был там, не видел матери. Писал короткие письма-записки о своем житье-бытье, получал такие же короткие ответы от сестер, вот и все, что соединяло его с родным домом. Прикрыв глаза, он увидел большую комнату, кухню, сени. Яркое солнышко, августовское утро, теплый ветер за окном, запах свежеиспеченного хлеба, мамино дыхание – знакомое до боли, пахнущее парным молоком. В открытое окно залетает запах сена, от которого легко дышать. И голос мамы: «Сынок, вставай».

В военкомате было пусто. Он показал дежурному повестку, тот удивленно посмотрел на Сашу, но сказал, к кому обратиться.

Майор, начальник отделения призыва, к которому пришел Саша, долго вертел в руках повестку, с недоверием смотрел на Сашу:

– Ты ничего не перепутал?

– А что мне путать? Пришла повестка, и я пришел.

– Так у нас призыв закончился.

– Я же не сам себе повестку отправил.

Майор еще раз взглянул на бумажку.

– Постой, постой, странно. Повестка подписана самим военкомом.

Он еще раз долго и внимательно посмотрел на Сашу.

– Ты кто?

– В повестке же написано: Александр Яковлевич Петров.

– Я читать умею. Кто ты по профессии, и откуда родом.

– Строймастер из строительного управления. Родом из Сибири.

Майор в очередной раз посмотрел на повестку.

– Подожди меня.

У военкома он был долго, вышел раскрасневшийся и возбужденный. Увидев Сашу, всплеснул руками:

– Господи, про тебя-то забыл спросить, – и, повернувшись, опять исчез в кабинете военкома. Вышли они уже вдвоем, и военком – молодой подполковник, громко спросил:

– Кто Петров?

– Я, – ответил Саша и оглянулся, хотя вокруг никого не было.

– Заходи, – махнул рукой военком.

Саша зашел в кабинет. Длинная комната заканчивалась массивным столом, за ним открытая дверь в маленькую комнату. Это была комната отдыха, которые позволяли себе все местные руководители. Саша присел на стул. Ввзгляд его невольно остановился на небольшом столе в комнате отдыха. Он был уставлен бутылками водки и коньяка, здесь же стояли две трехлитровые банки, одна с огурцами, другая с капустой, на тарелке большими кусками нарезано сало.

– Подожди, я сейчас позвоню.

Звонил военком долго, наконец, нашел, кого надо, бубнил что-то в трубку, просил выручить, обещал никогда не забывать, и так далее.

– Уффф! – с облегчением выдохнул военком, укладывая трубку на телефонный аппарат.

Работающий вентилятор притащил запах спиртного. Саша уже давно понял, что пришел он не вовремя, все уже начали провожать старый год, заодно встречая и новый. Некоторые так напровожаются, что домой забывают явиться под Новый год.

– Ну вот, Петров, сколько забот с тобой, – весело сказал военком, – а все от того, что все надо делать вовремя.

Саша молчал. Он просто не знал, что отвечать.

– Ну ладно, что не сделаешь для хорошего человека. Значит так: двенадцатого января необходимо быть на призывном пункте.

– Двенадцатого? – удивился Саша.

– Так точно, двенадцатого. Подойдешь лично к начальнику пункта и скажешь, что от меня.

– Хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да ни хрена хорошего, – забавно окая, сказал военком, и рассмеялся. – Не «хорошо», а «есть», салага. Вот тебе мой телефон, позвонишь, если что не так. Понятно?

– А что мне делать до двенадцатого?

– После Новогодних праздников выходи на работу.

– Меня уже уволили.

– Уволили, радуйся. Отдыхай.

– Можно и домой съездить?

– Можно, только вернись вовремя, мне проблемы не нужны. Ясно?

– Так точно! – козырнул Саша и с облегчением покинул кабинет весельчака-военкома.

Уже на улице он вспомнил: у меня же две недели свободного времени! Может, мне и вправду съездить домой?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.