Анатолий Чепкин
Надёжная тяга

© Чепкин А. Д., текст, 2022

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2022

© ИП Соседко М. В., издание, 2022

* * *

Об авторе

Анатолий Дмитриевич Чепкин 01.02.1938–11.05.2000

Анатолий Чепкин – почётный гражданин посёлка, поэт, музыкант, школьный учитель, родился 1 февраля 1938 года в селе Большеречье Омской области.

В 1955 году окончил Большереченскую среднюю общеобразовательную школу № 2. В 1956 году поступил в Рижское авиационно-техническое училище гражданской авиации, где отучился два года. Позже в 1957 году поступил во ВГИК, выдержав огромный конкурс из 700 человек на 20 мест. Его приняли в группу известного режиссёра Е. Герасимова. В составе экзаменационной комиссии были И. Макарова, Л. М. Гурченко. К сожалению, учиться во ВГИКЕ он не смог – не было финансовой возможности. С 1957 года по 1959 год служил во флоте во Владивостоке. С 1961 года работал учителем музыки в БСШ № 1. В этом же году поступил в Новосибирский юридический институт, но, проучившись год, оставил его. Затем вступил в законный брак с Чепкиной В. Ф. (в девичестве Никонова В. Ф.), которая работала с ним в одной школе преподавателем русского языка и литературы. Она была настоящим профессионалом своего дела. Награждена значком «Отличник просвещения», получила звание «Ветеран труда». Её педагогический стаж более 45 лет.

В 1971 году А. Д. Чепкин окончил дирижёрско-оркестровый факультет Московского института культуры. С 1970 по 1972 год работал в Казахстане преподавателем в музыкальной школе. В 1972 году вернулся в Большеречье, где работал учителем музыки в Большереченской средней общеобразовательной школе № 2. Это были лучшие годы, «звёздный час»… Огромный масштаб работы: вёл 4 хора (хор начальных классов – 140 человек, хор средних классов – более 100 человек, хор старшеклассников – около 100 человек, хор учителей). Кроме этого, ансамбль мальчиков, ансамбль девочек, кружок солистов, танцевальный кружок, духовой оркестр, оркестр баянистов, оркестр народных инструментов, эстрадный оркестр. В 1978 году по состоянию здоровья перешёл работать в детский сад музыкантом, оттуда ушёл на пенсию.

Участвовал в писательских семинарах г. Омска, г. Новосибирска, был участником Всесибирского совещания молодых литераторов в г. Новосибирске в 1982 году. Первые рассказы публиковались в районных и областных газетах. Участник коллективных сборников «Старт», «Перекрёсток», «Родня» (Омское книжное издательство) и «Большереченские самоцветы» (Омское книжное издательство). Печатался в ежегодниках: «Складчина – 2» и «Складчина – 3» (Омское книжное издательство). В 1986 году издательством «Молодая гвардия» г. Москвы издана книга рассказов «Надёжная тяга».

К сожалению, сейчас его уже нет в живых, но сохранились воспоминания, фотографии, награды и, конечно, его произведения.

Рассказы

Подсолнухи

У Култышкиных в огороде выросли хорошие подсолнухи. Увесистые жёлтые шляпы, склонившись к земле, дразнили и манили меня. Я сидел на крыше нашей избушки, глядел на подсолнухи, а в голове невольно созревал план.

«До талины можно пройти открыто – это ещё наш огород. От талины до тополей проскочить согнувшись. Там ложбина. Если немножко пригнуться, никто не заметит. Это огород бабы Вари. Там хоть и нет подсолнухов, а опасаться её надо: она и за поломанную картофельную ботву наподдавать может. От тополей – ползком до канавы, а дальше уже проще: там до подсолнухов по борозде запросто добраться можно… Но во весь рост вставать нельзя: подсолнухи редкие, а Култышкины как раз крышу ремонтируют, могут заметить. Значит, нужен ножик, чтобы резать у корня, а уж потом, лёжа, отрезать шляпку. Штуки четыре сорву, и хватит. Подсолнухи-то вон какие здоровые. Тут же, в канаве, и вышелушу, чтобы далеко лишнюю тяжесть не таскать… В карманы не войдёт, фуражку надо взять, в неё много входит… А подсолнухи – что надо! Даже лучше, чем у Захаровых!»

И чем больше думал я о подсолнухах, тем сильнее разгоралось желание добраться до них. Терпеть дальше стало просто невозможно.

«Вот пойду искупаюсь и полезу. Нет, искупаюсь лучше потом, из огорода сразу же на речку. Канавой – до клуба, а там в Горобцов переулок и к пеньку…»

План был составлен. Я спрыгнул с крыши, вооружился обломком перочинного ножа и вразвалочку, не поворачивая головы, но косясь на подсолнухи и напрягшись внутренне, зашагал вдоль своего огорода.

Култышкины, беззлобно переругиваясь, ремонтировали обвалившуюся крышу дома. Я полз по борозде. Вот и подсолнух, но на нём ещё жёлтые листочки есть. Не созрел, надо чуть дальше… А вот этот хороший!..

Устроившись поудобнее, я начал перепиливать стебель. Оказалось, что у корня он жёсткий, как палка. Я даже вспотел, а подсолнух всё не поддавался. Тогда я попробовал сломать его, но подсолнух лишь «покачал головой», словно подсмеиваясь.

Я отдохнул, вытер пот рукавом и с прежним упорством начал пилить и раскачивать подсолнух. «На четыре штуки, наверное, и силы не хватит, – засомневался я. – Сорву парочку, и всё».

Дядя Петя Култышкин был на крыше, а тётя Соня подавала ему доски. Пока он стучал молотком, тётя Соня наблюдала. Наблюдать-то особо было нечего, поэтому она стала смотреть на огород и вдруг заметила, что один подсолнух почему-то качается.

– Петя, это чой-то за чудо: подсолнух у нас качается!

Дядя Петя перестал колотить молотком и тоже глянул в огород. Я понял, что назревает провал моей операции, перестал раскачивать подсолнух и затаился.

– Это в глазах у тебя, наверное, качается. Всё на месте, как стояло, так и стоит, – скороговоркой выпалил дядя Петя.

– Да нет, я же видела… Вот только сейчас качался! Вон тот, который дальний, у борозды.

Дядя Петя приложил руку к глазам, заслонясь от солнца, и закричал:

– Так ведь там кто-то лежит! Вон, прямо под подсолнухом, в картошке! Ну-ка беги, лови его!

В животе у меня похолодело. Я мог вскочить и дать дёру, но тогда меня бы узнали и, конечно же, нажаловались матери, и я пополз, извиваясь ящерицей, между кустов картошки, подальше от подсолнухов. Тётя Соня подбежала к тому месту, где я только что лежал, и, запыхавшись, удивлённо завертела головой.

– Никого тут нету!

– Вон, вон он ползёт, влево, держи его! Куда ты попёрлась, держи левее!

– Чо?

– Куда тебя чёрт несёт? Я ей кричу влево, а она вправо бежит. Левее бери, говорю!

Пока шла эта корректировка, я полз сначала прямо, затем круто свернул вправо, полагая, что согласно указаниям дяди Пети тётя Соня будет искать меня с левой стороны. Ботва у картошки была высокая, и тётя Соня не могла заметить меня, а вот дяде Пете с крыши были хорошо видны все мои перемещения.

Тётя Соня кинулась влево.

– Не туда, не туда, дальше и правее держи! – кричит дядя Петя.

– Куда?

– Правее, говорю, держи!

– Вот те на! То левее, то правее! Ты мне чо голову-то морочишь.

– Ну что за баба, что за баба, сообразить не может! Вон он, к канаве пополз, беги наперерез.

– Как это, наперерез?

– Ну, прямо беги, по борозде, а потом влево!

Я развернулся и пополз назад, а тётя Соня искала меня в ботве у канавы.

– Назад, назад беги, каку холеру ты там топчешься? Беги обратно, а потом вправо!

– Я тебе чо, дурочка, чо ли? То влево, то вправо, то вперёд, то назад… Ты издеваешься надо мной, что ли?

– Я тебе русским языком говорю: беги назад и вправо!

Тётя Соня кинулась вправо, а я снова повернул к спасительной канаве.

– Повернул, повернул! – кричит дядя Петя. – Опять беги к канаве!

– Подь ты к холере, вот чо я тебе скажу! Нашёл дурочку по огороду бегать! Я и так тут всю ботву переломала. Уползает? Ну и холера с им, пускай уползает…

Тётя Соня прекратила поиски и пошла к дому. Мне было жарко, как после бани. В изнеможении я свалился в канаву и лёг. С лица грязными ручьями стекал пот, спина занемела, а в глазах жёлтыми кругами плыли, плыли подсолнухи… И на кой чёрт с ними связался? Все мальчишки сейчас на речке, купаются, загорают, а я в канаве, в придачу ещё и ножичек потерял…

И до того мне стало обидно, что я заплакал, вылез из канавы и, не скрываясь, пошёл на речку.

Осень стояла тёплая, и речка кишела ребятнёй. До самого вечера мы играли в догонялки, ныряли и плавали, так что, придя домой, я уже забыл про култышкинские подсолнухи. Мы сидели за столом, ужинали, когда пришла тётя Соня.

– Дома хозяева? – протянула она, переступая через порог. Под мышкой у неё были три большущих подсолнуха. – Шура, – обратилась она к матери, – я вот семечков ребятишкам принесла. У меня нонче такие подсолнухи расхорошие, да много! Пускай пощёлкают…

После ужина все с удовольствием щёлкали крупные семечки. Кроме меня. Лично я на них и смотреть не хотел, а поэтому лёг на кровать и с головой укрылся одеялом.

Гармонь

Долго уговаривал я мать купить мне гармонь, но у неё всё не хватало денег. А звуки гармони бередили мне душу. Я бегал на край села, где жил единственный гармонист и где вечерами собиралась на танцы молодёжь, и часами не отходил от гармониста, заглядываясь на его бойко бегающие по клавишам пальцы. Однажды, когда он отдыхал, дымя самокруткой, я попросил:

– Дяденька, научи меня играть хоть что-нибудь, хоть маленечко.

Гармонист лениво обернулся, пыхнул на меня клубами дыма и сказал:

– Нет, дорогой, не научу, а то ты возьмёшь да будешь лучше меня играть…

Он был полон важности, ощущая собственное величие, а я мучился от какой-то щемящей тоски и ждал, когда же у меня будет своя гармонь.

Появилась она на следующий год. Мой старший брат, вместо того чтобы идти в шестой класс, пошёл учеником в сапожную мастерскую. Он в любом деле отличался старательностью и аккуратностью, поэтому быстро освоил и сапожное мастерство. Уже через полгода его из учеников перевели в мастера. Шил он красиво и прочно, брал работу на дом, а заработанные деньги отдавал матери. Жить стало легче. Вот тогда-то и скопилась у нас кучка измятых коричневых рублей, которых как раз хватило на гармошку.

Чёрненькая, с белыми клавишами, она сама просилась в руки, но браться за неё было страшно. Я выждал, когда в избе, кроме меня, никого не было, и лишь тогда вытащил её из футляра. Перебрал, перепробовал все клавиши, но ничего не получилось. Беспорядочные звуки пугали меня. Я положил гармонь обратно в футляр, защёлкнул замок и решил сегодня же идти к гармонисту.

Гармошка моя ему понравилась, и он минут пятнадцать поиграл на ней. На этом и закончился первый урок, но я стал ходить к нему ежедневно, таская через всё село свою гармошку. Подметал у него в ограде, колол дрова, таскал воду, а он в это время сидел на завалинке и наигрывал. Я слушал, смотрел, старался запомнить, как он переставляет пальцы, а приходя домой, убеждался, что ничего не запомнил.

Но постепенно я стал привыкать к клавиатуре и однажды понял, что звуки-то, оказывается, расположены не как придётся, а по порядку, только порядок-то в два ряда! Ага, так вот в чём дело!..

Предчувствие, что ключ найден, перешло в уверенность, когда у меня неожиданно стала получаться мелодия «Интернационала». Всего лишь одно слово: «С интер-национаалом». И всё. Дальше ничего не выходило. Но ведь и это уже музыка! Я сам подобрал эту мелодию, сам её нашёл, значит, смогу подобрать и дальше!

На другой день я нашёл сначала «воспрянет род людской», а к вечеру играл правой рукой уже всю мелодию песни. Теперь я всё понял! Теперь-то я знаю, как подбирать мелодии!

Приходя из школы, я бросал сумку и брался за гармонь. Она с каждым днём всё больше и больше подчинялась мне. Я ликовал, но оказалось, что музыку-то понимают не все.

Дед стал жаловаться матери и ругаться.

– Шурка, ну на каку холеру ты купила ему эту канитель? Ведь никакой музыки нет, одни «тыры-тыры». Аж голова гудит… Вон у нас, бывало, Егор Матвеевич заиграет на скрипке, так не захочешь, да спляшешь, а тут что?

Бабка всегда поддерживала деда.

– Уж Егор-то Матвеевич заиграет, дак будто выговаривает: «Барыня ты моя, сударыня ты моя!..» Лучше бы ты ему что другое купила!

Мать молчала, а я, чтобы никому не мешать, стал уходить в огород. Даже зимой. Утрамбую поплотнее в снег табуретку и играю, пока руки не закоченеют, потом согреваю их у печки и снова иду в огород.

К весне я уже играл много песен, летом был признан гармонистом, а осенью ко мне пришёл тот самый первый учитель, которому я колол дрова, и попросил научить его играть «чардаш» и «падэкатр».

Ему было стыдно. Мне почему-то тоже…

Купим травки, сынок?

В те годы по берегам нашей Большой речки луга ещё не были распаханы, и на их зелёном ковре росло множество красивых цветов. Мы часто ходили на луг, но не за цветами (что толку от цветов, раз они несъедобны), мы ходили за диким луком и за кислянками. Сначала наедались сами, а затем нарывали целые охапки и несли домой.

Однажды на пристани, куда мы часто бегали смотреть проходящие пароходы, я увидел, что одна из торговок продаёт аккуратно подрезанные и перевязанные красной ниткой пучки дикого лука и кислянок. «Стоп! – подумал я. – А почему бы и нам не взяться за это дело? На билет в кино наторговать можно или на мороженое».

На следующее утро чуть свет я «полетел» на луг, а к обеду уже сидел на пристани в ожидании парохода, бережно разложив на траве свои пучки. Красных ниток, правда, я не нашёл, так что пришлось перевязать чёрными, но это не главное. Главное – кислянки отборные, чистые, ополоснутые в Иртыше.

Парохода долго не было.

Парень в кепке с маленьким козырьком забрался на крышу пристаньской конторы, оглядывая даль из-под ладони. Вот лицо его медленно стало расплываться в улыбке.

– Вон он, голубчик, против нефтебазы шлёпает!

Все обернулись в сторону нефтебазы: над прибрежным тальником чуть виднелся столбик чёрного дыма. Ожидающие заметно повеселели.

– Ну, слава те, господи!

– Да, минут через тридцать подойдёт, если не сломается.

– Типун тебе на язык!

– А что удивительного? Я в прошлый раз ехал, так за двое суток пять раз ломался.

– А ты хоть десять раз ломайся, лишь бы пароход шёл.

– Вот тебе на! Да я про пароход и толкую…

Люди засуетились, засобирались, а я сидел около своих пучков и думал: купят или нет? Эта мысль назойливо вертелась в голове, и я одинаково верил как в то, что купят, так и в то, что не купят. Скорей бы уж, что ли…

Но вот и долгожданный хриплый гудок! «Баррикадист», деловито шлёпая лопастями колёс, подошёл к пристани. Матрос в заляпанной мазутом тельняшке столкнул узкий трап, привязал его к борту, и пассажиры с парохода начали сходить на берег. Я замер. Сначала решил продавать, как та торговка, по двадцать копеек за пучок, но по мере приближения пассажиров сбавил до десяти. И вдруг над самым ухом:

– Почём товар, продавец?

Лысый дядька в белой майке перебирал мои пучки.

– Пять копеек, – испуганно сказал я.

– Так-так, значит, за пучок – пятачок? Ну что ж, закупаю партию.

Он встряхнул на ладони мелочь, нашёл десятник и взял два пучка. Я немного повеселел; если продать ещё восемнадцать, то как раз хватит на билет в кино.

Но остальные пассажиры вовсе не торопились купить мои кислянки и невозмутимо проходили мимо. Мне было стыдно сидеть вот так, у всех на виду, я проклинал тот час, когда решил заняться торговлей, а встать и уйти – тоже было стыдно, и я ждал, когда же наконец уйдёт этот проклятый пароход.

Недалеко от меня взад-вперёд медленно прохаживалась женщина с ребёнком на руках. Она уже несколько раз внимательно и даже, как мне показалось, печально смотрела в мою сторону и вдруг подошла.

– Что же это ты продаёшь, мальчик? Это съедобно, да?

Я сбивчиво забубнил, что это не только съедобно, даже и вкусно. Однако женщина колебалась. Я готов был провалиться сквозь землю.

– Ну что, сынок, купим травки? – обернулась она к своему малышу. Малыш подозрительно покосился на меня, потом на мою травку, но ничего не ответил. Женщина улыбнулась и спросила снова.

– Ну, сынок, купим, что ли, травки?

Малыш разглядывал меня и молчал, а я прилагал последние усилия, чтобы не заплакать.

Женщина долго рылась в сумочке, наконец подала мне десять копеек и взяла два пучка.

«Баррикадист» с натугой подал голос, пассажиры кинулись по качающемуся трапу на палубу, пристань быстро опустела. Отдали швартовы, вновь деловито зашлёпали колёса, и, дав прощальный гудок, пароход скрылся за поворотом…

С каким-то необъяснимым облегчением я сгрёб в кучу свои пучки и швырнул их под забор.

Верность

Иван Григорьевич, зоотехник третьего отделения совхоза «Береговой», возвращался домой с работы. Шёл устало, чуть помахивая руками, поглядывая на заходящее солнце, которое вот-вот должно было спрятаться в перелесках на левом берегу Иртыша. Впереди него, изредка оглядываясь и повиливая хвостом, бежал Курган – нечистокровная овчарка. «Это сколько же ему лет? – подумал Иван. – Володьке двадцать два, а притащил он его, когда во втором классе учился… Как раз “чёртова дюжина” выходит, старик уже…»

Курган почти всегда ходил с Иваном, оставаясь дома лишь в том случае, когда Иван мимоходом бросал слово «нельзя». Тогда пёс отходил в сторонку и садился у палисадника, чтобы подольше видеть хозяина. Если же Иван уходил молча, то Курган считал своим долгом сопровождать его.

Ни к кому из Ивановой семьи Курган не был привязан так, как к нему. Может, потому, что случалось Кургану попадать и впросак, а Иван его выручал…

Осенью как-то приехал Иван на Иртыш за водой, развернул телегу вдоль берега, только за черпак взялся, чтоб лёд проломить да воды начерпать, а тут Курган летит как угорелый. Разогнался с берега да на лёд, а лёд хрупкий – Иртыш только-только встал, – к тому же метрах в десяти от берега была довольно широкая полынья. Оказавшись на скользком льду, которого он ещё не видел в своей жизни, Курган почуял неладное, попытался затормозить, развернуться, неуклюже загребая лапами, потом упал и, проломив тонкие закрайки полыньи, оказался в воде. Он колотил лапами, стараясь выскочить, а сильное течение тянуло под лёд.

Обломки льда шуршали, переворачивались, и, позванивая, скрывались в воде. Курган то ли устал, то ли понял безвыходность: держась передними лапами за кромку льда, он протяжно заскулил.

Иван суетился на берегу, не зная как помочь и надеясь, что Кургану всё-таки удастся выскочить, но когда тот просяще заскулил, к Ивану быстро пришло решение: он отстегнул вожжи, набрал их на руку, как набирают аркан, и швырнул в полынью. «Возьми!» – крикнул Иван, но Курган уже и сам следил за вожжами, и как только конец их, подхваченный течением, приблизился, он вцепился в него зубами и не отпустил до тех пор, пока Иван не вытащил его на берег. Курган отряхнулся, снова тихо заскулил, будто извиняясь за свою оплошность, и лизнул руку Ивану, потом залаял и со всех ног пустился вдоль берега. Иван черпал воду, поглядывая на Кургана, и думал: «Молодой ещё, дури много…»

По молодости и у самого Ивана дури было хоть отбавляй: и кулаки чесались, и с девками баловался. Потом, когда уже шестой десяток разменял, утихомирился…

Краешек солнца ещё выглядывал из-за леса, но лучи его, пронзая стайку белых кучевых облаков, устремлялись куда-то в бескрайнее небо. Через дорогу, миролюбиво хрюкая, шла грязнющая свинья с поросятами. Курган остановился, пропуская свиное семейство, повернул морду к Ивану и вильнул хвостом, будто спрашивая: «Помнишь?..»

И Иван вспомнил. Это было лет десять назад, а может, и больше. Курган тогда совсем молоденький был, но уже стремился «верой и правдой» служить хозяину, потому и перестарался.

Хозяйство у Ивана было большое: коровы, овцы, гуси, куры, а тут как раз ещё и двух поросят купил. Прибирался как-то в огороде, глядь – а поросят трое. Чужой чей-то зашёл, соседский, а который из трёх – бог его знает. Роста все одинакового, никаких особых примет.

– Катя, тут поросёнок чей-то приблудился, выгнать надо. Иди покажи, которые тут наши.

Катерина Осиповна, жена Ивана, возилась с грядками в огороде, и Курган был с ней. Услышав голос Ивана, он перемахнул через забор и бросился к одному из поросят. Тот с визгом ринулся из ограды. Однако Курган мёртвой хваткой схватил его за бок, свалил, и через несколько секунд всё было кончено. Иван и крикнуть не успел, растерялся, потом вышел за ворота и остановился над растерзанным поросёнком. Курган, свесив язык, преданно заглядывал Ивану в глаза и, по всей вероятности, ожидал от хозяина похвалы за хорошую работу, а Иван глядел на него и думал: «Ну как он, паразит, мог догадаться, что я с Катькой про поросёнка толкую и что его, мол, выгнать надо? Вот он и выгнал, а мне теперь как перед хозяевами отчитываться?..»

Раздумья Ивана прервала прибежавшая со слезами хозяйка.

– Осподи, это чо же на белом свете делаица, а? Это чо же за издевательство, а? Полгода поросёночка ростила-холила; осенью хотела продать, а теперь чо?.. Чо стоишь, рот раззявил?

– Да нет, Лукерья, это у тебя рот-то раззявлен, а я пока что молчу.

– Вот и молчи, тебе его и разевать нечего, а я вот на тебя в суд подам, тогда враз раззявишь.

Вредная соседка была Лукерья. Крикливая и скупая до невозможности. Иван хорошо знал, что её теперь, кроме как деньгами, ничем не утихомирить. Даже и поросёнка своего взамен предложи, так она откажется, скажет: «Мой, мол, больше да сытее был»…

– А что тебе этот суд даст? На суде меня заставят уплатить тебе за шестимесячного, а без суда я как за годовалого уплачу.

– Ну дык ладно, тада ладно, я ничо, ежли уплатишь. Поросёночек-то на молочке рос, вон какой сытенький был да пухленький, и не подумаешь, что ему полгодика…

Иван принёс деньги и протянул их Лукерье.

– На, да не кричи.

Курган лежал чуть в стороне и, положив морду на вытянутые лапы, слушал и наблюдал. Неизвестно, какие выводы он сделал для себя, но в дальнейшем за всю свою жизнь он не поранил больше ни одного животного, хотя службу свою сторожевую нёс исправно и старательно…

Размышляя о Кургане и поглядывая на заходящее солнце, Иван не сразу и заметил, что у ворот его дома стоит грузовая машина. «Наверное кто-то из зятьёв приехал, – подумал он, – может быть, и внучек привезли?»

Внучек своих Иван любил. Они напоминали ему собственных дочерей, с которыми нянчился он долгие годы. Дочерей у него было две: Валька, старшая, и Ольга, на два года помоложе. Обе по материнской дорожке пошли, учительницами стали. Замуж вышли, у обеих мужья шофёры, и опять же у обеих дочки родились… Ещё у Ивана был сын Володька, гордость Ивана и надежда, но тот ещё молодой. Лётное училище закончил, вторым пилотом летает. Тоже, поди, вот-вот женится…

Иван подошёл к машине и остановился. Один борт у неё был открыт, а в кузове громоздились круглый стол, четыре стула, ковёр, два чемодана. Он в растерянности сел на лавочку и закурил. «Это что же? Выходит, Катька и эти вещи ей отдала?..»

Младшая дочь, вышедшая замуж в прошлом году, поминала недавно, что ей надо и ковёр и стол со стульями, но конкретно ничего не решили. «Ну что ж: раз надо, значит, надо. Они молодые, пусть живут. Зачем он мне, ковёр? Было бы в чём на работу выйти да переночевать под тёплым одеялом, а они молодые, пусть живут…»

– Держи правее!

– Это ты свой угол опускай.

– Поднимите тот край… Так… ну, вот.

…Зять, младшая дочь и Катерина выносили из дома голубой плюшевый диван. Про диван Ольга тоже поминала, но Иван в общем-то не хотел его отдавать, так как сам любил посидеть на нём, полистать газеты, или полежать иногда, поиграть с внучками. «Но раз надо – что ж, пусть берут, – снова подумал он, – обойдёмся и без дивана…»

Диван подтащили к машине и начали заталкивать.

– Помоги, чего расселся, как на именинах, не видишь, что ли, – крикнула Катерина с натугой. Иван бросил папиросу, помог, но сказал обидчиво:

– Я гляжу, у вас тут и без меня хорошо получается…

Ольга с мужем молча ушли в дом. Катерина старательно отряхивала платье от пыли и клочков паутины. Иван видел, что она нервничает, но не мог понять: почему? Вещи жалко? Так не отдавала бы. А раз уж отдала, так чего теперь жалеть?..

А Катерина просто не знала, как начать разговор, потому что уже предлагала Ивану продать дом и хозяйство и переехать к Ольге – квартира там большая, а она с ребёнком мается, так Иван ни в какую: здесь, мол, родился, здесь и умирать буду, да и ни к чему на старости лет путешествовать. Разговор этот ещё зимой был, а сейчас, когда у Ольги заболела Иришка и она со слезами упрашивала мать пожить у неё, побыть с ребёнком, Катерина решила вдруг переехать к ней насовсем, надеясь на то, что и Иван в конце концов согласится… Надоела ей эта деревня, а там всё-таки райцентр. И квартира у Ольги благоустроенная, печи не надо топить, да и со скотиной возиться надоело. А насчёт работы, так Ивану там работы полно, хоть сегодня примут, ну а уж самой-то зиму посидеть придётся: девчонка малюсенькая, куда от неё денешься?..

Катерина наконец отряхнула платье, подошла к Ивану, села рядом.

– Так вот, Ваня, решила я к Ольге переехать, хватит уж нам с тобой в назьме копаться. У неё Иришка заболела, так просит, чтобы я пожила у неё, повозилась… А я думаю, надо уж нам определяться к ней, да и всё. Ну сколько можно тут сидеть? И так всю жизнь просидели…

Катерина замолчала и, потупившись, начала разглаживать ладонями платье на коленях, Иван отвернулся, разглядывая луга за Иртышом. Вечерело. Берёзовые колки вдали уже едва различались.

– Я сегодня с ними уеду, а ты пока тут поживёшь. Скотину распродашь, дом… Дом если не продашь – холера с ним. Заколотишь двери-окна, да и пусть стоит, потом продадим… Виктор завтра приедет, остальное кое-что заберёт, я приготовила, ну а варить уж тут мать попросишь, пока не распродашься. Или мяса ей отнеси, да там и обедай… Картошки мы шесть мешков насыпали, но там ещё мешков пять-шесть будет, тоже матери отвези… Бельё у тебя всё перестирано, переглажено, в комоде лежит, в верхнем ящике… Да ты почему молчишь-то?..

Иван посмотрел на Катерину долгим внимательным взглядом: в её тёмно-карих глазах где-то совсем рядом были слёзы.

– Нет, Катя, никуда я не поеду и продавать ничего не буду. Собралась – поезжай, а я не поеду…

Ольга, видимо, стояла всё это время у них за спиной, у окна, и слышала весь разговор, потому что она тут же, после слов отца, выскочила на улицу и заплакала.

– Папка, поедем, ну что вам тут делать? Квартира у нас большая, ты видел, всем места хватит, неужели тебе не надоело в этой дыре сидеть? Иришка у меня болеет…

– Вон мать собралась – пусть едет, а я не поеду. Здесь, дочка, могилки моих братьев и сестёр, и моя тут же будет…

Ольга, сжав ладонями лицо, ушла. Катерина тоже вытирала слёзы.

– Ты подумай, ведь Иришка болеет! Хоть полгодика надо с ней посидеть, пока не подрастёт, не наладится.

– Я тебе не запрещаю, сиди, а я там жить не буду. Не хочу.

– О, господи…

Катерина поднялась и какой-то неуверенной, пошатывающейся походкой ушла в дом.

Минут через пять они с Ольгой вынесли узлы с тряпками, бросили их в кузов, а сами молча залезли в кабину. Виктор закрыл борт и подошёл к Ивану.

– Ну, ладно, отец, пока, я завтра приеду. Ты на ферме будешь? Я разыщу… Ну, до завтра.

Иван молчал. Зять постоял, словно раздумывая, заводить ли мотор или разгружаться, потом поднял и положил на лавочку валявшуюся на земле пачку «Беломора».

– Ладно, отец, поехал я…

Он сел за руль, хлопнув дверцей, и они уехали.

Иван глядел вслед уходящей машине, пока она не скрылась на краю деревни.

Подошёл Курган, потёрся об Иванову ногу, потом положил голову ему на колено и протяжно зевнул…

Долго сидел Иван на лавочке, курил, глядел на обветшалые заборы и крыши соседских избушек. В дом входить не хотелось.

Виктор хотел поехать к тестю с обеда, но не получилось, поехал вечером. Иван уже был дома. Да и не работалось ему в этот день. Кое-как вечера дождался, а пришёл домой – опять всё из рук валится.

Зять вошёл в ограду, виновато улыбаясь, но не пряча глаз. Иван стоял, опираясь на вилы, и смотрел на него, будто в первый раз видел.

– Здорово, отец!

Виктор протянул Ивану свою крепкую жилистую руку.

– Привет, привет… – Иван старался покрепче сжать руку зятя, но тот сопротивлялся. – Ничего, есть силёнка, есть… Может, поборемся?

– А что? Я не струшу, давай.

– Да нет, шучу я. Был бы помоложе – другое дело, а теперь какой уж из меня борец… Ну, как доехали?

– Да ничего, всё нормально.

– Катерина как? Не тоскует ещё?

– Так ей пока и тосковать некогда. Она ведь без работы не усидит, всё равно найдёт что-нибудь, а тут ещё Иришка с рук не слезает…

– Ты что приехал-то? За картошкой?

– Ну. Да посуду какую-то она приготовила. В кладовке, говорит, в корзинах. И ещё постель с подушками, а то ведь у нас-то ей не на чём спать, разве что прямо на диване…

Упоминание о диване покорёжило Ивана. Он отвернулся, будто бы разглядывая что-то в огороде, успокоился, и зять ничего не заметил.

– Ладно, давай сначала картошку погрузим, а потом уж всё остальное… Иришка-то как там?

– Болеет. Застудили мы её, отец.

Перебрасываясь короткими фразами, они погрузили вещи, мешки с картошкой, потом сели на лавочку и замолчали оба. Иван искурил одну папиросу, закурил другую.

– Ну, чо сидеть-то? Давай, отправляйся, пока не стемнело. Привет там передавай от Ивана с Курганом.

Курган, услышав свою кличку, вильнул хвостом и покосился на Ивана, но продолжал лежать, будто понимая, что сейчас не до него и беспокоить никого не надо. Виктор вздохнул, погладил Кургана, потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

– Ладно, отец, поехал я. Ты давай распродавайся тут и приезжай. Всё остальное, что нужно, я в любое время перевезти могу… А может, прямо сейчас со мной поедешь?

Иван молчал, покручивая в руке сгоревшую до пальцев спичку.

– Ты вообще-то подожди, не уезжай. Сейчас Марту подоим, молока свежего увезёшь… «Ну как вот её продавать? – тут же подумал он. – Ведь я её наравне с ребятишками люблю…»

Марту он, действительно, как ребёнка, вынянчил, когда она болела ещё двухмесячной, а потом яловой в зиму ушла, и Катерина настаивала, чтобы сдать её на мясокомбинат и купить другую, стельную, а Иван не согласился: ничего, мол, сено есть, прокормим, и корова она будет первосортная, вот попомнишь меня…

Иван всю жизнь проработал в животноводстве со скотиной, знал в ней толк, и Марта его не подвела: на другой год она отелилась и вскоре стала давать буквально по ведру молока. И сколько же этого молока было переработано в сметану, творог, масло, сколько его было заморожено и отправлено детям, пока все они учились в городе. Крепкой подмогой в хозяйстве была Марта, и Иван не представлял себе без неё ни дома своего, ни хозяйства, как же теперь её продавать? Это было похоже на предательство, и потому Иван отгонял от себя мысли о продаже. Да и вообще ничего продавать он не будет: он будет жить здесь.

Пришло время картошку садить, а огород у Ивана – дай боже! Договорился он с бабами-соседками, да и мать пришла. Хоть и старенькая, а всё подмога. Споро работали, без передыху, в один день и управились. Потом мать помаленьку лук посадила, морковь посеяла. Огуречную грядку Иван метров на десять завернул, у матери на такую махину и семян не хватило, ну да семена в деревне у всех с запасом, так что на другой же день и нашли. Потом мать ещё что-то там сеяла-садила, но Иван уже не вникал, зная, что всё главное, с чем зимовать придётся, уже посеяно и посажено, а забот и других хватает: новый туалет сколотил, яму под него двухметровую выбухал, крышу на курятнике поправил, потом за избушку взялся. Стены уже на мох были положены, пол и потолок настелены, так что Ивану оставалось лишь шлаку натаскать, крышу сделать да печку сложить. Материалы у него были заранее приготовлены, и через пару недель всё было сделано.

Хорошая получилась избушка. Летом тут хоть для скотины корм вари, хоть для себя обед, чтобы в доме не топить, ну а осенью – с овощами управляйся, соли, маринуй. Раньше всё это в доме делалось, лишняя грязь, а теперь – вот она, в пяти метрах от крыльца, в трёх от погреба. И грядки рядом, и дрова – всё удобно.

Иван радовался этой избушке даже больше, чем построенному когда-то дому. Да в дом он теперь и заходил-то лишь для того, чтобы переночевать, а когда кровать в избушку перетащил, так в дом и вовсе заходить перестал. Обед мать готовила, ну а завтрак да ужин – сам мороковал.

Вся деревня на Ивана поглядывала: как-то он без Катерины управится? Но Иван виду не показывал, бодрился, хотя и чувствовал, что тоска по Катерине с каждым днём всё туже закручивает свой узел.

На втором месяце своего одиночества Иван заметно похудел, осунулся, ходил мрачный, неразговорчивый. Он и раньше-то больше слушать любил, чем говорить, но в любом разговоре, бывало, место шутке найдёт да и посмеётся вместе со всеми, а тут, видать, не до шуток стало: ведь тридцать лет с Катериной прожил, а теперь всё наперекосяк…

Все знали, что Катерина уехала. И слухи по деревне ходили разные. Иван поначалу объяснял, что внучка, мол, болеет, и Катерина там с ней возится, а потом и объяснять перестал. Он и сам толком не понимал, что будет дальше.

Перестал следить за хозяйством, забросил огород, всё чаще стал уходить в избушку и подолгу лежать там на кровати. Переживал, тосковал, мучился, но переезжать всё-таки не хотел. Вся его душа противилась тому, чтобы навсегда бросить деревню, в которой родился и в которой жизнь прожил.

Неожиданно приехал Виктор. Один, никого с собой не привёз. Он рассказал, что почти два месяца был на сессии – экзамены сдавал за четвёртый курс, что едва Иришка поправилась, как заболела Ольга, в больницу положили, так что всё там на Катерине держится, а та тоже скучает, о доме поговаривает. С тем Виктор и уехал…

А Иван ожил, решил даже к берегу Иртыша сходить прогуляться. Курган, почувствовав перемену в своём хозяине, начал подпрыгивать и лаять, чего по старости уже давно не делал.

В то лето вода в Иртыше была большая и держалась долго, а тут глянул Иван – обмелел Иртыш, почти вся вода из ложков скатилась, а из Большой логотины до сих пор бойкий ручей бежит. Иван пошёл вдоль ручья, с какой-то давно не испытанной радостью слушая его мелодичный говор. Метров двести прошёл, глядь – а по ручью щука ползёт. Воды в ручье немного, а щука большая, так что у неё и спина наружу. Иван подбежал, выбросил её подальше на берег и расхохотался.

– Ну вот, Курган, сегодня у нас с тобой и уха будет.

Курган повилял хвостом, лизнул щуку и побежал вдоль ручья. Иван сломил тальниковую ветку с сучком, подвесил на неё свою добычу и не спеша пошёл назад. Уже к Иртышу подошёл, когда к нему подлетел запыхавшийся Курган, а в зубах у него – щука!..

– Ах ты моя умница, – сказал Иван, поглаживая Кургана. – Оказывается, мы с тобой не такие уж старики, ещё и на рыбалку сходить можем…

Прошло ещё три месяца. Катерина за всё это время ни разу не была у Ивана, и Иван к ней не ездил, но как-то в конце августа надо было сдавать совхозный скот на мясокомбинат, а дорога как раз мимо райцентра проходит, вот и решил Иван на обратном пути заехать к своим.

Чем ближе подъезжают, тем больше он волнуется. Аж мороз по коже, будто юнцом невесту сватать едет. Вылез из кабины, надо в дом заходить, а ноги – как ватные. Постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, тут же открыл её, переступил через порог и сказал: «Можно к вам?..» Он произнёс это каким-то чужим, хриплым голосом и остановился у порога. На губах его замерла смущённая и в то же время счастливая улыбка. Он смотрел на Катерину, которая сидела за столом с Иришкой на руках, босая и худющая до невозможности. Никогда в жизни Иван не видел её такой худой… Или она и была такая, а он просто не замечал? Но это была она, его Катрина, родная и самая лучшая на свете. Щёки её покраснели, а в тёмно-карих глазах зажглись блестящие огоньки и выступили слёзы.

– Здравствуй, отец, проходи, проходи! – Виктор поднялся первым и несмело подошёл к Ивану. Ольга растерялась, побледнела, суетливо начала для чего-то переставлять стулья, потом тоже подошла к отцу, прижалась к его груди и заплакала.

– А мы только что отужинали. Раздевайся, проходи, поужинаешь…

Иван снял фуфайку, фуражку, Виктор бережно повесил их на вешалку возле двери.

– Проходи, отец, садись…

У Ивана по коже прошёл озноб от слов Катерины, от её голоса, он готов был заплакать, но сдержался. Одной рукой она придерживала Иришку, а другой суетливо передвигала на столе посуду и не глядела на Ивана.

– Давай чаю выпей.

Он подошёл к столу и сел напротив Катерины.

– Может, супу поешь? – предложила Ольга.

– Нет, дочка, спасибо, не хочу.

– Поешь, поешь давай, поди голоднёшенький, – сказала Катерина, и у Ивана запершило в горле.

– Нет, не буду, некогда. Я на минутку забежал… Такси вон тебе подогнал, так что давай собирайся, а то ведь картошку скоро копать… Или ты теперь «городской» стала, так может и копать не будешь? Разучилась, поди?

Иван говорил нарочито грубо, так как к нежности не привык. Больше того, он её даже стыдился. И вот сейчас, испытывая к Катерине самые нежные чувства, он старался закрыть, замаскировать их показной грубостью. Но Катерина за тридцать-то лет совместной жизни тоже изучила его характер, и ей всё было понятно. Улыбаясь, она открыто глядела на Ивана, и взгляд её был всё таким же ласковым и нежным, как много-много лет назад…

– Ну что, дочка, как ты? Что делать-то будем? – спросила она у Ольги.

– Ладно уж тебе, собирайся давай, – ответила Ольга, – а то уж вся извелась, издёргалась.

– Да нет, я ещё поживу, если надо.

– Ладно, ладно, перестань. Мы с Иришкой теперь поправились, а вам, видать, без своей деревни не прожить.

– Ты сколько пролежала-то? – спросил Иван у дочери.

– Да почти две недели.

– Ну а теперь как?

– Теперь всё нормально, вылечили… Мама, давай Иришку, иди собирайся.

Виктор протянул руки, взял дочь, а Катерина ушла в спальню.

– А я уж сам хотел её отвезти, – будто оправдываясь, проговорил Виктор. – Ведь целыми днями только два вопроса: как там Иван да как там огород… Да и устала она тут с нами. Я на сессии, эти заболели…

– Давай-ка Иришку-то, я подержу, – сказал Иван. – Иди ко мне, моя маленькая, иди. – Иришка протянула к деду ручонки. – Ну, ты помнишь, как у деда на ноге качалась? Давай покачаемся…

Ольга наводила порядок на столе, Катерина в спальне шелестела бумагой, хлопала крышками чемоданов.

Она взяла с собой один чемодан с одеждой.

– Отец, всё остальное я как-нибудь на неделе привезу, – сказал Виктор, прощаясь с Иваном.

– Не надо, пусть у вас всё так и остаётся, а мы с матерью теперь, как молодожёны, снова обзаводиться будем…

Катерина уже сидела в машине.

Прошло четыре дня, как вернулась домой Катерина, и их с Иваном пригласили на свадьбу к племяннику. Катерина наотрез отказалась, сославшись на усталость и нездоровье, а Иван решил пойти: племянник всё-таки, не приди – родственники всю жизнь обижаться будут.

Он надел костюм, Катерина отгладила ему рубашку белую, галстук повязала, потом приложила руку к его груди, прислушалась.

– Что это сердчишко-то у тебя так колотится? Волнуешься, что ли?

– А вот, слушай, теперь частенько так стало. По тебе, видно, истосковался.

– Ладно уж тебе… Да ты сразу-то не уходи, посиди маленько, а то неудобно: ни меня, ни тебя не будет, ещё обидятся. Деньги вон в конверте не забудь, положишь молодым на пирог…

Иван вышел за ворота, закурил, постоял немного. Из дома напротив появился сосед, подошёл к Ивану.

– Привет, Иван Григорич.

– Здорово. Ты на свадьбу?

– Туда. А ты чо стоишь?

– Да вот думаю: то ли идти, то ли не идти… Сердчишко что-то барахлит.

– Дак а у кого оно не барахлит? Оно у всех барахлит… Пойдём.

Они прошли не более сотни метров.

– Нет, в самом деле, слышь, что-то оно у меня вразнос пошло. – Иван приложил руку к груди и замедлил шаг, потом и вовсе остановился.

– Плохо… – невнятно пробормотал он и упал на колени.

– Иван, ты чо? – закричал сосед. – Ты чо на дороге-то? Костюм угробишь, пойдём вон на травку…

Он с трудом приподнял Ивана и почти волоком оттащил его в сторону, под акацию. Иван ухватился правой рукой за тонкую ветку акации, а левую всё прижимал к груди. Глаза его помутнели, он покачнулся и вместе с обломившейся веткой повалился на пожелтевшую осеннюю траву.

– Эй, люди, на помощь, Иван помирает! – испуганно закричал сосед. Прибежали мужики, фельдшер, живший неподалёку, начали трясти Ивана, переворачивать, делать искусственное дыхание, но было поздно…

К вечеру начался дождь и лил, не переставая, целую неделю, так что похороны Ивана были трудными. Суетились соседи, плакали родственники, на крыльце лежал Курган и скулил, а когда из дома выходила Катерина, он становился на задние лапы и тихо лаял, будто спрашивал: «Что здесь происходит?»

Перед тем как выносить гроб, Кургана закрыли в избушке, чтобы не путался под ногами.

Вынесли гроб, поставили посреди ограды на две табуретки. Катерина и старшая дочь рыдали, а Ольга плакала тихо, закрывая глаза ладонью. Сын Володька старался «быть мужиком», и по его скулам гуляли желваки. У изголовья стояла восьмидесятидвухлетняя мать Ивана и молча вытирала белой тряпочкой скупые старческие слёзы. Она схоронила и мужа, и детей своих, и вот хоронила последнего…

Кладбище было недалеко, и гроб отнесли туда на полотенцах. Уже начали закапывать, когда прибежал Курган: он разбил стекло и выскочил в окошко.

Ивана закапывали, а Курган, поскуливая, ходил вокруг. Потом он исчез. Где он был – неизвестно, никто во всей деревне его ни разу не встречал, а когда «на девять ден» пошли на кладбище, чтобы помянуть Ивана, то увидели, что Курган пришёл туда раньше всех: он лежал у могилы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.