Наталья Кочегарова
Умножение скорби

Все герои и события вымышлены.

Раз в неделю я стараюсь выкроить время, чтобы приехать в эту квартиру – забрать почту и полить цветы. Называть ее своим домом я так и не привыкла, хотя мы с сыном прожили здесь больше года. Почти спокойно я захожу в подъезд и открываю почтовый ящик. Из груды рекламы, которая прямо из ящика сразу летит в мусорное ведро, я оставляю лишь конверт без адреса, на нем печатными буквами написано только одно слово – Александре. Это мне, и, даже не распечатывая его, я догадываюсь, что будет внутри – лист бумаги, вырванный из школьной тетради, на котором всего пять слов: «Я знаю, кто это сделал». Вчера была вторая годовщина гибели моего Павлика, моего непутевого Пашки, и ровно год назад я получила такое же письмо. Тогда у меня не было ни сил, ни желания задумываться над тем, что бы это значило, и конверт вместе со странным сообщением отправился вслед за рекламой, но сейчас… Нет, сейчас я, пожалуй, попробую разобраться.

Я – нянька. Предпочитаю употреблять именно это слово для определения моего нынешнего рода занятий. Не новомодный американизм «бэбиситтер», не классический старо-французский вариант «гувернантка», а именно нянька, потому что это – правда. Благодаря Арине Родионовне профессия няни пользуется в нашей стране некоторым уважением, но очень и очень небольшим. Помню, как в детстве, когда я жила у бабушки, моя строгих правил тетушка, приезжая навестить нас, безуспешно пыталась отучить соседскую девчонку лет пятнадцати называть мою бабушку «няней»: «Какая она тебе няня? Ты взрослая девица! Забыть уже пора про то, что Анна Васильевна с тобой сидела когда-то!» Та послушно соглашалась, но стоило тетушке уехать восвояси, как я снова и снова слышала из приоткрытой двери, которая запиралась только на ночь: «Нянь, к тебе можно?». Няня – что-то родное, уже в детстве чувствовала я и даже ревновала бабушку к ее бывшей воспитаннице. Похоже, моя работодательница тоже понимает это, потому что подопечная, моя любимица Ксюха, по настоятельному требованию мамы называет меня строго: Александра Николаевна. И только иногда, если девочка долго не может уснуть, и мне приходится прилечь рядом с ней, читая какую-нибудь «усыпительную» книжку, уже в полусне она шепчет мне на ухо: «Все, нянь, я сплю». Так что все-таки я – нянька.

Честно говоря, было непросто устроиться на такую работу с моим автодорожным образованием, да и облик мой слишком далек от хрестоматийного образа няни, хотя я давно уже бабушка. Во-первых, я блондинка, причем натуральная, и с возрастом по известной причине становлюсь только светлее. Во-вторых, размер одежды у меня по-прежнему стандартный сорок четвертый, а стиль определяется теперь уже во многом выбором дочери, которая унаследовала мою фигуру, хотя похожа больше на отца – и лицом, и характером. Доходы у меня скромные, так что гардероб состоит в основном из вещей дочери (и уже некоторых – внучки), тех, что теперь «продвинутая» молодежь называет словом casual – джинсы, куртки, свитера и майки. В сочетании с предельно простой прической «каре» (благо все еще густые волосы позволяют) и рюкзаком на плече такая экипировка не дает мне вписаться в привычные ряды российских пенсионеров. Отсутствие производственного стажа и начальственных навыков придают моему лицу выражение некоторой наивности, во многом обманчивой, однако тоже уменьшающей на взгляд окружающих мой возраст. Ну, и конечно, проведенное в маленьком провинциальном почти не знавшем асфальта городке детство, от которого на всю жизнь румянец на щеках.

Одним словом, родители Ксении, Игорь и Татьяна, долго изучали мой паспорт, передавая его друг другу, хотя меня рекомендовала им наша общая хорошая знакомая. Знанием языков я похвастаться не могла, несмотря на то, что возможностей изучить хотя бы один из европейских у меня было более чем достаточно, музыкальными способностями – тоже. Решающим оказалось умение неплохо водить машину – ребенка надо было возить на занятия теннисом и в бассейн. Проехавшись со мной на «Ниве», которая тоже перешла ко мне от дочери, Игорь решил, что сможет доверить мне свое сокровище. А в качестве транспортного средства выделил нам с Ксенией свой старый джип, видавший виды черный «гелендваген», предварительно подвергнув его суровому капитальному ремонту. На заднем сиденье трехдверного джипа девочка чувствовала себя как дома: можно поспать, а можно и поиграть, если машина стоит в пробке. В отличие от мамы с папой, Ксюша приняла меня сразу, но в этом нет моих особенных заслуг, потому что более жизнерадостного и открытого миру ребенка я еще не встречала, так что ей подошла бы любая выбранная родителями нянька.

Как же я, Александра Малышева, дошла до жизни такой? Ведь все время, пока рядом был Олег, я сама была Деткой… Муж редко называл меня по имени: ни рождение дочери, ни даже сына не изменило ситуации – я по-прежнему оставалась Деткой. Нашему браку завидовали все мои подруги: «Александра, вот уж ты действительно за мужем, как за каменной стеной! Поди, не знаешь даже, что такое последняя десятка до зарплаты, почем нынче буханка хлеба и где ЖЭК находится!» И я действительно не знала. Как не знала многого другого в обыденной жизни советского образца, да и в заграничной – тоже. Работа, а точнее, служба мужа была связана с командировками за рубеж, что в те времена было уделом избранных, но в моих глазах Олег и был таковым. Он был, что называется, первым парнем в родном городе, он оставался им в столице нашей Родины Москве и в центре международной жизни Европы Женеве. Дочь долгое время была уверена, что папа работает Джеймсом Бондом – он действительно был чем-то похож на легендарного героя Яна Флеминга, душа мужских компаний и любимец женщин. Мне нелегко было завоевать его любовь, но когда я все-таки добилась своего, весь мир оказался у меня в кармане…

…Мой отец был военным инженером. Мне исполнилось одиннадцать лет, когда он получил назначение в Энск. Дело было весной, я только что окончила начальную школу, и родители смогли забрать меня от бабушки, у которой я жила, пока они скитались «по диким степям Казахстана», как говорила моя мама. Она была учительницей, преподавала английский и французский, работу свою любила, но бесконечные переезды вместе с отцом с одного испытательного полигона на другой лишали ее возможности заниматься любимым делом. И вот наконец мы были все вместе, и все вместе радовалась тому, что кочевая жизнь осталась в прошлом, что мы теперь будем жить, как нормальные люди, будет у нас свой дом, и мама будет работать в школе, и я буду у нее на глазах, потому что учиться пойду в ту же самую школу. Даже то обстоятельство, что обещанную отцу квартиру в одном из новых домов, где жили работавшие в НИИ офицеры, нашей семье не дали, не могло испортить нам настроения.

Городок очаровал нас с того самого момента, когда, подъезжая к нему со стороны реки, мы увидели утопающие в зелени крыши домов, над которыми возвышалась стройная колокольня и сияли золотыми звездами голубые купола Архангельского собора. Шоссе в черте города превращалось в улицу Советскую, вдоль которой располагались все городские учреждения, начиная от горсовета и заканчивая поликлиникой. Через дорогу напротив собора в центре большой площади раскинулся гостиный двор с настоящими каменными подвалами, на дверях которых висели амбарные замки, и целой галереей маленьких магазинчиков. Собор отделяла от всей этой суеты толстенная стена, внутри которой тоже были какие-то полезные заведения. С двух сторон от гостиного двора небольшие скверики наполняли площадь шелестом лип, а дальше, вглубь города, разбегались от нее мощеные известняком улочки с одноэтажными домами и заборами, за которыми скрывались сады и огороды местных граждан.

На первое время отцу предложили жилье в старой части города – это была половина бывшего купеческого дома, разделенного на две семьи. К нашей квартире примыкал еще каменный амбар, который предыдущие жильцы использовали как гараж. Двор был небольшой, зато был сад, также поделенный пополам кривоватым частоколом. Наш участок не граничил с улицей, а был окружен со всех сторон садами соседних домов, отчего создавалось впечатление бесконечного зеленого пространства. Но даже ради сада измученная гарнизонной жизнью мама не могла смириться с отсутствием удобств (в доме была только вода, отопление – печное), пока отец не пообещал ей, что к зиме в бывшем амбаре-гараже соорудят для нашей семьи санитарный блок. И мы остались.

В доме начался ремонт, родители были постоянно заняты, так что большую часть времени я проводила в саду, уютно устроившись на старом ватном одеяле, читая очередную книгу или просто глядя в небо сквозь сучковатые ветки яблони. Или, наоборот, уткнувшись носом в землю, следила за тем, как бурлит в травяных джунглях загадочная жизнь насекомых. Играть мне было не с кем: познакомиться со сверстниками я могла только в школе, но каникулы едва начались, и от первого сентября меня отделяло целое лето.

Сын наших соседей, пятнадцатилетний подросток, не обращал на меня внимания: в этом возрасте разница в четыре года – пропасть. Вежливо здороваясь при наших случайных встречах во дворе, Олег обычно торопился куда-то по своим делам – он сдавал экзамены после окончания восьмилетки. Иногда к нему приходили одноклассники, они вместе готовились к очередному экзамену, разложив книги и тетради на садовом столе, вкопанном в землю неподалеку от разделявшего наши участки забора, и тогда все мое внимание переключалось туда – люди всегда интересовали меня больше насекомых. То ли потому, что делать мне было особенно нечего, то ли я читала слишком много книг, то ли возраст был самый подходящий для безудержных романтических фантазий, не знаю, что тут было главным, но только влюбилась я в соседского мальчишку отчаянно и безнадежно.

Между тем экзамены Олег сдал, и, как говорила его мама, Елизавета Матвеевна, неплохо. Хотя вся их компания собиралась продолжать учебу, ребята готовились к выпускному вечеру, и вот тут, даже не успев осознать свою любовь, я испытала жесточайшие муки ревности – в нашем дворе появились не только одноклассники моего соседа, но и одноклассницы. На фоне темных костюмов мальчишек четко выделялись фигурки трех девочек в белых платьях, и я сразу поняла, которая из них «наша».

До сих пор я помню, как выглядела Лариса в тот летний вечер. Простое белое платье без рукавов, с модным в те годы вырезом «лодочкой» и юбкой до колен облегало ее тело как вторая кожа, выгодно демонстрируя все неоспоримые достоинства только что сформировавшейся фигуры. Остромысые туфельки на маленькой шпильке служили достойным завершением покрытых легким июньским загаром ног. И все это великолепие венчала высокая, взрослая прическа с выбившимся светло-рыжим локоном на стройной полудетской шее. Черные, довольно умело нарисованные «стрелки» в уголках прозрачных светлых глаз подчеркивали их слегка раскосый разрез, придававший выражению ее лица оттенок задорной взбалмошности, сводившей с ума окружающих мальчишек. Одноклассники называли ее Киской, и даже это довольно банальное прозвище, созвучное имени, подогревало зависть подруг к ее успеху у противоположного пола. Что уж говорить обо мне! Я чувствовала себя Золушкой, которая так и не попала на бал, где ее Принц танцевал с другой Принцессой.

Горе мое было так велико, что не укрылось от глаз взрослых. На следующий день, когда Олег, чувствуя себя свободным как ветер, собрался уже выскользнуть за ворота, я услышала голос Елизаветы Матвеевны: «Олег, сынок, подожди!» Она всегда называла его только полным именем (как, впрочем, и все остальные), всю свою ласку вкладывая в добавляемое «сынок» – никаких уменьшительных Аликов и Олежек Малышев с детства не терпел. «Подожди, возьми с собой Сашу, ей же скучно все время быть одной!» – продолжала соседка, вкладывая мою дрожащую ладонь в крепкую руку сына. Тот попробовал было возразить, что идет он к Ване, потом они собирались на реку, и только всякой малышни им не хватало, но мать настойчиво уговаривала его: «Вот и хорошо, познакомишь ее с Наташей, им будет, чем заняться вдвоем. Саша, детка, иди с ним! Не бойся, я с твоей мамой договорилась».

Ничего я не боялась – я готова была отправиться с Олегом на край света уже тогда, как говорится, в чем была. А была я в короткой красной майке, порядком выгоревшей на солнце, и вельветовых шортах цвета хаки, в которые превратило мои потертые на коленях брюки легкое движение маминой руки с ножницами. Собственноручно заплетенная белобрысая коса заканчивалась одновременно с шортами, а вместо хрустальных башмачков на ногах у меня были знавшие лучшие времена кожаные сандалии.

В таком виде я и появилась во дворе дома Огородниковых, где меня встретила младшая сестра Вани, всеобщая любимица Наташка, которая очень скоро стала моей самой близкой подружкой. Каково же было мое удивление, когда привлеченная нашим шумным знакомством, на крыльцо вышла старшая сестра – это была Лариса, вчерашняя Принцесса моего Малышева, и, как потом оказалось, моя вечная соперница Киска. В ситцевом сарафане, с распущенными по плечам волосами и без грамма косметики на лице она все равно оставалась красавицей – я не могла отрицать очевидного, хотя мне казались куда милее темноволосые и кудрявые младшие Огородниковы. Ваня и Наташка были как две капли воды похожи друг на друга и на мать, Татьяну Васильевну, которая, как и моя мама, была учительницей. Она преподавала биологию в школе, где учились Олег и Лариса, а классом младше Иван, и где с осени предстояло учиться нам с Наташкой. Старшая же сестра пошла в отца, с которым я познакомилась значительно позже: он работал хирургом в районной больнице и дома бывал мало.

Это была дружная семья, не слишком обеспеченная, как я теперь понимаю – все-таки трое детей, но пользовавшаяся уважением окружающих: в маленьких провинциальных городках врачи и учителя всегда находились на особом положении. Огородниковы жили буквально в двух шагах от школы (в народе ее называли «красной», по цвету кирпичного здания, которое было построено еще для женской гимназии), и я, как и Олег, стала часто бывать в их гостеприимном доме. Так закончилось мое садовое затворничество, но осталась детская, тайная, которую я даже мысленно не смела называть этим словом, любовь к Малышеву. Я просто не могла без него жить.

Два года пронеслись быстро и бестолково. Несмотря на то, что мне удалось избежать круглосуточного материнского надзора – маму направили на работу в школу, которая находилась на другом конце города, и родители после недолгих колебаний отдали меня в ближайшую, «красную», училась я неплохо. И в школу по утрам летела, как на крыльях – еще бы, там же учился Олег! Учеба давалась мне легко, почти по всем предметам у меня были отличные оценки, за исключением … английского языка.

Дело в том, что Малышев попросил мою маму позаниматься с ним французским, мама охотно согласилась, она считала, и, как выяснилось, не без основания, что у Олега несомненные способности к изучению языков. Сначала я была на седьмом небе от счастья (ура, он будет приходить к нам домой!), но в первый же раз Малышев явился на урок вместе с Лариской. Еле-еле выдержав полтора часа занятий, которые показались мне вечностью, я впервые в жизни поссорилась с мамой.

Сначала я попросила ее отказать Ларисе, но она сказала, что это не мое дело, и что «девочка, конечно, послабее Малышева, но тоже не без способностей». После этих слов я закатила настоящую истерику, не в силах ничего объяснить, но и слез сдержать не в состоянии. Со словами: «Уеду обратно к бабушке!» я скрылась в своей комнате и долго всхлипывала в подушку, пока не уснула. Когда я проснулась, был уже вечер, на улице было темно, сквозь неплотно закрытую дверь до меня доносились голоса родителей.

– Ты не представляешь, какой «бенц» сегодня Сашка мне устроила! – с удивленным возмущением пересказывала мама события прошедшего дня.

– Лида, ты преувеличиваешь, она мягкая и послушная девочка, наверное, вы просто не так поняли друг друга… – пытался защитить меня отец.

– Нет, я прекрасно все поняла: она сама не занимается, как следует, и не хочет, чтобы другие занимались, и знали язык лучше нее! – не сдавалась мама.

– Да она просто ревнует! – вдруг догадался папа.

– Меня к этой девочке?! – в изумлении повысила голос мама.

– Да не тебя, а Малышева! Кажется, она влюбилась в Олега…

– Не может быть, она еще ребенок! – мамин голос превратился в звенящий шепот.

– Может-может. И ревнивая – в тебя, – усмехнулся отец.

– Когда это я тебя ревновала? – с плохо скрываемой досадой спросила мама, но даже я понимала, что он попал в точку.

– А кто на новогоднем вечере… – тут заскрипели половицы под ногами отца, он плотно прикрыл мою дверь, и больше я ничего не слышала.

Утром никто из нас не упоминал о вчерашнем происшествии, но с тех пор я практически перестала учить английский, возненавидев все иностранные языки, вместе взятые, и таким образом выражая свой протест против маминого решения. Олег же с Ларисой продолжали заниматься, особенно старался Малышев.

Он очень старался. К концу десятого класса он уже прилично знал и английский, и французский, и только моя мама и сам Олег знали, чего ему это стоило. Он сильно изменился за это время, и внутренне, и внешне: высокий, спортивный он всегда выглядел немного взрослее ровесников, но тут произошли какие-то неуловимые качественные изменения – про себя я решила, что Малышев стал … пижоном. Нет, это не значит, что он натянул брюки-дудочки, да у него и возможностей таких не было – отец Олега был инвалидом войны, мать работала на местной перчаточной фабрике. В старом синем свитере с аккуратными кожаными заплатами на локтях он выглядел так же, как потом в костюме от Brioni – ведь дело не столько в одежде, сколько в умении ее носить.

Но не одна я оценила, каким красавцем стал Малышев, Лариска тоже стала смотреть на него совершенно другими глазами. Изменили свое отношение к нему и ее родители: одно дело дружба с Ваней – тут Олегу были рады всей душой, ну как же, такой хороший мальчик, крепкий физически, и при этом не хулиган, да еще и учится неплохо. И совсем другое дело любовь к Ларисе – по мнению старшего Огородникова, дочь могла рассчитывать на лучшую партию, так что в качестве потенциального зятя Олег его решительно не устраивал. Но Малышев не сдавался, он всегда был упорным парнем. И уж если он поставил себе цель – вырваться из нашего уютного, но абсолютно провинциального городка на мировые просторы, то добьется такого положения, что в доме Огородниковых снова станет желанным гостем.

Моя мама знала свое дело: Малышев поступил в институт военных переводчиков. Лариса – в педагогический (по семейной традиции), на факультет изучения иностранных языков. Домой Олег приезжал нечасто, еще реже мне удавалось видеть его. Основные новости я узнавала от Наташки – Лариса появлялась дома чаще, но эти вести из Москвы не оставляли мне особой надежды. Промаявшись с год, я сумела сосредоточиться на своей собственной жизни: стала больше общаться с одноклассниками, начала заниматься спортом, да и своему внешнему виду стала уделять гораздо больше внимания. Мои поначалу неуклюжие попытки самосовершенствования нашли горячую поддержку у мамы, и в результате к моменту своего выпускного вечера я могла бы составить достойную конкуренцию Киске.

Я была повыше Ларисы, с менее выраженными формами – и грудь поменьше, и бедра уже, но зато ноги были длиннее, а распущенные почти до пояса волосы добавляли женственности. Мода изменилась, и мой выпускной наряд состоял из маленького кружевного платья-рубашки, сшитого мамой при моем посильном участии, и белых лаковых туфелек на плоской подошве. Довольно значительное расстояние между платьем и туфлями заполняли мои ноги (вот тут было, чем гордиться), облаченные в белые колготки. В общем, я вполне годилась на роль Принцессы, но место Принца осталось вакантным – Малышев в этом представлении не участвовал.

На следующий день после выпускного я сказала родителям, что собираюсь подавать документы на вечернее отделение в автодорожный институт, один из факультетов которого базировался в НИИ, где работал отец. Папа с мамой были в ужасе: в моем аттестате была всего одна четверка – по английскому (с учетом «цеховой» солидарности меньше мне поставить не могли, да я и знала на «4» – «читаю и перевожу со словарем»), поэтому все считали, что я буду поступать в университет. Это был второй «бенц» в нашей семье, устроенный теперь уже родителями. Но я не сдавалась: только так я могла сохранить возможность встречаться с Малышевым – оставаясь в нашем городе, в нашем общем доме. Я знала, что если уеду в Москву, то потеряю Олега навсегда. В течение недели папа и мама вместе и по очереди пытались меня образумить, но я твердо стояла на своем. Наконец отец дрогнул: «Пусть поступает, как считает нужным». Мама всхлипнула: «Что ты говоришь, Коля! Она же сломает себе жизнь!». Я молча ждала окончательного вердикта. Отец обнял маму за плечи: «А ты хочешь, чтобы МЫ сломали ей жизнь? В конце концов, свои ошибки человеку иногда удается исправить, чужие – почти никогда».

Так началась моя взрослая жизнь: вечерами я училась, а днем работала в лаборатории, куда меня устроил отец со словами: «Смотри, Сашка, не позорь мою фамилию!» Я выкладывалась по полной, чтобы не позорить. Времени свободного почти совсем не оставалось, и даже с Наташкой, которая не прошла по конкурсу в мединститут и тоже осталась в городе, мы виделись нечасто. Приближался Новый год. Однажды вечером, в самый разгар первой сессии, когда я готовилась к экзаменам в читальном зале городской библиотеки (там у меня получалось лучше, чем дома – ничего не отвлекало), туда влетела моя подружка.

Прямо в шубке и валенках, на ходу стряхивая снег с меховой ушанки, не обращая внимания на замечание разгневанной библиотекарши – все-таки здание бывшего дворянского собрания обязывало к соблюдению определенных норм поведения, подружка вытащила меня на лестницу. «Лариска выходит замуж! На Новый год будет свадьба! В ресторане «Прага», ты представляешь?!» – одним духом выпалила Наташка. Я молча опустилась на широкую ступень парадной лестницы и, привалившись к дубовым перилам, безнадежно прошептала: «За Малышева?». Наташка посмотрела на меня с укоризной: «Да нет же! Неужели бы я… Нет, она выходит за москвича, за Бориса Ремизова, он заканчивает институт международных отношений…» – продолжала она, но я уже ничего больше не слышала. Не помня себя от счастья, выбежала на улицу, тут же поскользнулась, упала в пушистый мягкий сугроб, и, глядя, как кружатся в неверном свете фонаря хлопья снега, все повторяла про себя: «Он мой! Он мой! Он мой!»

Малышев приехал вечером тридцать первого, Новый год тихо встречал дома, с родителями. На следующий день он зашел поздравить нас с праздником, и, увидев его осунувшееся, измученное лицо, я устыдилась своей радости. Где-то в глубине моей души жалость к Олегу вступила в короткую и яростную схватку с ревностью к Киске, и жалость победила. Преодолев природную застенчивость, я проявляла чудеса гостеприимства, но Малышев, казалось, не замечал ничего – ни елки под самый потолок, ни праздничного торта, ни нового платья, сшитого мною собственными руками из бархатной скатерти, ни моих блестящих распущенных волос. Пока мы с папой готовили чай, Олег и мама говорили о чем-то вполголоса, сидя на диване под елкой. Потом Малышев выпил чай и стал прощаться. Я пошла закрыть за ним дверь и так и осталась стоять в холодной прихожей, слушая, как затихает звук скрипящего под его ногами снега, пока не почувствовала на своем плече теплую руку отца: «Подожди, дочь, должно пройти время…». И я стала ждать.

Весной Малышев с отличием защитил диплом и уехал на стажировку. Я окончила первый курс без особых проблем, да и вообще, моя студенческая жизнь не была перегружена событиями. Все мы, студенты-вечерники, были знакомы друг с другом еще со школьных времен, так что круг общения почти не изменился, однако изменились отношения внутри него. Девочек было меньше – вуз-то технический, может быть, поэтому, а, может быть, я действительно стала привлекать мужское внимание, но только вокруг моей персоны все время, как теперь говорят, «тусовались» мальчишки. Поначалу отсутствие у меня постоянной привязанности давало надежду каждому из них, но очень скоро каждый понимал, что дальше приятельских отношений дело не пойдет. Однако из тех, кого это устраивало, собралась неплохая компания. А тут еще после очередной инвентаризации в институте списали рассохшийся фанерный стол для пинг-понга, и мне удалось уговорить отца забрать его в наш двор. Кто-то из ребят раздобыл сетку и шарики, кто-то принес ракетки, и у нас получился свой «теннисный клуб».

Почти каждый вечер после работы, если позволяла погода, мы играли до темноты, а летние вечера длинные. В результате к середине лета я уже играла очень и очень прилично (все-таки дело происходило в моем дворе), а поскольку игра шла навылет, то проводила у стола достаточно много времени. И я решила, что пора обзавестись теннисной формой. В те времена покупка теннисных туфель была проблемой, так что пришлось обойтись белыми полукедами, которые я надевала «на босу ногу», а вся остальная экипировка стала плодом моей «дизайнерской» фантазии. К этому времени я уже овладела искусством кройки и шитья в такой степени, что никто не мог больше контролировать длину моих юбок и ширину моих брюк. Поэтому из белой полотняной юбки, которую мама не носила из-за масляного пятна на подоле, я лихо выкроила шорты, а из подаренной кем-то из друзей отцу тельняшки вырезала себе майку. После стирки, оказавшейся чересчур тщательной, оба изделия изрядно подсели, так что выходить в этом наряде за пределы двора я не рисковала, но играть было удобно, да и ноги загорали по всей длине, что меня устраивало.

Надо сказать, что моя спортивная форма еще больше сплотила членов нашего «клуба», даже в выходные дни мы стали делить свободное время между купанием и настольным теннисом. В один из таких дней по дороге с пляжа мальчишки купили трехлитровую банку «жигулевского» и полкило снетков, так что проигравший мог рассчитывать на утешительный приз в виде стакана пива со скромной закуской. Возможно, именно благодаря этому обстоятельству партию за партией выигрывала я.

Разгоряченная, с румянцем во всю щеку и потемневшей от пота челкой, я готовилась расправиться с очередным соперником последней подачей, когда за моей спиной скрипнула тяжелая калитка. Рука моя дрогнула, шарик упал под стол, я нагнулась за ним (это упражнение наша учительница физкультуры называла «наклон вперед, не сгибать колени, достать ладонями пола»), а когда выпрямилась и оглянулась, то увидела … Олега. В темно-синих джинсах, кипельно белой футболке, подчеркивавшей его иностранный загар, и какой-то дурацкой соломенной шляпе на затылке Олег стоял, смотрел на меня и улыбался во весь рот: «Ну, здравствуй, … Детка!» «Наконец-то, закоротило!» – с запоздалым раскаянием подумав о своих шортах и заливаясь краской смущения, со злостью подумала я. Совсем не так я представляла нашу встречу после долгой разлуки! Однако сомневаться в реакции Малышева не приходилось, хотя, конечно, «девушке из хорошей семьи» в те времена и в голову не должны были приходить такие мысли. Но не зря же я дружила с дочерью врача…

Олег заменил у стола проигравшего, и снова понеслась игра. Постепенно мои приятели покинули двор: то ли пиво закончилось, то ли они почувствовали себя лишними, но мы с Малышевым остались вдвоем. Олег играл хорошо, и скоро я совершенно выбилась из сил, однако сдаваться не собиралась. Уже вечерело, когда мы, наконец, прекратили игру, и решили пойти искупаться. На новый пляж, за мостом, куда мы обычно ходили всей компанией, добираться было далековато, и Малышев предложил пойти на старый, до которого от нашего дома было рукой подать. Прямо за колокольней надо было спуститься по деревянной лестнице, и дальше к реке бежала тропка через всю пойму, превращенную местным совхозным руководством в огромное капустное поле – ничего другое там не вызревало, морковь, репу и даже свеклу местная ребятня уничтожала на корню.

Солнце почти село, когда мы подошли к реке, на берегу никого не было, и только далеко, на той стороне, без устали носились ласточки-береговушки возле своих гнезд в песчаном прибрежном обрыве. Пахло летней вечерней водой, теплой и свежей, и Олег предложил переплыть на ту сторону, где еще желтела в закатных лучах узкая полоска песка. Я согласилась, поскольку плавала неплохо, но где-то на середине реки накопившаяся за этот необыкновенный день усталость дала себя знать, и меня начало сносить вниз по течению. «Давай, Детка! Давай!» – подбадривал меня Малышев. Я боролась с течением, как могла, но все равно мы выплыли гораздо ниже пляжа. Олег на руках вытащил меня из воды, и мы рухнули в высокую траву заливного луга. После первого же поцелуя я была готова на все – честно говоря, я, как пионерка, была всегда готова, но надо было знать Малышева: он должен был сначала попросить моей руки у родителей, особенно у мамы. Но все равно, не было в моей жизни счастливее дня, чем то длинное летнее воскресенье…

Городок наш был маленьким, а жених мой – человеком военным, так что вместо положенного по закону месяца нас расписали через две недели. Свадьбы практически не было – так, скромные посиделки в саду с родителями и свидетелями, зато на следующий день мы улетели в Крым. Не знаю, как удалось отцу переоформить на меня полагавшуюся ему путевку в военный санаторий, но мы с Олегом оказались в Алуште в самый разгар бархатного сезона. Нас поселили в одном из старых корпусов в глубине сказочно красивого парка, правда, из удобств в номере был только умывальник, но это было неважно – даже в сверкающем новом ослепительно белом корпусе воду по крымскому обычаю давали по часам.

На скрытой в тени старых акаций деревянной лоджии стояли плетеные кресла, а почти все пространство скромного номера занимала кровать, застеленная жестким от избытка крахмала бельем – наше первое брачное ложе. Я поняла, что приятно удивила Малышева: я ничего не боялась и ничего не стеснялась – я любила его. Да и знакомство с некоторыми книгами из библиотеки доктора Огородникова сыграло свою роль, не напрасно мы с Наташкой, вооружившись толстенным мюллеровским словарем под насмешливым взглядом Киски: «Вам-то это зачем?!», трудолюбиво изучали азы техники секса, стараясь сопоставить загадочные картинки с английским текстом: каждые двадцать слов – знакомый артикль!

Крым – волшебная страна, и ничего не было удивительного в том, что наш слегка укороченный санаторно-медовый месяц был похож на сказку: теплое море, уже по-осеннему нежное солнце, хрустально чистый воздух и поспевающий матовый виноград, который продавался на каждом шагу за копейки. И чудо все-таки произошло: Малышев по-настоящему влюбился в меня! Словно диковинное растение под тропическим солнцем, его любовь росла и крепла не по дням, а по часам, я чувствовала это по его взглядам, прикосновениям, и даже по его дыханию, которое иногда замирало в отчетливой тишине южной ночи. Вместе с любовью у него появилось забавлявшее меня чувство собственника: на пляже он был готов загораживать меня газетой от взглядов окружающих, особенно мужчин. А взгляды эти, надо сказать, становились все более пристальными, по мере того, как покрывались золотистым крымским загаром мои ноги и выгорали на солнце и без того светлые пряди длинных волос…

Когда мы вернулись домой, Малышев получил предложение, от которого, как теперь принято говорить, было невозможно отказаться – поступить в Академию Советской Армии. Надо сказать, что в те времена добровольцев в разведку не брали, но кадры подбирали очень и очень тщательно: красный диплом, отличное знание языка, и, самое главное, необыкновенная коммуникабельность Олега не остались незамеченными. Нет необходимости объяснять, что для мальчика из маленького подмосковного городка это была блестящая возможность. Я довольно быстро перевелась на дневное отделение, и мы переехали в Москву.

После недолгих поисков нам удалось снять двухкомнатную квартиру в районе Октябрьского поля в одном из тех трехэтажных домов, что строили немецкие военнопленные. Конечно, с нашими доходами это была непозволительная роскошь, но мне было удобно добираться до института, а уж про Малышева и говорить нечего. Деньгами помогали мои родители, потом я устроилась работать на кафедру лаборанткой, Олег подрабатывал переводами, так что концы с концами мы сводили. Больше того, мы даже позволяли себе вести вполне светскую жизнь: ходили в театры, на выставки, иногда в рестораны. Как многие молодые пары, которые только что зажили «собственным домом», мы любили приглашать друзей, моих однокурсников, сослуживцев Олега, да и нас охотно звали в гости.

Я довольно быстро вписалась в ряды столичных модниц – времена были аскетичные, и с моей фигурой, которая в условиях самостоятельного ведения домашнего хозяйства стремительно приближалась к совершенству, порой достаточно было узкой черной юбки, черного свитера и пары хороших туфель. По части одежды я справлялась собственными силами – так в результате приложенных усилий юбка сидела на бедрах как влитая, а свитер придавал недостающий объем груди, бельем и косметикой меня поддерживала мама, а обувью баловал Малышев. Он гордился мной, и с удовольствием таскал с собой везде, где только можно было появиться с женой. В один из таких вечеров мы и оказались в гостях у Ремизовых.

Все произошло совершенно случайно: мы были приглашены в гости к одному из коллег мужа и уже собирались выйти из дома, когда раздался звонок, и в результате недолгих переговоров Малышев объявил, что планы резко изменились, и мы едем на новоселье к каким-то знакомым его приятеля. Я, конечно, сказала, что это безумие – отправляться в гости к совершенно чужим людям, но Олег заявил, что не допустит такой вопиющей несправедливости, чтобы его молодая и красивая жена коротала дома субботний вечер, потому что «очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь». И что слой «выездных» довольно тонок, поэтому все раньше или позже становятся знакомыми знакомых, и, что, в конце концов, это его работа – находить контакт с незнакомыми людьми, и, вообще, он не может отказать себе в удовольствии нанести визит в дом окнами на МИД. Тут я, вопреки здравому смыслу, сдалась, и мы все-таки поехали. Теперь мне кажется, что именно в тот вечер легкое дуновение нашего безрассудства посеяло бурю, разметавшую потом всю нашу жизнь.

Дом, в который мы направлялись, действительно находился в непосредственной близости от Смоленской площади, но заветную высотку из окон видно не было – был виден Бородинский мост, что, на мой взгляд, не умаляло достоинств новой квартиры. Дверь нам открыл высокий симпатичный молодой человек совершенно импортного вида в немыслимо модных очках: «Борис, хозяин этого жилища!». Какая-то тень пробежала по лицу Малышева, мне показалось, что сейчас он скажет: «Извините, мы ошиблись адресом», но тут в прихожую выглянула … Киска! Все, назад дороги не было. Малышев засиял самой обворожительной из своих улыбок: «Какая приятная неожиданность! Мы, оказывается, с детства знакомы с вашей женой! Как тесен мир!». Только полчаса назад он уверял меня, что слой тонок, а теперь ему, оказывается, уже мир тесен, однако выбора у меня не было – надо было поддержать Олега, и, что называется, с распростертыми объятиями: «Лариса, вот это встреча!» я устремилась к домашнему очагу Киски.

Очаг, безусловно, производил впечатление: и сама квартира, и ее обстановка. Дом был новый, с непривычной по тем временам планировкой: квартира однокомнатная, но довольно просторная, с нишей для имитации спальни и большой кухней, пространство которой очень рационально заполняла встроенная мебель. В комнате блистала девственной полировкой и приятно пахла новенькая, абсолютно дефицитная «стенка», а в нише раскинулся необъятный диван с манящей бархатистой обивкой. Приглушенный мягкий свет, сервис-бой со всевозможными напитками, звон хрусталя в руках молодых, приятных, как говорится, «во всех отношениях» гостей, хорошая музыка – нечто подобное я могла видеть только в кино, так что выразить свое искреннее восхищение Ларисе мне труда не составило.

Но, видимо, чего-то не доставало в моих словах, или тон мой Киску не устроил, поэтому с предложением помыть руки она завела меня в ванную. Замурованная наглухо в сверкающий кафель ванна, красивой формы раковина и хромированная сталь смесителя – все это великолепие должно было сразить меня наповал, особенно по сравнению с родительским санитарным блоком в бывшем амбаре-гараже, но я устояла! И вообще, у меня же Малышев! Все остальное не имело значения…

Мы с Ларисой обменялись новостями из Энска, одарили друг друга парой светских комплиментов – ну еще бы, теперь мы обе замужние дамы, и вернулись к гостям. И тут я почувствовала, что атмосфера в гостиной как-то изменилась – приобрела оттенок легкой напряженности. По тому, каким тоном Борис предложил налить мне шампанского, я поняла, что Олег в своем стремлении к шлифовке профессионального мастерства переусердствовал – как говорят актеры, перетянул одеяло на себя. Подойдя к мужу, я тихонько прошептала ему на ухо: «Это не твой дом и не твой праздник, и Киска – не твоя жена!» Он усмехнулся: «Детка, ты никак ревнуешь? Брось!», как-то ловко свернул разговор, и мы пошли танцевать.

Остаток вечера мы с мужем провели вместе, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания ни гостей, ни хозяев, но теперь наша «идиллия» не давала покоя Киске. Когда мы с Малышевым уже собирались уходить, Борис тоже вышел, провожая нас, и попытался закурить, но тут на лестничную площадку выскользнула Лариса в наброшенной на плечи дубленке, и, взяв его под руку, томно произнесла: «Не стоит, дорогой, мне это вредно!» И торжествующе глядя на меня, небрежно уронила: «Я беременна!». Итак, по очкам наша неожиданная встреча закончилась в пользу Киски: 1- 0.

Мы с Олегом медленно шли через Бородинский мост на Киевскую станцию метро. К ночи подморозило, белым пунктиром между черным небом и черной водой сыпал снег. Было скользко, и Малышев крепко держал меня под руку. Он словно не слышал последних Ларисиных слов или просто не обратил на них внимания. Коротко обернувшись назад, он бросил взгляд на дом, в котором осталась уютное гнездышко Ремизовых, и вдруг сказал: «А ты молодец, Детка! Пожалуй, я возьму тебя в разведку! И ну его, это метро, поехали на такси, а то ты совсем замерзнешь!»

В те годы улицы Москвы по ночам были почти пустыми, и скоро мы уже подъехали к нашему дому, но за это короткое время, проведенное на заднем сиденье в теплых объятьях Малышева, я согрелась настолько, что не могла остыть до самого утра. Вдохновленная сообщением Киски, в стремлении «догнать и перегнать» я превзошла самое себя, и заснули мы только под утро. Разбудил меня запах кофе – Олег стоял у кровати с кружкой в руке и хитро улыбался: «Детка, если бы я раньше знал, что мое обещание взять тебя в разведку даст такой результат! Видимо, в душе ты прирожденная разведчица, и я подумываю о присвоении тебе очередного звания …» Он еле успел увернуться от полетевшей в него подушки, и … утренний воскресный кофе мы пили за ужином.

Весной, как-то между делом, Олег сообщил мне, что он виделся с Борисом Ремизовым, и тот сказал, что Лариса родила девочку. Однако я уже ждала свою Катьку, поэтому известие о рождении дочери Ремизовых встретила спокойно и даже радостно – у Наташки теперь есть племянница! Но вот то, что Малышев общается с мужем Киски, мне почему-то совершенно не понравилось. «Ты встречался с Борисом? Зачем?» – искренне удивилась я. «Это по работе» – как обычно, когда он не хотел вдаваться в детали, ответил Олег. Но я продолжала: «Послушай, ты можешь сколько угодно дразнить меня «разведчицей», на самом деле из всех ваших «шпионских» качеств я обладаю всего лишь одним, но очень важным – у меня отличная интуиция. И она подсказывает мне, что лучше нам обоим держаться подальше от этой парочки!». Тогда муж только посмеялся над моей, как он выразился, «немотивированной нервозностью беременной женщины», и больше мы к этому разговору не возвращались.

А вскоре мне стало не до Ремизовых: осенью я родила Катерину, и все силы нашей семьи были мобилизованы на то, чтобы помочь мне окончить институт с ребенком на руках. В роли папы Малышев проявил себя самым неожиданным образом: в наших с ним отношениях нежные чувства никогда не демонстрировались в открытую – все-таки мы знали друг друга с детства, а с дочкой Олег сюсюкал так, что я даже ругалась на него иногда совершенно всерьез, опасаясь, что он избалует ребенка. Он не спускал ее с рук, когда бывал дома, вставал к ней по ночам, как-то умудрялся доставать импортные детские вещи, игрушки, и даже купил для Катьки в валютном магазине непромокаемые трусики, в которые вкладывался марлевый подгузник, – «памперсов» у нас тогда еще не было. Я же толком не знала, где находится наша молочная кухня, и вообще, обеспечение семьи продовольствием полностью легло на плечи мужа.

Помогали и наши родители, особенно Елизавета Матвеевна. После смерти отца Олега она с трудом приходила в себя, и рождение внучки немало способствовало ее возвращению к нормальной жизни. Свекровь практически переехала к нам, во всяком случае, то, что мне не пришлось брать «академку» в моем автодорожном – ее заслуга. Моя же мама, с одной стороны, ревновала, с другой, статус бабушки ее абсолютно не привлекал. Во-первых, она действительно была еще довольно молодой для такого почетного звания, во-вторых, отец своим отношением всячески поддерживал в ней это самоощущение, а, самое главное, выглядела она потрясающе! Если можно представить себе Мерилин Монро в образе школьной учительницы, то не будет большим преувеличением сказать, что это вылитая мама. Всегда тщательно уложенные светлые локоны, строгая белая блузка, узкая юбка «французской» длины, то есть закрывающая колено, кожаный пояс, подчеркивающий талию, и … ярко-красная помада. Когда она входила в класс, все мальчишки готовы были выучить даже китайский, только бы заслужить ее похвалу. И она – бабушка? Малышев нашел довольно удачное решение проблемы: когда мы привезли Катерину на лето в Энск, где обе бабушки оказались рядом, Олег, держа Катьку на руках и поворачиваясь вместе с ней от одной бабушки к другой, приговаривал: «Это баба Лиза, а это…» – тут он на минуту запнулся, но тут же бодро продолжил – «…Лида». Так оно и повелось – баба Лиза и Лида.

Бабушки наперебой ухаживали за нашей Катериной в четыре руки, дед тоже не оставлял ее своим вниманием, так что после того, как дочери исполнился год, я смогла реально вернуться к учебе, и как раз вовремя – надо было писать диплом. Когда я переводилась с вечернего, мне удалось сменить и факультет: в Энске у меня не было выбора, а в Москве я стала учиться на «строительстве мостов и туннелей» – меня, конечно, интересовали мосты.

Еще в детстве в какой-то из умных книжек «для школьного возраста», которые в нашей городской библиотеке давали прочитать «в нагрузку» к художественным и при попытке вернуть непременно спрашивали содержание, я прочитала, что мост – это единственное высокотехнологичное творение рук человеческих в области строительства, которое не наносит ущерба окружающей среде. Мост, с которого я впервые увидела город, ставший мне по-настоящему родным, и множество других мостов, которыми мне довелось восхищаться потом, путешествуя по миру вместе с Малышевым, подтверждали правоту детской книжки. Но я чувствовала, что вряд ли мне когда-нибудь придется принимать участие в сооружении чего-либо подобного: Олега посылали в Индию, и после защиты диплома я вместе с Катькой должна была присоединиться к мужу. Так что моей единственной возможностью профессиональной реализации стала дипломная работа, и я выполнила ее на «отлично». При распределении на работу после окончания института у меня были очень хорошие предложения, но мне пришлось взять свободный диплом, чтобы отправиться «за три моря».

Однако летом везти ребенка в такой жаркий климат было рискованно (обе бабушки в один голос просили вообще оставить дочку с ними, но я не могла), так что до сентября мы с Катериной должны были пожить в Энске. Я словно вернулась в то самое время, когда в соседнем саду впервые увидела Олега: снова впереди было казавшееся бесконечным лето, и я снова тосковала по Малышеву. Но теперь рядом со мной на старом ватном одеяле, расстеленном, как прежде, под яблоней, копошилась толстая и веселая Катька. Она уже прилично говорила, правильно, почти по-взрослому строила фразы – сказывалось воспитание бабушки-учительницы, но ходила неохотно: похоже, что ребенка передавали с рук на руки, и двигаться самостоятельно у Кати просто не возникало необходимости.

Вознамерившись исправить это дело, я решила, что мы с дочкой будем каждый день ходить на пляж, там она у меня и бегать, и плавать научиться. Папа одобрил мою затею и помог оборудовать транспортное средство: снял со старой коляски сиденье со спинкой, и прикрепил его на видавший виды велосипед Малышева вместо багажника. Катька сначала капризничала: ей не нравились ремни безопасности, но быстро привыкла, и даже полюбила наши велосипедные прогулки. А купаться она любила всегда, с самого рождения, воды не боялась, короче говоря, на пляже мне приходилось не спускать с нее глаз ни на секунду, за исключением того короткого времени, когда она спала. Тогда я могла немного поплавать, и пообщаться с окружающими: все-таки это был город моего детства, и знакомых всегда можно было найти.

Обычно мы с Катькой устраивались подальше от воды, под раскидистой ветлой, откуда хорошо был виден весь пляж, включая волейбольную площадку. В свое время я провела здесь немало часов, наблюдая за тем, как классно играет Малышев, как вытягивается в прыжке с криком «Блок!» его крепкое загорелое тело, и даже легкая, спортивная кривизна его ног вызывала у меня восхищение. Кстати, до сих пор мне именно такое сложение кажется сексуально привлекательным.

Однажды, с трудом вытащив своего «водоплавающего» ребенка из реки, я вернулась на наше любимое место и с удивлением обнаружила, что в тени дерева стоит сверкающая бежевая «Волга», а рядом на обширном пледе разместилось семейство Ремизовых в полном составе: Борис читал какую-то книгу, Лариса что-то вязала, и неподалеку играла их дочка, трудолюбиво наполняя песком яркое пластмассовое ведерко. Вот это встреча! Признаться, я предпочла бы ее избежать, на какую-то секунду мне показалось, что Лариса – тоже, но было уже поздно, поэтому мы демонстративно-радостно поприветствовали друг друга, и, как жена дипломата, Киска первая начала светскую беседу.

– Ты что, купаешь ребенка в реке?! – удивленно спросила она с легкой гримаской брезгливости.

– Конечно, вода же теплая! А что ты так удивляешься? Мы с тобой выросли на этой речке. И потом, твой папа всегда говорил, что ребенку полезно съесть определенное количество «грязи», чтобы имунная система сформировалась должным образом, – с этими словами я посмотрела на Иришу, которая на фоне моей загорелой Катерины казалась хрупкой и белокожей, впрочем, в песке девчонки возились с одинаковым энтузиазмом.

– Но мы собираемся ехать отдыхать на море, для Ириши это существенная перемена климата, хотелось бы избежать осложнений, – словно ища поддержки, Лариса оглянулась на мужа.

– Нам с Катькой тоже предстоит перемена климата, потому что Олег в Индии, – недолго думая, ляпнула я, и, не обращая внимания на то, как вытянулось лицо Бориса, продолжила, – и осенью мы полетим к нему.

Конец моей фразы утонул в неожиданном раскате грома, и тут, заглушая звук приближающейся грозы, раздался детский плач. Мы с Ларисой, как по команде, повернули головы к нашим чадам: вся в слезах, с совком в руке, Ириша подбежала к Киске, уткнулась ей в грудь, и, всхлипывая, стала что-то лепетать. Я ничего не могла понять, и строго посмотрела на Катю. Она вылезла из кучи песка, в которую превратился Иришин кулич, виновато посмотрела на меня и сказала: «Я упала, мама!» Потом отряхнула песок со своей толстой попы, обтянутой полосатыми трусиками, и добавила, обращаясь к Ирише и звонко перекатывая во рту недавно освоенный звук: «Прости меня!»

Неловкую ситуацию разрядили крупные капли дождя – надо было собираться. Пока я одевала дочку и упаковывала наши пляжные пожитки, Ремизовы быстро свернули свой плед вместе со всем содержимым, сели в машину, и, вежливо попрощавшись со мной, уехали. Я, раскрыв от изумления рот, осталась с ребенком под проливным дождем. Завернув Катерину в полотенце, я усадила ее на велосипед, и повела его за руль вдоль шоссе: ехать по мокрому асфальту с ребенком за спиной я не решилась. Конечно, если бы Малышев служил в Зажопинских Выселках, или если бы Катька не так бойко говорила, или хотя бы она была старше Ириши, тогда, может быть, Борис и решился бы осквернить багажник своей новенькой «Волги» старым велосипедом Олега, а так… Я шла и думала о том, как же мне теперь общаться с этими людьми, если мы снова встретимся? И от души надеялась, что в ближайшем будущем этого не случится.

Ни я, ни Катерина не заболели – не такие мы люди, да и ежедневные купания сделали свое полезное дело, и в первых числах сентября мы, как и собирались, улетели в Индию. Так началось мое кругосветное путешествие.

…В Лужники я приехала слишком рано – Ксюша еще была на корте, и ее тренер, Сергей Иванович, сказал, что ему пришлось задержать начало занятия, поскольку в Дружбе проводятся соревнования, и свободных площадок мало, так что ребенка можно будет забрать только через полчаса. Я поставила джип рядом с парапетом, совсем близко к воде, и вылезла из машины. Мне вообще нравятся московские набережные – у реки сходит на «нет» суета мегаполиса, а уж здесь, в петле Лужнецкой, в жаркий летний полдень царил невозможный для центра Москвы покой. По реке неспешно скользил белый речной трамвайчик, на том берегу зеленел Нескучный сад, а из-за монументальной ограды стадиона доносились звуки ритмичных теннисных ударов. В тени эстакад Дружбы под присмотром скучающего охранника прятались от зноя иномарки, в то время как их хозяева совершенствовали свое спортивное мастерство на залитых солнцем кортах. И вдруг раздался истеричный мужской крик: «Как ты играл! Это г…, а не теннис! На тебя же смотреть невозможно!»

Я обернулась: толстый мужик в мокрой от пота рубашке и мальчик лет десяти с зачехленной ракеткой стояли возле припаркованной у самого забора скромной серебристой «Мицубиши-ланцер». На «Паджеро», видимо, должен был заработать в недалеком будущем юный теннисист, но пока пацан проиграл соревнования и теперь, опустив голову, обреченно слушал «назидания» папаши. Тот между тем, исчерпав свой небогатый словарный запас и не в силах смирить «праведный гнев», перешел на мат. Руки мужика тряслись от возбуждения, открывая дверь машины, он выронил ключи, и, больше не сдерживаясь, со всего размаху ударил мальчика по затылку! Этого я уже вынести не могла и бросилась к своей машине. Взревел трехлитровый двигатель «мерса», дипломатично отвернулся охранник, и через мгновение, вдавив педаль тормоза в пол, я остановила джип в трех сантиметрах от пластмассового бампера нежной «японки».

«Слушай, ты, м…к, – после только что увиденного и услышанного я не стеснялась в выражениях, – если еще раз посмеешь поднять руку на сына, то будешь выковыривать свою «мыльницу» из ограды! И в страховой компании придется объяснять, что ты газ-тормоз перепутал, потому что на моем «кенгурине» следа не останется, а свидетелей нет!» Охранник по-прежнему стоял к нам спиной. Мужик побледнел, как-то сразу уменьшился в объеме, хотел что-то возразить, а, скорее всего, послать меня подальше, но, посмотрев на стоявший в опасной близости джип, молча посадил сына в машину, и сам тоже сел за руль, но двигатель не заводил. Я дала задний ход, «Мицубиши» мгновенно тронулась с места, и, проскользнув мимо моего «геленда», быстро скрылась из вида. И снова тишина вокруг, только я никак не могла успокоиться…

Зачем я ввязалась?! Что будет с мальчиком дома? И вообще, что можно изменить такой ситуации? Ведь это не отцовское тщеславие, не амбиции родителя несостоявшегося теннисного гения двигали рукой, щедро отвесившей сыну подзатыльник, – это ДЕНЬГИ. Деньги, которые этот горе-бизнесмен вкладывает в сына, в надежде получить в будущем значительные дивиденды. И ведь он не один такой, которому вдруг появившиеся в нашей не знавшей их магической власти стране ДЕНЬГИ начисто «снесли башню». Их много, адептов новой религии – поклонников «золотого тельца». Одни превращаются в трудоголиков в бесплодной попытке заработать состояние честным путем, другие экономят до абсурда на всем, включая жену и детей, третьи в надежде получить легкие деньги пускаются в сомнительные предприятия, заканчивающиеся, как правило, крахом, четвертые проигрывают последнее, пятые просто воруют. «Имя им – легион». Но если кому-то из них вдруг удается сорвать куш, то «башню сносит» все равно. Далеко ходить не надо: мой бывший зять яркий тому пример…

Катерина вышла замуж сразу после окончания института: ее ненаглядного Гришу посылали служить на север, в какой-то поселок со страшным для материнского слуха названием Снежный. Она, как декабристка, собиралась с ним, так что откладывать свадьбу было больше нельзя, и мне пришлось согласиться, хотя выбор дочери я не одобряла. Но мои родители тоже поначалу были не в восторге от Малышева, так что особенно упорствовать я не могла, но и смириться было тяжело. Моя девочка, умница (Иняз с отличием, французский, практически, как родной, потому что папины, а, может, и бабушкины, гены плюс детство, проведенное в Женеве), красавица (а она действительно красавица, лицо не такое правильное, как у меня, но очень выразительной лепки: высокие скулы Малышева, чуть шире обыкновенного расставленные глаза, короткий прямой нос, и изящный рисунок губ, с легкостью превращающихся в причудливый завиток улыбки) – и досталась этому высокому длинноносому парню с глазами шального цыгана. Жизнь в Снежном не прошла для Кати даром – первая беременность закончилась выкидышем, и, когда они с Григорием вернулись, ей пришлось серьезно лечиться, прежде чем родилась долгожданная Дашка.

В начале перестройки мой зять вместе со своим приятелем организовал фирму типа «купи-продай», каких в ту пору было множество, но, видимо, я недооценивала Гришину практическую сметку, поскольку сама начисто лишена таковой, так как дела у них неожиданно пошли в гору, и вскоре появилась и машина, и квартира, и приличная дача. Катя уволилась с работы, занималась ребенком, домом, стала посещать спортклуб, пошла учиться на какие-то непонятные курсы сомелье. Словом, все было просто прекрасно, пока однажды, возвратившись домой в неурочный час, она не застала своего горячо любимого мужа в объятьях сразу двух «девушек». Катерина забрала Дашку и вернулась ко мне.

Гришка клялся, что любит жену, что не может жить без дочери, на коленях просил прощенья, но Катя не смогла простить, хотя я взяла сторону зятя и тоже старалась примирить их. Но все было напрасно, и семьи не стало, хотя Григорий еще долго не давал развода. Впрочем, причиной тому была не только любовь к Катерине и собственному ребенку, как я, наивная, считала – в 98-ом он потерял почти все, делить с женой стало нечего, и тут, наконец-то, они развелись. Но, даже став свободной, Катя больше не вышла замуж, после пережитого у нее появилось стойкое чувство презрения к мужчинам. И еще – к деньгам. И в тех, и в других не было недостатка: она по-прежнему была очень красива и прилично зарабатывала, но теперь Катерина с пугающей меня легкостью расставалась и с первыми, и со вторыми…

«Я – молодчина!» – звонкий голос Ксюши отвлек меня от невеселых воспоминаний. Раскрасневшаяся после игры, девочка смотрела на меня сияющими глазами: «Сергей Иванович так сказал!». Ее тренер не упускал случая пообщаться со мной, проявляя ко мне то особенное внимание, которое не должно было бы оставить равнодушной любую женщину – ну, еще бы, здоровый симпатичный мужик, умный (кажется, со степенью: в прошлой жизни, до «революции», он был физиком), обаятельный, стильный и даже свободный! Но меня это никогда особенно не волновало: учитывая род занятий, можно представить, насколько широк круг его знакомых женского пола, причем большинство из них гораздо моложе меня. Как говорится, профессия теннисного инструктора обязывает. Единственное, что хоть в какой-то мере привлекало мое внимание, это легкая, спортивная кривизна его ног, но это было все, что напоминало в нем Малышева… Тем не менее, общаться с ним было приятно, и между нами установились вполне приятельские отношения. «Отлично выглядите!» – с этими словами Сергей передал мне «из рук в руки» Ксению и ослепительно улыбнулся на прощанье. Я устроила ребенка на заднем сиденье джипа, бросила в багажник ее тренировочную сумку с ракеткой, и мы помчались прочь из раскаленного города, пока его не замуровали автомобильные пробки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.