# Алексей Ваямретыл – лежащий на быстрой воде. Путь преданного своему хозяину камчатского самурая

Александр Северодонецкий

Это новый роман знаменитого камчатского автора об Алексее Ваямретыле и о камчатском самурае, прототип которого действительно жил на Камчатке, и автор пытается понять его мысли и понять его такую короткую жизнь, сличая и изучая её как бы под неким электронным микроскопом, это длинный рассказ автора о событиях, участником которых был сам автор живя 37 лет на Камчатском полуострове и это могут быть его беглые воспоминания об людях Камчатки, их особых традиционных камчадалов нравах и об их жизни.

«…И снова, как и ранее, посвящаю моей незабвенной,

моей вдохновительнице, моей родной матери,

поставившей меня на ноги и взрастившей на этой Земле,

ей – Евфросинии Ивановне а также и еще моей такой любимой

жене Наталии Васильевне, её такому особому женскому терпению

и трепетной её любви…»


"Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет.

Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий.

Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет."

## Глава 1. Сильно ощетинившаяся и злая камчатская росомаха.

Коричневая камчатская росомаха зверь хищный и дикий, а еще он вечный здешний одиночка. Этот зверь с тяжелой судьбой, питающийся часто падалью или тем, что останется со стола полноправного хозяина здешних мест камчатского бурого медведя. Но вот с приходом заморозков, когда здешние умки или все здешние медведи попрячутся по своим просторным и теплым, обустроенным еще с лета берлогам у росомахи наступают самые грустные, самые трудные времена здешнего на камчатке на снегу её полного одиночества. Даже соплеменники её – другие росомахи ей тогда не помощники. Лапы у неё какие-то по-особенному короткие. Догнать ей быструю на ногу дичь здесь в тундре ох как трудно. И того же зайца, да и лису, и маленькую но такую по тундровому ароматно-вкусную куропатку или чтобы еще справиться с отяжелевшей под осень чайкой, да и, как её здесь в тундре на слепящем снегу еще теперь вот зимой и сыскать ей еще.

Лисица, так та ведь такая хитрая.

Заяц, так тот такой быстрый, и следы свои как-бы незамысловато но умело он сам путает, что не возможно понять, куда же он вот сейчас буквально на твоих глазах скакнул, чиркнув коротким хвостиком перед твоим все чующим носом.

А, уж белая куропатка, с заманчивым черным клювиком и черными тремя перышками на её лапках и еще такими же приметными перышками у её хвостика, так та, если, что ей угрожает и сразу же встает как говорят на своё крыло, легко она встает на него и прекрасно ведь она летает, трепеща своими короткими крыльями, что пух и снег в такие моменты летит во все стороны, и как её тогда поймать здешней такой оголодалой росомахе.

Ну, а вот здешний черный, воспетый в местных легендах божественный ворон – Кутх, так того не тронь по природе его никогда, тот ведь с тополя своего высокого всё далеко видит, и сидит себе на одиноком тополе он или на вековой восьмисотлетней здешней лиственнице, и внимательно блюдёт, как все здесь на камчатской земле, как все звери и как все люди живут да как они все поживают, чтобы нам затем об этом рассказать и поведать своим довольно громким карканьем, которое на морозном воздухе разносится если не на тысячу, то уж наверняка на сотни метров вокруг него.

И, вот он этот черный ворон трехсотлетний как-то нам самим рассказал, поведал о здешней жизни настоящего камчадала, истинного нымылана Алексея Ваямретыла еще и лежащего на воде, чистой воде – нилгыкин мымыл и мы попытались его долгий рассказ буквально дословно на свой часто заедающий пленку магнитофон записать и, затем в теплом кабинете долго слушали и все его повести перезаписывали, и получилось сначала вовсе небольшое сорокастраничное эссе, затем оно превратилось уже как бы само-собой в двухсот страничный рассказ, а потом уж в полновесную эту четырехсот страничную повесть, а в последующем, когда мы так вслушались в его с вороньей хрипотцой неспешный рассказ и родился этот почти семисот страничный настоящий роман вдруг ниоткуда как бы сам по себе он и созрел, которым мы и хотим поделиться с нашим внимательным и любознательным читателем, который следит за всем творчеством Александра Северодонецкого.

Здешний камчатский черный загадочный и одновременно волшебный божественный камчатский ворон он еще и такой зоркий, ему и спешить длинною зимой никуда не надо. Этим летом рыбы было так много, жирку слава Богу он давным-давно на длинную зиму поднакопил и теперь посиживай себе на веточках, да перышки свои черные спокойно перебирай, да не громко покаркивай на всех тундровых ветвейваямских обитателей, уведомляя, что это именно она такая злая росомаха идет в твою сторону и все тогда в здешней Олюторской тундре настороже. Тогда никак росомохе не подойти к дичи совсем уж не замеченной. И, тогда далеко, видящему ворону, здешнему собирателю лахтачьего жира благодарны и тот же шустрый зайчик, и хитрая лиса, и даже одинокий, отбившийся от стаи полярный волк, который не у боясь может легко сразиться сам и один со злой здешней одинокой росомахой. Но понятно, что лучше, когда их стая этих волков, когда они отважно оскалив свои острые зубы, верно стоят друг за друга и, когда их острые зубы рвут всё и вся в миг, превращая ранее дышавшее и изнури трепечущееся от страха в безжизненные отребья, превращая всю ту энергию и ту физическую нашу энтропию, которая переходила легко от одного вида к другому виду по не простой здешней севернокамчатской пищевой цепи. Для одного здешнего вида в это время, означая его неминуемую смерть и настоящую их погибель, и мгновенное катастрофическое уменьшение их энтропии буквально до нуля, так как окружающий кислород из воздуха не способен помочь сохранить саму трепетную его жизнь здесь и сейчас, а для другого временно в этот миг преуспевающего вида, в бесконечной их пищевой цепи означает полное торжество его физического превосходства и теперешней его побеждающей силы, а еще означая и, выживание даже в таких вот суровых северных здешних условиях, и еще, повышение его физической, никем не видимой нами той энергетической энтропии, которая на самом деле и является самой нашей жизнью, и является нашей борьбой, и является тем упорным, преодолением здешнего бесконечного Тихоокеанского Времени и, невероятно большущего простирающегося на тысячу километров пустоши камчатского Пространства…

Тогда, уж никакие острые зубы росомахи ей не помогут сохранить свою тонкую остистую шкуру. Да, и мех росомаший у местных камчатских народов до нынешних времен высоко он ценится. Да, и он на шапки им идет, и на отделку зимних кухлянок он естественно пригоден, и от северного ветра в стужу и в лютую пургу, и даже от инея весной их лица он легко защищает, так как ость то у неё такая длинная-предлинная, никакие снежинки в лицо тогда тебе не задуют, никакая пурга тебе затем не страшна, когда твоя кухлянка или твой красивый малахай оторочен умелыми руками твоей мамушки, твоей матушки, а то и бабушки её коричневым росомахи прочным мехом.

Давно и очень долго не ела наша камчатская здешняя росомаха и ей сегодня как-то само собой и еще как-бы повезло. Идя по берегу реки Ветвейваяма именно, у самого места впадения в реку Вывенка она случайно в снегу нашла павшую неведомо когда сороку-белобоку. И, на её росомашьем сердце такая несказанная и непередаваемая радость, такое тепло будущего вкусного обеда. … И, теперь её физическая энтропия вмиг взыграла, говоря ей, что она еще жива, что еще на недельку или даже на две можно вот набить свой подтянутый к позвоночнику животик, съев даже эти её такие не вкусные перышки, которые, давно знала росомаха хоть и не переварятся, но все же заполнят её пустой желудок и, создадут надолго для неё самой впечатление полного насыщения, как будто бы хороший жирный кусок мяса северного камчатского оленя она съела, как тогда, ранней весной в конце апреля, когда удалось ей отбить только, что рожденного каюю здесь недалеко у Хаилинских оленеводов. Да, те и не заметили, как она из-за кустов резво и в миг утащила его, пережав умело ему горло, что он и пикнуть, оповестив мать не успел. А, тот малыш еще и не брыкался, как следует, так как в её зубах его совсем недавно рожденное тело пронзила такая острая боль, что даже, как следует блеять он не успел, не успел позвать свою всегда здесь настороженную мать, готовую самой в зубы ей злой этой росомахе отдаться, лишь бы её каюю жив был, а там уж другие самки, выкормили бы его и вместе на ноги бы его поставили…

___

В это самое время вверх по реке Вывенка ехал Энковав Игорь со своим сыном семилетним Денисом Ваямретылом. Им двоим с отцом его родным также сегодня на охоте повезло. На одном из речных пригорков они, завидели одинокого дикого оленя-хора долго его выслеживали, долго тихо на лыжах своих широких подбитых мехом нерпы его тропили и, когда всё же удалось подойти на расстояние уверенного выстрела Александр Энковав споро, с одного выстрела завалил крупного хора. Денису даже не потребовалось стрелять со своего детского туго натянутого отцом лука.

Отец быстренько у раненного пулей в голову оленя на шее надрезал его подкожную вену и еще покуда сердце у того слегка билось в последних его предсмертных конвульсиях, налил в алюминиевые легкие кружки сыну и себе теплой его густой красной крови, чтобы здесь на месте удачной охоты утолить их охотничий азарт и естественно, чтобы сразу же задобрить своих многочисленных охотничьих здешних камчатских их нымыланских богов, пролив немного его парящей крови на здешний белый снег, как бы задабривая всех тех их всесильных богов, которые помогли ему так быстро и буквально с одного выстрела еще и подбить этого мясистого хора. Отец был так же сильно доволен. Теперь у них на пару недель, а то и на месяц есть свежее мясо и его семья не будет весь ноябрь голодать, а то бабка Прасковья две недели не поднималась с постеленных в пологе оленьих и медвежьих шкур и, всё говорила ему – сыну своему и единственному, что давно собралась к верхним людям, вот только бы ей кусочек печени оленя съесть, да косточками его жирными еще разок в миру этом помозговать и, тогда она готова к тем всем их нымыланским здешним верхним людям, которые, как она, полагала давно её там наверху трепетно ждали, так как уже восемьдесят второй-то годок ей был, и её такая здешняя длинная жизненная тропа давно по здешним меркам подошла к тому невероятно высокому обрыву, с которого все мы когда-то вот так враз и свалимся, или легко и скатимся, погрузившись в пучину вовсе другого временного уже не земного нашего бесконечного движения, которого мы земные люди никогда и не видели, и понятно, что не ведаем ничего путного о нём.

И, даже ведь мы не понимаем, почему одни из нас возносятся куда-то ввысь на небеса и сразу попадают в сказочный, воспетый многими поэтами в рай, а вот другие такие же, как и мы люди земные и, падают они глубоко в никому неведомую преисподнюю и в некую пучину, именно в ту неведомую нам глубокую и абсолютно темную подземную бездну, которая адом в человечеством обществе зовется и представляется нам именно таковой глубокой и даже огненной и понятно черной. Никто из здешних нымылан не знал и не ведал этого, но искренне с самого детства, когда себя осознал существом мыслящим, верил и словам бодреньких еще стариков, и немощных часто понемногу шаманивших старух, и он верил из уст в уста, передающимся по здешней тундре сказаниям и народным, неведомо кем и когда сочиненным былинам, которые родившись веками ранее и раз жили в человеческом сознании, на каком бы языке, и на каком бы диалекте сам здешний человек не говорил. Его представления о добре и о зле, его представления о потусторонней и о той особой сказочной загробной жизни, где неведомо и кто поделит наши пути-тропинки, одного направит он в настоящий рай, а других направит он в пучину черную – адом зовущуюся…

И мне понятно, что никто из нас людей земных и никогда этих разновеликих категорий не познает и, естественно при жизни земной не ощутит, что сама надежда, что сама наша вера позволяет легче и проще самим нам относиться к тем земным трудностям, которые поджидают нас везде: и на охоте, и на той же рыбалке, и просто в быту, и в нашем повседневном общении с соплеменниками, которые зачастую не понимают тебя, не знают о твоих сокровенных мыслях и о тех твоих для многих скрытых желаниях, которые не каждый может реализовать при жизни своей. Один из-за её жизни нашей невероятного быстро течения, а другой из-за своей природной лености и полного безразличия или даже из-за не умения взять от неё все те сегодняшние красоты, которыми она так богата и, которыми всегда готова с тобой поделиться. Но зачастую вот эта племенная глухота, эта племенная наша обособленность не всегда и не везде позволяют нам в полной мере раскрыться и реализовать весь тот свой потенциал, который сам Господь Бог, сам Иисус Христов в нас по рождению нашему, вкладывает и в меня, и в самое тебя.

## Глава 2. Девять знаменитых японских самурая биографические данные, которых были всегда в папке Алексея Ваямретыла: МИНАМОТО ЁСИЦУНЭ

(1159-1189 годы).

«Достижения Ёсицунэ велики. С этим не приходится спорить».

Так начинаются дневники Кудзё Канезане, которые он вел с 1185 года, сподвижника брата Ёсицунэ по имени Ёритомо и, как не странно, его непримиримого врага.

«Своим великодушием, благородством и справедливостью он должен обрести великое имя в грядущем. Только там он сможет удостоиться восхощения и стать признанным в веках», – писал Канезане.

Совершённое Ёсицунэ ритуальное самоубийство гарантировало ему почетное место, в то время, как уверения Ёритомо в верности памяти своего брата навсегда остались позорным пятном.

Отец Минамото Ёсицунэ, Минамото Ёсимото, попытался в 1159 году бросить вызов клану Тайра, но проиграл. Годом позже его убили. Тайра Киджомори пощадил его жену и детей: Ёсимото был сослан в провинцию Идзу, а его сын Ёсицунэ – в храм к северу Киото.

Ёсимото и Ёсицунэ встретились двадцать лет спустя, когда принц Мотихито призвал клан Минамото восстать против Тайра. В 1183 году Ёсинака, член клана Минамото, одержал победу над Тайра на перевале Курикара и двинулся в Киото. Но, вопреки желаниям Ёсимото, Ёсинака попытался подмять под себя клан Минамото. Ёритомо послал Ёсицунэ освободить Киото от власти Ёсинака.

В 1184 Ёсицунэ, ставший к этому времени видным военноначальником, повел свою армию, к которой присоединились его брат Нориёри и Кадживара Кагетоки, на Киото.

В ответ Ёсинака расположил свои войска на мостах Удзи и Сета, перекинутых через реку Удзи, но армия Ёсицунэ, вклинившись между ними, победила. Ёсинака попытался спастись бегством, но попал в ловушку в Авазу и, покончил жизнь самоубийством.

Заручившись поддержкой императора, Ёритомо послал Ёсицунэ и Нориёри войной на Тайра. На подходе к деревушке Ити-но-тани стоял форт. В ночной атаке Ёсицунэ взял его штурмом. Затем он послал 7 тысяч человек под командованием Дои Санехира на запад от Ити-то-Таи, а сам с оставшимися 3 тысячами взобрался на крутой обрыв, возвышавшийся над фортом. Пока внимание Тайра было отвлечено на войска Дои и Нориёри, Ёсицунэ спустился с обрыва и, зашел в тыл фронта. Тайра запаниковали и отступили к своим кораблям, стоявшим на якоре у побережья.

Сразу после победы при Ити-но-тани Ёсицунэ вернулся в Киото и до 1185 года был заместителем у Ёримото. Именно в это время стала очевидной начавшаяся распря между Ёсицунэ и Ёримото. Ёсицунэ отправился добивать в Ясима клан Тайра, приплыв туда на корабле и заставив Тайра поверить, что у него было гораздо больше войск, чем было на самом деле. Когда Тайра вышли из форта, чтобы дать открытый бой, люди Ёсицунэ смогли его поджечь. Ёсицунэ преследовал, бросившихся бежать Тайра, кульминацией этого стало грнадиозное морское сражение.

Из книги: Льюис Т., Ито Т. Самураи: путь воина (Пер. с англ. –М.: Изд. «Ниола-Пресс» 2008. с.186-187.)

___

Отец, забитого им оленя тащил с маленьким и еще слабосильным, но старающимся помочь сыном Денисом вдвоем сначала по снегу на крутой левый берег здешней реки Вывенки, где их только, поскуливая от мороза ожидали, привязанные к береговому ольховнику упряжка из пяти нартовых собак и их легкая только этой весной отцом, сделанная нарта сверкающая древесной здешней белизной, соревнуясь с блеском снега, играя на снегу и на невероятно чистом синеватом льду. Та березово-деревянная нарта, на которой вот с утра и выехали они, чтобы здесь в своих просторных охотничьих угодьях принадлежащих им по праву здешнего ветвейваямского и камчатского рождения, и сегодня они желали только одного успешно поохотиться всласть. Да и нужда их заставила выйти из села так далеко, потому, что дома не было и куска свеженького мяса, а пойманная рыба зимой не давала тех необходимых калорий им, которые вот так бодрят тебя, хотя и в пристройке была бочка с медвежьим соленым салом и на высокой здешней, куда любил лазать Дениска мамычке был еще почти полностью заполненный юкольник той осенней, может только чуточку отощавшей в пресной здешней речной воде горбушей, которая понятно была скорее на корм этим собакам, чем их немалой, как и у всех коряков и нымылан семье. Где переплелись и дед с бабкой, и их дети, и теперь вот после рождения Дениса дети детей, став уже их любимыми внуками.

Единственный, покуда его родной сын Денис не раз с гордым отцом охотился и, был хоть и мал возрастом, а еще и ростом, но какой-то он такой мускулистый и такой еще плечисто-коренастый, как все здешние люди нымыланы-коряки, да еще эти их ноги полукруглые рахитические, и это при здешнем изобилии красницы, ноги колесом делали его вид таким забавным и зачастую таким поистине привлекательным. Но он давно, буквально с первых шагов здесь был приучен к посильному, по его малому возрасту и по его силам труду, и также, не будучи понуждаемым или, по-особому отцом или дедом, в т.ч. и наставляемым был приучен к тяготам здешней тундровой жизни, легко перенося все здешние тяготы, не считая их чем-то особенным или для него и их рода чем-то не обычным. Окружающий ветвейваямский мир Денис воспринимал в меру своего возраста таким, каким он его видел, каким он перед ним каждый день и каждое утро представлялся. И, одновременно в его утренней красоте, освещенной, пробивающимися из-за гряды сопок Солнцем и еще, в том особом ночном страхе, приходящем к тебе откуда-то изнутри, когда мощный дикий зверь легко прячась за кустами может в миг твою развивающуюся земную жизнь превратить в ничто, и затем ни один ольховый лист не шелохнется, ни одна росинка не упадет с утренней травы в честь твоей памяти. Ни один одинокий странник, зашедший сюда и тот же геолог не вспомнит, что может быть ты когда-то был на этой тополевской Земле.

И может быть ты рос, страдал и болел здесь, еще как переживая и за свою бабку, и за своего родного деда, а еще и за мать свою такую родную, и за любимого твоего отца. Да, и по своему малолетству он еще не был ведь и таким религиозным, и не понимал он, зачем эти наши поминовения всех усопших и родных, зачем вспоминать, все то, что было может здесь так давно, когда и тебя еще не было.

– Очень давно!

Его маленькая душа, неведомо где и спрятанная в его тельце только-только зрела и с каждым днём здесь она крепчала. И он становился, и он сегодня радовался своим таким послушным собакам, их резвому их бегу. А еще он сегодня утром радовался, когда тропили с отцом оленя и, он радовался его видимым им последним его конвульсиям, предвкушая вкус слегка солёной и какой-то по-особенному его вязкой красной кровушки, которая изнутри тебя чем-то особым таким энергетическим заряжала, делая одновременно увереннее и делая тебя еще, и смелее, и существенно выносливее да и, вероятно, одновременно взрослее, так как ты в такие моменты приобретал важный и нужный в этих краях этот жизненный охотничий опыт, по-настоящему охотничий опыт, который вот так исподволь впитывается даже без специальных нравоучений или даже без разъяснений твоим отцом самой сути земных явлений.

Да, и мышление у Дениса было еще особенное, можно сказать не словесное, а какое-то по-местному образное, можно даже сказать – художественное. Если, что-то он хотел вспомнить, ему надо было все привязать к этим привольным тополёвским местам, привязать к этому сезону года и даже ко времени суток, и перед ним вырисовывалась замедленная картина всех тех событий, которым он был тогда свидетелем. Но, вот поведать другим о том, что он видел ему еще было трудно, так как он еще не знал всех названий здешних ветвейваямских мест, не знал многих сложно-сочиненных слов, так как и отец, и мать были, как и он малый не такие и многословны, вот только бабка Прасковья та неугомонная и всё песни свои поет, занятая ли она выделкой шкуры или занятая она пошивом очередного наверное сотого такого нарядного праздничного малахая, долго вдевая капроновую нить в свою тонкую иголку. И, тогда он слушал её длинное может чуть заунывное пение, подперев подбородок своей рукой, распластавшись на толстых в несколько рядов шкурах и медведя, и старого хора, и ему было интересны переливы её ангельского родного голосочка, сливавшегося с шорохом южного ветра и он смотрел на её глубокие избороздившие уставшее но красивое лицо морщины, которые ему казались длинными здешними никем не считанными распадками, испещрившими все околицы Тополевки и самой могучей реки Вывенки, которая куда-то далеко убегала и он еще не знал того места, куда же она устремляла свои быстрые весной мутные такие коричневые воды, а летом такие иссиня чистые нилгыкын мымыл воды.

Да, и вовсе здешнее своё бытие он с отцом его не считал это какими-то особыми тяготами, так как и рыба на берегу ловилась буквально всё лето и, первая ягода довольно рано здесь в их урочище созревала, начиная с желтой и невероятно ароматной морошки, красной и слегка кисловатой рябины, а еще сизо-синей буквально таящей во рту голубики, невероятно черной, утоляющей его жажду шикши, а по берегам сказочной по аромату, божественно по-настоящему царской ягоды – княженики, а еще, по здешним многочисленным по болотам кислой и такой еще полезной клюквы и, этой слегка сизой к осени жимолости – настоящего северного лимона, а уж красной, такой бесценной брусники по всем взгоркам и под кедровниками на сопках такое изобилие, не на год, а даже на два года её можно их семье заготовить, чуть потрудившись по осени всей семьей. А ранней осенью, когда рыба как бы и отошла, и река еще льдом не стала, чтобы с отцом ехать и в оленное Хаилино, и в береговую Вывенку, чтобы познавать весь Камчатский мир и познавать громадное для него пространство камчатское здешнее. Да, и ягоду шикшу и шишку кедрача всю осень, бери сколько душа пожелает, лишь бы та ушлая кедровка, да сам властелин тундры умка-бурый медведь тебя не опередил, забравшись на твои, по твоему здешнему рождению, тебе по праву и принадлежащие обильные эти угодья. И, всё здесь на их тополёвке рядом, буквально рукой подать. Да, и была рядом ведь его матушка Татьяна Ваямретыл, бабка Прасковья Энковав и, родной, любимый им отец Александр Энковав, который сына своего любимого мальца исподволь, сильно не настаивая, и никак, и ни в чём, как бы и не принуждая, а только чуть-чуть показывал, сына мальца исподволь своему ремеслу охотника-промысловика незаметно учил, делая с годами из него добытчика для его будущих детей и кормильца для всей многочисленной семьи, чтобы тот и округу здешнюю знал, и повадки всех зверей в совершенстве изучил к возрасту здешней мальчуковой зрелости, которую отцу еще ждать и ждать, так как и сам то отец полюбил буквально в двадцать шесть своих лет. Для чего и лук тому из каменной здешней не редкой березы смастерил, и тетиву тугую, из длинных жил оленя он натянул, да и стрелы помог сделать и наконечниками острыми стальными снабдил и оперенье из пера чайки нитками умело приладил, чтобы лет у её был устойчивый и по-особому метким.

Тяжелую тушу оленя килограмм буквально в сто пятьдесят, с большими раскидистыми рогами в полтора метра не без труда они вдвоём погрузили на короткую их нарту, сами сели сверху буквально на мягкую тушу и только, крикнув своим послушным собакам, которые давно ждали их повелительной команды к быстрому и свободному их движению, так как подушечки их лапок давно повмерзли здесь на стоянке в тающий сегодня лед.

Только и ждали их питомцы, еще с утра и не кормленные, зная, что по прибытии домой уж точно они полакомятся и свежей кровушкой этой оленьей, и теми хрустящими его сладкими для них косточками, да и обрезками требухи сочного для них оленя.

– Ф-и-Ф-Вьую-Ти-Втьию-Ут-Виють!

– Ф-и-Ф-Вьую-Ти-Втьию-Ут-Виють! – отражалась команда его отца от здешних гор и сопок и собаки натянув лямки сделали сильный рывок вперед.

Как главарь, старый пегий пес Грей в миг, натянул кожаные из шкуры нерпы постромки, которые легко самортизировав сам тяжелый груз напряглись, и нарта своими белыми как снег широкими полозьями легко оторвалась от скользкого льда реки, легко скрипя заскользила своими твердыми березовыми полозьями по довольно тонкому и прозрачному, как стекло льду. Была довольно таки еще ранняя осень и его отцу надо было прилагать всю необходимую в это время года осторожность, постоянно, всматриваясь в дорогу, чтобы упряжкой не попасть в не замерзшую на реке полынью где была быстрина и на перекатах, чуть только прикрытую тонкой корочкой льда, так как не такие и сильные октябрьские морозы еще не смогли по-настоящему пробрать до самого дна эту своенравную речку Вывенка, да и её левую капризную в это время года притоку Ветвейваям, так как вода из сопок как по трубе выдавливалась сильным давлением на лед, намерзая и создавая полыньи даже там, где ты их ты и не ждешь, имея опыт не одного года охоты здесь.

Сегодня их собакам не было трудно делать свою такую привычную для них работу. За довольно таки короткое здешнее лето они так соскучились по этим быстрым нартам, а Денис еще и на своих руках держал трехмесячного своего любимого щенка Арчи, который так к малышу привязался, что буквально неотступно следовал за ним везде и всюду, и на теперешней охоте также бегал, где-то путаясь у его самодельных отцовских лыж. И тот, его регулярно подкармливал со своих рук, а щенок в благодарность за такую заботу красным язычком после кормежки каждый раз выказывал свое восхищение своей дружбы, вылизывая его давно не мытые ладошки и всё его загорелое за длинное лето темное, как у всех северных народов округлое личико, щекотно прикасаясь и передавая тому своё внутреннее тепло и выказывая настоящую преданность и собачью здешнюю верность…

___

И покуда они мчались по стеклянному льду, душа малого Дениски теперь радовалась, что у них с отцом вот такая успешная сегодня охота …

Когда они дошли до поворота вправо в свою безымянную притоку Ветвейваяма, нужно было с широкой Вывенки поворачивать направо и отец, как всегда, дал команду собакам к повороту.

– Уш-уш-уш! Уш-уш-уш! Уш-уш-уш! – и его команда слилась с тем негромким шумом который, как и эта команда шел от полозьев легко скользящих по тонкому и как стекло прозрачному льду.

И послушные собаки легко, послушав его, начали, следуя за вожаком, легко поворачивать вправо, как вдруг из за кустов на них зарычала, ощетинившись своей рыжей шерстью старая росомаха, защищая, найденный только, что теперь уже её корм не выпуская из зубов промерзшую до костей сороку-белобоку, защищая своё уютное место под кустом и их собаки, влекомые теперь уже не силой громких команд его отца, а только, подчиняясь древнему генетическому охотничьему азарту натянули посильнее кожаные постромки и рванули сразу же за росомахой на средину реки, чтобы поймать бегущего от них в страхе рыжего напуганного зверя. Росомаха же, не выпуская замерзшую маленькую сороку-белобоку, подскочила от страха влево и своими короткими лапками побежала по скользкому льду на противоположный крутой берег. Собаки же, перестав слушать хозяина вновь рванули за ней, подняв свой особый неостановимый и неуправляемый теперь никакими командами их собачий гвалт.

– Гав-Гов!!! -Гав-Гов!! – Гав-Гав!!! – и выделялся только низкий звук вожака Грея, который был и старше всех и считался в их стае вожаком, и понимал все команды он больше всех. Но теперь их врожденный охотничий азарт, как бы отключил их слух и их умение подчиняться голосу отца Дениса.

Отец, пытался их притормозить и начал искать спрятанный им на днище нарты тормоз, достал его из под туши оленя свою заточенную в кузнеце пешню и вставил его в переднюю опору нарты, но тот легко скользил, не цепляясь по льду, так как никаких явный преград на его пути не было и вдруг....

По прозрачному льду пошли извилистые трещины и собачки начали хлюпать по вмиг выступившей воде, легко разбрызгивать воду, отец, почувствовав грозящую теперь им опасность легко повернувшись назад, приподнял маленького своего сына Дениса вместе с ничего не понимающим еще щенком за ворот его теплой кухлянки и споро сбросил их двоих на лед, а сам пытался удержаться на своей нарте и придерживал теперь своего оленя и, пытался удерживать саму скользящую по тонкому льду нарту, чтобы уберечь его от льющейся из подо льда воды. Нарта же начала легко куда-то вглубь оседать и покрываться бурлящей водой…

___

Падая, будучи так неожиданно подброшенным его отцом, Денис сильно ударился об тонкий лед и его руки уже без рукавиц оперлись о прозрачный лед, который в миг стал таять под его теплыми кистями, так как, держа щенка, он был без обычных своих из камуса оленя рукавиц, а теплый живот его пушистого друга хорошо разогрел ему руки…

Опомнившись от удара, он теперь хорошо видел, как под прозрачным льдом плывет тело его родного отца Александра. Изо рта у того идут пузыри, глаза широко у него были открыты. В эти короткие мгновения он видит, как его отец пытается своими руками приподнять этот такой прозрачный, как само стекло в их доме лед, чтобы освободить себя из бурлящего водного потока, а сама неукротимая природная стремнина воды только увлекала его неведомо куда-то вниз реки. Наверное туда куда-то вглубь и понятно вниз по течению, унося его куда-то к береговой Вывенке…

Собаки же повернули влево и, притопленная нарта их бег теперь задержала и остановила, и они натягивали, и натягивали свои постромки, и ничего уже не могли сделать с груженной оленем нартой и тем быстрым постоянным движением водного потока. Они скользя лапами, пытались еще продолжить свой бег в азарте погони за самой этой коричневой дикой росомахой. Денис же видел, что теперь их собаки, как вкопанные стали и уже не знали, что делать, так как росомаха со своей сорокой уже скрылась в кустах берегового ивняка никак не выбрасывая из зубов свою ценную добычу, а у собак теперь не было реальных сил, чтобы еще попытаться вытащить полупогруженные нарту из быстрой, бурлящей вокруг них воды. И, перед глазами Дениски теперь стоял и еще, сваливающийся с нарт коричневый их олень. Он ясно видел, как тот, как в замедленном кино переворачивается в воду, как цепляется рогами за лед и, как быстрый водный поток пытается его также утащить куда-то далеко, как его раскидистые рога цепляются за края льда и, бурлящая вода продолжает кружиться вокруг его головы и как-бы в этом мгновение она кипит. Её неостановимый водоворот нисколько теперь не уменьшался, вырвавшись как из трубы из подо льда и заливая всё вокруг их нарты и подходил к тому месту, где распластался от удара об лёд Денис. Тому пришлось поспешать, чтобы не промочить свою зимнюю обувь, так как хоть и мал он еще был, а и дед, да и отец не один раз ему наказывали, что в тундре зимой самое главное сухие ноги, тогда уж никакой мороз ни коряку, ни чукче, ни настоящему нымылану нисколько здесь и не страшен.

И, малый Денис убегает по льду вниз и продолжает зачарованно смотреть на своего отца, и громко просит его не покидать его теперь, и здесь после такой вот удачной их охоты.

– Отец! Отец! Отец! – только он сам и слышит свои мольбы неведомо к кому теперь и адресованные, так как отец из того водяного или ледяного его плена вероятно уже ничего и не слышал. А, рядом только разве собаки его и слышали его безответный зов не то к самому отцу, не то к здешней реке и к её на его глазах бурлящей пучине, во власти которой они вот так по вине здешней росомахи и вдвоём оказались.

И, эхо от близлежащих гор подхватывает его взволнованный детский никем не утешенный крик.

– Отец!.. -Отец!.... -Отец!......... –Оте…!............ От!…… О!………..

И в миг, как эхо само куда-то быстро удаляется прячась наверное в многочисленных здешних распадках, наступает затем безмолвная здешняя мёртвая тишина, только слышно, как виновато скулят их собаки, так как их лапки теперь в той ледяной в воде, которая бурлит вокруг них, так как они тоже оказались в водном потоке и, не могут оттуда никак сами без помощи хозяина вырваться только натягивая свои постромки …

А, где же теперь их хозяин они и не поняли, так как весь свой охотничий азарт тогда и в тот момент они, и сосредоточили на бегущей росомахе. А, что же на самом деле происходило там сзади они не ведали и, почему сами оказались в воде также они не понимали, вероятно по своей по их особой собачей природе и по здешнему их камчатскому предназначению.

А еще малый его сын, только видит, как его отцу там очень тяжело, как тому трудно подняться из подо льда и он по-своему малолетству еще не понимает, что у отца уже нет ни сил, и нет ни реальной физической возможности, чтобы своими с каждой минутой слабнущими без кислорода руками поднять эту речную сплошную от берега до берега тяжелую глыбу льда, чтобы ему самому вырваться из этого смертельного теперь для него бурного водного потока, и сколько он еще там под этим прозрачным ледяным стеклом будет бороться за свою жизнь, о чём будет он его отец думать в эти последние мгновения, еще ведь видя одиноко стоящего на льду своего единственного сына, и даже сын не ведает на сколько времени его отцу хватит тех жизненных сил, легко, уходящих из его тела. Денис ничего того не мог знать ни по своему теперешнему детскому возрасту, ни по тому своему малому жизненному опыту, который у него был на данный момент.

И, вновь в его ушах только слегка, приглушенное эхо от сопок, в его ушах его же надрывный крик:

– Отец! -Отец!.. -Отец!.... -Отец!......... –Оте…!............ От!…… О!………..

А затем, то не громкое, как бы и извиняющееся скуление, несомненно еще как виноватых собак лапки, которых были в журчащей как весной воде и, те начали от холода сильно всем телом дрожать, пытаясь согреть себя как-бы этой дрожью изнутри….

И теперь, в теле Дениски только страх здешнего вывенского одиночества и здешней снежной его безвестности… Он один одинешенек здесь на этом скользком таком прозрачном как само стекло льду…

– Думал ли он в эти мгновения о чем-либо земном и осмысленном для самого него?

Трудно сказать нам.

– Как теперь быть ему? Что ему теперь делать?

Он не знал и не понимал… так как до настоящего такого трагического момента за него всё и всегда решал любимый им отец или его всегда добрая к нему мать Татьяна Ваямретыл. Ему только требовалось покорно следовать за ними, как тенью, сопровождать их, иногда помогать им, часто поддерживать, а еще таскать дрова, да выполнять тихие просьбы полуслепой бабки, которые он всегда выполнял с радостью, так как у той всегда в кармане найдется, что-то по-настоящему вкусненькое или даже слад ом на охоту на своих собачках у неё не было никакой особой тревоги или даже предчувствия за свою или за их жизнь, так как её муж был довольно таки опытный охотник-промысловик, знающий здесь в округе десяти, а то и двадцати миль буквально каждую тундровую кочку, знавший буквально каждый камешек вмерзший в землю, знавший буквально каждый взгорочек, знавший буквально каждый такой крутой поворот реки и даже каждый вновь образованный весной залом на ней. Здешние их речные друзья рыбаки – медведи-умки уже давно спали на припасенной с лета травке по своим теплым берлогам, обустроенным заранее еще теплым летом. И, даже случайная стая рыщущих волков или одинокая злая здешняя росомаха для её мужа Александра не было чем-то из ряда вон выходящим здесь, где муж её был не менее сильным, чем и сам хозяин здешних мест – умка-медведь здешний семисоткилограммовый увалень, под осень с трудом носящим себя на коротких ногах. Её муж мог любую березу согнуть в дугу. Да еще, он у неё и вооружен ружьем ТОЗ-12 хоть и стареньким, от родного отца осталось, но всё же и утка в доме была, и куропатка попадалась ему, и зайчики не могли отвертеться, не говоря уже об свежей оленине, которая и соленая, и сушенная была давно на длинную зиму заготовлена. Да здесь и зимой у охотника, и у рыбака, и гольчик с харитоном есть, и куропатка, да и зайчики даже без ружья на не мерянных тропах в петли часто они попадали….

И, она бросила не долепленную лепешку на стол, забыла с плиты снять сковородку и открыла настежь двери дома, куда ворвался настоящий здешний ветвейваямский холод, чтобы посмотреть не приехал ли муж и, не привезли ли они с её сыном охотничьи трофеи, о чем подумала и о чем, уведомлял теперь своим карканьем её их вездесущий здешний старый ворон.

Во дворе стоял только малый сын Денис и горько плакал, всхлипывая и, вытирая рукавом потертой кожаной красной кухлянки свой раскрасневшийся носик….

– Что случилось Денис? Где твой отец?

– Сына, где же наши нарты и где собаки? – спрашивала сама мать, а где-то глубоко внутри она смутно, догадываясь, о том, что вероятно что-то серьезное с её мужем этим днем произошло, раз пришел только сын и еще так плачет.

Сын теперь молчал, не мог он вымолвить и слова на все её вопросы. Он горько плакал. Ничего не говорил, и теперь уже от пережитого страха, от того, запоминающегося на всю жизнь видения не мог он ей ничего и сказать, и, только невпопад махал своими давно на морозе замерзшими руками, показывая на обратную дорогу, туда в низ к реке Вывенке….

Мать еще раз сильно потрясла его за плечи, заглядывая в его лицо, чтобы вразумить его перестать плакать и, ответить ей или увидеть там в его напуганных глазах, что же на самом деле с ним и его отцом произошло, и самое главное, где же это случилось. Но было все бесполезно. Никаких слов от него, плачущего она теперь не услышала. Только какое-то горловое его клокотание, да бесконечный плачь навзрыд….

___

Старый же ворон Кутх с крыши еще раз, не то приветствовал, не то что-то свое возвещал уже матери.

– Кар-р-р-ут! -Кар-р-р-ут-он! -Кар-р-р-у-то-ну-л!

И, Татьяна в том его протяжном карканье ясно послышалось их протяжное человеческое теперь страшное для неё: у-т-о-н-у-л…

И, она теперь поняла, что не спроста ведь младший Денис пришел один и без своих любимых лаечек собак, и без отца, да еще и ничего не говорит. Нужно ей сейчас же собираться, нужно ей теперь звать соседей на помощь и, самой идти выручать, и искать ей своего любимого мужа, чтобы помочь тому, чтобы высвободить его из залома или еще от чего. Может тот в какой-то речной залом попал да ноги поломал или в яму глубокую, а может и в полынью, ведь лед местами еще такой тонкий….

___

А сама бросила тормошить сына, так как поняла, что это бесполезно и сразу же побежала в соседние юрты и позвала Ахытка Егора и Аника Петра, которые сразу по её взволнованному голосу и, по виду её плачущего сына Дениски сами поняли, что случилось, что-то особое, что-то не ординарное вероятно с его отцом, так как сын один и без собак вернулся с охоты.

Быстренько снарядили своих давно готовых к езде собак в свои походные нарты, а те как бы и ждали сразу же рынулись в дорогу, а когда прибыли к излучине реки Вывенки и к тому крутому повороту Ветвейваяма, и увидели почти вмерзшую в лед нарту, груженную тяжелой тушей оленя, раскидистые рога, которого увязли во льду и еще держали его на плаву, а еще они увидели стоящих мокрых и от холода скулящих собак им сразу стало всё ясно и понятно, что на самом деле здесь произошло буквально час или два назад… Так как поток воды не переставая бурлил, вырываясь из подо льда, переливаясь через сломанные, как большое разбитое стекло плиты льда и вновь куда-то она эта быстрая речная осенняя вода сама уходила, издавая такой теперь, умиротворяющий шум негромкого и довольно мирного её здешнего журчания, на фоне полного окружающего их тундрового здешнего молчания и сказочной даже завораживающей тиши, так как ветра еще не было и всё в здешней природе только сверкало под лучами яркого осеннего полуденного Солнца, все только оживало чуть прогреваясь от здешнего ночного морозца.

Петр Аника, как бы лучше чувствовал ситуацию и был как всегда в это время года в своих осенних резиновых сапогах. Быстро, приподнял и через шею подвязал широкие голенища, закрепил их на шлейки через шею своим припрятанным в кармане кожаным ремешком с которым никогда и не расставался и зашел в бурный поток воды, натянул кожаные давно промокшие постромки от нарт и своим коротким пареньским острым ножом легко обрезал их и задубевшие нартовые собаки лайки вмиг вырвались на свободу и начали облизывать себе давно промерзшие лапы, так как те были все давно в сосульках льда. Затем старшие мужчины вдвоем и, тяжелого оленя им удалось вытащить из омывающей его воды не без труда, переложили его на свою сухую, стоящую поодаль нарту, чтобы не обломать края тонкого льда и сами на лёд старались ходить по одному придерживаясь за длинную палку, которую помощники держали вдвоем стоя у берега, где лед попрочнее да и не такая быстрина речной воды.

– Денис, что же здесь случилось? – спрашивали взрослые соседи сами легко, догадываясь теперь и как бы реконструируя недавние события, что здесь буквально час назад с ними двоими случилось. Они легко восстановили череду трагических здешний событий, видя следы нарты на льду, видя этих полузамерзших лаечек, видя погруженного в воду застреленного его отцом оленя.

Теперь от страха Денис, не мог им ничего сказать и только показал свое лицо, и направил руки под лед, показывая, что эта быстрая вода – нилгыкын мымыл эта речная быстрая вода легко унесла лицо его отца куда-то вниз. И Денис, опустив руки шел вдоль берега показывая где он видел лицо своего любимого отца. Мужчины взяли в руки кто топоры, а кто давно прилаженную на шест пешню и пошли по льду за ним вниз. Шли таки довольно долго, просматривая берега справа и слева, и уже, наверное на шестом километре на крутом повороте реки у сыпучей горы подо льдом увидели тело его отца, возлежащее, как в каком-то не вероятно сказочном стеклянном саркофаге, за этим прочным ледяным прозрачным стеклом из чистейшего без какой-либо соринки льда. Не без труда разрубили в этом месте довольно толстый но прозрачный лёд и кряхтя достали давно остывшее в воде тело его любимого отца Александра. Затем они уложили его сначала на берегу на снег, прикрыв веки ему еще широко открытых глаз. Старший Ахытка побежал вверх по течению и через несколько минут вернулся назад со своими нартами, и сразу же погрузили тело отца, всего мокрого в нарты. А на других нартах повезли убитого им оленя в селение Ветвей. Рядом шел Дениска, держа отцовский холодный большой палец и, не вынимая его из своих оледеневших рук, хоть рука его и давно дрожала от пронизывающего холода. Но, ему хотелось еще разок ощущать родное родительское тело хоть и без того ранее жизненного его внутреннего тепла, которое уже не могло его ничем и никак согреть, как это было буквально ранее и недавно, когда отец своим горячим дыханием всегда разогревал ему замерзшие руки и на рыбалке, и на охоте, да и даже прятал их подмышками своими, когда там в его кухлянке сухо и тепло, что рукам Дениса становится так уютно, так по-особому итак по-родному. Еще ему хотелось, чтобы его отец сейчас же проснулся, чтобы тот похлопал его по затылку и как всегда ласково, как это он умел делать, еще и приободрил теперь его.…

___

Сегодня маленькая камчатская деревня Ветвей была вся взбудоражена, так как весть из одного дома в другой дом была разнесена не только здешними черными воронами, но и тем громким лаем собак, который в таких случаях особо у них звонкий и он заливисто перекатывается по всему их селу, вытянувшемуся вдоль крутого правого берега притоки Вывенки.

Одна собака:

– Гавв!-Гаввв!

Другой пес как волною подхватывает:

– Говв! Говввв!,

А третий:

– Га-гав-гав!!

И уж четвертый еще, и не созревший щенок ведь слышно здесь только его заливистое:

– Тяв-тяв!

Но он хоть и мал, но тоже участвует в их общем хоре, он тоже в их ветвейваямской собачьей семье, он тоже ведь нужен в этой сельской собачей общей их громкой какофонии, которая коль раз с утра началась, то ей нет уж и конца до самого вечера. И, никакие строгие хозяйские окрики уже не помогут эту какофонию никому и остановить. Разве те принесут с мамычки вне плана по куску смачной юколы или поставят кастрюлю с вечера сваренными теми пищевыми припасами для них.

Все жители от мала до велика давно вышли на просторную длинную улицу тянущуюся вдоль берега реки Ветвейваям и уже с грустью встречали кавалькаду груженных нарт, идущую по льду не очень и широкого притока Вывенки этого вот ручейка Ветвейваяма. На крышу здешних одиноко стоящих домов, как бы из ни откуда слетелись множество черных воронов и ворон. И теперь все в селе Ветвей поняли, что сегодня что-то произошло значимо особенное, что-то такое еще вероятно и трагическое.

Матушки предусмотрительно достали из кожаных ножен притороченных к своему поясу острые короткие ножички и без всякой команды, принялись сразу ими же разделывать практически еще и не остывшего оленя, грея свои окровавленные руки прямо в брюхе красной практически не остывшей на небольшом морозе туши.

А мать Дениски Татьяна склонилась над мокрым телом своего мужа и слезы сами лились из её теперь уже красных и таких еще молодых не знавших настоящего горя глаз. Она не могла уже и нисколько причитать, да горевать, так как еще ранее всё высказала, всё давно вымолвила, когда только увидела того вещего грудастого черного Кутха-ворона, который и сына Дениску домой привел так рано…

Тело его отца было, как-то по-особому выпрямлено, руки теперь у него были вытянуты вдоль туловища, а глаза его еще полуоткрытые и, не моргая они смотрели куда-то туда в солнечную ясную с голубизной ввысь, вероятно еще пытаясь там разглядеть своего единственного и любимого им сына Дениску…

Только малый Денис не понимал, что ему надо делать, куда спрятать свои такие замерзшие короткие рученки…

Он также не знал, что ему теперь делать, можно ли плакать или лучше вот так сильно прикусить нижнюю губу буквально до крови сжимая её и стоять рядом с отцом, держась за его холодный палец и слушая только громкий плачь матери, и её просьбы дать ей сил всё это перенести, и еще выстрадать, оставшись на белом свете вдовой, оставшись одной со всеми трудностями и невзгодами.

И Денис думал:

– Только бы мама не выполнила свои угрозы и не ушла вместе с отцом туда к верхним людям и с кем же он теперь останется?

И, он прислонился к маме, и поглаживал её по её черным вьющимся волосам, и ей вдруг казалось, что это прикосновения её любимого мужа, и она склонила свою голову не в силах уж и плакать, а только прислушивалась к тем его ласковым успокаивающим, и поддерживающим её ритмичным, как и биение её встревоженного сердца, поглаживаниям, которые без слов её теперь успокаивали, и она ясно осознавала, что ей надо жить именно для этого теплого маленького комочка, надо ей жить для её родного сына, чтобы взрастить такого же любящего и сильного парня.

___

В их просторном деревянном рубленном из бруса доме собрались все Ветвейваямские соплеменники даже из юрт разбросанных вдоль берега и на десять, а то и все тридцать километров, чуть ли не с Вывенки и с Хаилино, где было чуть не по пол села их кровных родственников. Пришедшие же матушки те суетились у очага на кухне и, готовили поминальную их всегдашнюю из привезенного оленя еду шурпу. А мужчины расположились на полу в соседней комнате, где и тело отца на августовских оленьих шкурах положили, и где разложили имеющиеся в доме давно игры, и конечно же сильно потертые и засаленные от рук карты, и, разговаривая между собой играли в карты в простого подкидного «дурачка», передавая колоду из рук в руки не громко разговаривая. Теперь как бы и их друг играл вместе с ними… Другие же просто сидели на полу и попыхивали своими дымящимися трубками, набитыми дешевым табаком, высыпанным из сигарет «Прима», из подо лба посматривая на увлеченных игроков, и вместе с ними внимательно считая, кто сколько раз выиграл…

___

На следующий день с утра, подъехали соседские широкие и длинные нарты, и тело отца уже в новой, за ночь сшитой мамушками новой кухлянке погрузили на них, которую трудолюбивые мамушки буквально за эту ночь и сшили из двух оленьих шкур, которые давно были развешаны на вертикально стоящих у дома собранном самим отцом еще прошлым летом плавнике. Они даже успели разукрасить её своим разноцветным бисером, вкладывая в чередующийся геометрический рисунок и его динамичную графику особые, только им ведомые завитки, которые символизировали земную жизнь человека и долгий путь пройденный им здешними извилистыми и длинными тропами.

А сам Денис уж и не знал, что его отцу-то было всего-то 26 лет. Именно сложенные в круг в центре те 26 маленьких бисеринок и символизировали, прожитые его отцом годы, а еще было семь квадратов, которые символизировали те семь медведей, которых он здесь на Ветвей успел застрелить и много было – не сосчитать бисеринок, которые отражали всех тех куропаток и быстрых зайцев, которых он и сам стрелял из ружья, а чаще всего ловил на свои петли и умело, расставленные на кустах силки.

Затем по полудню, как только стрелки часов перешагнули те еще непонятные Денису 12 часов все собрались споро и поехали на здешнюю гору Шаманку, которая была километров в пяти от их поселка, а там мужики уже с утра нарубили веток серого ольховника и смолистого кедрача, и сложили высокий как египетская пирамида костер, внизу было подложено несколько пучков сухой травы и еще кедровая стружка, чтобы огонь вмиг объял его давно похолодевшее тело, как бы и защищенное от самого того полыхающего огня и новой кухлянкой, и красивыми торбозами, и новым кем-то ранее разукрашенным малахаем, который уже нисколько не грел его на этом морозе.

Когда отца положили на досках на сложенное умелыми руками на такое вот кострище, Дениска еще не понимал, что же будет дальше, так как он был первый раз на такой здешней погребальной их траурной нымыланской церемонии.

Мужчины с четырех сторон подошли к кострищу и сначала белесоватые дымные языки, как-бы окутали тело его отца в такой красивой красной кухлянке, а затем снизу откуда-то от самой земли потянулись желтые, как и отцовская новая кухлянка языки пламени, легко теперь скрывая от его растерянного взора сына всё тело его родного и любимого им отца. Так как растерянность к Денису пришла опосля от осознания, что огонь ведь такой жаркий, огонь такой сильный, что все клеточки его родного, его единственного отца вот так в миг вспухнут пузырями, как летом на его правой руке, когда он пролил кипяток из чайника и затем ведь испарятся, как и вспух пузырь на его руке, когда он неосторожно прикоснулся к горячей сковородке на прошлой неделе.

И теперь, Денис смотрел не на то место где лежал его отец, так как ему было теперь вновь невероятно страшно, а он смотрел куда-то в далекую ввысь, куда теплые потоки воздуха и те желтые языки пламени легко поднимались как-бы, обозначая и прорисовывая в морозном воздухе невидимую дорожку, по которой его отцу придется вот теперь медленно подниматься как по некоей лесенке туда к их всем верхним людям. Он посмотрел в сторону и там вдали на зеленой ветке кедрача сидел все тот же старый черный грудастый ворон и он видел, как у того с глаз катились слезы и Денису захотелось самому вновь поплакать и он заливаясь слезами плакал уже не, боясь ничего и, не понимая не будут ли его ругать взрослые, которые стояли все молча и, только мать тихо продолжала еще со вчера и убивалась, а бабку сюда и не взяли, так как та была такая немощная, после того как её дочери сына бездыханное тело привезли в дом их.

Только и запомнил Денис её слова:

– Как же так, что ты мой сыночек, мой Сашенька ушел раньше, чем я. Да я теперь-то долго и не проживу, вижу скоро там мы внове встретимся. Жди уж меня и прости…– были её такие слова, подытоживающие её путь на этой камчатской земле. Так как она уже ведь давно была готова соединиться со всеми верхними людьми, но вот настоящей-то нагоды у неё и не было. А теперь, когда и мужа у неё рядом нет, и сын младшенький вот её буквально вчера покинул её, зачем старой и жить здесь на Ветвей. Лучше уж там с верхними всеми их людьми. Лучше рядом с сыночком, чтобы и помочь, и поддержать его…

Ой, как же не хотелось ей, чтобы вот так, ей семьдесят два, а сыну её всего-то 26 лет и она жива, и здесь, а её сын, еще мгновение, еще несколько минут и уж там высоко, у них, у тех их у всех верхних людей…

И, Денис только слышал, как его руки сильно сжимает шершавая рука соседа Аника Игоря, а справа его поддерживает со спины Ахытка Владимир.

И, среди здешней тишины только по-особому потрескивающий кедрач не то от мороза, который ранее его сжал, не то от тепла, которое изнутри его толстые ветви рвало, выдавливая изнутри сильно горящую смолу, ясно всем говорило о чём-то ему только и понятном, и о чём-то таком особенном и о вечно-бесконечном.

– Ухо-ди-! Тр-щ-!

– Про-щай-! Тр-щ-!

– Навсегда! –Тр-щ-!

И, этот теперь полыхающий на ветру не вероятно горячий костер, и то ледяное стекло, в которое было вморожено лицо его отца еще долго стояло в памяти малого Дениски, еще долго не давало ему спокойно спать на теплых оленьих шкурах по ночам, взывая от пришедшего испуга вновь открыть глаза и осмотреться по сторонам, и только, заботливые и натруженные за день руки его бабки Лукерьи и мамы Татьяны заботливо прикрывали его, сползавшей от сучения ножками шкурой оленя и еще такой толстой, и теплой шкурой медведя, весной застреленного его же отцом, чтобы он в своих снах и, побыстрее мужал и побыстрее рос, так как нужен был в их селении Ветвей опытный охотник и, каждый раз он по-особенному вспоминал своего единственного, своего родного по-особому любимого им отца, еще не понимая куда тот на самом деле делся с того жаркого костра, так как и водила затем туда на их ритуальное кладбище и мать, и свою бабку но ничего, кроме серого пепла на том месте уже и не было. И, обильные приносимые ими дары, их широкогрудому ворону Кутху он сам часто приносил из своей первой самостоятельной охоты и, даже со своего ежедневного стола, откладывал, чтобы в субботу или в другой денёк сбегать туда, где закончилась земная тропиночка его отца и, где в душе его осталась только память о пути его куда-то ввысь и далеко на небеса.

И именно теперь он ясно понимал, что отец где-то там высоко и внимательно наблюдает за ним, ведя уже сына своего по новой здешней такой как и него самого узенькой тропиночке, которая может быть только здесь на Ветвейваяме у него и начинается, чтобы где-то там изнутри в памяти его всегда и поддерживать его, и даже ободрять его на труды ежедневные, и дела ратные…

___

## Глава 3. Ошеломляющая догадка.

28 декабря 2012 года по всем российским новостным каналам, и европейском SNN, Euro NEWS прошла информация, что американская певица и попдива Уитни Хьюстон погибла в 2012 году в гостинице в Нью-Йорке не самостоятельно, утонув в ванной комнате, как ранее объявило американское следствие, а, что к её смерти в гостинице тогда приложили руку американские или уругвайские наркобароны, которым она, по достоверным слухам задолжала более полутора миллионов долларов.

И, слушая эту информационную ленту новостей, Уголев Александр сопоставил слово наркотики и из своей цепкой памяти извлек и вспомнил, как совсем недавно в ноябре 2010 года у Дениса Ваямретыла долго и дотошно сам допытывался, куда же на самом деле исчез его младший брат Алексей, так как те были на рыбалке на Олюторке только втроем: Денис, Алексей и Гена Умьявилхин.

Александр Уголев и ментов здешних, и понятно и своих следователей попросил поговорить с ними «по-душам», и проплатил их нештатные услуги, и, сопоставил летнее 2010 года решение районного Суда, когда соседей по их дому Примерова Игоря, судебного пристава осудили за наркоту и, еще он в миг вспомнил тех городских и елизовских рыбаков, которые были фактическим и хозяевами той рыбалки, и также в их селе покуривали практически не скрываясь, зеленую травку, кажется коноплю. Да, и задерживались милицией они в тоже самое время, когда сам Алексей Ваямретыл пропал т.е. в конце сентября или может быть в начале октября…

И, он еще вспомнил, как по телевизору в октябре этого же года показывали, что в Петропавловске-Камчатском наркоконтроль арестовал невиданную на Камчатке ранее партию почти полторы тоны в канистрах гашишного масла, которое было завезено морем из Приморья или даже из самого Владивостока, и естественно было, и предназначалось оно на следующий рыболовный сезон для рыбаков и рыбообработчиков всех береговых многочисленных рыбацких предприятий различной хозяйственной формы ООО, или ОАО, а то и ИП.

А теперь, и причины пропажи Алексея Ваямретыла и даже то следствие, всё у него как бы враз и устаканилось оно, как тот сложный трудно разрешимый пазл само собою сложилось в одну такую жесткую картинку здешней их олюторской, их камчатской незамысловатой наркожизни…

Оно сложилось в его голове в ту особу пазловую т.е. в ту не вероятно сложную жизненную картинку, в которой его простой и доверчивой душе, такой ранимой душе, какая была у Алексея Ваямретыла не дано уж по самой его природе и выжить, не дано было ему чтобы вытерпеть весь такой коварный натиск на неё всей этой залихватской его юной и беспечной разукрашенной самими наркотиками жизни…

Уголев Александр также вспомнил, и как-бы те оговорки, и те пьяные, после его шаровой водочки разговоры брата Дениса и первого его друга Геннадия Умьявилхина, что Алексей был должен наркодельцам почти 350 тысяч рублей и, что его вероятно «те» Тиличикские новые, безжалостные и молодые наркодилеры поставили на их особый быстрый счетчик, требуя с него непомерно больших для молодого парня денег или даже процентов на их недополученные с продаж наркотиков денег, которые те давали Алексею как бы в долг для дальнейшей реализации своим друзьям….

___

## Глава 4. Самый чистый лед – нилгыкын мымыл. 1983 год.

А в это же самое время буквально в двадцати километрах южнее и ближе к районному центру к Тиличикам…

Октябрь на севере Камчатского полуострова в этом году выдался довольно не обычным. Буквально до средины месяца две недели шли, не прекращаясь ни на день проливные дожди. Один трехдневный циклон уходил, другой на очередные три или пять дней сменял его, и тихоокеанская вода не ведомо откуда, пришедшая на здешнюю землю с самого неба, заливала и пропитывала её так сильно, как будто бы само провидение хотело как мы в бане смыть всю, накопившуюся за века с неё грязь и пришедшую в эти девственные камчатские края нечисть. Дожди заливали землю камчатскую, чтобы здешняя камчатская землица заново зажила, заблестела особым здешним непередаваемым камчатским колоритом, той своей экологической бриллиантовой гранью, которой ни в одном регионе России и нет ведь….

И вот, буквально перед ноябрьскими праздниками, как всегда в этом северном краю ударили двадцатиградусные морозы и Вадим Терентьевич Горяинов и Уголев Александр Яковлевич, один зав. отделом пропаганды и агитации, а другой инструктор Олюторского райкома партии, прибывший в район из далекого Харькова буквально в 1980 году, решили вдвоем в ближайшую субботу в тот же день 4 ноября 1983 года пойти на рыбалку на резвого харитончика и посмотреть, по-настоящему ли стал лед на реке Авьяваям.

У самого Горяинова Вадима на здешнем урочище Богуляновка давно был сделан и припрятан в кустарнике кедрача уютный засыпной из отборных досточек домик буквально в десяти минутах ходьбы от берега реки Авьяваям и, он тихо по-особому припрятался за кустами кедрача у самой такой не высокой, но приметной среди других сопочки. Вид отсюда на реку и на обширную долину был такой прекрасный, места здесь такие ягодно-морошечные и охотничьи, и такие еще обворожительно сказочные…

А какая здесь тишина, а какая вокруг чистота природы, а какая не по-земному еще и камчатская эта первозданность.…

___

Свой походный рюкзак Уголев Александр собрал еще с вечера. Утром в четыре часа, чтобы сборами не будить жену и сына только дополнительно в полиэтиленовый пакет положил буханку хлеба, и со своей ведомой только ему заначки достал бутылочку болгарского «Бренди», который здесь на камчатском полуострове в советское время был одним из лучших напитков, так как Тиличикская своя пищекомбинатовская водка, как-то с друзьями замерили, была всего-то 37,5 градуса крепости, вместо положенных ей по тогдашнему ГОСТу 40 градусов.

– Это сколько же имеет сам пищекомбинат и их директорат в лице Еремеева если? – так думал и подсчитывал в уме тогда Александр Уголев.

И этот вопрос остался для них обоих без ответа до сегодняшнего дня, а может именно тогда и складывались капиталы нынешних не бедных владельцев всех тех ООО, ОАО, ИП и т.п.

Вероятно все современные миллионеры и миллиардеры типа Прохорова, Мордашева, Вексельберга, Брынцалова, Березовского и многих-многих, и вышли именно вот с тех 1,5 градусов или 2,5 градусов не долитой еще тогда в советские времена водочки, которые именно сегодня легко превратились в их просторные трехэтажные особняки и в их не один миллион долларов виллы, и на южном берегу Франции, и во Флориде в США или в Майями в США, или в такой чопорной и действительно по-капиталистически спокойной Англии, и даже успешно вложены ими в те их футбольные клубы «Челси» и баскетбольные NBA-американские клубы с не ведомыми нам их названиями, чтобы приумножать и возвеличивать их несметные и неправедные русские богатства…

Да сейчас именно в 1983 году для Уголева это и не было так важно. Надо будет ему прожить еще долгих семь лет, чтобы в его стране начались те бурные, те особые и даже революционные девяностые годы, а затем и еще те памятные всем двухтысячные, которые так много чего в их всей жизни изменят, во всей нашей быстротечной жизни поломают, начиная от нашего заскорузлого мышления и до уклада самой нашей жизни, кардинально изменив всё наше застывшее мировоззрение и, как же трудно всё это нам тогда будет даваться, с каким трудом придется ломать все давно установленные наши стереотипы и круто менять все наши взгляды.

А уж для кого-то это будет в принципе невозможно, как в тех философских неизменных законах перехода количества в качество, или отрицания -отрицания, а может быть и даже выше их физических и нравственных сил.

И в том непомерном их надрыве, в том душевном их порыве они упадут в прорву или упадут в ту бездонную бездну только нашей истории, и сама история, и само Великое то Великое и даже Вечное Время да и само то их Безмерное Пространство перемелет и их, и их все как бы чистые нравственные взгляды, и даже их устоявшиеся те еще социалистические принципы, оставив после себя разве только меленький песочек именно из того прочного «бетона», с которого они ранее были как бы все слеплены…

А именно сегодня, этот болгарский напиток «Бренди» он как-то по-особому их обоих грел, как-то бередил он за его еще молодую душу, хотя он и не был с самого своего детства сторонником настоящей пьянки до полного «отруба», когда как бы ничего сам не знаешь, когда как бы ничего ты и не помнишь после неё. Но вот, как познакомился с несколько старшим по возрасту лет на двенадцать Вадимом Терентьевичем Горяиновым не было у них двоих той выходной субботы или еще красного воскресенья, чтобы они не стали на свои узкие лыжи и, даже в стужу в январе, когда морозцы здесь под все тридцать градусов и оба не пошли на ближайшую реку на урочище Богуляновское, или под гору Сыпучую или даже на урочище Мухоморное и за рыбой и, чтобы немного самим там развеяться, и естественно отдохнуть от напряженных их трудов в селе Тиличики.

А, в том его Горяинова Вадима уютном домике у них и дрова заранее припасены, и уголек с попутного трактора, что в Хаилино шел всего пару мешочков они за бутылочку водки взяли и, тогда можно вот так запросто, здесь им вдвоём сидеть у печки и смотреть в такое сказочное полыхающее в печурке красное и теплое пламя, и еще слушать вечерние байки всех здешних рыбаков, всех их гостей охотников и просто случайно, пришедших по случаю отдыхающих, так как здесь в селе Тиличики ни театра, ни музея, ни даже простого ресторана в округе на пятьсот километров нет ничего такого, где мужчине семейному душу-то свою можно просто отвести, пообщавшись запросто, без протокола, без надзора, без извечной этой их социалистической цензуры, которая вероятно давно еще с того 1933 или еще с 1947 годов сидит где-то там в крови в каждом из нас….

___

## Глава 5. Война и хлеб…

И он Александр Уголев неспешно, идя на своих широких лыжах вспомнил, как мать его еще малого лет восьми учила и заботливо наставляла.

– Сынок, ты мёрзлый хлеб только к своей груди никогда не приставляй и не пытайся и не режь так его! А, то у нас в Савинцах тогда в феврале 1942 года на постое у бабушки твоей Надежды Изотовны венгры были и им мерзлый хлеб привезли с полевой кухни, а те на радости кинжал в буханку и к своей груди её прислонили для удобства, а с мерзлого хлеба, острие соскользнуло у тех в свою же грудь…И…

И поди, тогда разберись убили ли его свои или сам себя убил, или может это те савинские смелые партизаны ранним утром это с ним сделали…

___

Покуда вдвоем шли молодо и довольно таки споро. Перевали через ручей Широкий. Впереди догнали школьного коллегу физика Жиленко Ростислава Андреевича, он был ветераном Великой Отечественной войны 1941-1945 годов, который несмотря на свои года был еще таким цепким ходком, что и этот молодой 33 летний Александр Яковлевич не поспевал за шестидесятилетним поджарым стариком-фронтовиком, так как самому молодому и не хватало его дыхалки.

– И, не понятно почему?

– Как-будто был и тренирован, и еще довольно молод и энергичен, но вот та его старая та фронтовая и та армейская выправка, та его четырехлетняя армейская давнишняя привычка к переходам, в том сухоньком старичке и в ветеране войны была запрятана где-то внутри, и теперь казалось, что его тонкие жилы нисколько не напрягаются при такой вот спорой его ходьбе по здешней кочковатой тундре ни на минуту не останавливаясь и не показывая другим, что он устал или ему тяжело теперь идти.

Когда пришли на совсем не далёкую реку Авьяваям у Александра Яковлевича всё нижнее хоть оно и хлопчатобумажное белье давно промокло от выступившего с его тела пота и уже, после первой прорубленной пешней лунки, он так здесь на льду продрог, что неостановимая дрожь шла по всему его еще молодому телу…

Это теперь стали выпускать и новое термобелье, и еще для солдат спецназа с еще большей впитывающей способностью, а тогда мы были рады простому хлопчатобумажному и еще с начесом армейскому белью…

И, он весь, дрожа от холода, который шел как-бы откуда-то изнутри посмотрел в стороны. Сам учитель и ветеран Жиленко Ростислав Андреевич стоял немного в сторонке, так как пришел первым, но ни бурить лед, ни тем более ловить рыбу, как это хотел сразу Александр тот сам не спешил. А сначала, так не спешно распаковал свой объемный и увесистый походный рюкзачок, достал оттуда своё исподнее как и у Александра с Вадимом с начесом белье и, не обращая внимания на легкую поземку и северный, как всегда здесь свежий ветерочек начал его то белье своё менять, раздевшись сначала буквально по пояс. Затем, тоже самое сделал и со своими подштанниками и, уж опосля развесил, такое же своё влажное исподнее бельё на близлежащих кустах прибрежного ивняка и только затем взял в руки свой длинный ледоруб. Особого инструмента на рыбалку они теперь не брали. В этот раз еще свои удлиненные стальные льдобуры они не брали, так как рассчитывали, что толщина льда не более 7 сантиметров ну максимум местами 10-15 сантиметров, а сам Александр Яковлевич в это время справлялся и своим походным увесистым стальным топориком, который за прочный ремешок был прикреплен на его широком армейском ремне, предусмотрительно застегнутом на две шлейки.

И, Александр Яковлевич сразу же проанализировал эти действия Ростислава Андреевича и, понял, что смена (замена) увлажненного белья на абсолютно сухое белье позволяла сухенькому старикану себя чувствовать довольно комфортно на здешнем морозе, а ему с Вадимом Терентьевичем пришлось и разогреть на примусе чайку, чтобы согреться и еще, выпить по стопарику изнутри как-бы согревающего их «Бренди», чтобы калорий подкинуть в свою внутреннюю печку, а всё же обеим было сегодня довольно таки прохладно….

И после этого, следуя примеру опытного фронтовика, на каждую свою рыбалку зимой Александр Яковлевич, как и опытный фронтовик, брал в рюкзак сухую запасную смену белья и, даже сухие запасные носки и, переодевшись даже без обычного в таких случаях алкогольного «тоника» в виде ста граммов коричневого «Бренди» чувствовал себя весь день довольно таки тепло и комфортно на каждой рыбалке, даже при минусовых здешних температурах, зачастую достигающих и тридцати, а то и всех сорока градусов, не то, что у берега в Тиличиках, где температура на берегу Берингова моря редко опускалась ниже 20 градусов мороза.

Да и буханку хлеба предусмотрительно заранее еще дома он нарезал на тонкие ломтики или мелкие сухарики заранее сам в духовке делал, так как в первый же день вспомнил тех румын в 1942 году, когда попытался ледяную буханку разрезать своим еще складным ножичком, который не то что резать, а просто не мог войти в мерзлую его мякоть…

А уж, когда ловилась рыба и те же здешние быстрые гольчики, и любимые им проворные чернявые харитончики, то радости и его удовлетворению, и настоящему наслаждению от единения с самой здешней природой не было у них обоих с Вадимом Терентьевичем предела. Особенно, когда ты еще молод, когда ты такой энергичен, когда ты абсолютно здоров, когда тебя окружают верные и преданные друзья, способные не только совет дельный дать, но и помочь, и поддержать тебя в любую минуту…

А сколько с ними с друзьями переговорено, сколько нового им самим узнано и не того, что пишут в прошедших не однократную цензуру книгах или журналах, а непосредственно из этой человеческой книги жизни, которая еще и была написана в их выразительных глазах, которые вот так соучастливо смотрят на тебя и тихо рассказывают о всей своей жизни, и о жизни других людей, часто тебе они же подсказывают, а иногда и делятся с тобою давно самими прожитым, бескорыстно делятся виденным своими глазами и это, и есть наша настоящая жизнь, отличная от той, писанной часто в газетах или даже, показанная по телевизору в те времена, когда на партийных или комсомольских собраниях невозможно кроме того их официоза услышать душу твою теребящего откровенные и правдивые слова.

И еще, это нынешнее брежневское лицемерие, это их партийное двуличие, осознается нами только по прошествии большого времени и осознается оно нами именно сегодня, когда вспоминаешь и те премиальные, выдаваемые в их же родном теперь райкоме КПСС в конвертах и ту их напыщенность, и еще показную зачастую бедность, которая не шла ни в какое сравнение, с тем, что тебе самому пришлось пережить и в детстве, и в молодости, а еще когда ты сам учился в институте…

Простая рыбалка – это и есть настоящая камчатская жизнь. Путь до реки – это также их жизнь, даже тренировка и поддержка сердечка у каждого из них. Радость, что рюкзак потяжелел от улова – это тоже жизнь… И вот, когда ты приходишь домой и полный тазик еще трепещущейся рыбы, а младший сын спрашивает:

– Пап, смотри, как она плещется своими хвостами, – и сам лезет за ней чуть ли не в ванную, чтобы поймать её своей еще не умелой ручкой.

И это тоже их камчатская жизнь. Потому, что ты ответственен за неё, потому, что ты обязан эту не умелую ручку еще долго вести и долго её поддерживать, только сжимая в своей ладошке, чтобы он ощутил и всю твою силу, и чтобы он ощущал всю твою целеустремленную волю… А ты должен долго поддерживать его сына своего, а еще должен обучать и наставлять его, и учить жизни его. Учить его и удилище длинное держать, и дать ей его ручке точку отпоры, когда этого потребуют жизненные обстоятельства, и все это та многогранная жизнь, с которой и складывается наше земное счастье, из чего и складывается наше великое мироощущение и всё наше здешнее камчатское миропонимание …

___

Морозец по утру стоял буквально градусов под семнадцать, вода на Авьяваям реке в 11 км от районного центра Тиличики стала не таким и толстым льдом и настали те самые особые здешние осенние деньки, когда циклоны не надолго заканчиваются, когда наступает неимоверный осенний лов на подледного еще нажировавшего свои бока на кормах обильных здешних буквально с лета харитона, который еще за долгую зиму так не отощал и не исхудал, который на здешних комариках, сытых от крови оленя оводах и, не меряно большой и прекрасной красной икорке за быстротечное лето хорошо нажировался и, когда его увесистую гнущуюся тушку тащишь через узкое отверстие ледяной лунки, а как он берет, когда ты видишь, пропуская в стеклянный лед свою ту искусственную мушку или легкую самодельную желтую блесну, как он долго на быстрине присматривается из под берега, где только, что прятался, чтобы сделать один единственный, выверенный и верный прыжок в воде и ты ощущаешь натяжение, и затем легкое биение тонкой в 0,05 или в 0,10 мм лески и, вот он уже трепещет своими черными алмазными боками о здешний лед и вот он уже своими жаберными плавниками сам себе как-бы помогает вдыхать этот ноябрьский, этот такой морозный, насыщенный кислородом воздух и, что же? Никакой ему от этих судорожных движений помощи. Тот особый земной воздух, в котором мы все живем, в котором мы как бы растворены и, которым мы так часто дышим ему харитону теперь вне его родной водной стихии нисколько не помогает.

Наш воздух не его это среда обитания, не его это жизненная стихия…

Так и человек. Сама наша жизнь, сами её обстоятельства часто мимо его силы воли и мимо внутреннего желания ставят его не на ту стезю, не в те жизненные обстоятельства, о чём мы еще в раннем детстве мечтаем, чего мы зачастую страстно хотим, к чему мы ведь вероятно интуитивно стремимся иногда, и, не говоря ничего о своих страстных замыслах ни своим самым близким, ни даже родным, ни тем более своим лучшим друзьям.

И после, пятого или седьмого, вытащенного из воды харитона, после шестой или седьмой пробитой острой пешней лунки во льду, после здешнего горячего чая, согретого на маленьком походном примусе «Шмель», заранее заправленного еще дома бензином А-82 и тех ста, обязательных еще военных тех «наркомовских» из бутылки «Бренди» без, которых у них с Вадимом Терентьевичем не обходилась ни одна их рыбалка Уголев Александр в своей болоньевой курточке теперь легко, распластался на гладком льду и, начал наблюдать там внизу всю здешнюю камчатскую речную жизнь, дивясь и удивляясь её всему здешнему многообразию.

– Вот листик желтый проплыл. Вот жучок потоком унесен. А вот, и гольчик резвый свой бочок блестящий на солнышке ему теперь показал. А уж там спрятался темный, там у берега притаился перед своим броском хищный харитон. Он гроза икры красницы, он гроза всех здешних комаров и комариков, а какое у него мясо нежное, какое оно непередаваемо вкусное, какая у него еще и жизненная сила, и живая прыть, и подумалось ему….

– Какая великая, какая мудрая наша земная Природа, чтобы вот создать и сотворить за миллионы лет вот такую неимоверную красоту, обеспечить такую полную биологическую самоорганизацию и довольно простую целесообразность, когда из простой округлой белковой глобулки, с горошинку размерами, чтобы вот через время вышел такой красавец, такой умный, такой упорный и, еще настойчивый вид как харитон, и не только он, а еще и сам человек. И, сколько же надо было трудиться этому не известному неземному и неведомому «скульптору», чтобы всё это у него легко получилось, а ещё и чтобы оно ожило настоящей земною жизнью, спрятавшись где-то в том неведомом нам генетическом нашем коде, который только расправляясь и определяет, и цвет наших волос и цвет, и даже уникальный узор радужки наших глаз, и облик наш из поколения в поколение повторяет ни о чём ведь не забывая и не утрачивая при том повторении целых поколений…

– И как всё это?

– И почему?..

– И, как вот всю зиму здесь в этой воде, которая местами промерзает до самого песчаного дна и, знающие здешние места люди тогда ему рассказывали, что только на ямах стоит зимой харитон и взять его там можно не меньше, а даже и больше, так как на тех ямах его и в январе много, и даже в марте он есть здесь, так как из той ямы теперь ему уж никуда не уплыть и никуда ему не податься. Везде толстый лед, буквально до самого до дна реки….

А, уж когда чуть солнышко мартовское своими лучиками придавит из подо льда талой водой не ведомо, откуда тогда и берущейся, тогда живая здешняя вода так резво забурлит, и всю здешнюю камчатскую зимнюю речную рыбалку в миг, как обрезало, так как вода мутная и твоя блесна совсем рыбе не видна. Сама вешняя вода тогда еще как она бурлит, та вешняя вода становится коричневой и мутной легко, вспучивая лёд на перекатах, разливается вниз и жди скорого вешнего половодья, когда всё перед жарким летом враз от мусора очистится, когда вся коричневая горная глина будет снесена в бухту Скрытую, чтобы образовать и эту узкую, и длинную Корфскую косу, и еще, чтобы образовать за века и за тысячелетия тот бурый уголь, который сам как то масло выходит из здешней камчатской Земли и не только здесь в Тиличиках, а еще и в угольной Медвежке, где и пласты его толщиной до 6 метров и запасов его около пятидесяти миллионов тонн.

– Это сколько же лет пришлось трудиться той матушке Природе, что бы всё это и создать здесь?

– Это сколько же лет там трудилась такая река как Авьяваям или соседняя река Вывенка, чтобы те миллионы тонн угля бурого для нас накопить.

– И за какое время всё это богатство родилось?

Сегодня Солнце сквозь чистый воздух своими лучами доходило до самой земли. Но теперь, того особого летнего тепла и не было. И, связано ли это с его удалением от Земли самого Солнца или с особым наклоном самой оси Земли?… Да разве ты об этом и думаешь, когда тебя всего холод пробивает до каждой косточки, когда ты стоя на льду, ощущаешь здесь на реке тот особый космический первородный холод, который идет из самих его глубин, откуда-то из абсолютного космического нуля и пытается он тебя здесь вморозить в этот абсолютно прозрачный, завораживающий теперь твоё сознание прозрачностью и особой сказочностью лед, чтобы затем волнами моря перетереть в мельчайший песок, превратив и тебя, и превратив все твои мысли именно здесь на Камчатке в ничто…

И ты задаешь, как и великий и мудрый Мономах ранее часто себе вопрос:

– «А что будет после нас?».

Но сейчас Александр Яковлевич сосредоточился и распластался на -прозрачном чистейшем льду и долго, и, увлеченно стал наблюдать за здешней подводной жизнью и сравнил себя с чем-то особенным, и невероятно Божественным. Да и было ему ровно 33 года. Как раз в народе говорят:

– Возраст у него Иисуса Христа.

А ему казалось, что он сейчас и сию секунду, как и сам, и как Господь Бог творец всего земного со своих небес наблюдает за нами, внимательно наблюдает за нашей и его земной жизнью…

Ведь так и наш Творец, создав нас и всю нашу жизнь уже не может быть нам тем повседневным поводырем, который, как твой родитель своего ребенка ведет нас по жизни.

Его Божественный промысел, его Божественная задача, создав нас и раз, вдохнув в нас свою Божественную душу, отпустить нас всех по быстрине этой Авьяваямской реки жизни. И затем, может раз, а то и два за всю нашу у кого длинную, а у кого и короткую жизнь еще соприкоснуться с тобою, слегка подправив наш путь, и подтолкнув вновь на ту жизненную быстрину, которая у кого-то сложится успешной карьерой и семейным счастьем, а у другого….

А, может он еще когда-либо даст ему точку опоры, указав своим повелительным перстом и своим тем небесным Громом, как нам здесь на Земле жить и, куда идти в среде своей человеческой, как и этому сказочному подвижному, еще живому хариусу нужно некое это речное жизненное пространство, которого теперь вот после таких морозов снизу было ограничено дном самой реки Авьяваям, а сверху оно же ограничено этим еще, не занесенным снегом льдом и безмерно, радуясь свету дневного Солнца хариус спешил, и пищу свою калорийную в потоке воды найти, и на лучиках его погреться, так как к вечеру и лучи его спрячутся за сопкой, и корма он не увидит во тьме кромешной постоянно борясь с быстрым течением реки. А само течение реки никогда ведь здесь не станет. Сама здешняя жизнь будет постоянно двигаться, а ему еще целую зиму на этой глубокой яме стоять, раз за разом виляя своим хвостом, чтобы только ранней весной, только, когда уйдет этот толстый лед выйти на здешний быстрый перекат и показать тогда всю свою водную удаль, ловя обильного здешнего комара, овода и мошкару и, чтобы начинать новый свой жизненный цикл и, как все здешние рыбы икру свою в песчаную ямку самой самке уложить, и друзьям самцам белыми сочными молоками обильно её поливать, и затем долго рядом ждать появления из промытого песка шустрого родного своего малька, который потребует от него не малого мастерства, чтобы научить его всем премудростям здешней речной их особой пространственной речной вечной их водной жизни….

Но все это будет только следующей весной уже и будет то в будущем в новом в 1984 году….

– А ведь наше будущее – категория не определения по выверенному мнению российского физика и теоретика, и еще настоящего практика – Андрея Сахарова.

– И, как он был тогда прав!

Всё это будет уже в том будущем и в его Новом году, когда ему станет уже 34 года жизни. А сегодня, на своём 33-году своей жизни, в том особом благостном и счастливом возрасте Иисуса Христа, когда всё еще можно, когда всего еще так хочется, когда есть еще молодые силы и есть настоящая возможность, когда твоя голова кружится от радости теперешней настоящей жизни, когда она кружится у тебя здесь от счастья земного твоего обитания и, от возможности только дышать этим сказочно морозным, этим бархатистым звенящем камчатской особой чистою как сама легированная сталь морозным воздухом…

И, мы понимаем, что будет для всех нас и памятный 1984 год, когда будет от двух разных молодых матерей зачато им одним две новых земных жизни. И, будет почти день в день рождено два мальчика один 18 июня, а другой 14 декабря и, будет у них такая разная судьба. Будут и другие трудности, и может быть даже будут и новые у всех проблемы.

И есть у нас с Вами простое сегодняшнее настоящее, которое само по себе такое же динамичное, как и эта чистая вода – нилгикын мымыл на Авьяваямской или Ветвейваямской, или там далеко на Вывенской той её вьющейся быстрине…

Он смотрел под прозрачный первый осенний здешний авьяваямский лёд и удивлялся тем, и таким мудрым философам, которые говорили, что ведь в одну и ту же воду нам никогда своей ногой не стать дважды…

– И это действительно это так! – он это ясно понимал.

Он это видел здесь и осязал своей кожей это их то мудрое философское изречение! Вот и эта чистая вода – нилгикын мымыл, которую он только, что видел. Она легко и, неуклонно скатывается, не выходя из русла реки в Берингово море, затем как бы и не перемешиваясь движется уже морскими кориолисными течениями в безмерный Тихий океан, а там вновь на самом экваторе нагревается и легко испаряется, и вновь выпадет здесь же в виде промозглого дождя, и в виде белесого снега, и вновь устремляется с сопок и проталин в эту же самую реку быструю горную реку Авьяваям, не то в Ветвейваям, не то в саму такую могучую здешнюю Вывенку, но это уже другая, это уже не та наша перворожденная именно эта вода, которая нас ранее родила, которая нас ранее создала, а это вовсе другая, неведомая нам новая вода… И, так она кружится, как и мы кружимся в этой жизни и созидая, и одновременно по-философски отрицая всё и вся, и на Земле нашей, и здесь на реки Авьяваям, и в самих Тиличиках, и там на реке Ветвейваям и в поселке Ветвей, где идет для всех нас буквально параленная жизни и покуда Александр Уголев ничего и не знает о ней, как и мы сегодня не знаем о тех четырех или теперь уже семи миллиардах страждущих жизней, которые живя, как и все мы каждодневно и созидают, и кого-то отрицают они одновременно на всей планете Земля…

– А та ли это вода, которая там далеко испарилась или туда в наш Тихий океан именно отсюда пришла она. И, как на самом деле она перемешалась, как её отдельные атомы распределились и через, сколько лет эта вот конкретная молекула, которую он видит и сейчас ощущает сейчас вернется на это же самое укромное их с Вадимом Терентьевичем место?

– И вернется ли она вообще когда-либо?

– Что же нам об этом говорит статистика?

– Что об этом нам говорит теория вероятности?…

– А, может пройдет не одна тысяча или миллион лет, прежде чем она с не ведомых нам глубин, с того неведомого третичного в миллионы лет назад периода вернется к нам в виде обильного пара здешних многочисленных вулканов или вернется она с источника малкинской глубинной скважины №14 с запредельной глубины 642 метра или совсем рядом в Камчатских Озерках с глубин два и более километра?…

– Так и мы! Раз, вылетев из родного родительского гнезда, приезжаем отсюда с Камчатки теперь нашей так редко затем в отпуск раз в два года, и не часто мы бываем у своих родных, у друзей и даже у близких людей, но никогда наша история, никогда наша жизнь ведь не повторяется уже. Теперь всё и всегда всё внове. Всё на другом витке философской этой не вероятно, как и закрученной в вихре жизни той особой спирали…

– И куда, и, как быстро эта спираль всех нас и, каждого в отдельности закрутит, и как она его завихриться сегодня 4 ноября 1983 года ни Горяинов Вадим Терентьевич, ни сам Уголев Александр Яковлевич не знали, и не ведали, да и не могли ведать, не знали об этом и там на Ветвейваяме ни мать Татьяна, ни сын Денис Ваямретыл, так как это запрещено самим нашим вечным Временем, которое может быть только в новых физических невероятно сложных для нашего понимания теоретических понятиях, как некие струны и некие туго натянутые суперструны не может быть оно обращено буквально вспять, и это никак не возможно ведь в нашей земной жизни, которую каждый из нас должен прожить только сам и прожить её один, упорно идя по узкой здешней камчатской тропе нашей волнительной жизни…

___

И смотря через лед на здешнюю водную жизнь, задумался он не обращая своего внимания на радостные возгласы и Вадима Терентьевича, вытащившего очередного харитона плещущего своим хвостом по льду и на одобрение Ростислава Андреевича такой его удаче…

___

…Тогда еще у него не было в его голове и, замысла этой книги, и не родился еще и его родной второй сын Алексей Ваямретыл, он вероятно еще и не был зачат, о котором мы хотим Вам рассказать, о том смелом Алексее Ваямретыле теперь в переводе и нымыланского как бы лежащем на быстрой воде, который только родится в будущем в 1984 годкажись у 14 декабря…

И подумав, лежа на льду спросил он себя:

– А в чем же весь наш земной этот Божий промысел?

– В чем же то наше великое и земное наше предназначение?

И, скрипя своим пером, пишущи эти строки только теперь-то, только сейчас он понял, что всё самое лучшее и всё самое Божественное в самом хрупком человеке именно в том, что он сам и создает и, что он сам и делает, и в том, что и дерево посадить, конечно же ему необходимо, и еще ему дом построить потребуется или достроить естественно потребуется и, обязательно своего любимого сына вырастить нужно и вероятно лучше не одного, а еще чтобы и долгожданную дочь ему дождаться…

___

## Глава 6.

Девять самых знаменитых японских самурая биографические данные,

которых были всегда в папке Алексея Ваямретыла:

## КУСИНОКИ МАСАСИГЭ.

(1294-1336 годы).

Кусуноки Масасигэ был скромным землевладельцем, давшим в 1331 году клятву верности императору Го-Дайго, обязавшись оказывать ему военную помощь. Впервые ему пришлось с пятьюстами солдатами удерживать вершину безымянного холма, пока к нему на помощь не подоспел принц Моритага.

Но помощь императору оказалась бесполезной. Го-Дайго заключили в тюрьму, а Кусуноки и принцу Моринага не оказалось ничего иного, кроме как поднять восстание. В длившейся три недели битве гораздо превосходившие противника по численности войска Масасигэ взяли Акасака и гору Конго. Но хотя правительственные войска отрезали армию Кусуноки от источника воды, он был намерен продолжать сражение. Приказав зажечь факелы по всему замку, он ускользнул, заставив Ходзё поверить в то, что он покончил жизнь самоубийством.

На следующий год Кусуноки собрал новую армию, начав кампанию против правительства сёгуна в Кинаи, а принц Моринага тем временем поднимал других крупных землевладельцев и воинов на поход против Камакура.

В начале 1333 года значительные правительственные силы были посланы на покорение Чихая, еще одного форта на горе Конго, который оборонял Кусуноки, Йосино, где находился штаб Моринага, и Акасака, перешедшего под контроль сёгнуна Хирано. Акасака и Йосино стались быстро, но Кусуноки было время подготовить Чихая к длительному противостоянию. Используя всё, начиная от кипящей воды, кончая катящимися бревнами, Кусуноки выдерживал осаду до тех пор, пока Такаудзи со своей армией не подошел к Киото и не занял город именем императора.

Но перемирие продолжалось не долго. В 1336 году Такаудзи вышел из императорской коалиции и верховным главнокомандующим при дворе Го-Дайго стал Нитта Ёсида. Он послал парламентера, предлагая Кусуноки присоединиться к верноподданным войскам, но тот не захотел воевать с Такаудзи. Всегда верный императору, Масасигэ поднял войска навстречу армии, которую он считал обреченной. Но прежде, чем выйти на поле брани, Масасигэ приневолил своего одиннадцатилетнего сына Масатсура дать клятву оставаться храбрым и сохранять верность императору. Этот эпизод часто отображается в японском искусстве.

Армия Кусуноки оседлала западный берег реки Минатогава, а с юга её фланг прикрывал Нитта, расположившийся на восточном берегу. Когда началось сражение, Сони атаковал Нитта с фронта, в то время как Хосокава поднялся вверх по реке и напал на него с тыла. Нитта отошел, оставив семьсот человек, бывших в распоряжении Кусуноки, лицом к лицу с арией Асикага Тадаёси. После шестичасовой битвы Масасигэ и его брат Масасуэ покончили жизнь самоубийством, и к ним присоединились те вассалы клана Кусуноки, кто еще не был убит к тому времени.

После Реставрации Мейдзи Кусуноки Масасигэ был провозглашен национальным героем – самураем, верным своему императору до самой смерти.

Из книги: Льюис Т., Ито Т. Самураи: путь воина (Пер. с англ. –М.: Изд. «Ниола-Пресс» 2008. с.184-185.

___

И он уверен, у него за всю его шестидесятилетнюю жизнь всё это получится, а вот получиться ли у нашего героя Алексея Ваямретыла ему хотелось, ему затем захочется посмотреть, но для этого, придется прожить еще почти два с половиной десятилетия, тех два с половиной таких длинных и трудных для него десятилетия, о которых сам ты страстно переживаешь, о которых постоянно ты думаешь и о которых ты сам искренне страдаешь …

___

Их здешние имена и их все нымыланско-корякские фамилии.

Когда только начал знакомиться с Камчаткой и народами Камчатки Александр Яковлевич Уголев то он обратил внимание, что у камчадалов и имена, и, особенно фамилии как-то разнятся, и трудно в них, в их родословных ему самому здесь и разобраться. И те же фамилии Даниловы, Хупхи Тамара и Улей Абрам Абрамович, и Килпалин Кирилл Васильевич и Дечюли Розилия Григорьевна и Якименко Иван Архипович, Логиновы и многочисленные Лонгиновы, и Чирва Кирилл и его род, и другие здешние роды, и племя, и другие племена, Обертинские, Ахытка, Умьявилхин, Нинани, а еще Вьиковав, Ахытка и еще много таких же знаменитых камчатских фамилий и имен…

В свидетельствах о рождении еще и в 1984 году записывали часто фамилию со слов матери или отца, и редко с паспорта одного из родителей, да и многие официально в местных ЗАГСах не расписывались, вернее фактически браки не регистрировали, и детей могли записать и по фамилии матери, и по фамилии его отца, а иногда и по фамилии деда, и даже по фамилии прадеда, а то и прапрадеда…Записывали так, как это им было удобно, как они считали нужным секретари сорока Корякских сельских Советов, что были в Корякском автономном округе, и понятно, что особой грамотностью, многие из тех регистраторов не отличались и, это в ХХ столетии, а что же на самом деле было в ХIХ, ХVIII, ХVII столетии и ранее, мы уж естественно не говорим, так как тогда жизнь человечья была ничто, не то, что его паспорт или другой документ и зачем он кому-то из здешних жителей тогда?…

– А все их имена?

Это отдельная история для целого большущего этнографического исследования. Чего только стоит имя тиличикского старожила Абрама Абрамовича Улей. Понятно, что когда в 1741-1742 годах здесь казаками составлялись ясачные книги, такого современного понятия, как паспорта или документа, удостоверяющего личность у коренных народов камчатского полуострова в помине не было. Да, и до начала ХХ столетия тоже не было, так как и потребности в них ведь не было, и все имена на полуостров были естественно привнесены теми царскими служивыми людьми и привнесены они казаками, которые эту работу в той или иной мере выполняли по мере своего понятия, поставленной перед ними задачи и полученного где-либо ими образования, пусть хоть в церковно-приходской школе или другом тогдашнем образовательном учреждении, если таковое еще было в селении, где он сам родился. Вот, и у нашего Алексея, и его брата Дениса имена красивые, и чисто славянские, а вот фамилия Ваямретыл на удивление их искони родная, здешняя доморощенная, их та древняя, их особая нымыланская, о чем мы будем еще вероятно при случае говорить…

___

## Глава 7. Не проходящая немота Дениса .

Денис, когда после того как сам видел, что его отца быстрый водный поток уносит под лед, громко вскрикнул:

– Отец, папа! – и, только отраженное много раз эхо от сопок и от стены околоречного леса…

– Отец! О-т-е-ц! О-т-е-ц!

Затем уже он только и, слышал отраженное от сопок эхо своего же такого высокого детского голосового вскрика, своего эмоционального всплеска, в который он вложил все свои силы, чтобы враз потерять затем голос и возможность говорить.

– Отец!!, папа!– и это были последние слова, которые может еще, слышал оттуда из подо льда от него его отец и эти, последние слова самого Дениса, которые он здесь произносит, погружаясь, наверное в свою вечную немоту каждодневного страха, постоянного своего одиночества и еще его детской, тот особой их безысходности и не способности что-либо и сделать, или чем-либо ему помочь там под таким прозрачны толстым тем льдом…

Когда затем его одного нашли в здешнем лесу Денис постоянно молчал, и больше ничего в течение трех или пяти лет от испуга не говорил, и не отвечал на любые вопросы, что и как же на самом деле с его отцом там случилось …

Может так быть он и остался бы немым, если бы мать не отдала после этого случая его в круглосуточный садик в Тиличики, где его и естественно отогрели, и искренне все воспитатели приголубили, а сама она еще года три жила в опустевшем доме там на Ветвейваяме, покуда село полностью не перевезли в Хаилино, а она решила перебраться к двоюродной сестре в Тиличики, да так и прижилась уже здесь в райцентре…

___

## Глава 8. Их чистая вода – нилгикын мымыл.

Река Ветвейваям и древние их особые обычаи.

Денис Ваямретыл вырос на реке Ветвейваям, на левом притоке большой реки Вывенки в старом и древнем селе оленных нымылан-коряков и чукчей в селе Ветвей, когда ему было 7 лет родителей, вернее мать с ним перевезли в райцентр Тиличики, хотя они еще долго потом ходили пешком или добирались попутным транспортом ранней весной в родное полузаброшенное их село, где остались только три одиноких старика, а еще хоть какие-то постройки да вновь вырытые молодыми жителями землянки, чтобы вволю порыбачить и подышать здешним чистейшим воздухом, а также поохотиться на берегах притоков привольно раскинувшихся в долине реки Вывенки и её притоки Ветвейваяма. Как их отец называл Денис уже и не помнит, только осталось в его душе тепло рук родного отца, когда он его подымал, перетаскивая через высокий борт дюралюминиевой лодки, которую они три года как сменили, а ранее пользовались деревянной узкой и длинной ранее еще их дедом Ильей вытесанной лодкой из толстого тополя.

Тот день, когда его отец ушел под воду, когда Денису было всего 5 лет он помнит, как сегодня. В его детской памяти отразилось и запечатлелось на всю жизнь и, теперь постоянно перед его взором стоит та особо прозрачная гладь льда и он каждый раз смотря на воду даже летом видит, как под толстым стеклом, плывет лицо его отца и, как его всполошенный крик разносится по здешней округе:

– Отец! Отец! Отец! – о он отражается эхом от близлежащих пологих сопок, чтобы напомнить, что он еще живет, что он сам еще слышит и естественно что он что-то здесь видит.

И, бурный водный чистый поток нилгикын мымыл тогда ведь, увлек навсегда его любимого отца и в его памяти только осталось тепло его дыхания и великая сила его молодых рук, когда он перетаскивал его через борт блестящей белесоватой лодки, наполненной серебристой еще трепещущейся разной здешней рыбой вперемешку: кижуч, горбуша, нерка, кунжа, чавыча, налим, хариус и голец – все это в изобилии водилось в здешней их реке и постоянно, попадало в их слегка зеленоватую на сорок миллиметров уловистую ячею капроновой новой японской сетки.

И он вспоминал, как дед тоже Илья рассказывал ему об отношении к этой речной воде и должной смерти на воде в их роду. Хоть многие чукчи и коряки сегодня уже умеют хорошо плавать у них в кровушке сохраняется то особое, то трепетное, передаваемое вероятно с генами и хранящееся на тех же генах их божественное отношение к силе здешней быстрой и чистой воды, этой голубой такой осенью чистой – нилгикын мымыл, и одновременно к быстрой воде, которая дает здесь всему земному и саму жизнь, и еще ту особую нашу душевную жизнь, и это та же вода, которая одновременно, когда сама захочет, забирает здешнюю их жизнь, и забирает она жизни их соплеменников, не смотря на то, получил ли он в этой жизни настоящее земное удовлетворение, и ощутил ли он её все возможные радости, и даже выполнил ли ему предначертанное земное – родил ли он детей, родил ли он наследников нымыланских здешних ветвейваямских.

А сам Денис, когда начал становиться более взрослым, когда начал осознанно задумывался о жизни, о её великом смысле и о своём земном предназначении стал понимать, что в жизни одними процессами мы сами как-бы осознанно и управляем, мы можем на них влиять, а другие процессы, как то же вечное течение реки, ежегодная смена времен года, смена дня и ночи никак, не подвластны ни одному земному человеку, будь он такой же сильный шаман как его дед Илья, и они не посильны, и даже их могучему божественому ворону – Кутху и нужно каждому, так выстроить свою жизнь, своё отношение к ним к этим природным величинам и неким независимым от нас константам, чтобы ты активно и легко к ним приспосабливался, умело лавировал в потоке той же быстрой и чистой воды – нилгикыл мымыл, не погружаясь в саму ту воду, чего не умел его младший брат Алексей, которого Денис безмерно любил, но на поступки, которого уже с каждым днем его взросления не мог никак повлиять, как это было в их ветвейваямском и, еще том вывенском их особом только в памяти, оставшемся их беззаботном детстве, когда они не по своей воле разъехались по разным интернатам, и надолго два родных брата были между собой разлучены, они были лишены ежедневного и ежечасного братского особого общения, когда старший заботится о младшем, и наоборот, младший поддерживает старшего и еще его слушается, что нас делает и более родными, и настоящими братьями и даже сестрами….

Черный же ворон Кутх – их высшее, почитаемое ими божество был в их жизни у кого короткой, а у кого и такой длинной как у его бабки Лукерьи всегда неким немым свидетелем, как чистая вода нилгикын-мымыл, проявляя свою силу и своё то неземное могущество, забирала самое хрупкое в этом мире – саму их жизнь, увлекая с собой в вечность это земное тело человека, распыляя его в своей среде и неведомо как затем, его только трепетную душу, перенося в безграничные здешние такие чистые, как и здешняя вода в голубые эти небеса, где его затем ждало полное умиротворение и настоящая вечность бытия уже только в памяти его соплеменников, в памяти самых близких и самых его родных, именно тех, кто шёл по этой узкой здешней тропиночке нашей камчатской жизни.

И, не было даже такого особого жертвенного и не вероятно жаркого огня, подымающего ввысь всё, что было до этого в самом теле человека, из чего он ранее состоял, и, чем он на самом деле был, и о чём он так часто думал, так как на этом жарком костре, все наши желания, все наши земные волнения, все наши страстные переживания, все наши страдания и огорчения, да и сама наша любовь в миг из одной физической сущности выходила и понятно всем из нашего тела, потоками горячей шестисотградусной плазмы возносилась куда-то в далекую высь и легко распылялась в безмерном Космосе, превращаясь в бесконечно долго движущиеся волны не ощутимого нами космического эфира, которые может когда-либо по особым современным только что описанным нашими физиками по неким туго натянутым струнам нашего безмерного пространства возвращаются на нашу многострадальную Землю в виде наших теплых воспоминаний, наших радостных надежд, наших любимых детей да и прекрасных, и часто непослушных внуков, а для кого-то более кто счастлив чем мы сами и даже маленьких правнуков. И, тогда колебание самой этой туго натянутой струны нашей жизни, как бы в миг вибрируя замыкается, как бы в унисон нашим желаниям замыкается в неведомую нам уже эту философскую спираль и в космическую сильно натянутую струну, давая сразу же новый виток тех же самых наших земных страданий, той же беззаветной их любви и настоящей нашей страсти, уже независимо от их возраста, от их богатства или от бедности и даже от здоровья нашего…

Такие сложные мысли посещали Дениса в минуты его отдыха, когда руки натружено гудели и звенели от усталости, когда он тянул на берег полную сетку еще, трепещущейся разной речной здешней рыбы, а она еще долго на берегу о серый песок трепеталась, открывая ритмично свои округлые жабры, пытаясь вдохнуть остатки не то воздуха, не то той чистой речной воды – нилгикын мымыл, чтобы она омыла ей быстро, пересыхающие жабры и, с каждой минутой лишая её драгоценной здешней речной ветвейваямской её жизни. И именно теперь, не ведомо рыбе, что в это мгновение, она уже, будучи отваренной в ухе или, высушенной юколой или, завяленной, а может и слегка подкопченной рыбой дает силу настоящей новой его жизни в эти моменты самому Денису и его такому древнему, и такому знаменитому камчатскому, ветвейваямскому, вывенскому роду Ваямретылов, всех нынешних предков его всех лежащих здесь на воде Ветвейваяма и великой реки Вывенки, а еще хаилинского Пылгаваяма и многочисленных безымянных притоков этой великой камчатской реки.

И сам Денис тогда понимал, что его усилия очень нужны, что надо торопиться ему до того, как станет крепкий лед, чтобы заготовить столько рыбы, чтобы было чем кормить упряжку из 9 любимых им собак всю длинную зиму, и чтобы было чем кормить всех своих родных и двоюродных братьев, а еще и сестренку, так как теперь Денис был за старшего в их Ваямретылов семье и на нём одном лежала обязанность содержать семейство, а было-то Денису всего только тринадцать лет.

___

## Глава 9.

Такой запоздалый пролог. Килпалин Кирилл Васильевич – тополевско-хаилинский художник и родной дядя Дениса. Обрел ведь парень вновь дар речи.

Алексей Ваямретыл старшему и единственному своему брату Денису, когда по окончанию приехал с интерната с Елизово говорил:

– Моя клятва такова:

«Никогда не позволяй превзойти себя

на пути воина,

Будь всегда помощником своему господину

Будь хорошим сыном своим родителям,

Всегда будь сострадательным

и радей человеку».

И затем вдохновенно он продолжал, наблюдая за удивлённым выражением глаз Дениса .

«Следуя этим четырем заповедям, принесенным богам и буддам, повторяя их каждое утро, ты обретешь силу двух людей и никогда не свернешь с праведного пути. Нужно идти вперед шаг за шагом, обходя острые углы.

Боги и будды тоже начинали, дав эту клятву».

Все это он запомнил и взял из «Хагакурэ», Ямамото Цунетомо (1659-1719).

Эти вероятно несколько длинных две коротких цитаты из книги Ямамото Цунемото «Хагакурэ», написанные на толстом ватмане еще довольно таки не зрелой детской рукой и по контуру, обведенные цветным красным фломастером всегда висели в школе интернат на вытертом хлопковом прикроватном его коврике Алексея Ваямретыла, рожденного 14 декабря 1984 года на двадцать дней ранее и на три года позже, чем дата рождения его лучшего друга Димы Кангина 4 января 1981 года. И в этих двух единицах в дате рождения Димы Кангина и двух четверках в дате рождения Алексея Ваямретыла было, что-то мистическое, хотя ни один астролог к кому мы посылали свои вопросы, так и не смог нам разгадать этот уникальный их феномен.

А у его друга Димы Руслановича Кангина в дате рождения всего то две единицы и только одна четверка, и всё с кем мы беседовали, никто не видел ведь явной связи и существенных, да и значимых для них в этом различий, разве только разница в возрасте на три года. Один друг Алексей – младший, а другой Дима тот чуть постарше.

Не знали об этом нумерологическом феномене и сами наши герои: ни Алексей Александрович младший, ни Дима Русланович старший друг и не знал этого порядка даже умудренный жизненным опытом их не то наставник, а не то их старший друг Александр Яковлевич Уголев.

Да и как всё, знающие и всё, понимающие астрологи могут пояснить нашу великую, нашу уникальную и, такую единственную жизнь, которая затерлась где-то на самом краю нашей не обозримой спиральной Галактики, несущейся с не вообразимой нами скоростью по космическому безбрежью и вот так легко, несущая всех нас только в одном единственном направлении куда-то вперед и в таком Бесконечном Пространстве и в самом Вечном вне нас самих Времени.

И, что за теми далями, которых мы сегодня не видели и вряд ли кто-либо, и узнает из нас, и вероятно останутся только наши смутные воспоминания, останутся те самые теплые и самые радостные мгновения, которые мы все, когда-то пережили, часто и подолгу, общаясь друг с другом, почти каждый день, видя друг друга, зная практически всё друг о друге и о других земных людях.

– А вот поняли ли мы их?

– Разобрались ли мы в их жизни, в её невероятных хитросплетениях?

– Поняли ли мы их все искренние страдания и их земную настоящую и сильную неостановимую боль?

Ведь наша здешняя земная жизнь – это какая-то довольно таки не вероятная флуктуация или никем не программируемый всплеск сгустка первозданной мертвой материи, вспышка всей её энергии и та неведомая нам её особая невероятная по законам статистики арефлексия, которая нас создает в никем еще не познанном таинстве такой страстной и такой часто быстротечной их любви, только наших двух, обожаемых нами родителей мгновенного единения и любви. Тех божественных и единственных для нас родителей, которые сами того не ведая, вероятно, по высшему Божьему промыслу нас и породили, и нам ведь несказанно радовались, нас всегда обожали, и нас безмерно любили, и даже боготворили, и обожествляли, волновались и страдали за нас, и переживали за все наши земные успехи.

И, когда именно сольются материнская яйцеклетка с отцовским, тем одним и единственным сперматозоидом, при том, самым быстрым, при том еще и самым сильным, при том, еще таким проворным и таким самым гормональным из тех у кого-то тридцати, пятидесяти, семидесяти, а то и из всех ста их миллионов, которые брызжущей струей, как белые молоки здешней красной анадромной рыбы, выбрасываются у мужчины при очередной его страстной эякуляции, которая ему всегда дает такое не вероятное и еще это их не земное наслаждение, а еще такое, наверное не нами запрограммированное их космическо-земное удовлетворение от радости, выполненной кем-то давно, составленной для него великой и такой конечной жизненной нашей Программы – продолжения рода своего и продолжения здесь на Земле вида своего, и еще, проявляя такую страсть к своей единственной и любимой им женщине. А уж, раз где-то там в глубинах родительской жизни слившись, они эти две никому еще ведь не видимых не то клеточки, не то полуклеточки в науке по эмбриологии, кажется, названные зиготы или гаметы в теплом чреве матери при идеальной и также загадочной физической никем неразгаданной константе и температуре для них в 37,8°С дадут на идеальной для них удивительной божественной водной матрице уже нас самих. Само Время дает тогда нас – таких уникальных, нас – таких хрупких, нас – таких зачастую еще и здесь на Земле не защищенных…

И, сколько затем еще вот таких вероятностных флюктуаций во Всемирном Времени и в Бесконечном Пространстве произойдет за время нашего внутриутробного в течение девяти месяцев, а также нашего и вне утробного последующего развития и десять, и двадцать лет, чтобы мы еще сами вдруг созрели, чтобы мы сами выросли и уж, затем назывались земным великим Человеком, и таким же брызжущими здесь на Камчатском полуострове самой жизнью, как и наши отцы и как наши родители, как наши предки дедушки и бабушки, и их все самые древние наши предки, прабабки и прадеды из числа всех моих великих и сильных половцев.

– И так повторяется из поколения в поколение здесь и в других местах. – знаю достоверно это я. – Чтобы мы стали такими же зачинателями и творцами земной Жизни, как и наши родители, которые вероятно тогда и не подозревали, пребывая в постоянной радости любви, что так вот случайно для себя и зачали нас в том их неистовстве их юной страсти, в том неистовстве настоящего их душевного блаженства, и еще их по-настоящему земного наслаждения, и, настоящего не земного сладострастия единения и юной их любви. И, тот миллион или десять миллионов наших быстрых сперматозоидов являются той особой неповторимой и бесконечной земной панспермией, никак неотличимой от той космической панспермии, которую мы разве теперь видели на небосводе в виде бесконечного Млечного пути, или видели в постоянно движущейся реке, которого в одном месте жизнь вдруг по неведомым нам механизмам зарождается, а в другом месте она по другим уже но тоже неведомым нам принципам быстро затухает, погружаясь в вечность темноты самих тех всеядных космических черных дыр.

– И что удивительно, что оба эти процесса как-бы в круговерти материи друг друга уравновешивают, так как материя и антиматерия, как видимая так и черная материя, как-бы друг друга еще и так обожествляют, так как только та никому из нас не видимая стрела Вечного Времени в, которую оба эти процесса одновременно попадают, на которой они сейчас находятся, только на диаметрально противоположных концах самой стрелы Времени и, является настоящей великой Жизнью, чего никогда и никак не могут нам объяснить никакие, даже невероятно умные хоть древние философ Аристотель и Аристофан или современные очень умные философы, что не могут нам пояснить никакие титулованные физики, пусть и нобелевские лауреаты, изучившие окружающую нас материю до самих основ её до самого мелкого глюона, мюона и непонятного никому из нас бозона, не говоря об каждому школьнику ведомом сегодня об электроне, об нейтроне, об позитроне или вновь же о том маленьком и даже неуловимом нейтрино, говорящих нам, что всё в Мире произошло из одной единственной маленькой точки некоей сверхплотной сингулярности и из её последующего Большого взрыва, в что ни я, ни Вы сами, уважаемый читатель никогда не поверим, так как, ни я, ни ведь Вы не являемся именно той малюсенькой невидимой точкой сингулярности, где все начинается и где всё в этот же миг, и заканчивается.

– Хотя в принципе мы и наше жизнь земная по своей сути и является той еще никем непознанной сингулярностью!

– А может я в чем-то и не прав?

– Может действительно вот так мы сами начинаемся с маленькой не видимой полуклеточки – с той материнской и отцовской зиготы, мы начинаемся с невероятно, как и когда-то слившихся этих двух зигот матери и той зиготы отца, так и весь Мир, так и вся Вселенная в одних своих участках сливаясь в черных дырах постепенно накапливает энергию будущей кипящей миллиарды лет жизни, чтобы вдруг взорваться сверхновой массивной звездой и, породить очередную в истории самого Космоса новую громадную наполненную звездами Галактику, дав там и тогда сам отсчет, и новому мировому Времени в том участке Космоса, где затем физические процессы пойдут, так же как и в самом нашем Млечном пути, чтобы затем быть, поглощенным очередным не осязаемым черным веществом или неосязаемой не только нами, но и самими физиками экспериментаторами темной материей, дав начало новой большой не земной той Жизни, где мы как те на берегу моря маленькие и невидимые песчинки будем перекатываемые и перемалываемые и набегающими волнами, и самими северными ветрами, и еще здешними камчатскими трескучими морозами, и теми только нашими страстями, и настоящими нашими эмоциями, и радостью нашей вместе с нашей искренней к кому-то ненавистью, и еще раз нашей радостью, и нашим разочарованием, и всё это та трепетная Жизнь, наша теперешняя земная Жизнь о которой хочется поведать и рассказать, вспоминая Алексея Ваямретыла и его неоднозначную такую быстротечную и такую короткую земную камчатскую только его страстную Жизнь.

А может этой темной материи и не существует, может наша Вселенная описывается именно сегодня новой неэвклидовской геометрией и тогда применяя само Время, как четвертое измерение в тех их сложных формулах нам не нужна будет сама неведомая никому темная матери и её не мерянная сила постоянно, растягивающая наши Галактики друг от друга.

И, говоря о темной материи, о её не то 65 процентах или даже может быть 85 процентах в массе самого нашего Космоса начинаешь по-настоящему верить в ту невероятно мощную Божественную силу, которая и создает все это наше Земное настоящее совершенство, каким являемся мы сами и какими являются для нас самих наши друзья, и наши близкие, и наши родные и просто наши соседи, и все наши соплеменники, хоть здесь на камчатском полуострове, хоть там далеко, где каждый из нас родился и даже в моих таких родных и таких для души моей близких тех степных Савинцах что на Харьковщине…

– И, вероятно именно там, и были те невидимые сильно сжатые точки материи с, которой все мы и вышли, на стреле Вечного Времени, став настоящими земными Людьми…

– И вновь, начинаешь верить, что наша маленькая точка, даже наша маленькая жизнь каждого в отдельности, что же она такое по сравнению с той временной космической Вечностью?

– Именно в этом всём мы и пытаемся здесь, и сейчас разобраться, рассказывая всего об одном молодом камчадале, об этом таком еще маленьком и таком щупленьком нымылане, и одновременно о Большом Человеке, который при жизни ведь вероятно не был той сжатой мизерной Точкой, в которую все физики Земли хотят сжать существующую материю хоть сегодня, хоть 14,5 миллиарда лет назад, когда как они полагают, все и в том числе, и все мы родились из некоей невообразимой сингулярности…

И сам простор его неуемного мышления, и простор его импульсивных действий, простирался понятно значительно дальше, чем мы могли бы сами и в своём воображении представить, если бы сами жили так же насыщенно и так же быстро, как и он, если бы мы сами бы ощущали так же, как и он сам здесь ощущал, в том числе, и самих нас, если бы и мы страдали так же, как он горестно страдал иногда, не ощущая нашей помощи и так необходимой ему только нашей поддержки, или даже одобрения его всех земных начинаний.

А это ведь была полная его жизнь настоящего земного счастья и таких еще противоречий быстрая его личная жизнь, это был настоящий именно его забег на ту олимпийскую сверх марафонскую дистанцию, и, пусть он не добежал до своего того победного жизненного финиша, которым мы все считаем счастливую свою убеленную сединами нашими старость, пусть он не увидел, как его дети стали на ноги, а их мать Айна и его жена как она сама радовалась ему в те мгновения, и в те их секунды их бытия, и это их Жизнь, это их и его то личное безмерное Счастье, и это их совместная Радость удовлетворения от их камчатского совместного бытия…

И в этом, мы хотим хоть как-то разобраться, может быть как тот дотошный не верящий ни во что физик-практик, разрезая сначала великие молекулы жизни на сами мельчайшие на мельчайшие атомы, а затем сам атом-жизни разрезая на все его составные части, а уж затем, разрывая на самых мощных и невероятно дорогих циклофазотронах и сами эти, составляющие её нашу жизнь атомы и пытаясь её еще разрезать на сверхмощном том коллайдере в европейском Церне, чтобы найти тот не ведомый исходный первичный наш вездесущий бозон Хигса, чтобы познать искони всю нашу жизнь.

– Но никогда мы, – уверен в этом теперь я, – не можем его ни осязать, ни даже представить из тех цифр сложных и многим непонятных сложных с интегралами математических формул, по которым его рассчитывают на сверхмощных суперкомпьютерах, так как всё это за пределами нашего обыденного сознания и оно всё то за пределами всего нашего земного восприятия, так как нет у нас того особого детектора, нет у нас с Вами той особой внутренней антенны, которая могла это осязать и еще, чтобы нам всё то ощущать. А уж всё то что мы именно сейчас не осязаем и, что мы сейчас не ощущаем, мы обоснованно считаем, что его и как бы нет вокруг нас самих.

– А так ли это?

– Может и нас, и наших мыслей кто-то сегодня не осязает и кто-то не ощущает их? А оно ведь есть и именно они ложатся в эти длинные строки и эти многие страницы повести и даже романа о нём об Алексее Ваямретыл, одном и единственном верном и преданном своему хозяину камчатском самурае!

– Может и эти наши волнения, и все наши сегодняшние, и прошлые переживания кому-то покажутся такими еще ничтожными. Как ничтожен для нас самих и этот призрачный, и не ощутимый для всех нас бозон Хигса, который является, – теперь мы знаем это достоверно, – основой всего, в том числе и является он основой меня самого.

– Но если я не буду этого знать, насколько же изменится моя жизнь и изменится ли тогда моё всё мироощущение?

– И насколько изменится всё моё мироощущение если кого-то не будут волновать мои сегодняшние волнения и все мои огорчения?…

– В этом многомиллионном, в этом многомиллиардном миру, нас так много и я, и мои мысли, и сам ход моих ощущений не всегда важен, и не всегда он существенен в жизни другого земного человека, даже живущего рядом на одной улице, даже живущего в одном этом многоквартирном доме…

Часто только слышу я у подъезда или на лестничной клетке:

– Здравствуйте! – и чуть грустный взгляд ответившего на твое приветствие.

– А что за ним за этим взглядом кроется: интерес к тебе как к человеку страдающему, сострадание как к человеку еще и переживающему, или некий даже материальный интерес, чтобы я занял ему немного до его зарплаты ?

Так и наша долгая, и его нашего Алексея Ваямретыла быстрая камчатская жизнь, преданного и верного своему хозяину самурая, сколько её не режь на составные части, сколько тщательно не препарируй её и как не анализируй её, ни на ста, ни на двести, ни на триста, и даже на той тысяче страниц убористого текста или даже в десяти толстых моих томах ведь нельзя её полно нам узнать и сам я это понимаю что не возможно просто её его ту жизнь вместить в этот убористый текст, так как не стоят наши благие поступки и все наши намерения даже одной слезы младенца, кажется давным-давно сказал об этом один восточный мудрец…

– И, как же он был прав!

– И, только теперь я, все мы поняли тщетность своих намерений, отразить, и вновь пройти всеми Ваямретыла Алексея земными тропами, теми тропами, которые не раз вероятно были затоплены теми вешними весенними водами и, еще той чистой водой – нилгикын мымыл, которая вероятно на все 98,3% и составляет водную ту сказочную матрицу всего нашего живого волнующегося и почему-то переживающего тела, и осознаю это я, что именно она составляет та чистая вода – нилгикын мымыл единственную матрицу всей нашей земной жизни…

– И, сколько же той нашей воды и водицы особой телесной, подвержено и сверхсильным магнитным, и высокочастотным, и инфразвуковым, и ультразвуковым излучения, – теперь то спрашивая я, у внимательного читателя своего, – и тем земным рукотворным, и уверен всем космическим лучам и излучениям нисколько, не зависящим от нас самих, и сколько в ту чистую воду – нилгикыл мымыл сегодня попадает пестицидов, ядохимикатов, легких и тяжелых радиоактивных элементов, радиационных отходов, токсинов и биотоксинов, в том числе из пищи, и сколько эта вода поглощает всего, чтобы одновременно самой, и очищаться, и самой чтобы становиться вновь той чистой водой – нилгикын-мымыл, в которой когда-то внове зародится и каждый год, – знаю это я, -зарождается новая, но уже вовсе другая жизнь, как в этих камчатских более ста тысяч рек и речушек, на их нерестилищах каждую весну под влиянием неведомого нам хомминга начинается весной нерест новой красной анадромной рыбы, которая затем стеною возвратиться и через три года, и через пять лет, нагуляв и свою массу, и важный для нас жир, чтобы в той же, нет уже в новой чистой воде – нилгикын-мымыл, повторить тот же свой головокружительный некий спиральный жизненный цикл, но уже на том её новом витке и будем надеяться, что его дочь Диана и его так им любимый и единственный его сын Александр, на новом витке уже их новой жизни, проживут свою до одури насыщенную жизнь и, что их жизненная тропа будет и длиннее чем у их родного отца, и понятно менее извилистой чем у их отца у их родного Алексея Ваямретыла, настоящего камчатского преданного и верного своему хозяину самурая…

Как же мне хочется, что бы когда-то их внезапно и ниоткуда, пришедший хомминг родил такую же, но уже новую камчатскую страстную жизнь, как и все другие здешние наши такие маленькие жизни…

Ведь для одного достаточно может и пятнадцати лет, как любимой Алексеем жене Айне, чтобы затем стать матерью его дочери Дарьи и затем буквально через год вновь в свои юные те её в семнадцать лет стать ей матерью его сына Александра. А вот самому Алексею, в то же самое время понадобилось каких-то девятнадцать лет, а его родному брату Денису ведь и тридцати трех лет не хватило, так как он и сегодня еще не стал на этой камчатской земле отцом.

А, вот старшему и лучшему его другу Диме, которому недавно только двадцать семь лет исполнилось, а он еще не нашел свою единственную и истинно для него суженную, и понятно также ведь он не стал еще ни разу земным отцом, не смог сам замкнуть витки той его сказочной здешней камчатской особой их коряков и нымылан здешних бесконечно и вечно крутящейся спирали, которая обязана, которая должна всегда на земле давать новую жизнь, так как самой природой человека это свыше не нами самими предопределено, свыше ему предначертано нам на необозримых небесах самим нашим Всевышним и Господом Богом наши самим Иисусом Христом нашим.

А, вот брату моему, Ивану уже семьдесят один, но он так за всю свою длинную жизнь ни разу не испытал истинного земного счастья отцовства. Он к большому сожалению не испытал того особого наслаждения и земного удовлетворения от настоящего отцовства, так как сама его судьба и, вероятно высочайшее Провидение так уж для него распорядились и теперь мне одному – самому младшему из троих братьев приходится об его благополучии постоянно беспокоится и, так вот волноваться, ясно всё же понимая, что всё в руках высочайшего Провидения, всё в руках великого и вечного Времени, и нашего не ограниченного никакими земными или даже космическими рамками Пространства.

Для одних, из нас это Вечное Время довольно таки краткое, а для других, наоборот оно неимоверно так долго тянется, что кажется ему не будет никакого и никогда настоящего конца.

– И, почему же вот так, у всех нас складывается и наша судьба, и их беспокойная жизнь на этой планете? – спрашиваю не первый раз я сам себя.

– И, должно ли так быть, что чем богаче и просвещённее мы становимся, тем меньше нас рождается и медленно, но как бы неуклонно, по мнению ученых и демографов, вырождается не так давно весь великий Русский народ? И, при том же, он невероятно быстро рос до этого и так быстро, продолжает расти весь Азиатский мир, весь их особый часто враждебный нам их мусульманский мир хоть и земной, хоть и рядом, но абсолютно и вероятно чуждый нам особый их мир?

– А может всё же это связано с тем, что у них более комфортно, что у них более тепло, что у них больше Солнечного божественного излучения, которое так сильно, как хорошее вино играет в их не то светло-желтой, не то темно-коричневой, не то такой черной, как у самих тех африканских негроидов в их тоже красной крови.

– И, только ли в этом, в цвете кожи всё так это земное завязано? – переспрашиваю я, – Ведь кровушка наша во всех народов она то такая еще красная.

– Вероятно, есть и другие внеземные, или может и довольно таки самые простые и банальные земные причины? – не уставая повторяю свои вопросы я.

– Особенно взять бы те довольно, быстротечные девяностые годы. Взять бы годы тех новых наших российских революционных преобразований, которые нам пришлось всем пережить, а еще, и каждому в отдельности выстрадать их. Ведь в том далеком 1991 году было в России после распада СССР около 150 млн. жителей, а сейчас в 2012 году их только около 143 млн. населения. И, даже довольно существенный нынешний материнский капитал и другие как будто бы эффективные меры наших руководителей всех рангов не дали мгновенного, и явного, видимого увеличения или реального революционного скачка нашего народонаселения, и еще существенного прироста российского народонаселения. Хоть демографы и отмечают, что всё таки наметился положительный тренд, наметилась та положительная демографическая ситуация, и мы этому естественно безмерно радуемся вместе с нашими политиками, которые избрали в принципе правильное направление движения по росту народонаселения Великой России, линию по восстановлению его невероятно талантливой земной популяции.

– И вот кто и, как эти флуктуации, эту мировую воду, её бегущую по морской глади волну легко превращает в ту неведомую водную матрицу, которая отражает в себе весь многогранный и отражает в себе тот многоликий мир и, затем, через какое-то время, но обязательно каждый из нас затем также легко на костре кедрачовом камчатском испаряется, поднимаясь ввысь и мы затем навсегда соединяемся именно своею душою с таким же флюктуирующим Безграничным, Безмерным и Бесконечным Космосом.

– И, где же те не видимые где теперь те не уловимые нами здесь грани?

– Где это наше великое единение с Космосом начинается и, когда оно заканчивается и, где тот невидимый космический корабль, который нас несет по этому безмерному и вечному безмолвию, где рождается она – сама наша жизнь, а затем уж и, начинается настоящая наша страстная борьба, начинаются истинные наши земные страдания, и еще наши частые огорчения, наши такие разочарования, а то и невероятная радость только от того, что ты ведь здесь живешь, что ты еще по-настоящему ощущаешь, что ты также быстро мыслишь, что ты ведь творишь именно всё то, что давно сам замыслил, что давно сам выстрадал и может быть даже что-то по-настоящему красивое или важное для других именно ты созидаешь, именно ты еще хочешь, и каждый день ведь еще и можешь. Ты ясно осознаешь и ты осмысливаешь самого себя и вновь ты понимаешь, что ты сам по своей природе еще такой уникален, что ты такой еще и неповторим, разве только повторяющийся в детях своих?

А, уж затем с годами, мимо нашей воли она эта жизнь наша земная и здесь на Камчатке она легко превращается в кратковременный и мгновенный плазменный наш импульс и всплеск, и уж затем лично для каждого из нас такая вечная темнота и, то бесконечное безмолвие на долгие века, которые сольются, может быть в долгие тысячелетия, и превратятся в неощутимые нами мегапарсеки этих межзвездных колоссальных расстояний, несясь некими нашими лучами или еще и туго натянутыми струнами неведомо куда или, наоборот несущимися не ведомо откуда.

И, какая тогда, и там еще каша сварится, будет ли там музыка настоящего счастья и будет ли этот строгий колокольный прощальный звон, кто из нас ведает сегодня и сейчас, в радости общаясь друг с другом, что-то видя, и может быть, что-то еще как тот провидец что-то и предвидя…

И я в последние годы, как и тот исторический Мономах спрашиваю самого себя: «что же после нас останется и много ли мы с собою заберем тогда?»

Может быть только то, что для души своей мы сделали как, говорил и писал великий, и могущественный Владимир Мономах в своём знаменитом письме к Олегу, так давно не то в ХIII, не то в ХV веке. А, ведь сегодня это для самого для меня не так и существенно. Веком ранее, веком позже. Так как это было сказано им тогда и оно легло на зарубки моей души его то вещее значимое только для меня его проникновенное слово, переданное ко мне историками, а как будто бы это было сказано им сегодня и может быть даже сейчас сказано кем-то из нас.

И, вот Уголев Александр Яковлевич довольно долго думал, и довольно долго анализировал все земные поступки своего подопечного младшего Алексея Ваямретыла и его друга старшего Димы, подробно изучал их два жизненные пути, прежде чем не без напряжения ежедневного труда взяться за своё это остро отточенное гусиное перо, чтобы написать только для Вас дорогой читатель свои воспоминания и, одновременно он спрашивал часто себя:

– Когда же был тот последний всплеск внутренней плазмы Алексея Ваямретыла, когда он его и этот его земной мир покидал?

– И, что же ощущал каждый из них и друг Дима, и сам Алексей, и еще Александр Яковлевич – его старший наставник?

– А, может быть это всё произошло именно тогда, в первых числах ноября 2010 года, когда он, как настоящий храбрый и преданный, усвоивший им привнесенной в его сознание идее преданных своим хозяевам японских самураев, легко умирал далеко в тундре, давно ранее так вот легко, покинутый на этой камчатской земле всеми нами. Покинутый и в одиночестве там в тундре брошенный, и его огорченным теперь родным братом Денисом, и его теперь страдающей матерью Татьяной, а еще и его разочарованными друзьями Николаем Умьялвихиным, Димой Кангиным. Притом, что его скорый уход навсегда и от них, и всех нас ведь не совсем у него и обычный. Всё ведь происходило, не так уж и далеко от села Тиличики, районного центра, что на Камчатском полуострове, которому в 2013-2014 году мы исподволь собираемся отметить 300 лет, воздав в своей памяти сотням и тысячам таких вот, как и Алексей Ваямретыл, и всем здешним нымыланам, и корякам с чукчами и всем олюторам, лауроветланам, и эвенам, и белорусам, и русским, и казахам, и украинцам, и татарам с якутами, и неведомо еще с кем, так как теперь в настоящее время их все первозданные генетические кровушки в бурном историческом вихре настоящей жизни ведь давно воедино слиты в один вместительный бокал нашей трепетной и неповторимой земной камчатской здешней привольной жизни…

Или может быть, этот последний его плазменный всплеск произошел именно тогда и в тот момент, когда Уголев Александр с его друзьями, провожал его 3 марта уже следующего 2011 года в последний его путь, провожал с большим огорчением на тот его последний земной здешний ритуальный погребальный костер, о котором он, будучи еще таким молодым, сам часто мечтал и, часто просил Александра Яковлевича его обязательно только по их древнему обычаю здесь же кремировать, как и ранее на жарких кострах на берегах реки Ветвейваяма кремировали его прадеда, да и его деда, как и кремировали его отца о, котором Уголеву он часто и увлеченно сам рассказывал, гордясь и его наличием, и гордясь одновременно его охотничьими успехами. И интересно, что и сам тот последний его погребальный костер почему-то именно в этот раз так плохо разгорался, так плохо затем он здесь на сопке 444 и горел. Видимо само его желтое плазменное шестисотградусное пламя, противилось его такому раннему противоестественному уходу от всех тех, кто оставался еще здесь на этой камчатской земле буквально покинутый им одним, им таким верным и таким преданным в душе всегда камчатским самураем.

Да ведь, по-настоящему то, он довольно еще молодым уходил от всех их, покидая нас и одновременно превращаясь в космический эфир с которым мы может еще честно, ежесекундно будем затем общаться, будоража свою память, но ведь никогда уже здесь на Земле не свидимся, никогда не ощутим того быстрого запыхавшего учащенного дыхания от его бега по здешней тропе жизни уже без него, без его таких глубоких глаз, без его того особого тепла и такой обескураживающей только его улыбки, которой он вот так теперь улыбается только с цветной фотографии, передающей разве только те неуловимые очертания его земного здешнего камчатского бытия, его насыщенной и такой короткой только его быстрой олюторской жизни.

И, пришлось тогда всей погребальной команде дополнительно вылить не одну канистру маслянистой соляры, чтобы его, оставшееся здесь на земле тело давно уже без его изболевшейся души, покинувшей его тело еще там на реке Култушной, побыстрее соединилось с его личной, и той особой непознанной никем Космической безграничностью, а может не ведомой нам какой-то бесконечной Космической растянутой по Пространству сингулярностью, и той по-настоящему великой Космической Вечностью, когда и смотреть-то на это колеблющееся на ветру желтое пламя уже нисколько тебе самому не хочется, уже и не можется, так как твои глаза за длинную жизнь, видевшие и не такое, так долго теперь и здесь слезяться, нисколько не повинуясь твоей воле, не повинуясь твоему желанию больше уж не плакать, скрывая горечь этой для тебя утраты и, ты сам ведь теперь легко понимаешь, что это сами льются слезы не только памяти о нём, но это еще и слезы за твоего старшего брата Бориса, и за твою любимую мать Ефросинию Ивановну, и за твою нежную и ласковую бабку Надежду Изотовну, и за родных тётю Арину Ивановну, и её сестру за тетю Екатерину Яковлевну, и за дядю Александра Яковлевича, да и за сведенных сними их братьев Алексея Яковлевича, и за Федора Яковлевича, а также за двоюродных братьев Виктора Александровича и Виталия Дмитриевича, и за утонувшую его молодую сестру Тамару Дмитриевну, за племянника Николая Федоровича и еще многих-многих, кто давно на этой твоей Земле с тобой не желая этого распрощался, кто оставшись в твоей памяти навсегда давно покинул этот мир, оставляя может быть только свой глубокий след в твоей цепкой памяти, оставляя в ней, в памяти твоей такую глубокую никогда не удаляемую зарубку. И ты затем по ночам, долго не можешь уснуть, вороша давно ушедшие дни и, минувшие в потоке Времени твои жизненные события, вспоминания всё те дни и деньки, и те особые земные мгновения, когда радость, а иногда и те мгновения волнений, которые они привнесли в твою изболевшуюся земную душу.

И, вероятно, всё же только затем, оставшись в нашей также довольно часто флюктуирующей памяти и, оставшись в тех не видимых нервных клеточках его еще маленького и ничего не понимающего о земной жизни и жизни творца-отца его сына Александра, которые их соединили и это естественно навсегда, делая всех нас и одним племенем, и затем уже тем самым Великим Российским народом, теперь уже не зависимо от того, где ты сам сегодня живешь – далеко ли на этом кем-то, забытом Камчатском полуострове – на этом краю Тихого океана на берегу буты Скрытой, залива Корфа в совсем теперь маленьком но бережно восстановленном после катастрофического землетрясения 21 апреля 2006 года селе Тиличики или может быть ты живешь в самом центре России и в таком плодородном Нечерноземье, здесь вот в самом Липецке или даже, в том же знаменитом героическом нашем Курске, где тогда, когда и тебя не было, была в 1943 такая кровопролитная знаменитая и историческая Курская битва, или может быть ты просто живешь в Тамбове, или почти в миллионном в том же самом Воронеже, или в таком древнем и еще намоленном-славянском Смоленске или ты распластался на землицей этой политой кровью русичей здесь на Куликовом просторном русском поле, а может быть, и живешь ты в маленькой подмосковной затерявшейся где-то в лесу совсем старой деревеньке Жолобово Рузского района, а может быть и в самом таком давно всеми нами намоленном месте, как исторический подмосковный Сергиев Посад – нынешний центр нашего Великого Российского Православия и средоточия всего Русского Христианства, где буквально несколько дней назад я еще 22 января 2012 года где я молился тем его не тленным мощам Сергия Радонежского, величие и земная слава, которого перешагнула в глубину самого Времени многие века, сохранив нетленными его божественные мощи, говоря с нами из того многим из нас далекого не так как сегодня не просвещенного может быть средневековья, чтобы вот так до самой острой боли в сердце и, сегодня тревожить моё изболевшееся за шестьдесят лет сердце, чтобы буквально за живое трогать душу мою, одновременно заставив её так еще нежно трепетать, а может быть, и одновременно спрашивая у меня, что же для души то своей сделал я за эти свои почти шестьдесят-то лет…

И, мне тогда, и именно там в подмосковном Сергиев Посаде подумалось, что ведь надо ведь именно в этом отпуске дописать это, давно начатое эссе о нём, о простом человеке о земном, о человеке таком простом – об Алексее Ваямретыле, истинном верном и преданном своему хозяину самурае, человеке с таким открытым сердцем и еще с такой чистой, открытой для всех нас душой. Что надо, ведь мне всё вспомнить и поделиться с людьми тем, о чём знаю только я, а еще рассказать людям, как же он все эти годы жил, что его так по-настоящему и тревожило здесь на камчатской земле…

– И еще, мне хотелось другим рассказать, да и самого себя испросить почему же всё так и случилось именно тогда!?…

– Чтобы мне самому рассказать именно о нём, о его такой мечущейся и неуспокоенной еще и трепетной душе, которой было так тесно вместе с нами на этой благодатной землице камчатской и на всей нашей громадной Земле, которая способна была вести его и всех нас по этим тропам и узким камчатским, и по широким протоптанным не одним поколением тропам всей громадной и бескрайней Руси еще не один год, давая истинное творческое вдохновение для него и для нашего постоянного неостановимого во времени творчества, и давая всем нам силу, и реальную уверенность, а еще, предоставляя нам возможность, преодолевать все те временные трудности, которые может быть буквально через день, через неделю, а то и через месяц покажутся нам не такими уж и не вероятно фатальными, предстанут перед нашим внимательным взором не такими уж и не преодолимыми, а еще и в памяти нашей легко забудутся, вероятно там легко сотрутся, или заместятся другими сиюминутными проблемами каждодневного нашего бытия и, тогда, находясь в другом временном промежутке, мы поймем и осознаем всю ту их бренность наших бурных эмоций, всю бренность наших временных и пространственных наших кем-то вложенных в нас жизненных стереотипов, кем-то нам может быть навязанных или даже назойливыми средствами массовой информации привнесенных в наше сознание, всех тех, часто не нужных жизненных временных принципов, которым мы так тщетно пытаемся зачастую следовать, как и он пытался следовать тем его по-настоящему самурайским тем японским средневековым заветам и традициям, да и их наставлениям, так ни разу и, не побывав в самой-то прекрасной и той загадочной для всех нас Японии, а только может в детстве несколько раз, прочитав о ней и многое из книг, узнав о ней, что и там, оказывается есть маленькие, такие как и он люди, что и там наверное кипит настоящая их особая островная душевная жизнь, кипят настоящие человеческие страсти, хоть этот народ и умеет скрывать все свои эмоции, показывая нам и свою преданность, и показывая нам свою верность только своему хозяину.

Теперь вот, сидя за своим рабочим столом и, смотря на стоящую на столе в чуть позолоченной рамке его цветную фотографию, я постоянно задаю себе эти вопросы и никак не нахожу на них абсолютных, выверенных, однозначных и по-настоящему правильных ответов. Никак не нахожу я те единственные ответы, которые позволили бы по-настоящему мне понять, позволили бы мне еще полно и осознать нашу всю земную человеческую бренность и нашу земную, когда-то ведь у всех, наступающую земную законченность и полную нашу завершенность, которая ставит уж наверняка и навсегда одну единственную точку в нашей хоть длинной, хоть такой как у него короткой жизни может быть затем, превращая её нашу жизнь в ту невероятно черную дыру, которая легко всосёт за свой горизонт событий всё то, чем мы неистово страдали, о чём так искренне мы при жизни еще и болели, о чём иногда сильно переживали и из-за чего, вероятно не могли сделать или даже изменить и кому-то даже простить, так как всё это в такой момент превращается в ту маленькую, мельчайшую невидимую другими точку, которую вряд ли кто-то и увидит в безмерном Космосе всей нашей многогранной земно кипящей Жизни…

– Почему же он покинул всех нас так рано, и довольно легко покинул свою такую им любимую Айна, и покинул своих сына Александра и дочь Диану?

– Да, почему же?!

– Почему же он покинул нас всех, кто был рядом, кто хотел еще, чтобы он был не один и не два дня рядом с нами сейчас и всегда, покуда мы сами остаемся здесь на Земле?

– И, именно тогда в момент быстрого прощания и того прощального потрескивающими мерзлыми ветвями кедрача ты понимаешь, что может быть наша встреча с ним когда-либо еще хоть один раз, но вновь да и произойдет!

– Но вероятно это случиться уже не здесь на этой Земле, а там далеко в той Космической бесконечности, в той особой космической сингулярности, где может быть встречаются именно те наши бегущие по космическому безбрежию биологические волны и, те многим из нас непонятные нам наши все жизненные флюктуации и арефлексии в которые со временем мы сами все превратимся, несясь затем неизвестно куда, и неизвестно как долго, так как своим земным человеческим разумом понять и осознать, что этот наш Космос, что он ведь вечный, что он одновременно еще и такой бесконечный никому из нас земных жителей никак это не дано.

Это потому вероятно, что наше Богом, созданное Сознание, находясь в зачастую таком утлом теле, имеющем свои конечные размеры как у женщин это с юмором отмечают мужчины это их особые пленительные для них тех мужчин их размеры 90х60х90 см., а у мужчин это их 165 или 175 сантиметров роста, часто, заканчивающиеся кончиками наших пальцев, острыми ногтями на них, или пушистыми волосками, а еще и тем их кончиком носа или краями наших ушей, не позволяют всему твоему мыслящему сознанию понять, и явственно ощутить, что сам великий Космос вечен и вероятно всё таки, и он еще, и бесконечен, в то же самое время, когда мы сами и конечны, и иногда не можем вырасти больше одного метра семидесяти двух сантиметром, как и я, а кто-нибудь выше одного метра, и восьмидесяти сантиметров, и уж третий тот невероятно счастлив, кто имеет рост в два метра или выше, как наши знаменитые артисты Филипп Киркоров или баскетболисты NBA, уехавшие в США в лигу НХЛ, и которых мы можем разве можем видеть только иногда по телевизору, слыша комментарии дикторов и спортивных комментаторов с увлеченным рассказом о всех них.

Но, одновременно мне и хочется, чтобы сегодня рядом со мною были и врач педиатр Володя Шелапугин, и врач хирург Игорь Косыгин, и мой друг электрик Володя Дубров, и тот же мой друг Алексей Ваямретыл, и хорошо мой знакомый Владимир Алексеевич Владимиров, и председатель колхоза им. ХХ партсъезда КПСС Антонов Виктор, и секретарь Олюторского райкома КПСС Губарев Семен Арсеньевич, и мой родной брат Борис Алексеевич и моя любимая мать Ефросиния Ивановна, и не забываемая никогда бабушка Надежда Изотовка и мои тёти Арина Ивановна и Екатерина Яковлевна, и понятно двоюродный брат Виктор Дмитриевич, и его сестра Тамара Дмитриевна, тетя и дядя Анна Александровна Стручалина и Федор Маркович Сущенко, и Ефросиния Евдокимовна и Василий Маркович Сущик и много-много тех страстных лиц, которых сам давно знаешь и, которые так вот совсем неожиданно, так вот, как всегда скоропостижно ушли и навсегда покинули всех нас, чтобы мы здесь в одиночестве еще так страдали и так еще мучились, боролись и еще всегда побеждали. Чтобы мы побеждали, прежде всего, самих себя, так как понимаю, что все проблемы, все горести в нашей душе, в нашем трепетном, в нашем постоянно флюктуирующем сознании, которое интуитивно понимая желание жить, зачастую само себя и губит своими привычками, своими традиционными обычаями и, своими верованиями, которые у одного впитались с молоком матери с самого рождения, а у другого может быть кем-то и когда-то внушены ему, кем-то привнесены в его трепечущееся не находящее настоящего земного пристанища сознание…

И, вот только теперь ты сам понимаешь, только сейчас держа своё отточенное перо в своей правой руке ты сам осознаешь, что понятно лучшим надгробием им всем, лучшим несокрушимым гранитным памятником им всё-таки будет то, что ты когда-либо напишешь о них, как написал о своих встречах с Килпалиным Кириллом Васильевичем, которые твоему творческому редактору Светлане Ивановне Ждановой, показались так сильно навороченными, как у самого и великого М. Достоевского. Теперь вот им всем, и прежде всего Алексею Ваямретылу, истинному верному и преданному своему хозяину самураю земным памятником будет именно то, о чем ты поделишься о нём с другими и, пусть теперь не все помнишь ты истинно достоверно, пусть может не всё ты и доподлинно знаешь из тех его быстротечных мыслей, что были в его бурлящем и зачастую таком взрывном сознании. Пусть, что-то ты, может быть для связности и последовательности сам домыслил, пусть что-либо это только твоя фантазия, но она вероятно, ведь не так уж и далека от нашей земной истины, так как уловить ход наших мыслей, по нашим действиям бывает ох как трудно, а зачастую ведь и практически не возможно. Это вероятно связано с тем, что зачастую наши мысли, все наши замыслы, все наши особые ночные грезы и все наши фантазии существенно разнятся от того, что мы на самом деле днем и делаем, о чём еще мы и с друзьями своими говорим, почему еще может быть и горько мы сами плачем. Часто наша мысль, часто наша эмоция, часто наше поведение и даже наше движение не то, и не так отражаются другими, как это мы сами понимаем, как бы это мы сами хотели видеть или другим хотели бы мы теперь сами объяснить, часто оправдывая или приукрашая саму ту действительность, искажая, как в кривом зеркале сами все земные наши реалии…

Но теперь ты и уснуть ведь уже не можешь, не держа в правой руке своего острого гусиного пера, и не рассказывая себе, и другим о них, об их жизни, об их всех переживаниях, об их истинных всех земных устремлениях….

И, вот теперь-то я сам как-бы и спрашиваю себя:

– Достигла ли нас та последняя пламенная вспышка Алексея Ваямретыла тогда, когда он, умирал в ноябре 2010 года моего замирающего сердца и, почему же оно так сильно тогда болело, что мне даже пришлось принять, кроме валидола еще пару маленьких таблеток нитроглицерина. А уж затем не, вызывая домой скорую помощь, так как эта острая загрудинная сердечная боль, как бы уже и утихла за десять или может быть за пятнадцать минут, что говорило мне самому врачу, что очередной приступ стенокардии удалось в этот раз хоть и с трудом, но всё же мне ликвидировать и успешно купировать его. И, ты можешь теперь спокойно дышать и никуда не спеша мыслить, и всё окружающее тебя осмысливать… И одновременно, еще понимать, что тебе именно теперь надо спешить писать это твой рассказ о нём и о его пути особом земном… Так как, такой второй же очередной приступ может для тебя, может он для твоей жизни, для твоего земного существа и, ты уж затем не успеешь и никогда не поведаешь другим о том, что тебя по-настоящему здесь на полуострове Камчатском волновало, что тебя от души тревожило и, что было для тебя истинно значимым и таким еще существенным…Ты сам тогда станешь той маленькой точкой, из которой, что-либо вновь произойдет, вновь вот так и вдруг родится… Чтобы из неё затем, что-либо вытянуть потребуется новый взрыв этой очередной сверхновой звезды, чтобы она своей яркой вспышкой из тогда далекого Космоса уведомила нас, что где-то рождается новая самая настоящая жизнь, рождается новый свой неповторимый космический мир, живущий по своим временным и по своим пространственным законам не нашего и вне моего сознания…

И, ты теперь озадачен часто, задаваемым самому себе же вопросом:

– А, что же будет завтра?

– Будет ли оно эта твоя боль завтра после вот такого же острого приступа, стенокардии, которая, а ты это давно знаешь, в 50 процентов случаев, а то и в 75 процентов случаев заканчивается… Ты всё хорошо знаешь и, естественно ты сегодня еще хочешь быть в той, другой части этой неподвластной тебе статистической качели, которая позволяет тебе еще сегодня и общаться, и еще так волноваться, и еще вновь и вновь творить именно сегодня…

– И, важны ли тогда будут для меня все эти проценты, выживших при остром коронарном болевом синдром, при остром приступе ИБС? – спросил бы я.

– Ведь тогда, и вся моя такая положительная, накопленная за шестьдесят лет физическая и энергетическая энтропия, медленно затухая, сравняется с окружающим меня, изменяющимся во Времени и в Пространстве миром и, то всё высшее Божественное творение, что только могли создать великое Время и бесконечное Пространство, а может даже сам Всевышний наш Вседержитель Иисус Христос, в чем с каждым днем всё меньше людей на Земле и сомневается теперь, тихо и легко растворится в безмерном, и таком безграничном космическом эфире, может еще и, флюктуируя своими теми не видимыми нами лучами, а может и навсегда умолкнув, как и многие-многие кто жил до нас. Она эта, моя особая физическая энтропия тогда, легко растворится в том вечном космическом безмолвии и, затем будет полная внеземная тишина, и то вечное космическое безмолвие, неподвластное никаким земным силам и уже, неподвластное никаким земным влияниям…

– А разве кто-либо из людей земных или моих родных, и знакомых знает, что значит эта вечная космическая тишина, что значит для нас всех это Космическое безмолвие?

– И существует ли оно, если мы легко и быстро переходя из одного состоянии жизни в другое, и мы легко затем превратимся в те бесконечные никем не ощутимые волны куда-то уходящего только нашего эфира?

– И, что означает это безграничное Космическое безмолвие?

Мы сегодня, мы сейчас попробуем вместе с Вами дорогой читатель в этом разобраться и в нашей хрупкой земной жизни, практически из ни откуда и вероятно довольно случайно, возникающей, и также внезапно уходящей, и так легко, тихо покидающей этот мир, но, всё же, оставляющих как бы и такой не заметный след о себе только ведь в нашей памяти и в детях наших, которых только мы и могли выпестовать, которых только мы и могли всегда и здесь на Земле еще, и так невероятно случайно обретать и страстно оберегать только их.

Наш Алексей Ваямретыл ведь всю свою такую короткую жизнь исповедовал путь настоящего японского преданного и верного своему хозяину самурая – тот истинный путь их воина, и ни на грань от этого не отступал он. Поэтому-то он, прежде всего, постоянно боролся и сам с собою, и вероятно еще со всеми нами, кто его хорошо знал и кто его сегодня помнил, да и помнит сегодня.

Он хотел с детства, с того дня, как себя осознал, как настоящего человека и помнил себя – хотел быть похожим на них, на великих и мужественных средневековых японских воинов-самураев. Он хотел, чтобы и его совсем недавно рожденный маленький сын Александр, знал буквально всё о самураях и вот я, помня его такое не обычное для нынешней жизни желание и по сравнению с ним, обладая полной свободой выбора в передвижении по миру, в том числе и материальную, однажды, будучи в очередной раз по своим издательским делам в Москве тоже и, тогда же в 2010 году зашел в какой-то магазин где-то в сентябре и это правда, сохранился в книге даже чек того магазина, я прогуливаясь по старым московским переулкам зашел где-то в центре в один из московских магазинчиков и, случайно в удивительном полуантикварном магазинчике случайно увидел прекрасную, отлично иллюстрированную книгу Томаса Льюиса и Томми Ито «Самураи: путь воина» перевод с английского 2008 год, издательство «Ниола-Пресс» и совсем бегло, мельком, пролистав несколько страниц нисколько, не раздумывая, решил её купить. И удивительно, а наш друг Алексей Ваямретыл именно в то же самое время, там на северной Камчатке вероятно безвести и уже неведомо как, пропадал для всех нас, только он был еще в своём агональном беспамятстве пил в домике остатки чистой речной здешней воды нилгикын мымыл, которая уже не давала ему ни тех жизненных особых своих сил, ни того водного вдохновения к жизни, которое у него было всегда и ранее…

Теперь-то я понимаю, что он довольно тихо ушел от нас всех, так далеко сначала собирать шикшу кедрача в далекую тиличикскую и в ту култушинскую тундру и, затем, уже совсем тихо в полном одиночестве так как мы рождаемся ушел навсегда никого не тревожа и, затем ведь не вернулся, и уже никогда он к нам не вернется, уже ведь никогда в этот наш мир и такой суетной для него мир не придет он.

И понятно, да и это так невероятно, и это так удивительно, что я, находясь буквально за девять тысяч километров от места, разворачивания тогда и тех трагических для всех нас событий о, которых хочется поведать всем, ведь я явственно понял, что становящийся в жизни, что еще растущий его парень, его сын Александр в нынешнем возрасте 3-х лет будет рад такому подарку и, когда он уж подрастет, он бегло прочтет и надолго он запомнит, и текст моей книги-памяти его отцу и вероятно сам поймет истинную земную цель довольно таки короткой жизни отца своего в душе его настоящего преданного своему хозяину камчатского самурая. А уж, последует ли он тому пути настоящего, преданного и верного своему хозяину самурая добровольно, последует ли он тому пути, выбранного его любящим отцом или также на этой великой камчатской, великой российской земле повторит путь своего отца легко, сгорев от еще неутоленной страсти жизни и такой вот неразделенной его любви к юной Айне и к сыну своему, именно к нему – его обожаемому, его первому и его единственному Александру.

И символично, что в истории мы знаем и помним еще имена Александр Македонский, Александр Суворов…., мой дядя Кайда Александр… Да, сколько их было знаменитых и не очень, смелых и трусливых, находчивых и отважных Александров, и таких для нашей истории великих, и не очень… все они когда-то жили…, все они когда-то страстно любили…, все они так как и он еще, и искренне здесь на землице нашей страдали…

– Да, разве же я экстрасенс? – спросил бы только теперь я себя.

– Да, разве я всевидящий? – повторил бы свой вопрос я.

– Да, разве я сам Творец и разве я сам Всевышний? Ведь я и не сам Господь Бог – Иисус Христос! И я не их корякский здешний божественный всевидящий и всё знающий ворон Кутх! – вот так говорю искренне сегодня я.

– Нет же, ни в коем случае! – продолжаю я свой диалог.

Но я понимал, что и альбом прижизненных фотографий его отца, сделанный мною в его память, и эта вот совсем такая не большая книга ему посвященная, будут, вероятно, лучшими нашими земными памятниками, которые мы с еще живым его лучшим другом Димой могли бы поставить не только на месте его кремации на возвышенности, обозначенной геодезистами, как здешняя высота 444, но и в душе его еще такого маленького и такого может быть не смышленого трехлетнего сына Александра. И вновь, мы видим в этом трехзначном числе высоты этот ритуальной сопки только уже три четверки, всё поглощающие три четверки, две его и одна Димы друга его, и они так здесь соединились, так как и Дима, когда-либо затем, отделившись от своего тела, будет наблюдать оттуда свысока за всеми нами, как мы медленно несем на своих плечах его младшего друга, чтобы ни о чем земном не думая, легко его предать всепоглощающему пламени нашей быстротечной земной жизни на этом костре из зеленого кедрача, символизирующего только нашу беспокойную и по-земному насыщенную жизнь….

А мы ведь сейчас, озабоченно печемся и радеем о той хрупкой душе его трехлетнего сына Александра, которому еще так много и, так тяжело надо трудиться, и столько ведь надо трудиться в этом, меняющемся вокруг нас мире. Ему еще ведь учиться и, необходимо долго и напряженно работать, а еще созрев и возмужав страстно любить и так по-земному, вместе с нами страдать по его отцу. И ведь, как и его отцу, Алексею Ваямретылу надо, прежде всего, как и тому японскому так преданному своему хозяину самураю ему научиться ежедневно напряженно и упорно трудиться, познавать нашу жизнь во всех её проявлениях, понимать и воспринимать весь окружающий мир именно таким, какой он есть вокруг нас, не пытаясь уже свершить того, что нам земным людям никак не по силам, не пытаться осуществить и достичь того, что как-бы выше наших земных человеческих возможностей, вероятно давно еще с нашего рождения, преопределенных для нас самим Провидением, а может и великим только нашим Господом Богом – Иисусом Христом. И, только следуя его вечным заповедям, и только трудясь над душой своею можно нам достичь земного может быть того особого самурайского просветления и осознания своей роли, и своего особого и единственного для нас самих места на этой такой круглой Земле.

– Только в этом вероятно и есть наша земная здешняя Камчатская жизнь, так теперь думаю я.

– Только в преодолении себя и своих слабостей, своей лени, своей неги и своего нежелания идти вперед, и одновременно нежелания идти навстречу друг к другу и будет, проявляться настоящая его и наша здешняя камчатская такая еще насыщенная жизнь…

___

«Если кто-то служит официально,

или живет при дворе господина

он не должен думать о сотнях

и тысячах других людей,

его должно волновать только

благополучие своего хозяина.

Не должен он также беспокоиться

о линии своей жизни

или еще о чем-то, что кажется ему ценным.

Даже если этот господин

окажется флегматичным…»

«Наградой самураю

«будет божественная защита богов и будд».

«Хагакурэ» Ямамото Цунемото (1659-1719).

И действительно, Алексей всю свою такую еще короткую жизнь был верен и следовал в своих действиях этому прописанному, этому скопированному им на бумаге кодексу поведения японского верного своему хозяину самурая.

Как-то он мне в своей извечной юной горячности упорно и настойчиво пояснял, что весь кодекс самурая сегодня хорошо известен всем нам, как бусидо или «Путь воина» и он сам еще тогда в своей юности выбрал этот путь и естественно, будет беззаветно следовать ему теперь постоянно.

И мог ли я, такой простой и еще, и смертный противиться его такому внутреннему желанию им ясно, выраженному, им же глубоко осознанному и, им же так за эти годы выстраданному.

– Откуда в его юную голову вошла эта самурайская японская идея?, – удивленно спрашиваю я.

– Ни его лучший друг Дима Кангин, ни тем более старший Александр Яковлевич, ни его родной брат Денис не ведали. Вероятно, всё таки в древнюю кровь его родной матери, коренной ветвейваямской нымыланки, урожденной из древнего корякского селения Ветвей, что была давно оленными коряками заложено на одноименной притоке реки Вывенки, было всё таки влито, что-то совсем не ведомое нам теми древними сильными японцами или еще и здешними айнами, которые вероятно 40 тысяч лет назад, в период оледенения легко достигли этих краев и, оставили свою теплую кровушку в здешней их корякско-нымыланской древней генетике, которую затем у наших нымылан и еще в его такой хрупкой генетике сохранилась, дав весь большущий здешний камчатский род Ваямретылов, который часто переводился им самим же, как лежащий на воде (или может быть лежащий на той их быстрой реке Ветроваям).

Алексей Ваямретыл же старшему Уголеву Александру с его другом Димой Кангиным часто, особенно когда выпьет пояснял, что окончательная рационализация взглядов самураев в Японии в современное их сознание бусидо и его такой величайший догмат были привнесены не так давно, всего где-то в ХVII веке, когда сами самураи начали воспринимать древнюю конфунцианскую идею о сверхчеловеке и, служить живым примером для низших классов. Во время, правления клана Токугава еще Тайра Сигесуке написал книгу «Бусидо Сосинсю» («Наставление человеку, вступающему на путь воина»), ставшего затем всеобъемлющим сводом правил бусидо и, возлагаемых на него надежд. Как и книга «Хукагурэ» она, как сегодня не удивительно нам, начинается с того размышления о том же вечном, а именно о естественной смерти, той неминуемой смерти, наступления, которой все мы люди земные часто так боимся и, которую страстно, живя презирал и нисколько не боялся сам Алексей Ваямретыл, в чем они со старшим другом наверное и кардинально отличались друг от друга, почему так долго, вероятно по началу их знакомства с Уголевым Александром и слегка не понимали друг друга. Но из-за этого, у них не было, ни обычных в таких случаях взаимных обид друг на друга, ни обоснованных претензий или даже, настоящего непонимания при их частом общении.

«Каждый, кто считает себя воином,

прежде всего, должен держать в голове

мысль о смерти и думать о ней днем и ночью…

до тех пор, покуда ты все время думаешь о смерти,

тебе удастся идти дорогой преданности

и, выполнения обязательств перед своим кланом».

«Хагакурэ» Ямамото Цунемото (1659-1719).

Это великое осознание нами земными людьми своей смертности, особенно в душе истинными воинами – самураями, рассматривается как побудительная причина к хорошему поведению, ибо почтительность побеждала леность и даже их может быть невнимательность друг к другу. Самурай, приучивший себя жить так, как будто бы каждый день для него последний никогда не будет вступать в бесполезные пререкания, потакать своим не здоровым желаниям, пренебрегать своими обязанностями или воспитывать в себе бесполезное влечение к материальным ценностям или может быть к большому комфорту.

Именно таким все мы и помним нашего Алексея Ваямретыла. Таким помнит его и старший товарищ Александр Яковлевич Уголев, хотя сам и в Апуке, да и в Тиличиках свои деловые офисы он оборудовал по последнему слову бытового комфорта, тем более, что это район-то Крайнего Севера и даже самого севера Камчатского полуострова и здесь климат, ох какой еще не европейский и естественно не Сочинский субтропический или даже не тот степной любимый им Крымский.

И мы, ведь все его друзья понимали, что размышляя о смерти, он всё-таки жил рядом с другом Уголевым Александром так же, как и настоящие воины-самураи.

Алексей Ваямретыл, без страха и без сожаления, размышляя о своей вероятной смерти, не называя её конкретное время, так как он не мог еще этого знать, вместе с тем, он всегда подталкивал себя к полноценной и такой насыщенной земной жизни. Он всегда, старался взять от неё сегодня по тому особому максимуму, на который только и способны все молодые, спешащие жить на «полную катушку» и, радоваться земной жизни и, без разбору беря от неё все самое лучшее, о чем они мечтали в своём детстве, или в отрочестве и не случись в ней такого вот неожиданного высокого и крутого обрыва, и не нужного для него поворота, то его богатая жизнь была бы вероятно и довольно длинной, да и не исключено, по-настоящему ведь счастливой-то.

А, был ли он тогда сам счастлив легко и так тихо, покидая нас и из последних сил прося, прощения только у своей единственной и любимой им мамы и у Айны, той вероятно еще нашей библейской Айны, которая вот так буквально с первого дня, с первого взгляда сводила его с ума, которая была им так любима и кроме, как о ней, другой женщины в своей жизни он ведь и не видел и, что важно не хотел бы и знать их! И уверен, что в последнюю минуту он думал о ней, прощался он с ней, понимая, что уж никогда вот так вместе, вот так рядом, вот так душа в душу, вот так сердце к сердцу… Только последнее слово начертанно его слабеющей рукою «…прости Айна!»

При жизни он ведь был ею всецело поглощен, он был ею по-особому, как никто другой из его ровесников пленен и уже ничто, даже его то внутреннее, то воинственное и еще то поистине что-то там самурайское не могло, проникнуть в их настоящие отношения, в их такую земную и сказочную только их двоих любовь. И вот, может быть только, покидая нас навсегда он уносил с собою практически еще и нисколько не утоленную его земную любовь к нам и ту настоящую, и искреннюю преданность молодого человека, который еще нисколько не насладился и вовсе не устал от этой-то его и их взаимной любви, который не вкусил её такие нам, совсем не ведомые прелести и настоящие её земные радости, прежде всего к ней – к его Айне, так как он постоянно думал о ней, не говоря уже о его отцовской гордости и страстной отцовской любви к своему сыну Александру, которого он так безмерно ждал, обожал, которого он долго ждал его рождения 9 февраля 2009 года, а затем, трепетно обожая и по-настоящему по-отцовски безмерно его любил, не расставаясь с ним малым ни на минуту.

– А была ли его Айна, его обожаемая Айна достойна его чистейшей, высочайшей такой, неисчерпанной, неисчерпаемой его любви, тогда и, даже сейчас?

– Не предавала ли она его единожды или может быть однажды, и уже навсегда, когда решилась соединиться своей горящей страстью женской плотью может быть один единственный раз в постели с его старшим другом Димой Кангиным?

И вот, я сегодня 22 января 2012 года после дня равнодействия и после настоящих подмосковных крещенских морозов нахожусь здесь, приехав на комфортном автобусе «Мерседес» из великой и древней Москвы, я одиноко стою с не покрытой уже полностью седой головой в непередаваемо древнем Сергиевом Посаде, стою у гроба нашего знаменитого Сергия Радонежского, покорно стою я, приклонив свои колени у его нетленного праха, вероятно сохраненного для нас его потомков по воле самого Господа Бога – Иисуса Христа и по воле самого Провидения с того далёкого 1645 года, сохраненного для земных потомков до наших дней и ведь ничто, ни всемирное Время, ни даже бесконечное Пространство теперь и не смогут нас ним с разъединить…

И, ни в 1812 году французы, ни в 1941 фашисты (вся та немецкая орда) и вся Европа им и ему Гитлеру, помогавшая, так и не смогли сокрушить его земной здешний покой, его здешний земной вечный покой и в этом всём ведь величайший знак той нескончаемой Вечности самой радости жизни на Земле нашей, знак постоянной веры в вечную нашу жизнь и, веры во всеобъемлющую нашу христианскую религию, которая делит нашу жизнь на видимую её часть – здесь земную и на ту её неведомую никому из нас смертных – потустороннюю часть, о которой мы ничего не знаем и ничего мы не ведаем, но ведь искренне надеемся, что она есть и, что она еще и существует в виде для кого-то может быть и призрачного сказочного благоденственного рая для самих праведников и кипящего страстями ужасающего ада для настоящих всех земных грешников, коих здесь на земле не так и мало…

К большому моему сожалению, Алексей Ваямретыл делал только первые робкие попытки и ходил еще изредка с Уголевым Александром в Тиличикскую новую церквушку, чтобы по наставлению старшего его друга самому там поставить свечу за здравие и за упокой его всех родных.

И, старший, его всецело понимал и сильно на первых порах не настаивал, не принуждал его, а убеждая верить долго ожидал, что у него в душе проснется, и вдруг зародится та наша христианская истинная христианская вера, которая многие века русский Великий народ вела к истинному прогрессу, к реальному развитию и он старшего друга, думаю, тогда понимал. И я понимал! Ну, не мог Алексей Ваямретыл ведь стать так быстро и здесь после возвращения из интерната из Елизово, настоящим в душе еще и верующим православным христианином, так как в те годы с 1984 года по 2010 год не было еще по-настоящему возрождено христианство в полной мере на Камчатском полуострове. Ни в самих Тиличиках, ни в селе Хаилино и в том же покинутом людьми селе Ветвей, ни в том же селе Култушино и даже в Елизово, чтобы истинному и настоящему христианству, той внутренней вере в Господа Бога, в нашего Вседержителя Иисуса Христа, в его великий промысел вот так легко и довольно просто дойти до каждого из нас, таких хрупких и таких ведь смертных.

– Хотя, по крови-то он кто?! – спросил бы я.

– А кто он по крови? – как-то Александр Уголев спросил себя, заранее зная ответ, так как не раз о нём и думал, и понятно размышлял.

Его родная мать настоящая камчатская нымыланка, а его кровный отец? Отец, как мы узнаем далее у Алексея чистокровный русич, может быть с тем небольшим замесом всех кровей даже тех древних свободолюбивых и вероятно половских древних искони славянских его кровей, которые обитали на степных просторах между берегами Старого Оскола и бурного Северского Донца, которые часто и тихо питали Великий наш Дон, унося затем свои воды в Азовское и Черное моря, а уж затем соединяясь с водами великого Мирового океана и еще возвращались на нашу многострадальную землю в виде летнего жизнедающего дождя, превращаясь в колосящиеся поля налитой силой пшеницы, там на моей родной Белгородчине и на моей Харьковщине и, идя волной красной анадромной рыбы, позванной вечным хоммингом в здешние Камчатские реки из никем еще полностью не изведанных жизньдающих здесь глубин такого необъятного и такого загадочного здешнего распластавшегося на тысячи километров и на север, и на восток, и на юг Тихого океана.

– Так, кто же он здесь Алексей Ваямретыл?! –теперь и часто переспрашиваю я. – Кто он такой, вот только в переводе обозначающийся, как лежащий на воде, на чистой воде –нилгикын мымыл?

– Кто же он на самом деле, этот лежащий на этой такой быстрой речной Воде или на великой реке – Ветвейваям!?

– В душе его – он истинный тот древний японский самурай и еще настоящий и он же храбрый воин, – пытаюсь теперь не совсем уверенно ответить я Вам, – а по жизни – настоящий божий он человек и верный, и преданный, и безмерно любящий муж, а в семье – совсем, непокорный младший баловень сын и одновременно такой заботливый отец, а в его сознании, в его душе – он такая трепетная любящяя и переживающая душа, и не только за неё, за свою любимую Айну, свою божественную и обоготворенную им самим Айну, но еще он конечно же, переживал и за своего маленького сына Александра, одновременно волнуясь и за судьбу своей дочери Дианы, как бы и не зная как быть ему самому со всеми нами, его многочисленными друзьями, которые может быть часто были не совсем справедливыми к нему, не совсем к нему и к его всем начинаниям доброжелательными, а порою и такими еще строгими к его ошибкам и всем его жизненным промахам…

А еще, быстро жил он и мечтал он всегда быть настоящим воином и полностью верным древнему учению японских преданных своему хозяину самураев, которое он усвоил в совершенстве буквально с раннего детства, буквально с первых прочитанных им о них книг, которые он умел достать и прочитать про его любимых самураев.

Ведь Алексей Ваямретыл с раннего детства собирал по крупицам всё о своих любимых японских самураях. Куда бы его не перебрасывала судьба: в школу интернат в Хаилине или может быть в Паланский интернат или в сам город Елизово у него была всегда в рюкзаке довольно увесистая папка с фото, а также с собранными им же вырезками из газет и еще с его каллиграфичными выписками из многих книг, которые он ранее сам прочитал о японских самураях. Он, их эти вырезки долго собирал в каждой библиотеке, куда его забрасывала судьба, он часто их перелистывал, восхищаясь той их восточной чистотой, не замутненных мыслей их, мужеством поступков тех древних японских преданных своему хозяину воинов и ему хотелось быть таким же мужественным, таким же чистым в помыслах и еще, полностью непогрешимым во всех своих земных поступках самураем.

И, он следовал им всю свою двадцатипятилетнюю жизнь, чтобы однажды сказать и в не четко, написанных еще сохраняющем такую не передаваемую теперь каллиграфичность его почерка на том совсем не большом и случайном клочке бумаги, который мы сегодня держим в своих дрожащих руках:

«Айна, мама…

кажется, я умираю.., прости.., что так получилось!!!

Береги моего сына Ал…кс.. ра___»

И дальше черта или стрела, ни сил, ни уже возможности, ни двигаться, ни писать, как у тех узников Маутхаузена, которых и месяц, и два не кормили, и даже не поили их…

Дальше тишина и полное безмолвие только его вечности…

А дальше тот особый их ритуально-погребальный костер на высоте 444 недалеко от райцентра Тиличики, на той высоте с которой видны сопки его родного Ветвейваяма, видны на взгорке его земли обетованной разбросанные по берегам сопочки, которая могла его спокойно кормить и оберегать его и, такое его быстрое вознесение той трепетной души куда-то далеко буквально на сами высокие небеса ко всем их верхним людям…

И, что же он еще хотел и что он не мог сказать этими не чётко, написанными точками или даже размашистым прочерком в конце его предсмертной записки?

И затем…

И затем, для него ведь наступила реальная и настоящая вечность!…

Та для других, беспросветная вечность, куда и мы, не зависимо от богатства или от бедности, от ранга и от места, занимаемого в нашем завистливом обществе скоро все погрузимся, нисколько не завися от наших собственных желаний и, усвоенных за длинную жизнь предпочтений или от нашего может быть осознанного выбора, так как на процесс нашего умирания и самой нашей смерти никто из нас не может повлиять, никто её неизбежный приход не может как-то и отстрочит его, будь бы он хоть семь пядей во лбу.

Для него тогда на его последнем ритуальном костре наступил вечный его покой и, успокоение его беспокойной, и такой еще трепетной его души!…

– И, всё его земные волнения, всё то, что его так тревожило – теперь вот уже ведь ничто. говорю сильно волнуясь я. – Всё теперь тлен!…Теперь и не важно, и теперь и сейчас не существенно всё-то, о чем он так волновался еще буквально вчера!

– Для кого не важно?

– Для него или для нас?

Он жил этим, это было его существо, а иначе, а по другому он естественно не мог, так как и те японские сказочные самураи никогда не отступают от своих принципов и только настоящее их бесстрашное харакири, может подвести настоящий итог, только мужское и мужественное их харакири показывает настоящую его силу и настоящую твою убежденность да и крепкую твою веру.

И вот это его такое особенное харакири ведь выше всех наших пересудов, он намного выше всех наших волнений и презрений к нему или к его неоднозначной и такой вот насыщенной быстро текущей и быстро угасающей жизни…

И все, его самые высокие внутренние самурайские принципы, все его такие воинственные замыслы, весь его трепет истинной преданности своим, как он думал друзьям, а вернее товарищам, а еще правильнее его на земле этой Камчатской попутчикам на его такой короткой тропе.

– Где же они, его «друзья» теперь? – спрашивая Вас волнуюсь я.

___

## Глава 10.

Как же мы все сегодня живем? И есть ли то геофизическое и еще особое современное психотронное оружие, направленное именно на нас? А также, какова истинная роль генномодифицированных продуктов в нашей сегодняшней жизни?

28 февраля 2011 года Углев Александр Яковлевич перед самим отлетом из московского аэропорта Домодедово в его теперь, реконструированном и, таком просторном накопителе для пассажиров зашел в газетный киоск и буквально случайно купил лежащий на книжном развале наряду с другими глянцевыми журналами «За рулем», «Мото» «Computer Bild», машинально взял почему-то рядом, лежащий в руки не такой уж и глянцевый, но зачастую интересный для него журнал «Наука и религия» №3 за 2011 год и также машинально, как все, что делал сегодня между его строк открыл его сразу же на 42 странице, где была напечатан статья Эдуарда Геворкяна «Птицы-2» не по Хичкоку», где автор вспоминает сюжет фильма «Птицы» по классическому триллеру Альфреда Хичкока, который был им снят еще в далеком теперь в 1963 году, когда Уголеву было всего-то только 13 лет и, когда его родные и любимые Савинцы засыпали в январе ив феврале черные снежно-пылевые бури идущие к ним из теперь открытого и знаменитого Семипалатинска и окружающих его степей…

А, ведь только затем он прочитал, он все сопоставил из накопленного в его голове и оказалось, что это были те далекие от настоящего сегодня Бериевские, Курчатовские, Сахаровские и еще Харитоновские испытания в открытом воздухе в тех бесконечно бескрайних не то поволжских, не то теперь Казахстанских или может Семипалатинских степях новейшего атомного оружия, то были испытания оружия нашего нынешнего возмездия безжалостному капитализму, оружия нашего мирного сдерживания и, сколько тогда на его юную ничем еще, не омраченную и ничем, не покрытую голову, сколько на нашу Харьковскую и на всю Нечерноземную благодатную землю выпало миллионов Кюри или сколько тогда в 1963 году выпало на их головы тех современных Беккерелей, или настоящий опасных для нас самих Греев он еще по младости своих лет, по той природной простоте и его детской еще и непосредственности, и ничего не знал, и ничего он не ведал, хоть и пытался читать, и физические книги, и химию конечно же в школе он любил.

А затем случилось и 26 апреля 1996 года еще и тот Чернобыльский пепел разнесся над его родной Украиной и не менее мне родной Россией, от взорванного реактора, добавив к их жизни столько этих их Кюри и Беккерелей, и сколько тот рукотворный взрыв Чернобыльский унес активных жизней, сколько унес он тот радиоактивный ветер родных жизней, наших жизней.

Не знал он тогда в 1963 году по своей юности и по незрелости своей, и о вероятностно-стохастическом влиянии самой той скрытой радиации на наш человеческий организм, и о её таком же влиянии радиации в разных формах на организмы других земных млекопитающих.

___

И вот Уголев Александр Яковлевич, держа в руках тонкий журнал из довольно простой бумаги и удобно, расположившись в кресле у самого большущего окна, чтобы видеть одновременно и этих не то стальных, не то современных дюралевых, не то из самых современных из 35% композитных материалов, этих завораживающих твоё воображение, летающих птиц, красавцев разных и разноцветных самолетов. И американских Боингов 777-300, и еще оставшихся здесь на рулежной дорожке российских ИЛ-86 и ИЛ-96, и красавцев российских ТУ-134, а еще и их европейских А-310 и в душе его так распирало, он так восхищался силой мысли самого человека, который мог всё это сначала замыслить, на бумаге спроектировать и на логарифмических линейках всё то в своё время вычислить, и уже затем своими же руками и еще сделать, и запустить их в серию.

Он смотря в окно именно теперь восхищался достижениями современной цивилизации, а теперь он и сам часто и постоянно пользовался всеми её благами, а думал он еще о таком простом, пропавшем где-то далеко в тундре, там на Камчатке о родном по душе ему человеке об Алексее Ваямретыле.

Он теперь часто думал о его месте в ней и о таком вот влиянии этой же современной цивилизации на него, на всех нас и на того одного единственного и конкретного маленького, и такого щупленького человечка, которому было ох как трудно, было ох как тяжело, который и болел, и также долго он страдал, и также одновременно он негодовал не находя выхода своему тому его возмущению, и еще даже неосознанному протесту на давление всей этой окружающей цивилизации на него, на его семью, на его брата, на его детей и на него самого.

А его цепкие к информации глаза даже мимо его желания сами бежали по строкам журнала: «…Сюжет «Птиц», снятых в 1963 году не был чистым вымыслом автора. Хичкок сам рассказывал, что идея фильма пришла ему в голову, когда он узнал о падении серых буревестников на один из городов Калифорнии в 1961 году. Птицы разбивались об окна и стены, даже атаковали прохожих. Этот случай тогда объяснили, что пернатые как-бы отравились какими-то не свежими моллюсками, т.е. как-бы всё произошло на бытовом уровне. То, что с птицами в последнее время происходит, такой мастер, как Хичкок мог бы создать целый сериал ужасов. Просмотрев архивы, оказалось, что и в 2010 году в декабре в штате Арканзас на землю замертво упало несколько тысяч чёрных дроздов, а затем это оказались американские иволги и ранее 5 января 2007 года в американском штате Айхадо сразу погибли тысячу сов. Тогда объяснили это тем, что птицы во время ночной охоты спустились слишком низко, сталкивались с автомобилями и погибали. Нелепость объяснения была для любого из нас очевидна. 8 января того же года прошел аналогичный птичий «дождь» над техасским городом Остин – падали птицы трех разных видов, которые в отличие от сов не вели ночной образ жизни, то есть версия столкновения с автомобилями не прошла.

И ученые, все ближе и ближе подходили к осознанию роли и места нового геофизического оружия, вспомнив об давнишних опытах американского физика Теслы. «Электромагнитная» версия происходящего в реальности гибели птиц на первый взгляд представляется вполне вероятной. Недаром ведь метеорологи нас часто предупреждают о геомагнитных возмущениях, которые влияют на наше самочувствие.

Об этом же в своё время и писал русский биофизик Чижеский, который связывал многие заболевания людей на земле с Солнечными вспышками, об этом Уголев сам знал и не раз он читал в научной библиотеке еще будучи студентом там в Харькове.

Направленный мощный электромагнитный удар может на время даже человека отключить не то, что таких маленьких живых существ как птицы.

– Что же мне говорить о птицах? – думал теперь Уголев.

Но вряд ли несчастные птицы попали под удар какого-либо секретного прототипа киношного оружии, хотя испытания разных видов таких средств поражения идут последние двадцать лет, и целью их являются не только бортовая электроника вот этих самолётов, но и сами люди, те же пилоты, и понятно не только гражданские, а прежде всего военные. Так, что же это – с секретных спутников время от времени по разным точкам направленно ударяют этаким «электромагнитным лазером» или «мазером»? Но ведь его бы уже ученые с других стран и обнаружили, и знали бы они о нём! Да и полагают, что такое оружие энергоемкое и можно только с земли им пользоваться.

При этом он знал, что американцы уже давно построили в 1997 г. на Аляске HAARP (High Frequency Active Auroral Reserch Program), если верить заявленным официальным целям для исследования северных сияний, который представляет собой огромный комплекс из 180 больших антенн и 360 радиопередатчиков на площади более 13 гектаров. При этом, как нам поясняют, эти наземные антенны могут фокусировать излучение на разных участках нашей ионосферы и даже могут её до определенной степени разогревать. Обычно HAARP сравнивают с бытовой микроволновой печью, которая может в любой точке планеты создать высокотемпературную плазму. Приверженцы теории заговоров назвали это новое оружие климатическим. Они абсолютно уверены, что с его помощью американцы могут вызвать наводнения, землетрясения, цунами, засуху, пожары, выводить из строя военные и гражданские радары… И, оно может воздействовать не только на климат, но и на самих людей, на нас с вами, на меня, на него, на моего брата, на сына моего и даже на моего внука т.е. влиять психотронно.

Если же отбросить всю конспирологическую избыточность, то в сухом остатке речь идет сегодня о самом мощном на Земле излучателе, который в диапазоне 10 мегагерц превышает мощность естественного излучения Солнца в том же волновом диапазоне почти в миллионы раз! (Только вдумайтесь в саму эту не земную мощность этих передатчиков в миллионы раз мощнее нашего Солнца!).

– Что же на самом деле в реальности можно сделать с такой мощной «печкой», точно трудно сказать? – задумался Уголев.

Только вряд ли из такой дорогой пушки станут расчетливые и бережливые во всем американцы, которые ни в грош не ставят другие народы, другие жизни, чтобы им палить только по воробьям – теперь в буквальном смысле этого слова подумал он.

И, само наше дающее жизнь на Земле светило Солнце не такое уж для нашей жизни и нашего существовании, и не такое оно уж безобидное, влияние которого длительно и продуктивно изучал Российский и советский ученый Александр Чижевский, труды которого как-то прошли мимо внимания Уголева Александра, когда он учился в медицинском институте, хотя пару раз его статистику и держал он в руках, но тогда как-то должным образом он не сконцетрировался на той теперь такой ценной информации, а может потому, что и повлиять на ту информацию трудно было ем самому.

А теперь вот возвращаясь к современности, стоит вспомнить затмение 22 июля 2009 года, когда сильная солнечная буря началась в тот момент, когда диск Луны максимально перекрыл Солнце.

….И в этот же день Алексей Ваямретыл попал в очередной раз в КПЗ….

…При этом, ученые и не ждали такой вспышки, так как Солнце в то время находилось казалось-бы в совершенно спокойном состоянии, на его поверхности не было никаких предвестников пятен или активных зон, не было зафиксировано и вспышек или большущих протуберанцев, предвестников магнитных его возмущений…

Правда, иногда такие бури возникают в моменты прохождения через так, называемый раздел межпланетного магнитного поля. Магнитосфера нашей планеты находится в некоем равновесии с магнитосферой Солнца и если солнечное поле ослабевает, то поле Земли как бы компенсационно раздувается, чтобы установилась новая границы равновесия между ними. Незначительные колебания по этой причине происходят практически каждые две недели – за это время наша звезда и её магнитные поля совершают пол-оборота вокруг своей оси. Но сильными магнитными бурями это не сопровождается.

А ко времени того памятного 22 июля 2009 года затмения, наша планета уже прошла «линию раздела» два дня назад и без каких-либо магнитных потрясений. Причина мощной бури, которая длилась девять часов, так и осталась по сегодня не известной. Ученые пытались обвинить нашу Луну, но наша спутница не обладает собственным магнитным полем и она не способна как-бы повлиять на эти глобальные планетарные процессы.

И, ученые заметили, что странности нашего Солнца, как долго они его не изучают только накапливаются по мере накопления знаний о нём, хорошо хоть не сбылся мрачный прогноз голландского астрофизика доктора Пирса Ван дер Меера. В 2002 г. этот эксперт Европейского космического агентства заявил, что, судя по всему, наше светило скоро взорвется. Он уверял, что температура ядра Солнца обычно около 27 миллионов градусов, за несколько последних лет поднялась почти до 50 миллионов градусов. Иначе говоря, процесс разогрева Солнца напоминает процессы в звездах, идущие перед взрывом Сверхновых. И глобальное потепление с точки зрения Ван дер Меера, связано не с действием парникового эффекта на самой Земле, а с разогревом самого Солнца. И, если температура солнечных недр будет расти такими же темпами, процесс станет не обратимым: уже через шесть лет Солнце рванет и уничтожит не только человеческую цивилизацию, но и все планеты Солнечной системы. Со времени этого заявления доктора Меера и его коллег прошло уже почти 10 лет. Солнце себя ведет покуда для нас спокойно. Правда, на нём время от времени появляются странные пятна, но современная астрофизика и земная физика не может их научно для нас объяснить и однозначно интерпретировать, так как нет еще такого современного математического аппарата, который бы сегодня позволил им это сделать, да и думаю, что и последующее развитие самой физики, астрофизики и современной вычислительной техники, и методов математики никак не позволит это сделать в принципе, так как это все будет под запретом тех незыблемых философских законов, которые нам никогда не были подвластны, которые не позволяют это сделать даже в принципе, и уж, наверняка подтвердится предначертанное и давно, сказанное гениальным российским физиком и теоретиком, и еще настоящим практиком, овладевшим силой ядра легко в атомной бомбе, расщепив его Андреем Сахаровым, сказавшим ранее свои пророческие слова, что наше будущее ведь категория не определенная.

И теперь, Александру Уголеву показалось, что когда Алексей Ваямретыл учился в Елизовском ПТУ, ведь не так далеко были и те многочисленные и большущие антенные поля аэропорта «Елизово» и новые военные радары, и еще ультрасовременная Камчатская станция слежения за комическими аппаратами в посёлке Пограничном, она там каждый день работала и вела необходимые телеметрические измерения, отдавая на наши все спутники и нужные команды, не говоря уж рядом с Елизово расположенном о самом сердце всего нашего тихоокеанского подводного флота в самом Вилючинске, где сосредоточен ядерный щит и чуть ли не весь подводный флот России на дальневосточных её рубежах.

И он теперь уверен, что все жители елизовского региона были естественно, подвержены тому рукотворному различному по параметрам и по частоте электромагнитному излучению и, как, и на кого, оно могло тогда в период их нахождения там повлиять. И, кто на самом деле к нему психически и физически устойчив сегодня ни один физик теоретик, ни один современный врач-биофизик, ни один самый лучший нейрофизиолог, пусть даже Нобелевский лауреат достоверно сказать нам не может, так как мы не знаем ни самих их частот и даже тех временных промежутков их активного действия, ни даже их векторов направленности собственно их излучений, ни других необходимых или существенных для нашей жизни, для нашей психики параметров.

Да и есть ли в нашем теле те особые, датчики или особые чувствительные антенны и сверхчувствительные сенсоры, которые способны всё это особое высокочастотное излучение и воспринимать или его преобразовывать в наши последующие действия? Может все наше тело является тем резонирующим субстратом, который способен эти неведомые нам излучения воспринимать. А может это наши свитые в спирали хромосомы, как чувствительные антенны легко они расплетают свою ранее свернутую нить, а может это просто элементарные белки нашей крови и даже белки наших тканей, а может это матричные, информационные транскрипционные и другие транспортные, информационные РНК, или это волокна тех длинных нейронов или совсем короткие отростки клеток нашей астроглиальной системы мозга, которые сами поддерживают и как бы изолируют друг от друга все эти нейроны нашего мозга?

– Разве это уже кем-тона сегодня и изучено?

– Разве это все достоверно кем-то и доказано сегодня?

Сегодня мы можем только снимать примитивными датчиками с кожи нашей головы электро-энцефалограмму, мы можем регистрировать миограммы от сокращения одиночной или группы мышц или мы регистрируем на бумаге ту же электрокардиограмму от нашего часто теперь, болящего как это теперь стало у Уголева сердца, но точно и достоверно сказать о влиянии на нас тех же телевизионных сигналов или разных сигналов радиопередатчиков, в том числе и домашних, или даже простых, носимых каждый день на теле современных сотовых телефонов еще ни один ученый достоверно, научно обосновано на сегодняшний день не ответил на этот наш вопрос.

Да, мы знаем и ощущаем, что находясь под высоковольтными проводами в 100, а то и все 500 тысяч вольт волосы на голове как-бы у нас встают дыбом, и мы знаем, что СВЧ-лучи, способны разогревать наши ткани, давая явные и ощутимые физические тепловые эффекты на уровне наших тканей. А еще доказано, что лазерное внутривенное облучение крови способно активировать наш ослабленный иммунитет в малых дозах, а в больших, а в сверх дозах или при сокращении расстояния, или увеличении временной экспозиции, даже они способно привести и к разрушению самих клеток и тканей, и способны их даже резать, как острое лезвие скальпеля, легко всё на своём пути испаряя те наши ткани!…

– Все эти аспекты, требуют еще не только изучения, но и наблюдения, и научного анализа! И не только самих медицинских работников, а и физиков, и нейробиологов, и психофизиологов, и многих других, кто сегодня занимается изучением самого человека как цельного индивида…

___

И, Александр Уголев припомнил свои те студенческие опыты с простыми луковицами (с прорастающим луком), когда, не имея современных датчиков, эффективных современных сенсоров или детекторов различных видов физических лучей они с учителем физиологии ставили их на кафедре биофизики в Харьковском мединституте в опыте просто, разместив слева слегка проросшую луковицу, а справа абсолютную сухую и как бы интактную луковицу, и, направив их головки друг на друга. А в другом, аналогичном опыте поставили между ними свинцовую пластинку, а в третьем – такую же, но стальную, и уже в четвертом – просто обыкновенное стекло. И, оказалось, что без какой-либо преграды сухой лук трогался сразу же в рост даже без смачивания его водой, так как он сам от того живого ростка получал информационное особое на коротком расстоянии ультрафиолетовое излучение, которое легко стимулировало процессы роста в клетках соседа и проходило оно то излучение ультрафиолетовое даже через тонкий плексиглас, и не проходило через сталь и толстый свинец, где и никакого движения к росту не было со стороны интактной луковицы, так как ультрафиолет не может эти преграды пройти и тем самым клетки, не получая нужного для них стимулирующего информационного сигнала от растущих клеток луковицы никак не реагировали на все другие стабильные константы и условия данного их опыта.

И вот, на таком простом биосенсоре как росток луковицы они тогда легко с учителем доказали, что живая, развивающая ткань обладает особым и, направленным на другие ткани ультрафиолетвым излучением, пусть и не таким уж сильным, которое другими клетками и ощущается, и даже в них запускает такие же биосинтетические процессы, которые идут в ней самой.

– А вот каковы механизмы влияния этого излучения, что и как их воспринимает в самой клетке? Загорать на этом излучении понятно не будешь, так как его мощность ничтожная. Но ведь эффект-то биологический есть и виден наглядно и есть тончайший клеточный сенсор его воспринимающий! И тот эффект явно был выражен! И им с учителем тогда было повторено и доказано наличие такой информационной системы у биологических клеток и притом не сегодня, а довольно давно в семидесятых годах прошлого столетия, еще в медВУЗе в родном ему Харькове!

Да, ведь ранее мы ведь также не видели и те же широко используемые ныне рентгеновские лучи. Да, и гамма-, альфа- и бета-излучение нам было долго не ведомо, и сами радиолучи до известных сегодня всем опытов нашего талантливого соотечественника Попова были чем-то скрытым, чем-то особым и для человечества чем-то неведомым….

Да, и теперь вот это такое маленькое и еще такое неуловимое нейтрино, покуда мы не построили глубоко в шахтах специальные датчики и особые водородные сенсоры было неведомым для всех нас…

И он вспомнил исследования Рентгена, когда только была заря изучения радиации…

И, еще он вспомнил Марию Склодовскую-Кюри, которая со своим мужем Жолио Кюри изучала радиоактивный радий и его тогда неведомые лучи….

И еще вспомнил, как читал о первых опытах Игоря Курчатова по радиационной люминисценции, в которых им было доказано наличие ядерного распада радия еще кажется в 1927-1932 гг.…

___

## Глава 11. Кроме того, в бегло читаемой им статье, рассматривалась и другая, т.е. химическая теория гибели птиц и даже влияние современного биологического оружия…

Ученые все же склоняются, что гибель птиц носит «химический» характер и не только цивилизационный, к примеру, катастрофа нефтяной платформы в Мексиканском заливе но, и глобальный т.е. земной характер. Так вот вспомним, что наши птицы это потомки динозавров. Более того – яды, которые действуют на птиц, не всегда смертельны для млекопитающих и прочей земной живности. Так вот, если астероид, упавший тогда на нашу Землю и, погубивший миллионы лет тому назад, вызвал не только мгновенную их гибель, но и надолго отравил землю какими-то особо губительными соединениями. И в наше время, когда вулканическая деятельность периодически активизируется, происходит выброс множества еще нам не известных компонентов из глубин земли, буквально из самого её ядра. Пусть даже в не значительных количествах – какой ни будь струйки, привнесенной далеким ветром, хватает для стаи маленьких иволг. Или те же тающие льды Антарктики освобождают из ледового покрова древние микроорганизмы, опасные для измельчавших потомков древних хозяев нашей планеты. Мы ведь помним, как в старину шахтеры брали в забой канареек. Если птичка вдруг падала замертво, значит в шахте утечка газа и надо, бросив всё, бежать наверх.

И, он задал себе вопрос:

– А куда же бежать нам всем от этого их американского HAARP?

– Куда бежать нашему такому не защищенному, такому юному Алексею Ваямретылу от всё проникающего излучения HAARP, к которому он был так чувствителен по природе своей, когда он не знает даже, где он этот HAARP стоит сегодня. На каком континенте он сегодня расположен?…

И не потому, что не читает он научно-популярную литературу или такой уж не любознательный он и не интересуется самой наукой… Просто по стилю своей жизни, по своим жизненным здешним камчатским приоритетам, по той особой его целеустремленности он не может думать о том, или еще мечтать о том, чего он абсолютно не знает и чего о на себе н не ощущает, чего вовсе он не понимает, чего он ранее на самом себе не испытывал и вообще как-бы и не ощущал этого всего на своём таком коротком веку… Это все внешнее вне его камчатской природы, вне его по рождению его камчатского ветвейваямского зреющего в его теле естества и того преданного своему хозяину настоящего камчатского самурая, и настоящего открытого всем камчатским ветрам юноши, и ежегодно зреющего здесь на полуострове Камчатском отважного и самостоятельного мужчины…

___

… Александр Уголев достал из кармана свою небольшую флешкарту, легко вставил в штырь разъема своего ноутбука «Dell-Inspiron», затем подсоединил только, что купленную «Мегафон»-интернет приставку-коммуникатор и попытался набрать на клавиатуре HAARP, чтобы побольше узнать, посмотреть нагрузки электропотребления им за последние годы по дням и по месяцам, и даже по часам дня, чтобы понять на конкретных датах и днях его эффективной или максимальной работы и нагрузки, и также как, и сам биофизик Чижевский, чтобы сложить те особые, другим может ничего и не говорящие диаграммы и графики на наш камчатский календарь жизни, на календарь нашей повседневной камчатской повседневности всех на наш календарь, а не только Алексея Ваямретыла календарь его бытия ….

___

…Еще не успел он включить свой ноутбук, как объявили посадку на очередной самолет и зажглись индикаторы выхода №52.

– Объявляется посадка на рейс D117 по маршруту Москва-Домодедово до г. П-Камчатский, время вылета 17-10 за 05 марта 2011 года, – полумеханический, вероятно компьютерный, но довольно приятный уверенный в себе наверное синтезированный самим компьютером женский голос объявил посадку на их очередной рейс.

Все в этом зале накопителя зашевелились постепенно, выстраиваясь в очередь к выходу №52 в самолет и естественно ему пришлось нажать кнопку остановки поиска и упаковать свой ноутбук в походную сумку, чтобы направиться к тому большущему Боингу-777-300, который за каких-то восемь часов умчит его почти за 9 тысяч километров отсюда, чтобы ему преодолеет и чтобы ему переместиться сегодня в пространстве буквально на века, так как два с половиной века назад и В. Беринг и тот же с ним Степан Петрович Крашенинников не один, а четыре года шли по дорогам Сибири, преодолевали они то же самое расстояние в течение почти четырех лет и, теперь ты понимаешь как же за эти два с половиной века для самого человека сжалось это всё их земное Пространство и даже это их быстротекущее Время.

То что вчера требовало от путешественника героизма и невероятных усилий, сегодня зачастую решается путем нажатия кнопки на твоём портативном компьютере и с помощью невероятного устройства портативного коммуникатора и ты уже в Интернете, ты в этой всемирной паутине, которая дает тебе с любой точки доступ и не только тебе ко всему миру…

И теперь ты понимаешь, что не каждая голова сегодня может это вместить, а еще может ли всё это осознать и вот так легко переварить, да и приспособиться к такому быстрому течению Времени и к тому невероятному сжатию самого нашего земного Пространства…

И, вероятно тому же Александру Уголеву хочется иногда хоть в мыслях своих вернуться в тот их каменный, а то и может быть в пещерный век, чтобы по-настоящему ощутить себя самым простым земным человеком, чтобы ощутить настоящее наслаждение от простой и здешней земной жизни, получить наслаждении от твоего обладания, чтобы получить то может быть и древнее пещерное удовлетворение, которое может быть получал первобытный человек от удачливой охоты, от рождения своих многочисленных наследников, когда он сам видел, как новая жизнь без всякого философствования тебя здесь на Земле повторят один в один, чтобы повзрослев стать тем по-настоящему преданным своему хозяину японским самураем, который верно служит своему господину там далеко в Японии и ни о чём другом он сам затем не думает…

___

## Глава 12. Почему же, даже пчелы гибнут на дальнем востоке Р

оссии и за что всё это нам?

И налегке, войдя в салон просторного европейского А-310, расположившись в мягком кресле бизнес класса Александр Уголев уже, не мог по условиям полета включить свой незаменимый для него ноутбук и продолжить свой поиск по «Интернету» по самим строгим правилам этого полета и он решил дочитать, заинтересовавшую его статью в журнале о пчелах:

«На дальнем Востоке Российской Федерации численность пчелосемей снизилась за последние 10 лет почти в 10 раз с 334,5 тысяч семей в 1992 г. до 66,4 тысяч семей в 1999 г. по результатам учета, только в Приморском крае, раньше славившемся своими медами.

В целом же по России в 1999 г. было 3 457 500 пчелиных семей. Пчеловоды любители содержат до 83% пчелиных семей, 15% занимают хозяйства общественного сектора и только 2% крестьянские хозяйства. В России в связи с этим потребляется в 7 раз меньше в настоящее время меда, чем в развитых зарубежных странах Европы, Австралии, США, где его потребление достигает 3,0 – 3,2 кг в год на одного жителя.

Пчеловоды издавна заметили, что мед, прополис, пчелиное молочко, пыльца, перга, воск, пчелиный яд обладают кроме своего энергетического эффекта за счет естественных углеводов фруктозы и глюкозы еще и невероятным лечебным действием. На Руси давно занимались бортническом и заметили, что после, множественных, ужалений пчелами и после развития первоначальной опухоли в месте укуса и местной болезненности, проходят некоторые нервные, кожные заболевания ранее, не поддающиеся лечению другими средствами».

И он как бы задумался:

– А ведь в XVII-XIX веках на Камчатке пчел не было, – сам как и спросил себя, заранее зная утвердительный этот ответ.

После же развития авиации, упрощения методов доставки пчелиных пакетов, появились энтузиасты, пытающиеся внедрить пчеловодство на полуострове и появилась возможность у народных целителей использовать не только привозными, но и своими на месте полученными продуктами пчеловодства.

Эта отрасль на Камчатском полуострове еще молодая: ей нет и 10 лет. Попытки завоза пчел на Камчатский полуостров принимались пчеловодами любителями в сороковых годах, но они не оказали существенного влияния на хозяйственный комплекс Камчатки, хотя областной центр Петропавловск Камчатский расположен на широте Ростова, Харькова, где практикуется и интенсивно развивается пчеловодство.

Пчеловоды давно обратили внимание, что на Камчатке до сих пор первозданная природа, много разнотравья, практически никогда ранее и теперь не применяются пестициды и ядохимикаты, нет и того давнишнего радиоактивного загрязнения окружающей среды, да и мало здесь тепловых электростанций, разве только в Петропавловске-Камчатском. Пчелы могут собирать и найти для себя обильные нектароносы и пыльценосы, и их запасов хватает, чтобы им затем пережить здешнюю длинную, и более суровую зиму, чем в более южных регионах. Но до конца семидесятых лет прошлого тысячелетия практически не было на полуострове пчеловодов любителей.

Более интенсивное заселение полуострова пчелами началось с 1987 году, когда из Омска были доставлены пчелы карпатской породы, они успешно выдержали первую зимовку и показали хорошие для камчатского региона сборы меда и сборы других продуктов пчеловодства (пыльца, воск, пчелиное молочко, пчелиный яд).

Пчел содержат в основном на юге полуострова и в центральной его части в районе Елизово и вблизи Петропавловска Камчатского в районе реки Апачи. А уже в 1993 году в Елизовском районе был открыт первый пчелопитомник «Елена» с 26 семьями.

По состоянию на 2001 год на Камчатке насчитывается 280 пчелосемей у более чем 50 пчеловодов любителей, еще 90 семей пчел содержится в крестьянских хозяйствах и 5 на сельхозпредприятиях.

С разведением в области пчеловодства, стало возможным внедрять кроме такого метода терапии, как медолечение и другие методы в частности апитерапию, которую уже давно и широко используют в других регионах Российской Федерации и в мире в целом.

Одним из наиболее значимых и распространенных в мире естественных лечебных средств являются продукты пчеловодства – мед, прополис, маточное молочко, пыльца (перга), воска, пчелиный яд. Их лечебные свойства известны людям с глубокой древности.

Уже 5 – 7 тысяч лет назад в Индии и Китае использовали мед, прополис, пчелоужаления для апитерапии – лечения людей продуктами пчеловодства (апис – пчела).

Упоминание о лечении препаратами меда и медоносной пчелы дошли до наших дней в папирусе Эберса «Книги приготовления лекарств, для всех частей тела», которая была написана по свидетельству историков более чем 3,5 тысячелетия назад. Эту книгу можно считать первым, дошедшим до нас руководством по апитерапии. В нём подробно охарактеризовано и рекомендовано применение меда, воска, прополиса против многих заболевания человека и для использования, и в косметологии.

Также об этом методе и об этом способе лечения есть упоминание в трудах знаменитых врачей древности Гиппократа, Галена, Авиценны.

Надо заметить, что Россия, издревле, развивающая пчеловодство, впервые в мире начала на научной основе вести исследования лечебного действия разных сортов меда, маточного молочка, пчелиного яда, прополиса, трутневого расплода. К сожалению, несмотря на безусловные лидерство в исследовательских разработок в этом направлении и практически, неисчерпаемые возможности технологического производства биологически активных продуктов пчеловодства, наша страна сегодня сильно отстала от зарубежных стран в масштабах заготовки и внедрения этих продуктов в широкую медицинскую практику. На сегодня отечественный фармацевтический рынок насчитывает всего 10 лекарственных форм с препаратами и продуктами пчел, но в таких странах, как Франция, Италия, Китай, Япония, Испания их разработано более сотни.

В соседнем с нами в Китае в 2000 г. было заготовлено и произведено 800 тонн (!) маточного молочка, а в России – менее 10 тонн т. е. в 80 раз меньше!

К примеру, сегодня Российский фармацевтический рынок наводнен таким препаратом как «БОЛЮСЫ ХУАТО» из Китая, в состав которого входит натуральный мед, активированный уголь и несколько лекарственных трав. Такую композицию, а то и лучше, наши фармацевтические фабрики могли бы производить и полностью удовлетворить в ней внутренний рынок, не допуская на рынок конкурента и, создавая рабочие места для своих граждан.

Широко мед использует в Корейской народной и научной медицине для изготовления медовых лекарственных шариков с лекарственными травами, он скрывает неприятный вкус используемых продуктов и сам является лечебным фактором.

Продукты пчеловодства имеют самое разнообразное применение и обладают такими эффектами, как противомикробное свойства, иммуностимулирующим, противовоспалительным, анестезиологическим, радиопротекторным. Именно наличием таких эффектов, обусловлена высокая эффективность их применения при нервно-психических, сердечно-сосудистых, желудочно-кишечных заболеваниях, болезнях печени и почек, легких и ревматизме. При этом, с учетом естественного природного характера этих продуктов, как правило, нет серьезных вредных последствий.

Продукты пчел нормализуют обмен веществ в организме человека, стимулируют кровообращение, повышают защитные функции организма, ускоряют физическое и умственное развитие детей.

И он от своего ноутбука вернулся, к заложенной странице в журнале «Наука и религия»:

«…Наряду с гибелью птиц по всему миру наблюдается еще один необъяснимый феномен – массово вымирают целые колонии пчел. Вероятно, самых древних обитателей земли видевших и тех динозавров и видевших как сам человек становился человеком. Только в 2009 году в США погибло 60 процентов семей, в Европе – 70 процентов. При таких потерях европейское пчеловодство может полностью исчезнуть в течение ближайшего десятка лет. А причины, так называемого «коллапса пчелиных семей» так еще и не выяснены ни ветеринарами, ни учеными энтомологами. И аналогичные процессы идут даже далеко в 10 тысяч км от Европы, на Российском Дальнем Востоке, что говорит о каком-то глобальном компоненте и глобальности самой этой пчелиной проблемы…

Альберт Эйнштейн как-то в частной беседе корреспонденту сказал, что если на Земле погибнут все пчелы, то через четыре года исчезнет и само человечество. Кому-то такой прогноз покажется максимально преувеличенным, однако последствия такой катастрофы очевидны: гибель пчел приведет к неизбежному сокращению многих видов продовольствия и сильному росту цен на них, социально-экономическим и экологическим катаклизмам…

На расследование причин происходящего сегодня все страны мира направляют миллиарды долларов, однако дальше гипотез дело до сих пор не пошло. В 2008 году сотрудники научно-исследовательских институтов во Франции, Бельгии и Англии подготовили доклад своим правительствам, в котором указали факторы снижения популяции пчел: 29 биологических агентов (среди них: паразиты, грибы, бактерии, вирусы), химические агенты, а также не контролируемые изменения окружающей нас среды, зачастую связанные и обусловленные не столько с глобальными космическими обстоятельствами, а больше с человеческой деятельностью и те же тепловые электростанции, приводящие к обильным кислотным дождям летом, когда и растения, и сами насекомые не выдерживают такого на них воздействия, и выбросы современного транспорта, и многое другое, что современный еще человек вероятно сам и не осознал.

Весьма вероятно, что одной из причин гибели пчел стали инсектициды нового поколения – неониконоиды (а вспомним еще тысячи и десятки тысяч тонн агента оранж, который был в тысячах тонн вылит на джунгли многострадального Вьетнама в 50-е годы, а современные высокотоксичные диоксины с многочисленных горящих по всему миру рукотворных свалок, а известный и ныне запрещенный всем ДДТ, который через рыб и жиры морских зверей, тюленей и китов попадал в наш организм и в 50-е, и 60-е годы, а современные разнообразные дефолианты, которые беспощадно применяют на подсолнечнике, хлопке и много-много других условно так называемых «технических» культурах). Понятно, что входящие в их состав вещества токсичные не только для наших любимых маленьких пчел. Они накапливаются в организме насекомого и нарушают его способность к запоминанию, к обучению да и к самому их существованию, как созданий здесь на Земле поистине Божьих.

Один раз, вылетев из улья, отравленная пчела обратно уже не вернется!

Так и наш молодой герой – Алексей Александрович Ваямретыл, один раз вышел он из дому, вышел он из села Тиличики и ушел о как бы в никуда.

– И, вероятно ушел он от нас всех навсегда…

– Покинув нас навечно, – и в этом теперь Александр Уголев уверен однозначно, постоянно переживая эту свою ничем невосполнимую не только его а и его семьи утрату…

Уголев А.Я. еще где-то в глубине своей души, покуда мальца милиция не нашла в тундре верил, что тот жив, что юный друг его вернется. Он верил, что тот легко как и ранее справится со всеми жизненными трудностями, и где-то он беззаботно путешествует по просторам бескрайней здесь тундры с Хаилинскими оленеводами или даже отдыхает он у девчонок в том же Ачайваяме, или даже у знакомых в Манилах, а то и в далеких отсюда от тихоокеанского берега в Слаутном или в Таловке, или может даже его занесло к сказочным Анадырским чукчам. Парень-то он такой молодой, довольно энергичный и такой еще смелый ведь, настоящий он преданный своему хозяину камчатский верный самурай.

Еще одну опасность для всех нас и самих древних насекомых пчел представляют собой новые не так давно изобретенные человечеством генномодифицированные (ГМ) культуры, не ведомые ранее нам новые вырабатываемые ими белки, которые опасны для самого пчелиного организма. Данные об их пагубном влиянии на опылителей публиковались в США еще в средине 90-х годов, но с тех пор эта проблема больше ни разу на должный уровень знающим научным сообществом и не поднималась.

– Да и кто даст долларовые гранты на такие исследования?, – так думал Уголев, – Иными словами проблема всеми замалчивалась и замалчивается.

– Эта наша версия косвенно подтверждается аналогичными случаями в других странах.

Не исключено, виноваты и сами пчеловоды, которые в течение нескольких десятилетий вмешивались в тонкие вековые процессы естественного отбора, отдавая предпочтение особям пчел с большей производительностью, а не с большей устойчивостью к болезням, и с большим жизненным потенциалом у них.

Вот так, вероятно и наши камчатские школьные, пришкольные-интернаты, которые есть в каждом национальном селе, как те инкубаторы за десятилетия, вырастили из поколения молодежи 70-х-80-х-90-х годов, то совсем ни к чему не приспособленное к реальной жизни камчатское особое новое человеческое племя, полностью как бы уже изнутри и там как бы выхолощенное, как те китайские дворцовые преданные хозяину, но ранее кастрированные евнухи. За эти три десятилетия выросло то особое интернатовское молодое племя камчадалов, которое вне четырех интернатовских стен теперь уж и это точно не способно себя уже и прокормить, не способно уже отстоять себя у самой здешней жизни и, главное оно то поколение не способно уже противостоять всем тем ведомым и неведомым нам глобальным вызовам, которые сама всегда суровая к нам жизнь постоянно нам здесь именно на Камчатке их и ставит.

Так как, по сути, сам школьный интернат лишает человека самого главного – он лишает его той искони русской первичной ячейки – родной семьи, он лишает его особой, ничем другим невосполнимой социальной среды и одновременно лишает их той особой семейной неповторимой ауры, которую воссоздать в других условиях никто еще на земле из нас не научился.

Сам школьный или пришкольный интернат, как особое учреждение, лишает здесь на Камчатке подрастающего человека будь то девушка или юноша особой той родной, той особой родственной среды, лишает их тех кто там вырос естественной исторической преемственности нескольких поколей, когда самый младший всегда уважает старшего, а старший одновременно заботится о младшем, и это не зависит от их реального календарного возраста, так как и брат о брате заботится, и брат о сестре тоже заботится с самого малолетства, как осознает себя как человека, как осознает, что в его помощи кто-то рядом еще так и нуждается.

И даже наоборот, и сын о матери волнуется, и она о сыне безмерно по ночам трепещет, как сама высоко летящая здешняя горлица, как самая злая медведица заботится буквально пол зимы о своих подрастающих на её живительном молоке медвежатах.

И даже как эта анадромная красная рыба, войдя в наши камчатские реки всегда она, заботится о своей, отложенной самкой красной икорке, оберегая её и от гольчика, и от здешнего такого шустрого харитончика.

Современный камчатский интернат лишает детей той естественной исторической семейной преемственности, которой и славилась вся наша Великая и древняя Русь, так как только в преемственности поколений, бабка одновременно учит и дочь, и внучку свою, а дед – тот наставляет и сына своего, и внука его, а то и своего подрастающего родного ему правнука, только может быть, становящегося на свои слабенькие ножки…

И только, в настоящей преемственности поколений и рождается здесь на Камчатке и во всей Руси безмерной человек сильный, человек устойчивый, человек мужественный, да и семье своей он еще преданный…

Не может современный школьный камчатский интернат, вне дома, вне истинного поля семьи, взрастить настоящего семьянина, настоящего заботливого отца, преданную и верную внучку, дочь, еще и верную жену…

И теперь, читая и думая о пчелах, и думая об их проблемах, об их улучшающей селекции Уголев Александр Яковлевич, понял и осознал он, что те современные школьные интернаты на Камчатском полуострове, легко и буквально с корнями вырывали детей из их привычной среды, как и корни деревьев, которые в какую бы ты удобренную затем почву их не сажай не хотят приживаться вне своей естественной почвенной пусть и бедной, как нам кажется особой их родственной среды…

Он, это хорошо помнил и по той савинской сосонке, как школьником вырвал он её на Довгалевке с корешком из родного и, как бы для нас самих не плодородного песка и затем, попытался посадить её на невероятно плодородный, невероятно жирный до метра в глубину савинский чернозем и та юная сосна, не желая расти в такой жирной почве просто в его первом школьном опыте увяла и засохла, а вот груша, да и яблоня, то же рядом им посаженные, одной рукой, и одновременно им политые, те даже с обрезанными корнями уже через четыре или пять лет и легко укоренились они, дав новую поросль корням своим, и еще дали хорошие побеги, и даже первые вкусные свои плоды по осени принесли они.

И, он откуда-то из глубин своего сознания теперь вот додумался, теперь вот докопался, что именно благодатная семейная «почва» всему основа в нашей жизни. Именно «корни» наши человеческие должны быть так тщательно удобрены, так тщательно укоренены они, так же твоей семьей пусть и бедной, пусть и не совсем полной сдобрены, чтобы затем уже дать сам по-настоящему зрелый и сочный зрелый тот семейный плод. И, вот он явственной осознал, буквально ощутил своей шкурой, то о чём же хотел на самом деле он написать, начиная свой этот труд сначала как эссе, как повесть, а затем и как многостраничный роман об Алексее Ваямретыле, о друге своем младшем и, о таком верном, а еще и невероятно преданном своему хозяину камчатском самурае…

Он теперь хотел именно написать и описать о всех наших корнях, обо всех его истоках…

Он хотел написать, что у Алексея Ваямретыла именно его «корешки», именно его тонкие «корешочки» не были, как надо сдобрены той первородной нежностью его родной матери Татьяны, а еще может быть той полу отцовской заботой о нём его старшего брата Дениса, чтобы нисколько, самому не выгорая и самому в миг не сгорая, и ему самому затем все то же отдавать своим любимым детям, дочери Диане и его родному, и его любимому им сыну Александру, его супруге Айна и уже затем всем на кто шел рядом с ним по его узенькой камчатской тропе и тропиночке…

___

## Глава 13.

Девять самых знаменитых японских самурая биографические данные, которых

были всегда в папке Алексея Ваямретыла:

## АСИКАГА ТАКАЮДЗИ.

(1305-1358 годы).

Асикага Такаюдзи был одной из самых противоречивых фигур среди самураев своего времени. Всего за несколько лет он смог покончить с шиккеном Ходзё, восстановить императорскую власть, а затем вызвать раскол во дворе, который продлился еще тридцать пять лет уже после его смерти. Такаюдзи основал сёпунат династии Асикага, один из трех самых значительных сёгунатов в истории феодальной Японии. Его правление, начавшееся в 1338 году, открыло в Японии периода Муромати. Такаюдзи происходил из самурайского рода Сеива Гендзи, обосновавшегося в области Асикага в провинции Симоцуке (ныне префектура Точиги), и был потомком императора Сеива. Поскольку Такаюдзи происходил из императорского рода, он был одним из немногих японских лидеров, носивших полный титул хсэйи-тайсёгун.

Но прежде, чем подняться до этого титула, Такаюдзи являлся военачальником при сёгунате Камакура и в 1333 году был послан в Киото на подавление длившегося уже два года восстания Генко. Но затем Такаюдзи разочаровался в сёгунате Камакура, отказался выполнять приказы шиккена Ходзё и встал на сторону своего свергнутого императора Го-Дайго, Нитта Ёсисада и Кусуноки Масасигэ. Этому союзу удалось взять Киото.

В результате там был восстановлен императорский двор взамен военного правительства самураев.

Такаюдзи открыл в Киото свою канцелярию, называвшуюся Buygo-sbo. Она занималась управлением города, а Такаюдзи получил право раздавать награды, давать работу и производить повышения в подчиненных ему войсках. Го-Дайго щедро наградил Такаюдзи и сделал его суго Мусаши и сёгуном Cbiniufu – командующим северной миротворческой армии. Такаюдзи, однако, дал ясно понять, что он желает получить титул сёгуна, что означало бы, что он становится верховным главнокомандующим. Выходом из этого затруднительного положения стало присвоение ему Го-Дайго титула сёгуна Cbiniufu; это звание было рангом ниже того, которого Такаюдзи считал себя достойным, но зато такое решение позволяло не разозлить другого ключевого генерала, Нитта Ёсисада.

Восстановление императорской власти вызвало недовольство среди самураев, и ни Такаюдзи, ни император не смогли предотвратить восстания – выступление Накаксендаи началось в 1335 году и имело целью восстановление сёгуната Камакура. И тут Го-Дайго принял ошибочное политическое решение, послав усмирять восстание Нитта Ёсисада, а не Такаюдзи.

Последний воспринял это, как оскорбление и разбил Ёсисада в битве при Наконе Таке но Сита. Затем сей-и-тай-сёгун повел свою армию на Киото и на короткое время овладел городом, пока не был выбит оттуда войсками Ёсида и Кусуноки Масасигэ. Такаюдзи переправился на остров Кюсю, где набрал новых солдат из местных кланов, и начал второй поход на столицу. В 1336 году Такаюдзи победил Ёсисада и убил Масасигэ в битве на реке Минато, взял Киото и вознамерился посадить на императорский престол Комё. Этот выбор вызвал раскол в императорском дворе, поделив его на южный и северный.

Из книги: Льюис Т., Ито Т. Самураи: путь воина (Пер. с англ. –М.: Изд. «Ниола-Пресс» 2008. с. 88-87.

___

И размышляя о семье своего младшего друга Алексея Ваямретыла и теперь после проведенного им анализа, и разбора он всё сопоставляя, он всё вспомнил, как в 1969 году студентом, еще среднего специального училища был в туристической поезде в Ужгороде в Прикарпатье и, видел там как семья дед, отец, и внук в мастерской сидели и делали деревянные резные инкрустированные шкатулки. И тогда же он запомнил, как отец учил маленького сына делать маленькую шкатулку, а вот дед сам, режучи довольно большую и сложную шкатулку, учил уже и своего сына, и одновременно учил и наставлял своего любимого внука резать их и такую еще малую, и одновременно среднюю по размеру шкатулку.

Так как Александр Уголев понимал, что даже взрослому сыну не освоить за раз то особое их древнее особое мастерство, которым обладал и дед, и его родной отец одновременно.

И, в этом теперь, и есть та особая преемственность, когда династия и врачей, и учителей, и водителей-дальнебойщиков, и даже династия токарей, и тех же династия евреев часовщиков или династии уральских чудо кузнецов живут и развиваются бесконечно, совершенствуя своё то древнее их родовое мастерство.

У нашего народа живут те особые вековые династии, в той их полноте смысла слова, когда наши знания, когда наше умение жить, выкристализовывается, выковывается не в миг, и не за один раз, а так как-то исподволь, иногда исподтишка только, подсматривая вот так мальцом одновременно и за своим родным дедом, и за своим родным любимым тобою отцом, и за страшим твоим же братом, когда тебе самому хочется не только достичь высот их особого ремесленного мастерства твоего родного и старшего, но и даже превзойти самом их в своём умении, в своём таланте, как у тех же олимпийских чемпионов, которые каждый раз, с каждой новой олимпиадой берут высоты выше пусть и даже хоть на один миллиметр, берут вес больше пусть и на один грамм, плывут быстрее пусть теперь уже когда как-бы все внутренние резервы человеческого организма нами изучены и вот так исчерпаны, и на сотые доли секунды опережают они своего противника, так как в тех олимпийских современных рекордах уже заложены буквально все человеческие резервы и заложены буквально все пределы тех физических сил нашего организма, пределы прочностей всех наших тканей, и наша вся наука о человеке уже, кажется, исчерпала те особые пределы неимоверных и часто не раскрытых, и даже на сегодня самих сил человеческих.

Так и в нашей, и в его любви, не видя, как любили твои родители друг друга, как дед ухаживал за твоей бабкой, невозможно и самому быть, и невероятно нежным, и еще таким же в любви теперь страстным.

Так, вероятно и наш настоящий преданный своему хозяину камчатский самурай Алексей Ваямретыл, желая быстро и насыщенно жить и, побеждать так вот быстро сам он выгорел, так вот быстро всё он здесь на полуострое Камчатском как бы и выстрадал, что сам сгорая для других и сам в миг сгорел, вмиг, вспыхнув где-то на нашем безмерном небосклоне вспышкой новой сверх яркой и вот этой сверхновой звезды, которую может не все ученые астрономы, тогда и в тот момент может быть и заметили её. Так как, их телескопы были направлены может быть в другие секторы или вовсе в другие зоны нашего необозримого небосклона.

Так и мы, пишущи эти беглые строки, хотим сами сосредоточить их свои чуткие и чувствительные антенны именно на жизни нами обожаемого, нами теперь почитаемого Алексея Ваямретыла настоящего верного своему хозяину камчатского самурая…

___

А, среди прочих причин гибели пчел, называют теперь и даже современные новые сети сотовой связи, которые вошли в нашу жизнь буквально в последнее десятилетие, а также ослабление их организма вызванное теми вездесущими клещами, не известное грибковое заболевание и, даже повышение в последние годы солнечной радиации…

– За что же гибнут наши пчелы? – теперь и Александр Уголев настойчиво и не раз спрашивал себя.

Не хотелось бы так думать, но похоже, что губят их еще и наша самонадеянность, и губит их наше потребительское отношение к самой первозданной земной Природе. В отличие от свободно, живущих птиц, эти трудолюбивые насекомые во многом ведь находятся сейчас «под опекой» человека, как и наши дети камчадалы находятся здесь на Камчатке в многочисленных почти в каждом поселке в школах интернатах.

– А значит, за всё, что с ними происходит, несем ответственность именно мы!

Так и, наши камчатские дети и уже не важно нымылан он или коряк, чукча или он поистине коренной олютор, лауроветлан или даже эвен, они, будучи, раз помещены в эти закрытые школьные интернаты, за них отвечаем мы и только мы!…

И, Уголев Александр вот, прочитав последнее слово статьи о маленьких пчелах, осознал, что за всё, что происходит и произошло с Алексеем Ваямретылом, за всё, что с ним случилось ранее и, что случится затем несут ответственность и, прежде всего, именно его родная мать Татьяна и старший, и его такой родной брат Денис, его любимая им жена Айна, и все многочисленные друзья его Николай, Костя, Андрей, Руслан, Олег, а затем и многочисленные его «товарищи», и может быть еще его собутыльники, которые каждый в отдельности и, все вместе, заполняя полностью всю его камчатскую жизнь, не смогли и не сумели ему вовремя помочь, вовремя подставить своё твердое плечо своей поддержки, вовремя его строго даже в чем-то одёрнув, как-то приостановить в его поистине юношеско-подростковых его многочисленных девиациях, вовремя его наставить на путь истинный, чтобы научить его по-настоящему противостоять, как тем особым глобально-планетарным и часто, не зависящим от нас самих вызовам, так и, уберечь его от наших простых, тех особых человеческих, часто может не вразумительных, часто не понятных, не осознанных или не оправданных взаимоотношений, старых или внедренных новых наших верований, особых пережитков и старых обычаев с которыми мы иногда миримся или неистово их преодолеваем, и не всегда может быть, приемлемых в светском нашем современном интегрированном во все мировые процессы обществе и всех человеческих, отживших традиций и предрассудков, которые еще намного ведь многограннее и сложнее переплелись у нас самих, еще намного может и противоречивее всех тех неизвестных многим факторов, окружающей нас среды и всей окружающей нас экологии или того особого космологического вселенского на нас самих влияния, о которых нам часто маститые ученые из-за получаемых ими долларовых грантов и не говорят нам о них, управляемые транснациональными компаниями средства массовой информации или сами маститые ученые, которых, сегодня транснациональные компании и корпорации с легкостью могут и проплатить своими долларами или особыми льготами, и почестями вплоть до Нобелевской премии, и, даже чуть попросить за неплохое вознаграждении хоть некоторое время слегка помолчать, промолчать только покуда…

И ему, теперь хотелось еще глубже разобраться в тех своих человеческих взаимоотношениях со своим младшим другом Алексеем Ваямретылом, которые в какой-то момент вот так легко прекратились и надорвались, дали совсем не заметную трещину, как в том большущем океанском, спрятанном в пучине воды айсберге и, отломившийся кусочек так его затем завихрил, закрутил в том безмерном мировом Тихом нашем океане и в нашем Беринговом море, что уже из, образовавшейся глубокой воронки, как он не пытался своими тонкими руками выбарахтатся уже ведь никак и не смог он, с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой и, даже с каждой прожитой им секундой здесь на Земле, погружаясь в ту невидимую может быть другими бездну холодной тихоокеанской водной ледяной пучины, на те неведомые глубины Тихоокеанских земных одиннадцатикилометровых глубочайших разломов, которые как здешние предвестники и всех земных катастроф, и окружают нашу Камчатскую землю, которые и рождают здесь эту богатую людьми, богатую ископаемыми, богатую рыбой землю и еще рождают её могучие такие исполины четырех, а то и пятикилометровые вулканы, которые и одновременно охраняют нас, и которые зачастую еще так грозно предупреждают нас своими спонтанными теми выбросами о своей той их космической, а вовсе не земной силе и как бы уведомляя нас, о том своём мировом величии здесь на Земле, только своим подземным инфразвуковым гулом и особыми нескончаемым в период извержений их вибрациями, возвещая из своего огненного чрева, что все мы, живя, прежде всего, мы все вместе с землею нашей постоянно горим, и мы в первую очередь вместе с друзьями своими лучшими постоянно в этом тихоокеанском водовороте сгораем, выгораем буквально дотла и, что живя, вся наша жизненная самая высокая та физическая энтропия наша всё равно, с прожитыми нами годами почему-то неуклонно у всех у нас она уменьшается, куда-то как-бы и она неуклонно убывает, может быть, утрачивая ту юную остроту наших ощущений, и даже ту особую ясность нашей мысли.

И, у кого-то, как и у Алексея Ваямретыла истинного и настоящего преданного своему хозяину камчатского олюторского самурая её той жизненной его энтропии хватит только на таких коротких и таких его этих быстротечных двадцать пять лет земной здешней Ветвей-Тиличикской Камчатской только его жизни, а у кого-то, как моя знакомая чукчанка Олелей Айна Ивнатовна что из северного Ачайваяма хватило теперь её уже на все 96 только её лет, прожитых ею лет и она ведь уже давно, и так настойчиво просит своего божественного ворона, своего Божественного-Кутха, сидящего вон рядом на раскидистом одиноком тополе не мене старом, просит его на своих крыльях её унести с этой Камчатской Земли, так как и, слепая давно уже, и дочь давно от горя, и безответной любви у неё здесь в Ачайваяме повесилась, и рядом-то внучка четырнадцатилетняя в таком же как и другие дети в ачайваямском интернате уже подрастает, а еще и пенсии не хватает ей на жизнь для двоих. Юное дитятко-то у неё здесь в селе растет, оно требует и одежки, и пищи, и присмотра, да и внимания, которого она и дать уже не может по немощности своей, да и года уже не те, чтобы за малым ребеночком ходить ей.

А он, их чукотский, их корякский, их намыланский, их олюторский тот сказочный и самый божественный из всех божественных тот, как и она, довольно старый почти трехсотлетний Кутх нисколько не желает повиноваться её таким настойчивым мольбам и её настойчивым просьбам к нему одному, понимая, что её хоть и такая уже довольно низкая жизненная энтропия еще нужна её родной, её любимой и её единственной внучке Альбиночке, которая с каждым деньком растет, которая с каждым прожитым ею днем как-то быстро взрослеет и вот-вот она войдет в тот особый голубиный, в тот здешний речной ачайваямский заячий возраст, или нерпичий возраст, когда из её, также невидимого нам из её плодного яйца, из её теплого дышащего чрева, из её молодой яйцеклетки, из её молодой энтропии вдруг и для всех неожиданно родится, может быть, новый ачайваямский Алексей, новый Алексей Александрович, новый такой маленький, такой пухленький Алексей Александрович Ваямретыл, как и мой внук Степан Васильевич, который родился 23 октября 2012 года далеко отсюда в Липецке.

И я именно теперь уверен, обязательно родится от неё новый истинный и настоящий новый камчатский самурайчик, и внове здесь на полуострове камчатском родится здешняя камчатская жизнь, как и каждую весну, начинается на Земле внове, с каждым днем тогда повышая его внутреннюю ту физическую, может термодинамическую энтропию, и её белое, как этот первозданный ничем незагрязненный снег, молоко им выпитое будет, как та живительная влага и чиста, как те слезы, которые я сейчас и сегодня лью по памяти нашего Алексея Ваямретыла – давно лежащего на воде теперь в виде глыбы прозрачного льда и невероятно чистой этой удивительной только его речной воды – только его нилгикын мымыл.

И теперь я вижу под ним, подо льдом, образовавшемся из той воды, которая легко испарилась, тогда из его тела, объятого пламенем костра и там где-то в глубине плавает, и резвый гольчик, и шустрый неуловимый молодой харитончик, так как Солнышко-то ранней весной весело греет и новая жизнь здесь на полуострове нашем Камчатском, и на нашем любимом Земном круглом шарике зарождается, как и в 123000 случаев это происходит ежедневно, как и ежедневно гаснет столько же звезд на нашем необъятном небосклоне, возвещая всех нас об уходящих с Земли разных людей и еще молодых, и не очень людях…

И, Уголев Александр понимал, что саму эту такую насыщенную камчатскую жизнь никому и никогда не остановить, как и этот его теперешний полет в пространстве из Москвы до Петропавловска-Камчатского и до самых этих береговых тихоокеанских Тиличики, не прервать ему самому и сейчас, так как у самолета есть свой настоящий командир. Сегодня и сейчас он может быть еще на рулежке в Москве, и стоит только сверхмощным мощным турбинам набрать те стабильных десять тысяч оборотов и, выйти их самолету на рулежку и, затем их тех двигателей по воле пилота произвести максимальный форсаж, и уже диспетчер дает разрешение идти вам на взлетную полосу, а завтра – он уже идет здесь в Елизово на снижение и вновь форсаж но уже для быстрого торможения тех же турбин и он здесь на полуострове в Петропавловске-Камчатском, а там и совсем не далеко его теперь такие родные Тиличики, там его родной дом, там его любимая жена Наталия…

К большому сожалении, сегодня он не командир в кабине этого самолета А-310, так же он не командир и в самолете всей нашей, и его Жизни, где может быть сам Господь Бог – где Иисус Христос и, по ведомым, только ему законам и законам задает всем нам свои управляющие команды, которые вся наша Жизнь, как и этот самолет уже послушно их выполняет, нисколько не считаясь ни с мнением самого этого утлого пассажира только нашего лайнера Жизни, ни с его желаниями и даже ни с его особыми верованиями при его земной Жизни здесь в самих Тиличиках, несясь по ней как то крыло чайки несется беспрестанно по этим восходящим воздушным потокам отрывающимся здесь в Тиличиках от пологого берега, только разве разрезая тот воздушный поток острием своих расправленных крыльев, что бы село твоё любимой и древнее затем люди назвали Тиличики именно это крыло чайки…

И вновь, там в его голове и воспоминания, и не только об Алексее Ваямретыле, а и об своих сыновьях Алексее и Василии, жене Наталии, родном брате Иване и любимых внуках своих только, что рожденном Степане и двенадцатилетнем Данииле… и, даже его воспоминания теперешние о предках своих: матери Евфросинии, и брате Борисе, бабке Надежде Изотовне, тетке Арине Ивановне и Екатерине Ивановне, дядьях его Александре Ивановиче и многих-многих с кем давно он здесь на земле и простился, которые давно его здесь на Земле покинули, чтобы вести эту свою беседу с ними всеми уже оттуда, уже из этого безмолвного камчатского его далека-далека.

___

## Глава 14. На его руке татуировка: паук постоянно, ползущий вверх.

Когда в еще юном теле Дениса Ваямретыла начала здесь на Ветвейваяме пробуждаться настоящая мужская сила и особая его неповторимая стать, а было ему уже лет четырнадцать и его родной дед послал его в село Ачайваям в оленеводческое звено на летовку, к своему другу и наставнику Омрувье Игнатию Павловичу, чтобы тот, обучил за длинное лето, мальца не такому и простому, здешнему пастушьему ремеслу пастуха-оленевода и, чтобы он лучше узнал свой родной такой благодатный камчатский край.

Отправились они пешком со своим родным дедом в дорогу через село Хаилино, но только деду Дениса, да разве еще медведям и здешним росомахам, ведомыми узкими но кем-то до них протоптанными тропинками. Правда, у деда Дениса в его народе была настоящая кличка росомаха, так как своими тундровыми повадками, особым образом жизни, да вероятно и своим волосатым обликом он был похож на этого мудрого и одиноко живущего зверя, всегда находящегося рядом с царем зверей медведем, и в то же время, находясь от него как-бы и поодаль, на определенном и безопасном расстоянии разве, собирая только после того объедки с его здешнего речного обильного краснорыбьего стола.

Когда же наш камчатский умка-медведь, прятал в тундровую подстилку свою изобильную летнюю добычу, чтобы её затем за день, а то и за два пробрал легкий душок, тут как тут появлялась наша одинокая росомаха – «друг» медведя, влекомая тем особым ароматом пищи, и для неё тогда наступал особый дармовой праздничный летний пир настоящего росомашьего обжорства, так как косолапый властелин здешней тундры умка в это время был так увлечен на перекатах ловлей красной рыбы, что в своём рыбачьем азарте он напропалую забывал о всех своих береговых припасах и о возможных жадных до его припрятанной там еды воришек.

И, её ранее пустой желудок, наполнялся слегка кисловатым и одновременно сладковатым мясом крупной дичи (то оленя, а то и лося или совхозная корова или попадалось ей часто даже мяса красной рыбы из ям с рыбой от многочисленных здешних речных браконьеров).

В такие моменты неделями росомаха не отходила от примеченного ею места, только кружа и тропя это место и каждый день, кормясь здесь, как и некоторые наши ленивые люди кормятся часто в столовой или даже в ресторане. В такие дни, для неё наступал радостный пир и ей жить здесь становилось легко, не то, что длинной-предлинной зимой, когда надо было пройти не один десяток километров по берегу моря или по бескрайней тундре, чтобы найти где-либо хоть одно упавшее с летящего по ветру черного ворона перышко, или, оставшееся от стола хитрой лисицы или хоть кусочек от пира вездесущих божественных здешних черных воронов.

По молодости путь от Ветвей через Култушино до Хаилино и затем до оленеводов в Ачайваям для Дениса с дедом Ильей составил всего две недели, и он не успел устать от пройденных ранней весной еще местами подмерзших тропинок, так как снег практически еще не растаял, а за зиму он слежался здесь в тундре став как слежавшийся цемент и под солнцем он превратился здесь до стальной плотности, и идти было им, на подбитых еще осенью нерпою широких их охотничьих лыжах так легко и так скоро. Денис чувствовал в своём теле еще ту особую нисколько не растраченную юношескую прыть, и всё время часто пытался обогнать деда, неся вместе с тем за плечами довольно таки увесистую поклажу, хотя, как знал по опыту Денис, что коряки и чукчи, да и нымыланы вместе с камчадалами и олюторами, выходя в тундру, из одного села в другое большой поклажи с собою никогда и не берут, а только легкий, но острый и прочный нож, естественно запас спичек, обязательно алюминиевый котелок для воды, да еще небольшой запас сухих и легких продуктов на первые два-три дня и понятно еще ту особую щепотку соли, да обязательно корешки таинственного и их сказочного этого загадочного золотого корня, здешней родиолы розовой. Да и сами селения здесь, располагались таким образом, что путник пеша уже буквально на третий день доходил до него, а в селе или на стоянке оленеводов или на стоянке рыбаков и новые встречи, и новые разговоры, и новый общий стол, когда путника и радостно приветят, и еще ароматным чаем не один раз его напоят, и затем уложат спать на мягкой постели не хуже, на чём сами спят. А если, путник ими уважаемый, если еще он как Денис молодой, стройный и довольно красивый, и вызывает настоящее доверие своими речами, и трезвыми рассуждениями, то и дочь свою или даже любимую мамушку рядом с тобою обязательно они тогда ему положат, чтобы их ту древнюю кровушку слегка там, в глубоко их спрятанных генах как-то взбодрить, чтобы кровушку свою истинной энергией и молодостью на раз освежить и не было бы у них той нашей современной, нынешней в таких случаях необоснованной «ревности» или еще крепкой «ненависти» к другу молодому своему, к брату своему, так как от своих предков ведали они, что для того, чтобы род их мужал, чтобы не выродился он и не прекратился он, чтобы олени плодились им сильный пастух здесь в тундре бескрайней нужен был. А уж олень здесь и жилье тебе дает, и кормилец он естественно твой, и буквально он вся жизнь твоя. Ни он без тебя, ни ты уж без него не проживешь на здешних привольных камчатских просторах.

У них, у всех здешних камчадалов не было и того пуританского, современно американского, вышедшего с их рабского прошлого, что нельзя женщину тронуть или её самой проявить какую-либо инициативу. Всё это здесь лишнее, всё здесь это такое наносное.

Правда, Денис был еще в том довольно юном возрасте, что об этом только разве от старших или от своих ровесников он и слышал, да ни с одной девчонкой или с мамушкой еще он ведь ни разу и не спал, так как его по юности душевной только и интересовали, и влекла здешняя охота, само долгое передвижение, неуемное его желание смены мест, познание родного края, освоение нравов народа и всех обычаев соплеменников его, а уж к вечеру за длинный день он так здесь уставал, что, только, насытившись вечерним чаем и настоявшейся на пару шурпой из оленя он в отрубе падал на первую же жесткую шкуру оленя и, спал таким сладким, и таким юным сном, что разве только может ранним и холодным утром, когда ты пробуждаешься, его уже начинали будоражить те сказочные наши в молодости сны, о которых он боялся кому-либо и рассказать, так как об этом редко кто из нас со старшими и говорит.

– А кому и что здесь в тундре ты и расскажешь, когда тебя окружают только взрослые постарше тебя?

– А ровесники и твои ровесницы, все остались там в селе твоем родном на Ветвей и их только во сне, и видишь, и во сне ты общаешься с ними, и еще может, обнимаешь тех смазливых упругих девчонок в чём и сознаться ему теперь стыдно даже себе самому. А вообще, он даже не задумывался об таких отношениях между девушкой и юношей, что ему всё чаще и чаще снилось во сне. Ну, может только ранней осенью, когда мощный хор ищет свою олениху, он из-за куста понаблюдает изподтишка за их особыми осенними играми, за их не обычными и новыми для него оленьими нравами.

Когда он был прошлым летом в табуне не далеко от дома и, видел осенью, как начался гон у их оленей, он с интересом наблюдал за тем, как крупный хор садился сверху на маленькую, как ему казалось самку, то и его юная никем еще не обузданная плоть иногда загоралась такой пламенной силой и той особой внутренней напряженной страстью, что она так сильно напрягалась от прилившей к ней горячей и быстро-юной на воображение его не испорченной еще крови и тогда, как будто бы вот-вот он выпрыгнет у него изнутри из его тела и легко брызгая, обольет особым жаром теплой живительной жизнь дающей жидкостью и в эти мгновения ему, когда он закрывал глаза только представлялось, что красивая кареглазая еще ведь и неведомая красавица в красной праздничной вышитой ею же кухлянке, та особая его девушка-нымыланка следит за его неловкими движениями рук, которыми он старался сначала как-бы и подправить, и куда-то во внутрь спрятать все-то внутренне его юное напряжение, и теперь так сильно волнующее его в эти мгновения.

А уже к утру, он вновь выходил на окраину табуна и внимательно всматривался в не на жизнь, а на смерть бои крупных хоров и их победный танец, когда им удавалось победить, иногда истекая одновременно и слюной, и красной кровью, а из их напряженных тел, так же, как и у него вчера вечером мимо их воли, брызгала белесоватая жидкость и следовал за этим сильный их призывный рёв, который трудно кому и передать, и который возвещал всю здешнюю округу о зарождении новой оленьей жизни здесь в бескрайней их оленной тундре. Тогда после победы мощный самец, становился на возвышенность, его обдувал сильный осенний ветер, шерсть у того дыбилась, под ней видна и его сила, и толстый жир, набранный за длинное лето, богатое зеленой травой. Природная сила и непередаваемая здешняя грация хора в охоте была видна издалека, и он споро буквально на секунды страстно сливался то с одной, то с другой, охочей к нему самкой, по-своему тому природному хоммингу, вливая в её тело всю свою особую оленью такую еще молодую силу и свою не дюжинную жизнь, дающую ей всю энергию, и ту физическую особую термодинамическую энтропию, о которой Денис еще ничего и не знал, которая по прошествии времени легко как бы сама-собою превратится в саму здешнюю камчатскую полноценную Жизнь, затем превратится она в несмышленое весеннее каюю, которое будет нуждаться в постоянной его охране и в его опеке, покуда не подрастет и само через год или через два не схватится с этим хором в том хомминговом их страстном поединке не на жизнь, а на смерть, и в этом вся здешняя камчатская жизнь, в этом поединке все здешнее бытие, и вся сущность здешней такой древней корякской философии.

И, в юной не зашоренной никакими предрассудками голове Дениса возникал вопрос:

– А смогу ли я так, как этот сильный хор?.. И где моя нымыланка? Ждет ли она меня?

И, этот внутренний его вопрос был довольно долго без ответа до самого этого лета. Денис все шел и шел, и нес, и нес за плечами тяжелую ношу, так как там был и запас продуктов, и постель, и одежда на долгое лето, которой его снабдили заботливые руки его матери, шившей по ночам из шкур оленя и из разной здешней дичи ему прочные торбоза, летнюю кухлянку и этот нарядный только для него малахай.

Из его личной одежды ему больше всего нравился малахай. Его покрой, его рисунок говорили об истории его Ваямретыла рода и о его особом здешнем предначертании, завитки того замысловатого рисунка таили в себе секрет всего его будущего, прорисованного в извилистой линии графического разноцветного орнамента. Все это, было также еще спрятано в том мелком бисере, который по кругу набирались не один день и вечер уже плохо видевшей матушкой и, вкладывающей в его головной убор всё своё умение и древнее, а можно сказать древнейшее здешнее их особое и камчатско-ветвейское знание.

А видела и знала она за свою длинную жизнь, как и его любимый дед Росомаха очень много. Правда не всегда она могла всё высказать своими словами и на своем языке, который сам Денис уже плохо и понимал, прожив много лет в круглосуточных садиках и пришкольных здешних камчатских интернатах. Для него, часто достаточно было изменения мимики её лица, чтобы Денис понял, радуется она встрече или чем-то там внутри души своей она огорчена, или чего-то желает именно от него и теперь.

Вот, когда он пришел из райцентра от друзей и она мыла его под струями воды, и увидела новую не её рукою сделанную татуировку на левом его плече в виде паука ползущего вверх, её сердце слегка ускорило свое биение:

– Юнец мой зреет и идет вперед, – а еще подумалось ей.

– Он будет еще краше и лучше своего отца, он будет предводителем нашей стаи, – подумала она.

Об этом говорил и его выбор этого животного в виде татуировки, так неожиданно, появившейся на его теле. Она теперь не знала, когда он её сделал и где это с ним произошло. Было ли место пауку в их жизни, в их этих суровых камчатских краях.

– А другим покажется, что пауки живут только на юге полуострова.

– Ан нет.

– И, даже, в этом суровом краю северной Камчатки, встречается и труженик муравей, и этот умный паучок, который летом виден по всем пригоркам, по теплым укромным безветренным местам, а еще по многочисленным распадкам, нисколько не боясь тех зимних морозов, так как умел он на зиму хорошо и глубоко в землю прятаться и под кору, и в толстый слой подстилки из листьев, которая, как та теплая шуба укрывала здешнюю тундру, и, позволяет выжить зимой многим земных обитателям.

– А Денис еще в своем детстве, ляжет в распадке на мягкий ягель и долго наблюдает, как паучок старательно плетет свою тонкую паутинку, чтобы комарик или маленькая мушка попала в его токую и невидимую сеть, и он удивлялся её прочности и проворности самого паучка, который в миг из своего укрытия появлялся и свой трофей так прочно обматывал новыми и новыми витками этой паутины, что буквально через минуту или две и не было видать, что же он там спрятал себе на ужин или даже на следующий обед.

А ровесники его, кто за свои юношеские прегрешения (воровство, драки, пьянки, неуплату штрафов) уже побывали в Олюторском КПЗ или даже на отсидке в Усть Камчатске, побывали они и не раз в той тюремной зоне, видя его в бане или летом на берегу четвертой базы, единодушно одобряли его такой прогрессивный рисунок, так как знали местные Камчатские тюремные обычаи и особые те еще не ими установленные нравы. И, ползущий вверх паук, говорил их подсознанию и особому их мужскому миропониманию, что этот парень исправляется, что парень идет в верном правильном направлении – направляясь постоянно в своих помыслах куда-то вверх, вперед.

– Хотя в чем его здесь вина?

Этого никто не знал. Да, никому бы из своих даже самых близких друзей Денис не рассказал бы, о своих особых видениях в тундре вот так нежданно и негаданно, пришедших к нему исподволь, пришедших к нему буквально ниоткуда в виде того неведомого краснорыбьего здешнего камчатского природного и вечного нашего хомминга, который её эту рыбу тысячами и миллионами экземпляров поблескивающих своими боками на здешнем Солнышке гонит весною в эти чистые воды нилгикын мымыл влечет их со всех безбрежных просторов Тихого океана, теперь почти каждый день и вот теперь она та его вымышленная девушка приходила к нему почти каждое раннее утро, покуда он еще в постели в виде, купающейся на речном берегу белокожей русалки, или может быть чуть-чуть смуглокожей и по-особому не передаваемо красивой божественной их нымыланки, а то и здешней Хаилинской, а то и Ачайваямской юной не искушенной чукчанки, которая своим гибким станом, своим сказочным шёпотом теперь его звала не ведомо куда, и он, так безвольно вставал и тихо шел тогда на берег здешней реки и шел он на самую высокую здешнюю сопку, чтобы оттуда присмотреться и посмотреть, всмотреться в самые далекие дали, чтобы всё в жизни здешней узнать, чтобы вновь наяву и на этом крутом берегу увидеть только её, так как он, вкусив свой зреющий где-то там внутри уже по-настоящему мужской хомминг теперь был таким же упрямым, как и тот его паук на левом его плече, что у сердца его теперь как бы и преуспевал в плетении своей тонкой паутины его длинной жизни.

И чем взрослее он становился, тем больше он знал здешних обычаев и секретов своего нымыланского племени, и теперь-то он хотел их все сохранить, сберечь и естественно еще и на свой лад приумножить.

___

## Глава 15. Николай Умьявилхин интернатовский друг Алексея.

Белый милицейский вертолет из Петропавловка-Камчатского, как обычно, прибыл в райцентр Тиличики, что на севере Камчатского полуострова без обычного в таких случаях предупреждения уже после захода Солнца поздно вечером в последнюю пятницу месяца. Перед этим, по ранее, полученному заданию еще по пути милиционера залетели в Тигиль доставили 300 кг в пачках бумаги, картриджи, компьютеры и новую зимнюю форму для милиционеров, а также приземлились в окружном центре в Палане для согласования в окружном отделе милиции дальнейшего плана полета, а также уточнения некоторой служебной информации, а также выгрузили новое табельное оружие и новые средства индивидуальной защиты: бронежилеты из кевлара пять штук получили, а естественно форменную зимнюю одежду для окружного отдела милиции.

Игорь Викторович начальник Олюторского РОВД на 19-00 собрал оперативное совещание всех сотрудников РОВД.

– Товарищи офицеры, сержанты и старшины, к нам только-что прибыли офицеры из областного УВД в командировку: капитан Смоленский Юрий, представляющий наркоконтроль в области и ст. лейтенант Александр Бабенко, представляющий областной уголовный розыск, по-новому наша криминальная милиция.

Затем, сам налил себе стакан воды, слегка дрожащей рукой поднес и залпом на глазах удивленных милиционеров выпил её, так как в обед съел пару кусочков отмоченной красной здешней рыбы, которую по приезду сразу же так полюбил, а теперь вот его жажда так замучила, что он не мог дождаться окончания этого непланового производственного совещания. И затем, удовлетворенный, что погасил свою неутолимую жажду чистой и холодной здешней артезианской водой, продолжил:

– Сначала поблагодарю всех за успешно проведенную на прошлой неделе операцию по камчатскому краснокнижному кречету. Нам, благодаря оперативной работе и помощи наших давно внедренных агентов удалось найти семь птиц и доказать участие в их поимке гражданина Тертычного Петра, нашего доморощенного, да Вы все хорошо знаете защитника природы из группы «зеленых», которого финансирует не безызвестный американский фонд «WWW» с миллионными грантами и также мы арестовали его заказчика, гражданина из Осетии Асламбека Магомедова. Материал уже практически готов для передачи в Олюторский районный Суд и нами он представлен в прокуратуру для проверки, и утверждения прокурором обвинительного заключения. Если, не будет существенных замечаний наш, следственный отдел капитан Бобров Анатолий прошу взять на контроль и в среду, мне доложить о результатах рассмотрения дела в прокуратуре. Здесь, хочу отметить, хорошо поработали наши агенты. Благодарю также и 9-й отдел лейтенант Крутикова Олега – вы поработали на славу вы и молодцы.

Все не по милицейскому уставу от радости и похвалы, радостно, и громко зааплодировали.

– Товарищи офицеры! Без лишних эмоций, пожалуйста! Не стоит проявлять свои эмоции, мы же с вами на службе! – чуть повысил голос сухощавый еще вероятно только сорокалетний начальник отдела и продолжил.

– По нынешнему приезду группы областного УВД, задача у нас более сложная, так как несколько преступников в райцентре, вероятно работает под прикрытием и может быть даже через нескольких посредников. То, что мы с вами выявили в июне на улице Береговой дом №2 оказалось всего-то 4 косячками для личного употребления и нам практически нечего было им предъявить. Значит, у них где-то есть склад или настоящий схрон и мы еще полно не отработали их все контакты. Понятно, что канал поставки идет через море в контейнерах или с грузом продуктов для местных продавцов.

Все несколько удивленно переглянулись, а начальник Олюторского райотдела милиции продолжил:

– У, прибывших офицеров имеется важная оперативная информация по нашему селу. Для её полного документирования они и прибыли к нам. Прошу все аккумуляторы за ночь и радиостанций, и фотоаппаратуры, а также от видеокамер зарядить по полной, чтобы не было сбоев и понятых заранее надо вам всем пригласить, лучше из наших помощников и предупредить их, чтобы те не болтали ранее времени. У офицеров из Петропавловска-Камчатского имеется важная информация, что на теплоходе «Таирово» из города будет отгружена партия нелегального товара, который будет завезен по пути или в Усть Камчатск, или в Оссору, а может и напрямую к нам в Тиличики. Необходимо будет провести соответствующие розыскные мероприятия. Нужно дополнительно поработать и всему 9-му отделу с нашими агентами и всё это сделать естественно в полнейшей тайне. Конкретный оперативный план работы будет доведен до каждого из вас индивидуально.

Все взяли ручки и блокноты приготовились, чтобы записывать поручения начальника.

– Ответственный за распределение людей и помощь, прибывшим в район от нашего отдела мой заместитель майор Ромашин.

Федор Викторович давно ожидал команды и подскочил со стула, хотя его слегка ожиревшие от пивка тело было уж трудновато вот так резко и подымать ему. Но ничего ведь не поделаешь, двое детей, дочь подросла и учится в институте в Волгограде, сын только в шестом классе под Пензой.

– Слушаюсь!

– Да, сидите Вы уж, товарищ майор, – спокойной скомандовал начальник РОВД.

– Все по кабинетам и работаем. Я завтра вместе с прибывшим вертолетом убываю в Пахачинский куст вероятно в Апуку и в Средние Пахачи с Александром Бабенко. На хозяйстве остается майор Ромашин.

После представления Смоленского Юрия, а недавно ему присвоили очередное звание и, уж ему только тридцать, а ведь капитан милиции он не спеша по-хозяйски зашел в просторный кабинет Федора Викторовича.

– Федор Викторович, я схожу с Александром Петровичем на пару минут к своей матери, здесь она живет не далеко, поужинаю примерно до 20-00, а Вы мне организуйте, чтобы Умьявилхин Николай был к этому времени в КПЗ. Мне нужно будет с ним побеседовать и, чтобы свободный кабинет понятно от посторонних глаз.

– За вами закрепляется, как всегда кабинет №24, на втором этаже. Там есть сейф и всё, что потребуется, – четко информировал заместитель начальника Олюторского РОВД Ромашин Ф.В.

– Хорошо! – и Юрий Борисович вышел с кабинета, сбежал по деревянной лестнице на первый этаж и пошел к себе домой к родной и любимой его маме Валентине Ивановне.

Он давно мечтал приехать в родные Тиличики, где сам родился в 1984 году, где жила теперь одиноко его мать, вместе с тем, помогшая ему купить квартиру в центре Елизово, так как родной отец занят обустройством своей новой и такой молодой семьи там же в Елизово. Теперь капитан милиции Сергей Борисович с женой воспитывал дочь и её любимую внучку 7-ми лет, да и ждали теперь еще и сына. Жена была на 7-ом месяце беременности. УЗИ показало, что у них теперь будет мальчик.

И вот, по агентурной информации, поступившей из далекого Казахстана по обычной почте в посылке партия наркотиков должна была быть отгружена на побережье через один из камчатских теплоходов, которые часто курсировали по восточному побережью Камчатского полуострова, а так как даже зимой залив Корфа и бухта Скрытая были свободны ото льда, что облегчало навигацию по всему камчатскому восточному побережью, то была высокая вероятность, что она будет доставлена именно в береговые Тиличики, а уж затем и в Хаилино, и в Таловку со Слаутным Пенжинского района. Так как эти села далеко от берега и к ним только зимником ходят вездеходы ГТТ и МТЛБ, да с угольком трехосные УРАЛ, подряд на которые имел Паршевич Олег, который по агентурным сведениям и сам постоянно курил коноплю.

Затем, попрощавшись на время с молодым офицером из областного наркоконтроля, Ромашин Федор Викторович вызвал в кабинет Сашина Александра.

Капитан Сашин А. уже давно, выслужил свой требуемый для пенсии северный стаж и работал дежурным в ИВС нисколько себя не утруждая, так как довольно хорошо выучил порядки в самой здешней милицейской системе, где работал уже давно, ожидая приказа областного МВД об отставке и, назначении ему «непосильным» трудом «заслуженной» с учетом северных здешних льгот пенсии в размере восьмидесяти процентов от его нынешнего содержания из-за которых и пришлось тянуть ему свою здешнюю северную лямку лишних три года. Им уже в этом году весной и контейнер был отправлен на материк, кажется в Рязанскую область, оставалось только вот дождаться долгожданного приказа своего областного начальства о пенсионе и ты тогда свободная птица. Живи и отдыхай, по крайней мере на хлебушек будет и волноваться тебе не требуется, а уж приработать, были бы силы, а умение оно то у него есть. А вот неожиданная задержка и сама эта проблема у него возникла из-за того, что он ранее перевелся сюда в райцентр Тиличики из далекого Казахстана, а в областном УВД кто-то тогда из кадровиков забыли вписать или может быть потеряли приказ о его тогдашнем переводе и теперь он был, как бы и не работник УВД Казахстана, с которого уже 17 лет как уехал и понятно, по имеющимся в личном деле документам он теперь и не работник Камчатского УВД, хотя ведь исправно получал заработную свою плату в течении всего этого времени.

– Ха-ха!…

– Вот тебе и всё знающее ведомство, вот тебе и порядки после развала бывшего СССР.

– Отголоски того катастрофического разрушения нашего могучего государства и, последовавшего распада на «свободные» республики именно сказываются на конкретных судьбах вот таких простых работников и понятно, что не только в довольно то закрытой системе МВД.

– Это же касается и прокуратуры, и самого ФСБ, да и армии, которая является тем незыблемым гарантом нашей счастливой жизни сейчас.

Но эти грустные мысли давно посещали Александра Сашина, а сейчас вот будни его работы, здесь в Тиличиках, здесь на севере Камчатского полуострова, и надо ему еще какое то время исправно тянуть свою милицейскую лямку, из-за этой восьмидесятипроцентной пенсии, а в противном случае уже бы три года был, как на заслуженном отдухе в возрасте то 37 лет, когда мужик только заматерел, когда мужик может еще горы своротить. Ему приходилось здесь ждать именно той повышенной пенсии, которая позволит ему быть более свободным, да и материально независимым уже там далеко отсюда, как все здесь говорят на «матерой земле». Приемные дети, как бы уже стоят на ногах, единственная и родная дочь от первого его брака давно уже вышла и замуж, и ребенка уже у него родила, да и муж у нее неплохо в связи зарабатывает. А ему лично хотелось вот завести не суетных пчёл и спокойно слушать их жужжание, поставив свой балок под раскидистой липой там на рязанщине в родных краях, где прошло и детство, да и его спокойная юность.

– Приказываю Вам за два часа найти Умьявилхина Николая и оформить его к нам в КПЗ. У него там штраф за хулиганку на танцах уже три месяца, как выписан, кажется в мае и до сих пор не уплачен. Пусть немного посидит, завтра оформим его для острастки через мировой Суд на пятнадцать суток.

– Слушаюсь! А на кого сдать само ИВС? – переспросил старший дежурный по ИВС, вращая связку ключей от оружейки.

– Там побудет Гордиенко Андрей, – скомандовал старший офицер и продолжил. – Да, я не думаю, что Вы долго его будете искать. Поищешь у Кукушкиной Оксаны он давно обитает у неё. Буквально вчера видел его у Дома культуры в Верхних Тиличиках.

Действительно, только на дежурном милицейском довольно старом и ржавом УАЗИКе прибыли на квартиру к Кукушке Оксане и её младший сын Макс дома:

– А дядя Коля, – сообщил им, – ушел к другу Алексею Ваямретылу.

Его квартира была совсем не далеко, буквально через один дом на соседней улице. Не стали заводить машину, а прошли пешком и громко, постучали в новую но, как у всех здесь коряков давно обшарпанную дверь, так как та была склеена не то с прессованного картона, не то просто с бумаги и сверху окрашена буквально на один раз. Хоть дом и новый, только в 2007 введен после памятного всем Тиличикцам землетрясения 21 апреля 2006 года, когда половина домом в Нижних Тиличиках было повреждено, и все жители с радостью, кто ждал сертификаты, а кто и новое, восстановленное жилье в Верхних Тиличиках, чтобы здесь жить, как и ранее. Но возведенное жилье в такой спешке из товаров приобретенных где-то там в Китае понятно было такое хлипкое, а еще запах в квартирах не то формалина или формидрона не то самого бензола или толуола, который не выветривался даже при открытых форточках всю зиму. Да коряки и здешние чукчи так привыкли, что форточки они и не закрывали, так как в своих чумах с детства они привыкли дышать свежим воздухов без этих посторонних примесей, от которых голова под утро была такая чумная, как бы ты красил в каком то цеху кузова автомобилей или, что-то еще.

Закономерно, что землетрясение силой в 9,3 балла по шкале Рихтера, оставило в душе буквально каждого жителя, всех кто его ощути и на себе испытал ту существенную зарубку природного глубинного страха в памяти каждого, а еще и человеческого того наверное никогда неугасимого даже временем невроза у многих здешних людей, переживших, как само-то землетрясение 21 апреля 2006 года, так и период покуда, восстанавливали все инженерные коммуникации и сельское инженерное обеспечение самой жизни людей, да еще строили верхний поселок Тиличики на, что из общероссийского бюджета по специальной программе на восстановление сала кажись ушло почти 3,6 миллиарда рубликов.

– Кто там? – чуть приоткрыл дверь двухкомнатной квартиры уже довольно таки веселый, так как буквально с четырех часов дня они сидели и выпивали за столом на кухне и, как всегда, по пояс голый выглянул из двери раздетый Алексей Ваямретыл. На левом его плече красовалась выразительная синяя татуировка в виде полого и еще цветной краской не закрашенного изнутри христианского креста. Когда его друзья, или даже многочисленные знакомые спрашивали, чтобы это на самом деле значило, он сам не мог внятно пояснить, так как сделали ему татуировку кажется владивостокские зэки, когда он сидел в ИВС в Тиличиках в прошлом году за не уплату очередного своего бесшабашного штрафа из-за какого то по счету, устроенного им небольшого дебоша и, как всегда, в районном Доме культуры и, как всегда на той субботней их вечерней дискотеке, когда в районом Доме культуры собираются буквально все Тиличикские, да и Корфские как их прозвали здешние милиционеры не зрелые «петушки», чтобы и себя показать, да и девчонок себе выбрать. Молодость. Неопытность. Игра всех их гормонов. И, их этот особый молодежный только-что к ним пришедший с берегов Тихого океана хомминг, их этот тестостероновый неожиданный вероятно и для них самих взрыв всего и вся буквально изнутри, когда их кровушка и кровь их то в висках так бурлит, когда уже не важно, почему и из-за чего, а важно, что и как, и когда, важно потому, что ты в этом стаде тебе подобных самцов и на тебя еще они смотрят, подбадривают они твою спесь и, не обязательно ведь словом, а уж взглядом уж точно подбадривают и понятно, что подталкивают к показному твоему геройству, к тому ритуальному действу настоящего оленя самца и еще зрелого хора, который стоит непобежденным на самой высокой сопке и удовлетворенно осматривает здешние свои просторы и удовлетворенный своим ристалищем осматривает своих оленух, уставший и одновременно удовлетворенный своей победой, осматривает покорный ему олений гарем. Важно, что силы и энергия еще у тебя есть, важно, что твой неожиданный удар такой ведь меткий и такой еще ловкий, да и для него неожиданный, и ты бьешь в тот самый момент, когда твой противник еще ведь как следует и не изготовился, когда он и не ждет вот такого сильного твоего предательского удара, еще ведь не понимая, как в таком утлом теле может быть такая взрывная мышечная сила, валящая его в миг на землицу, на здешнюю вековую тиличикскую каменисто-песчаную землицу и, когда он твой противник повержен, уже не важно кто он на самом деле друг или враг твой…. Тогда тебя самого и еще молодого Алексея Ваямретыла разбирает тот внутренний неведомо откуда берущийся мальчишеский зуд и самая высокая гордость за самого себя, за свою такую вот силу, за такую свою смелость и ловкость, и еще способность отстоять самого себя, тогда такое бахвальство твоё так из самого тебя и прет, и ты наблюдаешь, как же на самом деле реагируют на твои действия твои как тебе кажется верные «друзья», а еще твои теперешние собутыльники, и он сам радуется той своей победе над ним. Тогда на твоей душе такая радость, что ты такой действительно сильный, что ты еще и настоящий победитель, а всё остальное, и даже твой скорый арест, приехавшими ментами на пятнадцать суток и, не важно в такой радостный для тебя момент….. Двум своим ровесникам Олегу Гайдукову и Ефиму Пантюхину он разбил их плоские как у всех коряков носы, как он любил затем говорить об их расплющенных после метких ударов их носах. Досталось и еще зануде Тнуптину Ивану, «пидару» последнему, а еще и сифилитику, пытавшемуся не так давно по пьяне изнасиловать мать его лучшего друга Алика. Их кровушки, там на бетонном крыльце была целая лужа. Но ребята по утру, за очередной бутылочкой полторашной пивка не то «ДВ», не то кружащей их молодую головушку «Мельник» быстро и помирились между собой, и реальных претензий к нему не имели, так как были фактически его сородичами и здешними соплеменниками, да и полностью признали ту свою вину, так как кажется скоропалительно и даже не вежливо отозвались о его жене Айне вслух, намекая на её стороннюю связь со строителями, приехавшими восстанавливать их село после катастрофического землетрясения с далекого отсюда Владика, вернее Владивостока. Но, и поделать никто ничего теперь не мог. Скорую помощь вызывали сами, испугавшиеся тогда крови работники Дома культуры, так как думали, что Ваньку Тнуптина тот реально убил, так как лужа крови из под его разбитого носа была с хороший круг от тазика. Лежал тот в отрубе с полчаса, после Алешкиного хука справа и последующего резкого, как всегда удара левой в его нос.

А уж работники скорой те ведь, как всегда, оперативно по телефону в милицию сообщили о драке в селе и уже через час или два участковый, и дежурные менты искали их и, опрашивали всех быстро разбежавшихся свидетелей, так как внутренние инструкции и сам Нургалиев их министр внутренних дел требует всё регистрировать, хоть домашняя кошка тебя бы поцарапала. Да и понятно, надо им всем как-то милицейские штаты то постоянно увеличивать, а для этого нужно в самой системе улучшить не только регистрацию, и важно, что хоть в том далеком, описанном только Александром Солженицыным и только им в далеком 1933, и вот теперь в 21 веке, ничегошеньки в самой этой репрессивной системе не меняется. Строгое указание сверху и оно формально выполняется внизу, да еще как, и это потому, что сама власть должна системно подходить к таким сложным проблемам, как закон и его соблюдение, прежде всего самими работниками милиции. В таких случаях менты уж, как те коршуны тут как тут. Им бы только разобраться и остановить внезапно, как всегда, возникшую свару. Коренные ребята же сами и помирились быстро потому, что те наши общероссийские законы, которые написаны там где-то далеко в нашей столице в Москве в их здешней молодежной тиличикской, нымыланской, корякской и камчатской тусовке, практически не действовали и не могли быть здесь по полной применены во взаимоотношениях между собою. И, вот эта довольно легкая, и такая кажись безобидная драка для них было тем особым, может еще и молодежным бравированием, чтобы показать всю свою только может быть нарождающуюся где-то там внутри мужскую их удаль, которая у них где-то там внутри рождалась и давно уже зрела независимо от их желания кем-то быть или кем-то стать, и еще ведь им самим так хотелось показать всю свою эту юную силу, накачанную в здешнем тренажерном зале, показать всю свою ловкость и всё особое умение отстоять своё многочисленное племя и свои те особые молодежные тусовочные их неведомо откуда берущиеся принципы, которым он следовал, как настоящий и преданный своему хозяину камчатский самурай, строго блюдя свои принципы, строго им следуя, нисколько не отклоняясь от выбранного им жизненного пути.

Понятно, что жену свою Айну Алексей Ваямретыл любил так беззаветно, так безмерно, так по-особому можно сказать по-детски трепетно и ни с кем бы не разделил её сказочное ночное ложе, никому бы её и никогда не отдал бы, хотя сам не прочь был заночевать в здешнем чужом доме, и даже там, где были молоденькие девчонки, довольно легко, отзывающиеся на его не такие уж настойчивые ухаживания, так как по своей природе Алексей Ваямретыл и не был настоящий то донжуан или тот же французский мопассановский ловелас, как его называли верные его друзья и Даниил Кокандя, и Колька Умьявилхин, и Артур Яилгин.

Он не был еще настоящим тиличикским ловеласом или еще донжуаном, соблазняющим и на раз коллекционирующим всех здешних девчонок или девочек, как это любил хвастаться его старший друг Дима. Или это по их здешней северной особой полуспящей припорошенной белым снегом природе к нему вероятно еще не пришел тот особый северный взрывной неумолимый ко всем нам хомминг, который вот буквально в конце этого мая, как только здесь на полуострове уйдет последний лёд с рек, так страстно позовет всю тихоокеанскую красницу в здешние полноводные камчатские реки, что никакие расстояния, что никакие уж каменные преграды всех речных перекатов, никакие бурные её перекаты уже не остановят её рунный ход и, тогда тысячи её тонн, а то и целый миллион тонн её можно здесь еще, и поймать, никак не нарушив тот великий здешний тихоокеанский природный естественный их баланс и тот извечный хомминг их движения вверх по течению многочисленных камчатских рек.

Он так преданно по-особому и еще по-своему любил, и был верен только своей сказочной, обожаемой им, волшебной его Айне и, ему здесь в Тиличиках никакие другие женщины, другие, даже довольно молоденькие девчонки ведь теперь и не нужны были, так как его неуемная жизненная страсть у него была только к своей жене, только к его любимой им Айне. Хотя многие ровесницы его теперешней супруги Айны ох как на него видного тиличикского красавца засматривались, так как и статью особой-то он всегда отличался, и даже обычную, как и у других одежду умел по-особому по-фартовски носить, да и сама одежда у него была отличная от других ребят его нымыланского здешнего племени не то купленная, не то может кем-то ему подаренная, это ведь не так и важно, и не важно, что она была не такой как у всех здесь, а она у него по-настоящему отменная, по-настоящему дорогая и даже фирменная, по-настоящему оттеняющая в нём всё то от природы его лучшее, что в нём самом матушка природа от рождения заложила и его пропорциальный рост, и его необычная та взрывная мышечная сила и истинно неведомо откуда взявшаяся к девятнадцати годам мужская его статность, которая как-то в нём по-особому выделялась, или наоборот той фирмовой одеждой она и подчеркивалась, да и она легко девчонками здешними и в нём замечалась ими… Чего стоила только его особая стать и как бы военная выправка, его особо модная всегда идущая его облику одежда, которая не ведомо кем ему и была сюда привезена и, еще вероятно, и была ему же подарена. Никто не мог понять и знать, откуда же у него в его душе вот такое здешнее не то нымыланско-корякское франтовство, природное умение другим показать себя в том самом лучшем виде, который любого, кто с ним долго общался, особенно его ровесниц просто увлекал и завораживал, уводя в те особые нымыланские дебри души его страстно-пылкой.

Правда, именно тогда в драке он и сам схватил от своих верных друзей прилично. Синяки да кровоподтеки оставались на его белой, не характерной для нымылан, коряков и здешних чукчей коже, и на его смуглом теле еще и после освобождения из Олюторского КПЗ. И, затем еще долго синяки да кровоподтеки сходили с его побитого юного и такого всего мускулистого вытянувшегося ввысь тела. А после той татуировки, ему повезло, еще и гепатит В да, и С подхватил там в камере, вероятно иголки и сами чернила были не качественные или кто-то из татуировщиков сам был носителем этих широко теперь встречающихся вирусов, поражающих и саму печень, и даже наше сознание…

Целых три недели затем он провел в инфекционном отделении районной больницы, покуда ему удалось поправить своё здоровье и избавиться от желтухи. Правда, ему тогда еще повезло, что течение заболевания было не очень тяжелым и, буквально на 21 день он был выписан из инфекционного отделения, расположенного в старом деревянном здании в Нижних Тиличиках по ул. Школьная 4.

___

– И что же, теперь мы здесь нарушаем? Я, кажется все, имеющиеся у меня на сегодня штрафы уже уплатил вам или в какой-то там окружной кажется бюджет еще на прошлой неделе. Вот квитанции там у зеркала лежат, – совсем не боясь, приехавших ментов, он показал левой рукой на тумбочку, стоящую буквально при входе.

– А, мы на этот раз не к тебе дружище, а к твоему закадычному товарищу и другу Николаю Умьявилхину. Он ведь у тебя?! Верно ли нам сказали ваши соседи?! – не то спрашивал, не то утверждал и еще по-своему по-милицейски настаивал капитан Александр Сашин, легко оттеснив с прохода в сторону довольно худого и такого щуплого Алексея, переступая уверенно порог его просторной на первом этаже трехкомнатной квартиры, чтобы видеть весь, слегка, захламленный одеждой и игрушками детей коридор.

– Да! Он ведь еще только один стакан-то водки и выпил, – хвастался Алексей Ваямретыл, – и продолжал:

– Коль! А Коль!? Это тебя вот гости приглашают на выход. Допивай побыстрее, а то больше не дадут там в КПЗ. А может, лучше товарищ капитан милиции вместо ссоры по старой-то нашей дружбе по сто грамм слегка накатим да и разойдемся, как те в море корабли… И даже, протокол легко на месте подпишем так, как Колька настоящий мой друг и он всегда ведь такой тихий, хоть и на здешнего иеркума похож и, любого может в бараний рог свернуть, хоть вот вас и сейчас.

– Ты ведь знаешь, это уже будет сопротивление, тем более при исполнении, ты же Алексей понимаешь и знаешь наши строгие законы, – припугнул мальца сержант.

– Да, уж как знаю, и понимаю я Вас, – отвечал Алексей.

И будучи, когда выпьет по-особому говорливым и довольно смелым, слегка бахвалясь он продолжил:

– Да, и ничего он ведь еще сегодня, как видите, ни я, ни он не нарушали здесь, так что, и арестовывать и везти в РОВД нас не стоит Вам товарищи милиционеры, да еще при исполнении, – уже улыбался в широкой улыбке хозяин квартиры.

– Пусть вовремя он твой друг платит свои штрафы и, тогда никто его ведь искать и не будет. И, нам ведь легче будет, – продолжал офицер Сашин Александр.

Сам Николай Умьявилхин из просторной их кухни вышел через минуту, слыша в коридоре разговор, идя в обычную ту особую его развалочку, действительно, как бы осенний ожиревший иеркум, хотя и не был жирным и совсем не хотя, и довольно таки грустный, от того, что прервали его такое здесь веселое застолье с лучшим его другом и с его гостеприимной женой, и с их свекровью, на которую он давно положил глаз и не прочь был бы после обильной выпивки, остаться сегодня на ночь с ней, хоть бы и в зале, хоть бы и на полу, лишь бы руками ощущать её гибкий стан и чувствовать свою перенапряженную внутреннюю силу, которая у него с каждым днем буквально пребывала и пребывала. Он сегодня готов был любую юбку теперь поднимать, чтобы ощущать себя вполне зрелым здешним тиличикским иеркумом. Ну и что, что той и было почти 46 лет. Вон, та же актриса Надежда Бабкина со своим молодым бойфрендом на все тридцать лет у них кажется разница, а сам Максим Галкин с Аллой Пугачевой, после Филиппа Киркорова, не побрезговал же пользованным её телом и, тоже кажется 26 лет разница в их возрасте. Сам Николай Умьявилхин без всякой милицейской команды начал тихо и довольно покорно одеваться в свою потертую джинсовую курточку, долго возясь с непослушной разъезжающейся пластмассовой молнией, которую не так давно он выменял у строителей за полное ведро ястыков красной икры.

– А это надолго? – попытался уточнить уже сам Николай у, приехавшего офицера милиции совсем, не желая уходить от своего младшего друга Алексея и, покидать здешний обильный стол, сдобренный отменной чуточку охлажденной водочкой и еще этой такой теперь для него ароматной култушинской юколой. Он понимал, что и спорить ему теперь с милицейской властью абсолютно бесполезно, так как и штраф у него был, и другие грешки на нём были, не один протокол был там где-то в их бездонных сейфах припрятан до особых деньков…

– Уплатишь штраф и, тогда ты парень полностью свободен, можешь затем идти на свою рыбалку в Култушное или даже на Авьюваям с Эфимом Шумовым, – пояснил капитан.

– Алексей! Друган мой, ну займи мне всего-то двести пятьдесят рублей, а то меня сейчас Ромашин опять упечет на 15 суток, – попросил Николай своего младшего друга занять ему денег на уплату своего давнишнего штрафа, о котором он уже давно и позабыл.

– Коль ну, где же я тебе возьму такие вот деньги, ведь последнюю пятихатку, что сегодня за рыбу я заработал мы ведь с тобой же потратили на продукты моим детям и вот еще на те две бутылки водки, что стоят на столе, – оправдывался сам Алексей Ваямретыл. А на столе из продуктов разве только кило риса и купил он своим детям, а всё остальное ушло на любимую им и его нынешней тещей Зоей сказочную и так сильно пьянящую их головы водочку «Регион-41», что производится камчатским ликероводочным заводом.

___

## Глава 16.

Девять самых знаменитых японских самурая биографические данные, которых

были всегда в папке Алексея Ваямретыла.

## АКАМАТСУ МИТСУСУКЕ.

(1381-1441 годы).

Акаматсу Митсусуке был правнуком Акаматсу Норимура, которого по праву считают человеком, заложившим основы могущества рода еще в период Муромати. Первоначально Норимура поддерживал императора Го-Дайго в ходе реставрации Кемми, но потом стал вассалом Асикага.

В 1336 году Норимура был назначен губернатором Харима, а ко времени третьего сёгуна Асикага клан Акамутсу уже контролировал провинции Харима, Бизен и Мимасака и был одним из четырех родов, чьи члены были представлены в бакуфу (сёгунатском) самурай-докоро (совете вассалов). Провинция Мимасака была присоединена к владениям рода Акаматсу после того, как клан Ямана потерпел поражение в 1391 году.

Результатом этого стало длительное противостояние между кланами Ямана и Акаматсу. Это была родовая междоусобица, которая даст себя знать несколькими поколениями позже и окажет весьма печальное влияние на судьбу Акамутсу Митсусуке.

В 1408 году двадцатитрехлетний Асикага Ёсимоти стал сёгуном, наследовав Ёсимицу. В 1427 году, за год до смерти Асикаги Ёсимоти, непредсказуемого, а по некоторым сведениям, и полусумасшедшего, Акамутсу Митсусуке был губернатором провинции Ямана. Ёсимоти планировал заменить Митсусуке на Акаматсу Мочисада, бывшего, по слухам, любовником сёгуна. Узнав об этом плане и, преисполненный решимости разрушить его, Митсусуке бросает Киото и перебирается в Мимасака, бывшее владение клана Ямана. Ёсимоти объявил эти его действия предательством, приказал армии идти вдогонку за Митсусуке. Приказ этот впрочем, так и не был выполнен, а приближенные сёгуна отговорили его не только от преследования Митсусуке, но и от идеи замены его на кого бы то ни было. Перемена пристрастий Ёсимоти создала невыносимо запутанную ситуацию для Мочисада, который взял всю ответственность за политическую сумятицу на себя и совершил самоубийство. Митсусуке решил на время отойти от дел и ушел в монахи, кем и оставался до смерти Ёсимоти в 1428 году.

Ему наследовал брат, Ёсинори, ставший в 1428 году в возрасте тридцати четырех лет новым сёгуном. В этой неразберихе, похожей на дежавю, Ёсинори подготовил заговор, направленный на свержение Митсусуке. Подобно своему брату и предшественнику, Ёсинори, ровно за год до своей смерти, затеял заговор, предполагавший замену Митсусуке на подозреваемого всеми в качестве любовника сёгуна Акаматсу Садамура.

Но на этот раз Митсусуке ответил более решительно, чем двадцать лет назад. Когда сёгун вернулся после подавления мятежа клана Юку в северной части провинции Хитачи, Митсусуке пригласил Ёсинори в свой дворец в Киото, чтобы отпраздновать победу. В ходе празднеств, когда Ёсинори и других гостей в саду развлекали танцовщицы, отвязалось несколько лошадей, вызвав общую неразбериху. Митсусуке, конечно, планировал этот отвлекающий маневр и сделал всё возможное, чтобы в суматохе убить Ёсинори.

Из книги: Льюис Т., Ито Т. Самураи: путь воина (Пер. с англ. –М.: Изд. «Ниола-Пресс» 2008. с. 52-53.

___

В это же самое время мать Юры Смоленского в неимоверной радости, встречая сына милиционера в коридоре не знала, что и говорить к её удивлению, так вот неожиданно для неё самой и без всякого предупреждения, приехавшему родному сыну.

– Ой, сыночек, как же я рада! Ты просто по работе? Чего же ты заранее не позвонил? Я бы дикого гуся с яблоками и с грибами тебе бы запекла….

– Мам, да не волнуйся ты вот так сильно! Я на три или четыре дня, так, что успеешь его еще запечь, а то лучше вон возьму в Елизово и жена Елена там его нам с дочерью приготовит, чтобы тебе здесь так не волноваться. А по работе нам нельзя было звонить из П-Камчатского, ты же знаешь, – расстегивая многочисленные пуговицы на кителе и другой милицейской одежде быстро говорил сын, складывая здесь же в коридоре на полку свою милицейскую одежду.

– Да знаю, знаю сыночек ваши все секреты. Здесь такое творится сыночек. Все коряки, вон люди говорят, курят эту их зеленую травку или может коноплю, и кто-то ведь из наших Тиличикских свободно её еще и перепродает. Никого не бояться эти восточные басурмане не то чеченцы, не то таджики, а то и скрытые моджахеды. А наши же дети, обкурившись – один утонул, а другой на мотоцикле вон осенью разбился на Кирпичиках. Говорят, чуть не до двухсот километров на мотоцикле «Ямахе» новой разогнался, а было-то всего девятнадцать лет парню. Такой красивый парнишка, а его родителям каково, теперь мать его в постоянном в трауре, чуть умом не тронулась, если бы не младший еще его брат, которого она теперь и до школы каждый день за ручку водит, и с уроков сама же забирает, боясь за его безопасность.

– Мам, давай о моей работе потом поговорим, ты же знаешь, что нам нельзя ничего обсуждать. Мам, мы во всём сами здесь разберемся вот с Александром, ты же знаешь это наша работа, – уговаривал сын свою, обеспокоенную, ростом продажи завозных наркотиков в селе Тиличики.

– Как там моя внучка Инга? Тогда лучше расскажи, растет ли она, сыночек? – уже с давно блестящими глазами от слез радости спрашивала мать.

– Да, вот её цветные фото тебе в альбом и целый лазерный диск я захватил. Здесь даже видео из её детского садика, Оксана сама снимала, посмотришь потом, у них был праздник осени. Она там и на изо, и даже в бассейне снята, ну сама увидишь. Мам, давай лучше нам чай, а то мне еще бежать на работу буквально через час. И, Александру надо собрать кое-какие документы, они завтра утром в Усть Пахачи улетают с начальником вашей районной милиции.

– А во сколько же ты вернешься? – переспросила, так как хотела еще на ужин, что-либо вкусненькое приготовить сыну и его другу.

– Думаю часов к десяти, а то и к одиннадцати. Мам, вероятно, я приду с Сашей Бабенко, да ты его знаешь, на два класса был младше меня. С нами он работает в областном УВД.

– Знаю, отец физруком был у тебя. Сыночек я пельмешек сварю, буду вас обоих ждать.

Сын Юра быстро и, привычно разделся, быстро помыл в ванной комнате руки с дороги и уже, затем с родной и любимой им матерью попил чай с маковым пирогом и, мгновенно оба побежали в Олюторский РОВД, так сильно порадовав мать своим неожиданным появлением.

– Ну, что разыскали моего подопечного? – спросил он Федора Викторовича, который сейчас был в просторной их дежурке, располагавшейся на первом этаже буквально по центру здания.

– Конечно, довольно легко сегодня его разыскали и всё, как и положено уже оформили. Он уже в камере №3, чтобы получше засветился перед своими односельчанами, – докладывал Сашин Александр.

– Правильно! Прекрасно! Пусть его приведут дежурные через 10 минут ко мне в кабинет 24 и больше, чтобы никого даже в коридоре не было. А ключи от кабинета у кого? – уточнил капитан Юрий Борисович.

– Все готово. Вот вам комплект ключей и от кабинета, и от Вашего сейфа, будете уходить, сдадите дежурному, если меня не будет, да здесь бирка такая, что не забудете, – наставлял Федор Викторович.

– Прекрасно, я жду. Мне еще пару звонков в областное УВД надо сделать, проконсультироваться и свежую информацию получить, там подключение к межгороду и к восьмерке думаю есть?…

Не успел он позвонить в областное УВД и, доложить о прилете, и буквально через пять минут раздался тихий стук в дверь.

– Да! Войдите! – как всегда, уверенно скомандовал Юрий Борисович.

– Разрешите, задержанного Умьявилхина завести, – переспросил дежурный по ИВС сержант Сергей Иванов.

– Заводи. Только сними с него наручники. Вас сержант затем позовут, можете быть свободным, – дал команду, приехавший в Олюторский район капитан.

– Садитесь, Николай Иванович. Давненько мы с Вами не виделись, – улыбался капитан старому знакомому еще по их Елизовскому отделу милиции.

– Юрий Борисович, Вы меня ребятам-то нашим здесь будьте добры не сдавайте, – умоляюще просил Николай, зная свои те грешки.

– А, никто и не собирается тебя никому сдавать. Ты нам еще нужен, да и мы тебе ведь не раз еще поможем, если понятно будешь вести себя подобающее с нами, – уверял его знакомый офицер.

___

И, Николай припомнил, как, выполнял он первое свое поручение 9-го отдела, когда приехали австрицы в туристическую гостиницу «Гейзер» по линии «КамБелТура», чтобы посетить долину Гейзеров.

Это было года три назад еще, когда он учился с другом Алексеем Ваямретылом в той их родной им Елизовской фазанке.

А еще ранее его, такого не по годам повзрослевшего и возмужавшего приметила толстогрудая буфетчица Ксюша и он, закономерно зачастил по субботам к ней домой. Муж, у той по её рассказам был подводник, и она могла периодически приглашать чуть только возмужавшего Николая к себе домой на чай и, понятно страждущая женщина и не только на чаем его угощала, так как была еще относительно молода и в том её полном женском особом соку, когда не каждый муж и может удовлетворить откуда-то изнутри прущую её женскую страсть к молодым мужчинам и, ту особую её женскую энергию, способную поглотить за раз и даже, наверное роту здешних солдатиков, не то, что учеников какого-то елизовского ПТУ. Всего-то ей сорок пять лет, как в нашем народе говорят: бабка ягодка опять. А еще она и такая страстная, такая ненасытная на молодых парней, она как женщина-львица, что Николай зачастую так уставал с нею, что у него не было и сил больше, чтобы вернуться вовремя в свою родную фазанку. Но, и затем отказаться от таких визитов уже сам он не мог, так как та и кормила его хорошо, и деньжатами карманными его постоянно снабжала, да и на одежонку не скупилась часто покупала то джинсы, то новые кроссовки, а уж теннисок у Николая было подаренных ею немеряно… Практически, всё в чем он был тогда одет было в разное время куплено и ею же подарено ему…

И вот при таком раскладе, от неё отказаться он ну ни как не мог, хоть ровесники его и посмеивались над ним, и над его увлечением той жирной по их мнению «старухой».

___

В одно из таких посещений, когда Николай был слегка, выпивши и лежал абсолютно голый в постели с Ксюшей тихо приотворилась, не закрытая вовремя входная дверь, а он увлеченный исследованием её пухленького тела ничего и не слышал, только ведь надолго затем помнил, как раздался громкий командирский крик:

– Застрелю, сука. Ты мне опять с новыми сопляками изменяешь! И, этого ловеласа и сцыкуна сейчас тоже пристрелю, – а на пороге спальни, легко, преграждая путь отхода уже стоял в черном, подводного флота кителе высокий сухощавый офицер, размахивая пистолетом на шлейке.

– Петя, Петенька, да я нисколько не виновата! Он сам настаивал, сам ворвался и пришел сюда… Я, даже не хотела ему сегодня открывать дверь, пыталась игриво выкрутиться из создавшегося положения страстная к молодым мужчинам та буфетчица.

– Так, он еще и настаивал! – и раздался настоящий выстрел, резиновая пуля отскочила от стены и больно ударила Николая по голове, куда-то в макушку, – сам стрелявший удивился, как у него это удачно и довольно метко получилось с первого раза.

Николай после удара твердой пули по его голове в животном страхе замер больше ни на один сантиметр, не двигаясь…с выставленным вперед торщащим красным, как тот осенний здешний гриб мухомор своим еще таким, разбухшим и готовым к особому действу кончиком. И, буквально через минуту всё, что у Коли только, что было так сильно перенапряжено мгновенно как-то легко и в миг оно ослабло, и так быстро оно у него сморщилось, и куда-то спряталось в его тело, а он сам от страха припал на кровать и, вжался в пуховую подушку, пряча свою стриженную наголо голову.

– Так он, что тебя еще и изнасиловал? – спрашивал муж.

– Да, да Петя! Он меня так насиловал, вот видишь синяки, – Ксюша стала показывать свои толстые бедра мужу, которые давным-давно были покрыты расширенными венозными подкожными узлами, так как и во всех буфетчиц, её сменщиц, и других женщин продавцов, которые подолгу судьбы стоят на своей часто и такой уж, и доходной работе, не то, что вены от тяжести мешков с сахаром и крупами лопаются, а сами ноги не выдерживают их постоянного восьмичасового и более стояния у прилавка и той повседневной беготни от одной к другой полке….

– Звони Ксюша быстро в милицию.. А ты, долбанный сучок, и насильник лежи, и не прыгай, как лежал до сих пор, а то, как щенка сейчас прихлопну! – строго потребовал от полностью ошарашенного происшедшим сейчас Николая морской офицер…

Сердце у Николая так сильно трепещет, как не выскочит из его довольно широкой, но и еще полностью безволосой груди. Теперь он весь как-то быстро весь обмяк и поник, потеряв теперь всякий интерес к своей дальнейшей жизни. От, пережитого испуга и полного разочарования в этой теперь уже толстой и непривлекательной женщине, так легко его предавшей в одно мгновение он в миг, разуверился в справедливости и в порядочности людей и в её верности…

Ксюша же, как ни в чем не бывало, легко набрала номер Елизовской милиции 31-202 и те, буквально через минуту и приехали в их трехкомнатную квартиру в отдельно, стоящем доме на одной из окраин Елизово.

– Что тут случилось гражданка Суржикова Ксения Егоровна, – спросил оперативный дежурный, рассматривая заблаговременно, протянутый ею паспорт.

– Да вот, молодой студент из ПТУ пришел в гости, открыл сам калитку, ворвался в мою с Петей квартиру против моей воли и, начал меня прямо у порога по наглому насиловать, – сквозь слёзы слышал Николай Ксюшин лепет и ему в это время хотелось еще сильнее, и громче плакать от той безысходности, и того внутреннего его бессилия, и еще её вот такого обмана и её настоящего женского предательства….

– А где он? – переспросил офицер.

– Там в спальне, его муж задержал, он с моря раньше времени пришел и всё видел, как он меня насиловал.

– А сама Ксюша сильно вся раскраснелась, щеки стали пунцовыми, как бы и она была сильно, взволнованная теперь происходящим.

– А, Вы гражданочка заявление об изнасиловании писать-то будете в прокуратуру? – уточнил громко офицер, чтобы ясно все слышал Николай.

– Да! О! Я! Да! Ох! Да! Я напишу заявление буквально сейчас, – говорила давно, заученные слова буфетчица.

Коля же еще весь голый лежал на теперь такой упругой постели и, как испуганный страус только, пряча свою бритую голову в перовую подушку, теперь был сам не рад, что сегодня пришел к ней, что так вот опрометчиво и, довольно быстро сам до гола разделся здесь, что пил с ней то её красное вино, а затем по-медвежьи сразу же залез на эту не объятую его короткими руками буфетчицу Ксюшу…

– Федя, давай фотографируй здесь всё, заберешь его трусы, одежду, простыню там должна быть его сперма. Затем у него заберете кровь и мазки с члена, слюну на антигены, а еще ногти с пальцев рук и понятно счес волос с его вшивого лобка, – давал команду неизвестный Николаю, прибывший оперативник….

– Да знаю, ты вот лучше сам-то отпечатки пальцев его на бутылках и стаканах фиксируй, для доказухи нам будет, да и пальчики его откатай на дактилоскопическую карту, затем нам в надзорном деле пригодятся, – отнекивался молодой лейтенант криминалист, зайдя не то в спальню, не то в будуар штатной проститутки и по совместительству еще, и буфетчицы.

– Будем сознаваться Николай Иванович? – и сделал перерыв, чтобы посмотреть на реакцию молодого «насильника». – Ты же знаешь, что с насильниками бывает и в нашем КПЗ то делают, – сразу же пригрозил офицер, чтобы быстрее психологически подавить и одновременно расколоть в миг ошарашенного страхом такого обвинения по статье изнасилование, а еще и проникновение в жилище, и никак не ожидавшего ареста парня.

От естественного страха у Николая такая дрожь по телу, вся кожа взялась мелкими пупырышками, как на пятидесятиградусном морозе. Теперь он не знает, что и делать, и что отвечать на задаваемые вопросы, так как их суть к его сознанию еще ведь и не дошла, так как он не осознал в чем же его сегодня и обвиняют.

– Можно я свои брюки одену, – сквозь слезы попросил Николай офицера, чтобы прикрыть свою наготу…

– Трусы только оставь. Стань ровно. Подожди вот на память, твоим сокамерникам покажем…. Стой!… Наклонись!.. Повернись задом!..

– Ни чего себе, тут у него!? – прокомментировал офицер.

Как подписывал протокол, что говорил и, что пояснял следователю Николай уже и не помнил…. Теперь его так сильно огорчало предательство старшей его подруги Ксюши, что он хотел плакать и, по-настоящему по-детски весь этот вечер теперь плакал, не обращая уже никакого внимания на присутствующих и офицеров из Елизовского отдела милиции, и каких-то двух мужчин понятых, невесть откуда и, прибежавших так быстро в её ранее для него «гостеприимный» дом…

Затем в КПЗ еще в каких-то многостраничных протоколах несколько раз на каждой странице расписывался, и его завели в слабо, освещенную камеру, где были только одни откидывающиеся от стены деревянные отполированные до самой древесной желтизны нары. Покуда вот побудешь в этой камере

– Я всё расскажу, только…– вытирая слезы, просил офицера Николай.

– Да, ты и так всё уже нам сказал, – давно, уверенный в успехе задуманного, парировал милицейский офицер.

– Товарищ офицер, я всё Вам расскажу за ПТУ, кто курит наркоту, кто девчонок трахает несовершеннолетних, как директор продукты домой ворует… – пытался, выслужится задержанный.

– Да, мы и так всё знаем и без твоей информации… Посиди ты и подумай ещё…..– один из офицеров скомандовал ему.

Дежурный ИВС принимая его у Николая забрал всю его ПТУшную одежду и всё, что ему ранее дарила Ксюша, сложили в пластиковый пакет и бросил тому на пол зэковскую черную буквально на три размера большую одежду без ремня. Ему так было жаль свою одежду: с него сняли и новые джинсовые брюки и любимую тенниску с портретом Дина Рида, которую ему подарили моряки, когда они были на экскурсии на ярусолове «КамЛайн», и еще цветные трусы и даже носки с белыми кроссовками. Забрали ту его чистую и всю новую одежду, которую за его труды по субботам ему периодически дарила щедрая на подарочки Ксюшенька и теперь вот так его в миг она же и предала. Поистине стерва!

Когда щелкнул замок в двери камеры Николаю стало так одиноко, так страшно, так горестно, он даже повторно прослезился, черным рукавом зэковской робы, вытирая со своих округлых азиатских щек легко накатившую слезу. Но этой его слабости никто уже и не видел.

– За, что же все это мне? – горестно подумал он, присаживаясь на свою холодную еще без матраса откидную шконку.

В два часа ночи дверь камеры легко без скрипа открылась.

– Григорьев, на допрос к следователю.

Григорьева вывели и, Николай вновь остался один на один в серой только тускло ночью освещенной камере…

Николай закрыл свои карие глаза и начал представлять, как его переводят в соседнюю камеру к убийцам и еще наркоманам. Как те, его быстро раздевают, как с него легко и быстро сползают зэковские без ремня черные брюки, как у его горла появляется острая заточка и, как их толстые, и такие грязные х…и без явного сопротивления проникают по очереди в его теперь вовсе не послушное тело…. Он весь от возникшей боли внизу живота буквально сжался и, ощутил в эти мгновения такую безисходность, да еще такой животный страх, что решил сразу же лучше уж из простыни сделать петлю и покончить сразу же жизнь здесь…. Покуда он рвал тонкую и эту белую простыню, он не знал, что за ним всё это время внимательно наблюдают, и не успел он еще оторвать первую полоску, как дверь камеры открылась и громкий голос дежурного:

– Умьявилхин на допрос!… К стене!… Руки назад!…Пошёл!…

В кабинете, сидел уже другой следователь ему было , лет 30 от роду.

– Ну как, подумал, – уверенно переспросил, предполагая на положительный ответ и на полное согласие.

– Я согласен товарищ офицер, – сквозь слезы обещал Николай.

– Это хорошо, что ты Коля, что ты Николаша такой понятливый и еще невероятно послушный. Но нам твоего быстрого согласия не надо, нам нужна настоящая твоя работа и твои действия…– и задумался. – Поступим так. Я знаю, ты умный малый, и полагаю будешь честно с нами сотрудничать… Сейчас ты подпишешь вот эти документы о не разглашении… Тебе будет установлена денежная оплата, которая покуда ты учишься будет перечисляться ежемесячно на твою сберкнижку, а затем, когда ты закончишь, тебе мы отдаем сберкнижку и ты богатый у нас парень. Ты не должен ни о чем болтать со своими друзьями, что здесь произошло и, что будешь в дальнейшем ты нам помогать. Когда ты нам понадобишься, тебя обязательно найдут. Всё, что ты будешь видеть в ПТУ и знать в твоём училище будешь докладывать нам, только без фантазий и без той туфты вашей детской. Вот эта папочка, посмотри здесь протоколы все без даты и все помни срока давности по этой статье нет, мы всегда можем легко вписать дату в этот или другой протокол и всё запустить по новой до самого до справедливого Суда… Я в любой момент могу объявить твой всесоюзный розыск, и даже розыск через Интерпол, и тогда… Тогда, ты знаешь, что загремишь по полной на все 12 лет, а то и на все пятнадцать лет тебе гарантировано и еще, мы припомним тебе и Анну, которой всего-то только 15 лет в Тиличиках этим летом, помнишь там в Култушном, теперь она уже кажется беременная и мы докажем, что ребеночек-то у неё твой, и зачат он ею еще до исполнения 14 лет, а это понимаешь похлеще изнасилования – уже совращение малолетней и твой половой акт с несовершеннолетней…

– Я на всё согласен, – а у самого насильника снова горькие слезы на глазах…

– Вот и прекрасно. Только не пытайся ты Николаша брыкаться как несмышлёный телок. От нас так легко не уходят. Ты это понял?

– Да, товарищ офицер, – обрадовался Николай, сам еще полно не понимал, что от него желают и какая работа теперь вот от него нужна.

___

## Глава 17. И после этих воспоминаний, к Николаю только теперь дошли те слова капитана милиции.

– Ну, вот Николай! Наш покорный Коленька, теперь-то припомнил меня. Я уже не лейтенант, как тогда, а капитан полиции. Да, вот твоя именная сберкнижка в сейфе. Смотри, мы честно, как и говорили, тебе уже здесь зачислено 123 тысячи так, что на «Ямыху» 30-ти сильную думаю тебе теперь хватит денег. Мы все свои обещания исполняем исправно, как тебе обещали и ты не должен нас забывать или как-то еще нас и не подводить…

– Спасибо Вам, – поспешил поблагодарить Николай.

– Мы договорились, никаких вот таких не уместных благодарностей. Это обычная оплата твоего труда и там, не давно была зачислено тебе за кречетов красно книжных внеочередная твоя премия. Ты только не обижайся, что тебя вызвали в камеру. Ну, так здесь будет правдивее. Так будет натуральнее. Я тебя попрошу, мы здесь одну квартирку разрабатываем здесь в нижних Тиличиках да ты ведь знаешь, так как сам в ней не раз бывал Парамонова Владислава и Антона сына его. Ты уж, когда там соберутся все ваши ребята покурить травку, подмоги нам. Кстати, а кто бегает за косариками для вас и сколько времени, как правило, он отсутствует?

Николай не то от страха, не то от того, что догадался о полном знании мента их хазы вжался в стул…

– Коль, ты только уж передо мною нисколько не юли здесь и сейчас. Это, уверен, вероятно твой тот дружок Алексей или его брат Денис… А, ты не думал, может и они, как и ты на нас как и ты оба работают? Ты ведь так не думаешь, верно?

– Я всё понял, Юрий Борисович, – Николаю понятно нисколько не хотелось, чтобы вот такой тот давнишний елизовский на него компромат, был известен здесь его здешним друзьям.

И он как лягушка под взглядом удава продолжил вжав свою широкую шею в не менее широкие плечи, уменьшившись на стуле в размере чуть не два раза.

– Обычно деньги с нас собирает и затем расфасованные чинарики приносит сам Алексей Ваямретыл, не больше пяти штук каждый раз, примерно это происходит через 25-30, а то и через 40 минут, после его ухода с квартиры. Но, он всегда уходит один и никого с собой он не берет. Я ни разу не наблюдал, куда он идет. Один раз я попытался с ним пойти, он мне это категорически запретил, сказав, что в таком случае ничего не получится и ничего не будет.

Еще молодой капитан милиции немного призадумался, размышляя теперь больше о бренности бытия, чем о выполнении задания, так как был уверен в успехе, да и него давно была информация ведь не только от этого Николая. Еще кое-кто постукивал на своих же, также еще в ПТУ будучи завербованным и покусившись на послабления и естественно «шаровые» деньжата, а молодым их всегда не хватает.

– Значит где-то не далеко, – и уже обратился он к несколько успокоившемуся Николаю, выражая свои мысли теперь вслух.

– И, не надо тебе при этом светиться. Твоя задача, когда он выйдет из дому за очередной дозой, зайти в туалетную комнату и у окна посветить зажигалкой. Никто ничего и знать не будет: просто прикуривал сигарету в туалете, ничего ведь не обычного и сверхординарного. Да? А всё остальное тебя, как бы и не касается, даже если тебя вместе с ними арестуют. Ты ведь понимаешь это уже наша повседневная работа. Понимаю, что жаль дружка своего…

– Да, вот эту-то зелененькую сберкнижку получишь от Федора Викторовича в сентябре, ребятам скажешь, что социальный педагог Ирина Витальевна тебе её прислала. Это тебе начислена пенсия за утраченных родителей. Мотор лодочный закажешь через Валентина Степина здешнего сержанта, ты его знаешь, на рыбалке в прошлое лето с вами он был. Он будет знать и куда деньги перечислить скажет тебе, и мы переправим тебе новый лодочный мотор «Ямаха» 30 сильный из города. Так, что теперь ты самый богатый среди своих ребят, понял?

– Спасибо! – теперь довольно коротко вторично поспешил поблагодарить своего благодетеля Николай.

– Нас не надо постоянно благодарить Николай, повторяю тебе! – строго предупредил капитан. – Это наша работа. Николай и ты свою часть работы постарайся выполнить, как, договорились и помочь нам, всё остальное с тобой будет решать Федор Викторович. Ты его знаешь и никому ничего не болтай, сам разумеешь. Вся связь у нас с тобою через него…

___

## Глава 18. Такое пророческое и такое случайное их знакомство.

С Ваямретылом Алексеем Александр Яковлевич Уголев познакомился, когда как обычно делал свои фотографии корякского ансамбля «Норгали» на одном из торжественных вечеров, что проходил уже поздней осенью в районном Доме культуры в райцентре Тиличики, что на самом севере Камчатского полуострова.

Выйдя на свежий воздух «перекурить», в общем-то он не курил, но в руках крутил красивую японскую зажигалку, каких в здешних магазинах не было и еще дорогие сигареты «Парламент». Завидя дорогую пачку сигарет к нему сразу же подошли все в поту два довольно еще молодых танцора из танцевального ансамбля «Норгали», которым руководила хореограф районного Дома культуры Тропарева Раиса Ивановна, двоюродная тетя Алексея и ребята, извинившись за свою наглость оба в унисон попросили закурить, если конечно можно. Лица танцоров были довольно потные, маленькие капельки пота равномерно покрывали их загорелую, еще можно сказать юную и смуглую, как у всех береговых коряков кожу танцоров и, дав по паре длинных с фильтром сигарет. Затем Александр Яковлевич попросил их чуть попозировать и сфотографироваться на память об этом вечере, и на память об такой их вот случайной встрече. Ребята с искренним удовольствием согласились, непринужденно, позируя перед объективом, одновременно рисуя на своих юных лицах комические гримасы для памятных им фотографий, стараясь как-бы продолжить недавнее сценическое их действо, которое они ранее творили своими ногами, а теперь вот лицами, перевоплощаясь в каких то неземных существ. Парни сразу же попросили сделать фотографии одновременно и для их любимых девушек, и даже по несколько фотоотпечатков лично им на память.

Алексей с интересом разглядывал маленький и довольно компактный цифровой фотоаппарат Samsung Digimal U-CA-501/506 на маленьком экране, которого сразу же были видны сделанные старшим снимки.

– А нельзя ли, чтобы Вы мне его подарили, – указывая пальцем правой руки, и довольно по-детски наивно спросил Алексей Ваямретыл. А на его юном лице была такая еще можно сказать детская улыбка полного доверия, которая легко выдавала его и не наигранную почти ту детскую хитринку и его легкую лукавость, и такую его еще жизненную особую неопытность, и его ту может даже неприспособленность ко всей вне его интерната жизни, которая могла быть только у таких вот довольно молодых ребят, и его юное лицо выражало искреннюю чистоту и настоящую, открытость его восприятия окружающего мира почти всеми здешними северными народами. У них ведь давно заведено, что когда в оленьем табуне буквально всё является общим и нельзя гостю отказать, чем-либо воспользоваться, так как и, когда ты сам, придешь затем в гости, с тобой могут вот так же поступить и отказать тебе тоже не смогут.

И, старшему, и по наметанному его взгляду было видно, что он полу сирота, и в этот промежуток его возмужания так еще нуждается в настоящей старшей мужской руке и реальной психологической мужской поддержке.

– Ты же понимаешь, Алексей, что мы не в такой степени знакомства или родства, да и ты я думаю, что понимаешь еще своими танцами и победами в творческих конкурсах не заслужил такой вот дорогой подарок. При этом, я не говорю тебе и окончательного ответа нет, запомни не говорю я сейчас. А, искренне надеюсь, и полагаю, что со временем, может быть при возникновении нашей настоящей мужской дружбы и при наличии настоящего повода, ты вероятно и, получишь подарок, может быть даже и получше этого фотоаппарата, но для этого, как ты понимаешь нужно с одной стороны напряженный и длительный труд твоей еще такой молодой души, и понятно некоторое время, которое позволяет проверить крепость настоящей мужской дружбы, если она между нами возникнет со временем, – пояснял старший.

– А я всеми силами буду стараться, заслужить Вашу дружбу и полное доверие, – прямо в глаза, не моргая смотрел своими серыми глазами и так искренне говорил Алексей, уже мысленно представляя, как старший дарит ему эту ценную и желанную сейчас для него вещь. И, ему было теперь не важно, что это за вещь, ему важно было, что именно ему дарят её и всё тут.

– Хотелось бы надеяться, что так оно и будет. По-моему, это было бы великолепно, с твоей стороны Алексей, а за мной не «заржавеет», – уверенно потряс за жесткую и слегка мокрую шевелюру он Алексея, удивляясь как так может быть, что у коряка темные волосы и такие глубокие серовато-зеленоватые глаза, такая загорелая кожа на лице и такая белая кожа его тела, которую он явственно видел под кухлянкой, легко сползающей с его также потных плеч, да и была видна его шея и безволосая еще грудь из под летней оленьей кухлянки.

Его знакомство, как всегда в районах с экстремальным климатом было довольно не принужденным и мимо его воли быстро переходило в ту фазу, когда после первого взгляда между людьми возникает настоящая мужская дружба, а иногда и верность на многие годы, уже независимо от твоего возраста, и от твоего пола, да даже и статуса или, полученного ранее образования.

Его теперешнее знакомство с танцорами было довольно не принужденным и реальным, так как оба парня, оба коряка с восхищением смотрели на Александра Яковлевича, как более старшего, не только, угостившего их дорогими сигаретами «Парламент», один из них, меньший ростом, да и вероятно возрастом и более коренастый первым назвался – Кукушкин Макс, а второй более высокий, стройный с необычайно тонкой костью, как бы у настоящего балетного танцора Нуриева – был Алексей Александрович Ваямретыл.

– В переводе моя фамилия означает – лежащий на быстрой реке или вернее – лежащий на воде, – быстро пояснил Алексей.

Первая же фамилия Кукушкина Макса для самого Александра Яковлевича не требовала сложного здешнего лингвистического толкования, особого комментария и даже перевода или какого-то пояснения – она буквально с первого слога говорила сама за себя. Последние лет шесть часто весной на склонах сопок в Тиличиках поют по весне материковые кукушки. Связано ли это с тем всеобщим потеплением климата на планете Земля о чем давно заявили, составляя Киотский международный Протокол, а затем и договора, связано ли это с парниковым эффектом от множества тепловых электростанций и сжигания в них каменного угля и других углеводородов или может быть это обусловлено неподвластными никому солнечными одиннадцати, тридцатитрехлетними или теми циклически повторяющимися двести семидесятилетними циклами – было ученым еще не понятно.

Нам известно, что Солнце и, передаваемая нам его энергия, по сравнению с деятельностью маленького человека, пусть и шесть их миллиардов это не соизмеримые величины. Наше Солнце – это колоссальная природная, вечно, горящая неповторимая термоядерная «печка», которая быстро, буквально на наших глазах меняется и прежде всего, влияет на окружающие его планеты и естественно на климат на планете Земля, а человек и всё человечество, пусть и уже семимиллиардное, это для его энергетического вклада здесь на Земле лишь горстка маленьких «муравьев» для таких вот глобальных и таких космически планетарных процессов, как сам тепловой баланс нашей Земли.

Но, эта южная птица кукушка в эти северные камчатские края неведомо как и когда прилетела, и довольно быстро она здесь обосновалась, да и, вероятно, не плохо еще себя чувствует, если уже пятую весну поет ранней весной и всем, желающим слышать её весеннее пение здесь возвещает об их таком длинном жизненном веке и забыл на этот раз Александр Яковлевич спросить у ребят слышали ли ребята эту птицу на склонах сопок у Тиличики этой весной, и сколько она лет насчитала своим веселым весенним пением каждому из них именно в этом-то году.