За что наказан великий импровизатор
В. О. Устьянцев

© В. О. Устьянцев, 2023

ISBN 978-5-0059-4687-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Необыкновенное приключение одного учителя

Посвящается Конькову О. Л.

Дорогой коллега!

В личном разговоре с Вами мне не хватило мужества рассказать всё. Решил написать. И даже для этой цели забежал в ближайший магазин и купил тетрадь с коленкоровой обложкой. Теперь вот пишу. Как могу, как умею, но пишу. Вы спрашивали, где я пропадал последние двенадцать дней, почему не отвечал на звонки, не читал сообщений в соцсетях и не открывал дверей, когда Вы стучались.

(Обманул меня мой Порфирий, теперь я это знаю!)

Но объясню.

Я был наказан. Как мальчишка. И мне не стыдно признаться в этом.

Да, именно наказан. Я не сержусь на своих… гм, не знаю, как правильно назвать, чтобы не обидеть. Крепкое слово не подходит, поскольку обошлись со мной совершенно справедливо. Признаю это.

Свои объяснения, касающиеся моего случая, излагаю в подробностях в этой тетрадочке. Доверяю её Вам. Возможно, мои записки окажутся полезны, только – тсссс! – никому, прошу Вас! Во всяком случае пока. Я не готов. Или вот что: можете рассказать своим студентам, которым предстоит занять наше место, но фамилии моей не называйте. Рассказывайте, как сказку. Тогда будет ничего. Очень на Вас надеюсь.

Тайну своего ареста я не знаю до сих пор, так же, как мне неизвестна и тюрьма, где я был заключён, и местонахождение её. Да и тюрьма ли? Утверждать могу с полной уверенностью одно, что это никакой не сон, не галлюцинация, не видение. Я не был болен ни физически, ни, что главное, психологически. И решётка, и кровать с белыми простынями, и стол, и полка с книгами, и этот Порфирий, с которым я там познакомился, всё это не мираж, не пустой воздух; они в самом деле существуют. И прошу о последнем: не считать описанное здесь моей фантазией. Клянусь, это не фантазия.

Уважающий Вас

Часиков.

Глава первая. Накануне

Считаю, что последней каплей, послужившей поводом меня арестовать, стали события 24 октября 2020 г.

В тот день я слушал, как Петька Степанов читал что-то из «Конька-горбунка». Хоть убей, не помню, какой именно был отрывок. Я сидел за столом и, подперев рукой голову, стеклянными, полусонными глазами таращился в учебник. Делал вид, будто слежу за текстом. Хотя ни слова не понимал, и думал только о том, чтоб как можно быстрее кончился урок – и домой.

До чего было скучно – не передать! Каждые полминуты я нажимал кнопку на телефоне и проверял, сколько осталось до звонка. Пять минут. Не так много, если сидеть дома перед телевизором или читать увлекательный приключенческий роман. Но в классе – что знакомо любому школьнику! – время тянется невероятно долго. Лишь мысль о том, что завтра суббота, успокаивала. Не надо будет готовиться к урокам, спи хоть до самого обеда, а проснувшись, делай что вздумается: хочешь – играй в компьютерные игры, хочешь – книжку почитай, а не хочешь, так с друзьями или на улицу или в кино!

Внутри сидела ловкая, неподатливая пружинка. Хотелось, не дожидаясь, когда тётя Маша нажмёт кнопку под лестницей, собрать в портфель тетрадки, учебники и вон из класса. Съехать на животе по перилам вниз на первый этаж, а оттуда, срывая пальто и шапку с вешалки, из школы на улицу, где светит солнце и птицы поют.

– Виталий Александрович!

А? Что такое? Я дёрнулся, как человек, который только начал засыпать, и вдруг проснулся.

Петя Степанов тянул руку.

– Да, Петя, что хотел? – спросил я, деликатно сдерживая зевоту.

– Виталий Александрович, а что такое малахай?

«А я откуда знаю?» – тут же подумал я, но виду не подал. Только поинтересовался.

– Как ещё раз? – я сощурил глаза и сделал такую мину, будто и в самом деле не расслышал.

– Ну вот тут написано, – Петька ткнул пальцем в учебник и прочитал: – «Иван с печи слезает, малахай свой надевает».

Я посмотрел в книгу.

– На какой странице?

– На пятьдесят седьмой.

Пролистнул две странички. Нашёл. М-да, действительно, малахай. Чёрт его знает, что означает. И сноски нет никакой. « – Ну разве можно в детских книжках не давать разъяснения старинным словам!» – ворчал про себя я, хотя сам, к стыду своему признаюсь, к урокам не готовился как следует давно. Всё больше импровизировал. Не удивительно, что в подобные ситуации попадал часто. Один такой вопрос, и не знаешь, как выкручиваться.

Что делать? Признаться, что не знаю – страшно неловко. Вроде как учитель и знать должен. А кроме того, засмеять могут. Промолчать – тоже не вариант. Выбрал третий путь, уж самый надёжный:

– Ну, малахай – это типа… ну такая штука, щас её уже ну как бы не используют.

Хорошее начало ответа, ничего не скажешь! Загуглить бы, рука так и тянулась к телефону. Но нельзя же, нельзя! Увидят. Тут надо в контратаку!

– А вообще, ребят, кто-нибудь знает, кто такой малахай?

Сначала тишина. Потом Люба Рябушкина подняла руку.

Ну слава богу, хоть кто-то.

– Так, Люба, пожалуйста, слушаем тебя.

– Виталий Александрович, вы ошиблись, потому что сказали «кто такой», а это должен быть предмет, потому что он его надевает.

Ну что же такое! Опять срезался! На пустом месте! Пора с работы уходить, вот что. Или готовиться лучше.

– Молодец, Люба, заметила мою оговорку. А это я специально, проверял, насколько вы внимательны. Одна Люба только и заметила. Остальные чего? Надо слушать внимательней. Ну что, кто знает кт… что такое малахай?

Представьте, никто, ни один человек не поднял руки.

– Ну раз так, – говорю, – вот вам задание. Открывайте дневники, пишите: страница 56—59, выразительное чтение. Самостоятельно найти значение слова «малахай». В понедельник обязательно всех спрошу. Где будете искать?

– В интернете! – тут же сказал Петя Степанов.

– Так, а ещё?

– В словаре.

– Замечательно. Словари дома у всех есть?

– Да, да, да…

– У меня нет, – поднял руку Лёша Коробков.

– Сходи в библиотеку, попроси Марину Леонидовну, пусть выдаст тебе словарь.

– Не, не надо, я в инете найду.

– Ну как хочешь.

Тут к общей радости и звонок прозвенел.

– Ура! – закричали все, и я чуть было не крикнул. Одна Ира Берёзкина удивлённо, с раскрытым дневником в руке, спросила:

– Виталий Александрович!

– Оу?

– А оценки разве не будем выставлять за неделю?

Ах ты, боже мой, ну точно! Оценки же ещё! Как я так про них забыл! И домой как хочется. А начнём выставлять, это минут на двадцать точно, как не больше.

Виду не подал, и с честными глазами заявляю так:

– Оценки в понедельник! Сейчас у меня как бы совещание, срочно идти надо, так что – в по-не-дель-ник!

(В скобках, коллега, замечу, что, когда говорил, на лице моём не один мускул не дрогнул. Что говорить: стаж!)

Дети обрадовались ещё больше, поставили стулья на парты ножками вверх и, на ходу надевая портфели, побежали.

– Шапки только, – кричу вдогонку: – Шапки не забудьте одеть, на улице ветер!

Ушли все, только две девочки, Зоя и Вероника, остались. Они любили после уроков рисовать в своих блокнотах всяких ёжиков, пони-фей, кошечек и хомячков.

«– Нет, сегодня я их отправлю домой. Устал я.»

– Девочки, шибко не раскладывайтесь. Давайте фломастеры, карандаши блокноты по портфелям и домой. Пора уже.

– Ну Виталий Александрович, ну можно мы останемся, ну пожалуйста, – в голос просили девочки, молитвенно сложив руки.

– Нет, собирайтесь.

– Ну почему?

– Вас дома потеряют.

– Не потеряют.

– Я сейчас пойду тоже домой… э-э.. на совещание, так что сидеть с вами мне некогда.

– А вы там долго будете?

– Долго. Давайте собирайтесь.

Я взял стул Пети Степанова, подбросил его, поймал за нижнюю перекладину и поставил на парту как положено.

– А ещё говорите, Виталий Александрович, что мы из цирка сбежали! – заметила Зоя, погрозив пальцем.

– Ай-яй-яй! – шутливо закачала головой Вероника.

– Я никогда такого не говорил!

– Говорили! – хором сказали девочки.

– Я не говорил, что вы из цирка сбежали, – парировал я: – Я говорил, что вы из зоопарка сбежали.

Зоя и Вероника засмеялись.

– Вам на Камеди надо! Шутник вы!

– Со-би-рай-тесь!

– Ну почему?

– Быстро.

Нехотя, девочки всё-таки стали собираться.

– Пойдём ко мне, – предложила Зоя.

– А у тебя папа дома?

– На работе. И мама на работе.

– Ну ладно, пошли.

– До свидания, Виталий Александрович.

– До свидания, Виталий Александрович.

– Давайте, девочки, счастливых выходных.

Ну вот ушли, слава богу, всех спровадил. Стал собираться.

Пока собирался, вспомнил, что забыл оставить дежурных. На полу валялись обрывки от цветной бумаги, фантик от конфеты, сломанная ручка, а под партой Стёпы Барашкина лежала стружка от карандаша. Нужно было всё подмести, подобрать…

Правильней было бы вернуть ребят и попросить прибраться, но, вообразите себе, делать этого не стал. Сам пробежался по классу, что покрупнее подобрал – и в мусорное ведро. А грязь с улицы (кто-то забыл сменить обувь) и стружку я ногой под батарею. Отошёл в сторону, присмотрелся – вроде не заметно.

«А теперь, – торопился я: – живо-живо тетради, ручки с красной пастой – всё в портфель. Учебники по русскому, математике – сюда же. Скорее-скорее, пока тёт…»

– Ну чё, ушли ваши?

От страха чуть учебник из рук не выронил.

Не успел! В дверях с ведром и шваброй стояла тётя Маша.

– У-ушли, – ответил я и обратно достал тетради и ручки из портфеля. Сел за стол и, придав лицу умный вид, стал, будто ни в чём не бывало, проверять домашние задания.

А тётя Маша, поставив на пол ведро и прислонив к стене швабру, важно, по-царски, прошлась по кабинету. Чем дальше она шла, тем мрачней становилось её лицо. Я же старался на тётю Машу не смотреть, всё ниже и ниже опускал голову и даже умудрялся исправлять ошибки там, где их и не было. Казалось бы, чего страшного, кого боюсь и почему, в конце концов, не я мусорил, а совесть грызла.

– Опять, что ли, не дежурили?

– Дежурили, – соврал я.

– А чё грязь такая? Глядите, чё делается! Где они тут дежурили?

Я стал изображать, будто очень занят, и что мне дела до этого никакого нет.

– Восемь на семь это выходит пятьдесят….сколько? Четыре, кажись. Щас на калькуляторе проверю.

– Ужас, а не дети.

Тётя Маша вытащила из корзины пакет с мусором, туго его завязала и вышла. Когда вернулась, стала мыть.

– Ничему родители не учат, ничему! – продолжала ворчать тётя Маша, натирая шваброй пол: – Дома, наверное, такой же бардак! – и тут: – Ой-ёй-ёй! Виталий Александрович! Смотрите, что они у вас тут творят!

Пришлось поднять голову.

– А что такое? – спросил я, да таким голосом, будто и вправду серьёзно возмущён.

– Натащили грязи с улицы и под батарею замели! Что за дети такие пошли! Кто их этому научил!

Я нервно заёрзал в кресле. Состояние хоть сквозь землю провались!

– Кто у вас сегодня в первой обуви был?

– Толик, кажется, Тихомиров, – признался я, пряча ноги под стол.

– Родителям написать! – распорядилась тётя Маша, ткнув пальцем в парту: – Пусть обувь ему кладут.

– Хорошо, я напишу. Завтра же.

Уборщица засмеялась.

– Так суббота ж завтра.

– Ах, ну да! Точно! Ну тогда в понедельник.

Вымыв половину класса, тётя Маша поставила ведро у доски и стала мыть за моей спиной. Я хотел встать, уйти…

– Сидите-сидите, вы мне не мешаете. Работайте, я быстренько тут.

Не знаю почему, но ослушаться тёти Маши я не посмел. Сел и послушно продолжил работу. Чувствовал себя как школьник, над которым стоит мать с ремнём и проверяет уроки.

– Ну вот, – сказала она: – домыла, – тут же взяла ведро и пошла к выходу. Вдруг обернулась: – Когда домой пойдёте, не забудьте окна закрыть, а то в прошлый раз всю ночь были открыты. А ночи счас холодные.

– Да-да, сейчас же закрою.

– Ну всё, – кивнула уборщица: – Пошла дальше мыть.

Фух!!! Если Вы, дорогой коллега, хоть раз пережили проверку начальства или того хуже приезжей из города комиссии, то состояние моё Вы поймёте. Только тётя Маша в дверь, я облегчённо вздохнул, тут же, сминая, запихал тетради в портфель, туда же горстью ручки, не разбирая, где синие, где красные, взял ключи и к выходу. В школе уже шли уроки. Я осторожненько приоткрыл дверь и в щёлочку стал проглядывать коридор – не идёт ли случаем завуч или директор. Всё-таки ухожу раньше времени. Нехорошо.

К счастью, никого не было и шагов ничьих не слышно. Я вышел, правда тут же и вернулся, закрыл окно, проверил, заперты ли остальные, и только тогда убежал.

Глава вторая. Арест. День первый

Помните, уважаемый коллега, какими были мы в школьные годы? Как вернувшись домой, бросали портфель здесь же на пороге у зеркального шкафа и, наспех перекусив чем придётся, весь день играли в приставку или бежали на улицу играть в мяч? И как потом вечером нам крепко доставалось от родителей за разбросанные вещи и несделанное домашнее задание? Помните?

Боже мой, сколько времени утекло с тех пор, в апреле мне исполнилось уже двадцать восемь, а в жизни моей ничего не изменилось. Ну кроме того разве, что теперь я не школьник, а учитель, и живу не с родителями, а в отдельной квартире. Так что никто меня за раскиданную обувь и брошенный портфель с тетрадками не ругает. О нём я вообще вспоминал только на следующий день, когда нужно было идти на работу.

– А когда ж, – спросите вы, – ты тетради проверяешь?

А я честно отвечу: а когда придётся. Бывает и за пять минут до урока. Забежишь в класс с мороза, дети шумят, галдят, а ты сядешь за стол и на скорую руку понавыставляешь кому четвёрок, кому пятёрок, кому троек. Понятное дело, в такой спешке и ошибки пропустишь, или того хуже, сам наделаешь. Но лень матушка дома работать. Ужасное и непростительное отношение! Теперь-то я это особенно хорошо понимаю.

– А чем же ты тогда дома занимаешься, если не работой? – опять спросите вы.

А чем: днём сплю, вечером кино смотрю. Ну книжку почитаю, если настроение будет. В компьютере посижу. А чем ещё заниматься? Я даже готовлю редко.

Так, полагаю, продолжалось бы и дальше, может и до гробовой доски, если б не случалась история.

А именно.

Проснувшись утром на следующий день, я увидел, приподнявшись на локте, что постельное бельё, в которое обёрнуты одеяло и подушка, не моё. Сроду не имел чисто белых, как в больницах, наволочек и пододеяльников. Я любил такие, чтоб с рисунком. Вчера вечером, ложась спать, я помнил, что спал в кровати, украшенной маками и колокольчиками. А тут ничего: ни маков, ни колокольчиков, одно белое. Кроме того, кто-то вырядил меня в полосатую пижаму, как заключённого. Я сел на кровати и огляделся.

Тут выяснилось, что и комната не моя. Ни обоев (одни голые серые стены в диких трещинах), под потолком висела лампочка в картонном абажуре, на котором было написано слово «Дъло». Из мебели простенький деревянный стол, стул и полка с книгами. На стене, справа от стола, зелёная занавеска, а за нею, судя по слабо пробивающемуся свету, угадывалось маленькое окошко.

Но когда вместо четвёртой стены я увидел решётку, какие бывают только в тюрьмах, я соскочил с кровати, как ужаленный, и сердце заколотилось. Да так неудачно соскочил, что ногой стянул на пол половину одеяла.

– Вот чёрт! – испугался я, схватившись на решётку: – Вот же чёрт!

Я начал трясти её, надеясь как-нибудь открыть. Но решётку вмонтировали крепко, не сдвинешь. Поискал глазами дверь, никакой двери в решётке не было. Только маленькое окошко, через которое заключённым подают еду. Я подвигал его, но оно тоже оказалось запертым.

Зато другая дверь была внутри самой камеры в углу напротив, белая-белая, и с круглой блестящей ручкой.

«– Странно, – думаю: – если меня здесь заперли, значит, рассчитывают, что я не сбегу. К чему тогда дверь? Фокусы какие-то!»

Понимая прекрасно, что это никак не может быть выход, все-таки решил проверить, что там. Оказалось, ничего особенного. Обыкновенная уборная с душем, раковиной и унитазом. На стене на маленьких металлических крючках висели два белых полотенца. На полу маленькое круглое отверстие для стока воды и битый в куски кафель. По такому на босу ногу не ходи, подошвы в кровь изрежешь. Впрочем, надо сказать, обо мне позаботились, сланцы оставили.

Да какие, к чёрту, сланцы, о чём это я?! Тут другое. Захлопнув дверь, вернулся к решётке. Насколько мог я сунул лицо между прутьями. Посмотрел влево, вправо. Был длинный коридор как по ту, так и по другую сторону, но никого. А напротив – серая глухая стена.

– Эй!

– Э-э-э-эй! – отозвалось эхо.

– Кто-нибудь! – снова позвал я и, вытянув вперёд руку, посигналил, будто хотел поймать такси.

– …нибудь… уть.

Мои крики не сразу, но возымели успех: на шум явился неизвестный. Или тюремный надзиратель, или ещё кто, одним словом, субъект. Шёл он, не торопясь, посохом держа метлу. Стук её черенка доносился ещё с конца коридора. Было ему не больше пятидесяти. Невысокий, чуть полноват. Чисто выбрит, одет аккуратно.

– А, батюшка, проснулись! Доброго утречка! Как спалось? – говорил субъект сладко и так мягко, будто перед ним маленький ребёнок.

Я обиделся на такую любезность. Да и как не обижаться, подумайте! Похитили, засунули в клетку и изображают, будто так и положено.

– Где я? – грубо спросил я.

– Изволите видеть, – нисколько не оскорбляясь и очень вежливо говорил субъект, пальцем приподняв фуражку со лба: – в исправительной колонии.

– Ничего не понимаю! В какой колонии?

– Исправительной.

– В исправ… Но как?! Как я оказался здесь?

В секунду мне представилось, как меня ночью, в одеяле и крепко спящего, двое в чёрном тащат вниз по лестнице к машине с распахнутыми задними дверями. «Но это маловероятно, да и попусту невозможно! Сплю я чутко, и, если б что случилось, немедленно бы проснулся!»

– Э, батюшка Виталий Александрович, – задушевно говорил субъект: – Вы не совсем правильный вопрос задаёте. Как оказались вы здесь не важно…

– То есть….то есть, как это не важно?!

Не обращая внимания, тот продолжал:

– …важно как и когда вы выйдите отсюда.

Несмотря на то, что гражданин в форме говорил с педагогическим тактом и максимально дружески, что должно быть, совсем не свойственно тюремным надзирателям, его последние слова я расценил как угрозу.

– Что за шутки! Вы не имеете права! Отоприте решётку! Это не законно, слышите? – кричал я и так хватил ладонью по стальному пруту, что тот глухо загудел как натянутая струна.

Субъект перепугался:

– Что вы, что вы, батюшка! Голубчик, миленький, успокойтесь! Христа ради, успокойтесь! Батюшки, какой вы, однако, дюже сердитый!

– Какой я вам голубчик! Что это за!… И бросьте эти любезности, слушать противно!

– Хорошо-хорошо, батюшка, не буду!

– Я что, арестован?

– Так точно!

– За что? По какому обвинению? В конце концов, где орден?

Субъект удивился, брови приподнял:

– Какой орден? Вам никакой орден не полагается! – и укоризненно-ласково добавил, грозя пальцем: – Эк, вы какой, а! Рановастенько это вы, с орденом-то!

– Орден! За что, в смысле, задержали? Основание!

– А, вы, голубчик, наверное, имели ввиду ордер? Будет ордер, не сомневайтесь. Вы, Виталий Александрович, вот что, – субъект порывался куда-то бежать: – посидите, буквально пару минуток, я…

– Ну что вы, – ёрничал я, копируя интонации субъекта: – конечно, посижу. Не сумневайтесь! Мне ведь есть куда бежать из этой клетки.

– Вы не так поняли. Я к тому, что успокойтесь, на стульчик присядьте. Я завтрак вам принесу, хорошо. Ведь вы со вчерашнего дня ничего не ели. А нехорошо это говорить на пустой желудок. Вредно.

– Что за бред? – змеёй прошипел я, с трудом сдерживая ярость: – Какой завтрак? Какой вообще может быть зав… Сейчас же откройте решётку, я жаловаться…

– Не горячитесь, умоляю вас, любезнейший Виталий Александрович. Я вам всё-всё расскажу. Далеко всё не так, как думаете. Есть приятнейшая для вас новость. Я мигом!

И побежал. Я, вдогонку:

– Главного вашего позовите, и…. – хотел добавить «и моего адвоката», только никакого адвоката у меня, конечно, не было, да и звучала бы эта просьба очень смешно. Театрально.

Субъект же, убегая, пробормотал что-то вроде: «Сердитый какой попалси! И взгляд недобрый!»

– Какой бред! Какой… – держась за голову, я шагал по камере взад-вперёд, словно загнанный зверь: – Какая ещё колония? По какому вообще обвинению? А что, если попробовать сбежать… через окно.

Я тут же кинулся к окну, хотя в дороге сообразил, что оно наверняка зарешёчено. Откинув занавеску, убедился: так и есть. Причём, двойная.

– Вот зараза-то, а!

В коридоре послышался скрип колёсиков, и к решётке подошёл тот же субъект. Главного он, конечно, не позвал, и метлы при нём не было, зато был маленький столик, который субъект тихонько катил перед собой, будто боялся расплескать. На столике – тарелка с кашей, стакан какао и блюдце с двумя кусками хлеба. На краешке, чуть в сторону, жёлтый полиэтиленовый пакет.

– Вот, Виталий Александрович, пожалуйста, покушайте. Сейчас, решёточку только приоткрою.

Звякнули ключи, и субъект со скрипом отпер оконце.

«– М-да, маленькое, даже плечи не пролезут!»

– Я не хочу есть!

– Здрасьте, батюшка, как же без еды-то?! – ласково говорил загадочный субъект: – Хотя бы ложечку. Махонькую!

– Издеваетесь, что ли?! – я не выдержал и снова заорал. Трудно было держать себя в руках в такие минуты: – Упрятали в клетку, а говорите так, будто ничего и не случилось! Да вы знаете!..

– Что вы, голубчик, что вы! Мы вас совершенно не держим! Хоть сию минуту на свободу! Примите.

«-Вот те раз! – подумал я: – А зачем же меня тогда сюда?..»

Субъект в это время воткнул в кашу ложку и протянул мне. Словно онемелой рукой я принял тарелку и спросил:

– Вот как? – и решительно: – Тогда выпускайте меня, раз так. Ну? Выпускайте же!

Субъект будто и не слушал. Вручив в другую руку стакан с какао, он добавил:

– Я блюдце с хлебом оставлю здесь, хорошо? Тележечку подкачу поближе, чтоб вам было удобней дотянуться. Вот так, и ладушки.

– Вы не слышите, что ли?

Субъект, сев на табурет у стены, вытащил из-за пазухи портсигар, оттуда – папироску, постучал ею по крышке, дунул в неё и сунул в рот. Из другого кармана достал коробку спичек, потряс ею у уха, судя по звуку, спичек осталось немного, вытащил одну и, чиркнув, закурил. И всё это делалось спокойно, неторопливо.

– Слышу, батюшка, слышу. Не беспокойтесь. Вы кушайте, голубчик, остывает.

Я стоял, держа в руках тарелку и стакан, и не двигался. Во мне всё кипело, пылало. Если б не решётка, кинулся бы на таинственного субъекта, и кто знает, чем бы всё кончилось.

– Вы сказали, – я старался говорить как можно спокойней, но от этого получалось ещё злее и агрессивнее: – что я могу выйти в любую минуту, хоть сейчас. Прошу вас, очень прошу, выпустите.

Субъект трижды цокнул языком и пальцем погрозил.

– Э, не так просто, батюшка, не так просто. Как ж так сразу-то?!

– Но вы сами сказали…

– Сказал. И от слов своих не отказываюсь.

– Вам денег надо?

Субъект аж побледнел.

– Ну что вы, батюшка! Зачем вы нас обижаете?! Совсем нет.

– Тогда что же?

Субъект дунул длинную струю дыма в потолок и серьёзно ответил:

– Выйти отсюда вы сможете, если сами откроете эту решётку.

Хм!…

– И как же мне это сделать?

– Чтобы ответить на этот вопрос, Виталий Александрович, нужно сначала разобраться, почему вы оказались у нас.

– И почему же?

– А сами как думаете?

– Послушайте, мне надоело, что вы со мной говорите всё какими-то загадками! Можно конкретнее?! Пожалуйста.

– Ну хорошо, – он поднял ладони, как бы капитулируясь: – Давайте так, вы учитель, верно?

– Да.

– Работаете в начальных классах?

– Да. А почему вас… Что в этом такого?

– Нет-нет, – вежливо говорил субъект: – Всё прекрасно, просто…

– Что?

Субъект подошел к столику и, держа в зубах папироску и щуря правый глаз от дыма, вытащил из жёлтого пакета пухлую чёрную папку.

– Узнаёте?

– Да, – недоумённо ответил я: – Это моё портфолио. Откуда оно у вас?

– А, голубчик Виталий Александрович, вместе с вами и поступило. Я уже успел ознакомиться с ним. Должен поздравить – замечательная папка!

При других обстоятельствах я бы поблагодарил за такой комплимент. Но сейчас, сами понимаете, было не время и не место для благодарностей.

Субъект, взвесив папку в руке, как кирпич, гордо заметил:

– Ох и толстенькая, хе-хе! Можно поздравить, не каждый, даже с большим стажем педагог может похвастать такой папкой! Чего у вас тут только нет, – он открыл её где-то в середине: – сертификат на ведение курса ОРКСЭ, сертификат с правом ведения финансовой грамотности, удостоверение в том, что вы прошли повышение квалификации по теме «Игровые технологии», а уж грамот-то, грамот! Вы сколько лет работаете?

– Какая разница? – грубо отрезал я, но субъект сделал такое лицо, мол, «ну скажите».

– Ну четыре года!

– Четыре года, подумать только! И уже такое портфолио! – в голосе его прозвучала лёгкая, но колкая ирония: – Вы должно быть славно потрудились!

– Отдайте! Зачем оно вам?

– Вы не расстраивайтесь, голубчик, отдадим непременно. Как выйдите, так сразу. Это, поверьте, мелочи. Нас волнует другое: имеете ли вы право на это портфолио, – загадочный субъект прижал папку к груди как родную и музыкально постучал ноготками по пластиковой обложке.

– Что за чушь? – опять вскипел я: – Диплом, сертификаты, лицензии – всё это я получил по закону! Со всеми печатями! Любое учреждение, где я учился, докажет, что всё подлинное. В конце концов, если не верите, позвоните туда, вам всё подтвердят.

– Знаем-знаем, батюшка, не беспокойтесь так. То, что вы всё это получили по закону, нам известно. Я о другом. Вот, извольте посмотреть на это.

Субъект, отложив папку, вытащил из того же пакета две пачки школьных тетрадей.

– Мы взяли на себя смелость и позаимствовали тетрадки ваших учеников. Не тревожьтесь, тетради мы тоже вернём.

– А это-то вам зачем?

– Сейчас объясню, – субъект взял верхнюю тетрадку из первой пачки: – Позавчера вы в классе писали словарный диктант, помните? И вот что интересно: мальчик у вас пишет слово «варежка» через «ж», а вы исправляете на «варешка» через «ш». Или вот, скажем, – берёт другую тетрадь: – девочка пишет слово «арбуз» через «з», а вы – «арбус» – через «с». Как ж вы так, голубчик Виталий Александрович, опростоволосились-то? Ну варежку ещё ладно, бывают казусы, запутался человек. Хотя, впрочем, и это слово легко проверить. Скажем, нет чего? – варежек. Гласная после шипящей, и очень хорошо, букву слышно чётко. Но с арбузом-то? Достаточно сказать во множественном числе, и станет ясно. Вы вслушайтесь – ар-бу-зы. Какая согласная слышится?

– Зэ, – не сразу, тихо ответил я, опустив голову.

– Ну-ка ну-ка, ещё разик, будьте любезны! – весело попросил субъект, приставив ладонь к уху.

– Зэ.

– Молоток! Или вот, ещё примерчик: Коля ваш….так, он Коля? – сам себя спросил субъект и посмотрел на титульник тетради: – Коля. Так вот, Коля пишет слово «глобус» через «с», а вы как… читайте.

– Глобуз, – покраснев, ответил я.

– Ну вот, – добродушно сказал субъект, закрыв тетрадку: – Мы ведь не говорим «глобузы», правильно? Гло-бу-сы! Легко проверяется. Ну что, оставим русский язык, думаю, Виталий Александрович, сами понимаете, что показал я вам далеко не всё, – и он положил руку на первую пачку, как бы намекая на то, что работы здесь предостаточно.

Я кивнул.

– Теперь математика.

Тут меня передёрнуло.

«– Как! И здесь, что ли, накосячил?!» – подумал я, но вслух говорить не стал. Впрочем, тут и говорить не требовалось: всё и так было написано на моём лице.

– Ну-ну, голубчик, держитесь, родименький, держитесь, – успокаивал субъект, через решётку тряся меня за плечо: – Не смейте раскисать! Не смейте! Я вам не для того показываю, чтоб унизить или оскорбить, наоборот, помочь вам. Только помочь! – и схватил тетрадку Нади Ивановой: – Только один примерчик, батюшка, только один, кормилец! Здесь, будьте любезны, посмотрите.

Там, куда указывал палец субъекта, было записано выражение: «243—52×3=90». А ниже красной пастой: «Думай лудше» и 90 переправлено на 573.

– Ай-яй-яй, голубчик Виталий Александрович, – театрально покачивая головой, расстраивался субъект: – Знаменитое правило, со второго класса изучается. Сначала делается умножение, а уж потом, изволите видеть, вычитание. Ваша Надя всё правильно посчитала. А вы вот просчитались, ещё и тройку с замечаниями поставили девчушке. Обидели вы её, ах обидели! А знаете, что самое неприятное? Слово «лучше», Виталий Александрович, пишется через «ч», а не через «д», как вы изволили написать.

Ну, положим, ошибочное вычисление я ещё туда-сюда пережить мог. Но последнее убило моё самолюбие окончательно.

– Ладно, – согласился я, хотя и неохотно, и рукой махнул: – Мой косяк.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.