VIP-места со столиками
Марина Исаченко

И когда души грешников уходят по млечному пути,

Бог посылает к ним Чёрную Собаку,

дабы оглянувшись назад

не убоялись они деяний своих

и не упали в бездну.

Фрагмент древней легенды

(в свободной, впрочем, интерпретации).

Вас ждут VIP-места со столиками…

Под заказ фрукты, напитки шоколад и…

наслаждение спектаклем.

Вход только по приглашениям…

© Марина Исаченко, 2023

ISBN 978-5-0059-4458-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Против системы (недописанное)

В терновом венке, под ликом Господним,
Я молча тащу свой поношенный крест.
Уставший, хромой и слепой, днём безвольным,
Никто не услышит мой чертов протест!

Я снова иду вдоль поганой системы,
Кусачками клетку стремлюсь разорвать,
Но режу лишь пальцы и синие вены
В попытке себе как обычно наврать.

К…

Поэт из сталинки

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сначала она очнулась от того, что в рот набилась холодная и безвкусная земля. Боли уже не было. Даже холод уходил. Было тяжело, и что-то всё придавливало и придавливало с верху. Она повернула голову.

Далеко, очень далеко она слышала голоса. Хрипловатый, прокуренный – женский, и отрывистый, но и в таком варианте, приятный, мужской. Бывают же такие голоса – вот он орёт матом, а слушать всё равно приятно, – это была последняя мысль, потом она глубже погрузилась в вязкую жижу и уснула.

Ещё раз к ней вернулось сознание, когда на ногу надавило нечто тяжёлое, и из глубины тела стала рождаться и лавиной нарастать боль. Она хотела шевелиться, пытаясь лечь удобнее, но тело не слушалось. С каждым движением она отчётливее ощущала холод, хлюпающую жижу талой грязи и темноту. Ну нет, я жива ещё! Ж-и-в-а!

Страх, отчаяние, боль, и одиночество накрыли её разом, и она зарычала как зверь, которого приговорила судьба умирать, иссякая кровью в охотничьей яме в метре от свободы.

Опираясь на локти, она смогла чуть сдвинуться с места. Когда услышала позади себя шум машин, сделала ещё одно усилие – значит там трасса, там – спасение. Попытка повернуться окатила её ещё одной порцией боли и отбросила в темноту.

– ГЛАВА 1 —

– Вчера при загадочных обстоятельствах скончалась начинающая писательница Ольга Кривич, работавшая под псевдонимом Кристина Вичурова. Обгоревшие останки её машины Фольксваген Пассат были обнаружены недалеко от Питера на обочине дороги. В машине, находились два обожженных трупа: мужчины и женщины. Личность погибшего мужчины устанавливается.

Однообразный голос диктора продолжал резать слух. Олег не мог последнее время слушать новости и информационные передачи именно из-за дикторов. Их голоса, у кого-то хорошо поставленные, у других визгливые – все были одинаково пусты, поэтому неприятны. Можно было час слушать обо всём на свете, и если бы не картинки в телевизоре, вообще не понять о чём речь, потому что за голосами этих успешных с виду людей, разворачивалось то открыто, а то завуалировано, только два чувства: безысходности и жажды наживы. Складывалось впечатление, что дикторы, сами того не желая, транслируют свои чувства, в которые просто не успели вложить ни собственной мысли, ни горящего, всепоглощающего интереса, ни души. Эти-то чувства и мешали нормально воспринимать информацию. Души, пожалуй, было больше в обычной пластинке, чем в этих живых с виду, красивых и пустых людях. Везде дисгармония и упадок.

Девочки плакали. Он сидел и смотрел, как в её вещах роются оперативники. Зачем всё это? Ведь и так всё предельно ясно: у неё есть другой, она успешна, а он – «бесплатное приложение к журналу»… – Мысли несло с бешенной скоростью, голова была готова расколоться, он и не замечал, как поток его переживаний смывал самое главное: её больше нет. Ведь если бы он это сейчас понял, и не обвинял бы её, может быть завтра для него тоже не наступило.

Одна из девочек стала теребить его за рукав, прося пить. Он машинально встал, налил из графина компот и подал. Так же машинально он сел и не заметил настороженного взгляда милиционера. Вторая девочка продолжала плакать, но это всё было уже далеко и так же стремительно удалялось. Самое главное то, что она больше не придёт, и он теперь не нужен. И всё не имеет смысла…

Очнулся он от сильного удара по лицу. Девочки испугано смотрели, вернее даже таращились, то на него, то на оперативника. Слёзки подсыхали на щеках, губки дрожали, и было ясно, что они боятся. Как же они без него? Тогда Олег решил жить.

***

Прошло уже три года. Дочки Олега ходили в маленькую, но хорошую православную школу. Он только что закончил последние штрихи дома. Жили они теперь в посёлке под Питером. Несколько их маленьких бизнесов приносили нормальный доход. Даже деньги от маминой книги израсходованы были не все. Мама Оля… Как давно это было.

Олег готовил обед. Он улыбнулся: супы у него всегда удавались на славу. Его дочкам было уже по 9 – двойняшки Маришка и Настенька учились хорошо. Да и вообще, проблем с их воспитанием у Олега не было. Иногда расквасят кому-нибудь из мальчишек нос – так и это хорошо: дочки могут за себя постоять, и всяким мелким хамам наука.

От смерти жены остались не только деньги, но и глухая, не проходящая горечь.

Вот уже три года ему снился один и тот же сон: Оля ползёт из ямы, упираясь руками. Пальцы скребут грязный придорожный обледенелый снег. Она абсолютно нагая. Лицо и голова в крови – сплошное кровавое месиво. Поэтому в вечерних сумерках не разобрать – насколько тяжелы её раны, жива ли она вообще. Лицо сосредоточено, губы крепко сжаты. Для каждого рывка она прикладывает неимоверные усилия: нога вывернута, и тянется за ней. Каждый раз, цепляясь за сук или ветку, нога подёргивается и Олин рот искривляет оскал и предсмертный рык. Она страшна: с вывернутой ногой, застоявшимся взглядом, скрюченными пальцами. Живой труп.

Он смотрит, как она выползает к нему. Лишь на мгновенье в её глазах мелькает осмысленность: «Помоги…» – зловеще сипит голос, и тело обмякает, уткнувшись лицом в грязь.

Сначала этот сон-видение настигал его очень часто. Он даже несколько раз терял сознание – настолько страшна была картина. Если бы не дочки, он пил бы не прекращая, только бы не слышать её хрипа. «В чём я перед тобой виноват? В чём?!!» – спрашивал он страшный призрак. Но ответа не было. Каждый раз она падала и падала лицом в грязь.

Мертва. Даже в самом глубоком обмороке человек падая, поворачивает шею, и только мёртвые падают лицом вниз. Что он мог сделать для неё, почему она звала?

Несколько раз он пытался вызвать её дух, или хотя бы этот зловещий сон, чтобы понять, где она, и чтобы осмотреться. Но безрезультатно. Сон настигал его всегда неожиданно, и даже если он не закрывал глаз, видение было настолько сильным, что доводило до обморока.

Когда в очередной раз он отключился на родительском собрании, терпение его лопнуло. Он начал искать анонимную психиатрическую службу.

Врач, маленький, толстый, лысоватый, улыбчивый мужчина, с клоунскими локонами по плечам, выслушал его серьёзно и внимательно и зачем-то спросил, чем ласточка отличается от самолёта. Ответ Олега его видимо удовлетворил, потому что, вздохнув, врач написал: «Нервное истощение», выписал рецепт и порекомендовал поехать (с Богом и дочками) отдохнуть «на юга». «Езжайте в Ялту» – сказал он, и дал адрес пансионата – «Скажите, что от Фёдора, – легче будет получить номер». Когда Олег почувствовал, что совсем потерял связь с реальностью, он собрал девочек и уехал отдыхать.

Пансионат располагался километрах в семи от Ялты. Олегу с дочками дали просторный двухкомнатный номер с балконом. При пансионате были все развлечения и несколько пляжей, в том числе и детский. И к концу второй недели отдыха море начало смывать ужасы последних месяцев.

Они прожили в пансионате четыре недели. Женщины наперебой старались понравиться дочерям одинокого папаши, поэтому проблем с общением не было. Девочки в свою очередь, тщательно оберегали его. Иногда по вечерам они разговаривали о маме, но то у одной, то у другой начинали блестеть слёзы и разговор переключался на другие темы.

Впервые не было проблем с деньгами. Если бы он вынужден был работать в этот период, или необходимо было бы выходить из дома по делам – он бы не выдержал. Оля, отчаянная разгильдяйка в жизни, умудрилась даже своей смертью обеспечить им будущее!

Только теперь, по прошествии этих лет он вспоминал свои тщетные попытки искать Ольгу через Интернет; вспоминал, как звонил в больницы, в поисках «молодой женщины без документов»; как бродил по улицам Питера, молясь о её возвращении любой, какой есть – только живой. Каким наивным идиотом он себя чувствовал теперь. Если бы можно было всё вернуть!

Сколько раз, просыпаясь среди ночи, он смотрел на её согнувшуюся над клавиатурой спину, на устремлённый в монитор влюблённый взгляд, и страшно ревновал. Тогда было не понятно, зачем всё это… Тогда он хотел мстить, чтобы напомнить о себе.

Незадолго до её исчезновения (он не мог говорить о ней «мертва»), с ней что-то произошло. Она называла это так: «Моё тело разделилось, и одна моя половина перестала успевать за другой! Я и по улице-то хожу как инвалид: часть меня скачет и попрыгивает, а другая часть волочёт за ней ногу! Самая большая моя мечта сейчас – синхронизироваться!!!» Он считал это очередной блажью, и готовил разговор о разводе. Она же, будто не замечая сгущающиеся над ней тучи, всё глубже уходила в работу. Несколько месяцев они не жили как муж и жена. Он продумывал, как можно следить за ней. Он уже мечтал бросить ей в лицо фотографии, и наблюдать её растерянность, когда враньё «об усталости и работе» больше не будет иметь смысла.

В тот вечер он застал её на кухне. В кружке остыл чай. Оля спала, положив голову на скрещенные руки. Олег присел рядом, и долго смотрел на разметавшиеся взлохмаченные волосы, тонкие пальцы слабеньких рук, худенькие плечи. «Как мне могла придти в голову эта чушь, какой любовник, какой роман, какие отношения на стороне… Ну, надо было дописать книгу – что я взъелся? Пусть её». Оля открыла глаза и улыбнулась: «Представляешь, мою книжку издадут! Я заключила договор, и в случае моей смерти, все права перейдут тебе и дочкам!» Эта была последняя капля: «Что за идиотские мысли лезут тебе в голову, какая к чёрту „смерть“, какие права, какая долбанная страховка!!! Тебе до смерти как до Сахалина»!!! – Он кричал и всё больше распалялся. Она молчала. Слёзы текли по щекам, размывая остатки туши. Руки дрожали. Наконец она собралась с силами, встала и пошла спать.

Не смотрела она на него неделю. В конце-концов, чтобы загладить вину, Олег купил золотое колечко и только тогда она сняла оборону. Он и предположить не мог, что это была последняя неделя перед концом его прошлой жизни. О последнем её разговоре с отцом он вообще узнал через год. Олег и предположить не мог, что всё на столько плохо. Как часто он замечал в последнее время в Ольгиных глазах дьявольский огонёк, когда она глядела на него, или поднимала взгляд от монитора. В её взгляде в такие минуты вообще не было любви. Вообще ничего не отражалось в них, кроме соревновательной злобы. Яркая, целенаправленная ярость иногда полыхала на столько открыто, что Олег боялся своей жены, её состояния и за Олин рассудок.

Папа запомнил тот вечер хорошо: они с Олей были похожи, её переживания ЕМУ более понятны, чем Олегу. Они сидели на кухне. В её руках дымилась неизменная в последнее время чашка кофе. Ольга то и дело ставила кружку на стол, дула на ладони, растирала их, потом опять брала её. «Что ты делаешь? Поставь, пусть остынет», – в их доме кофе был разве что растворимый, теперь приезжая Ольга привозила собой новую пачку, как будто боясь, что закончится источник её сил. Однажды мама отдала начатую пачку соседке. Ольга, приехав, весь вечер металась по квартире в поисках хоть крохи кофе. Тема разговора то и дело возвращалась к кофе. Кофе стало её навязчивой идеей. И это не последняя странность, замеченная родными. Видно было, как вся их девочка истончилась, подобралась, как будто она только и делала, что убегала от кого-то. Кожа стала сероватой и прозрачной. Ольга явно была больна, но чем? Она только морщилась в ответ.

– Оля, что у тебя случилось? – отец считал себя в праве если не вмешиваться в жизнь дочери, то хотя бы знать её проблемы. Не всегда он мог помочь, но она была его гордостью и продолжением, он посвятил ей всего себя, а потом не смог смириться с тем, как быстро она выросла. Ольга понимала это и ей нравилось быть центром хоть чьей то жизни.

Было время, когда издатели просто не замечали Ольгиных романов, на работу бухгалтером (а она закончила хороший экономический вуз) её просто не брали из-за отсутствия опыта (и интереса к профессии в том числе). Тогда казалось, что их с Олегом семья, рухнет, и всё, всё, всё, всё скатится в пропасть не успев начаться. Олю спасало только папино обожание. В его взгляде было столько горького удивления к миру, который не хочет воспринимать его дочь, что Ольга была готова соревноваться даже с судьбой, лишь бы это удивление превозмочь, побороть мир, доказать свою силу.

– Ничего. Ты знаешь, пап, правда, ничего.

– Но ты ведешь себя последнее время так, будто болеешь… или перебеливаешь…

– Нет, – рассмеялась Ольга отцовским страхам: – Не болею. И не перебеливаю. Мне по большому счёту даже жаловаться не на что. Я живу так, как считаю нужным… Я сама свою жизнь создала. Честно говоря, я себя по-другому и не представляю. Я словно иду вверх, нет, скорее несусь со страшной скоростью, а впереди как воплощение мечты – то, что доступно немногим. Ну, как VIP—столики под заказ: нужно знать, куда хочешь; попасть туда вовремя; согласовать все, что нужно, и в конечном итоге занять эти места с чувством победителя! Окружающие видят только финал, но ты знаешь, что лежит за этим внешним триумфом, что он – лишь следствие твоей жизни, открывающей новее горизонты, твоих испытаний – и это-то знание – самая большая награда. Только… я наверное не под рассчитала силы: процесс уже пошел, люди завязаны, финансирование, сроки, – всё, а я с трудом вытаскиваю себя из постели, собираюсь полдня с мыслями, и через час после завтрака, уже с ног валюсь. Самое страшное, что я даже не знаю, будет ли какая прибыль от нашего проекта, как отреагирует народ. С фирмы тоже уходить не хочу: вдруг не окупится книга – я ведь туда вложила всё, что у меня было, и в долг взяла! Но дело даже не в деньгах. Дело в том, что если сейчас не получится, и не будет никакой прибыли, мне всё равно нужно передохнуть, понимаешь? Мне нужен отпуск месяца на два, чтобы восстановиться. Вы с мамой сможете меня перестраховать?

– Конечно, – у отца видимо отлегло от сердца: – Не буду же я смотреть, как сгорает на работе мой ребёнок!

Отец говорил вполне серьёзно. В понятие «ребёнок» он вкладывал глубокое – «кровь от крови» и никогда не использовал это слово как ругательное или уничижительное. Смысл его слова «ребёнок» включал безоговорочную помощь и поддержку. От ребёнка требовалось только сказать: что, когда и как нужно делать, хоть и не всегда было понятно: стоит ли ее жертва того будущего, которое она просит.

Оля ждала его обещания. Она рассказала несколько вариантов возможных действий, как поступить с девочками, чтобы не отрывать их от учёбы, и в то же время не напрягать маму; как объяснить малышкам возможный отъезд родителей, так как Олег всё равно являлся для Оли своего рода отдушиной. Олю беспокоило, не будет ли это накладно для всех; как удобнее поступить.

– Боюсь, что тебе мало будет двух месяцев, скорее уж нужен год, чтобы привести в порядок всё, что ты задумала, – ответил тогда отец. Он считал, что и в случае неудачи она может уйти с должности бухгалтера, тем более, что видел, насколько не по душе Ольге эта профессия. Но она была слишком горда, чтобы зависеть от кого бы то ни было, и отец искренне верил, что проект, выверенный ею с такой тщательностью, всё же принесёт свои плоды.

Всё это отец Ольги рассказал уже после того, как состоялись формальные похороны, но тогда, на третий день, когда нашли искореженную огнём машину, с двумя трупами, только ревность помогала Олегу удержать рассудок. Когда же на опознании он увидел труп чужой женщины в Олиной одежде, все померкло, осталась только яма, голое тело жены, вывернутая неестественно нога, и её лицо, залитое кровью, погружённое в грязь. Его откачивали нашатырём.

***

Трупы в машине были раньше наркоманами. Следователь пришёл к заключению, что Олю возили в багажнике, прежде чем убить. Там нашли кровь, несколько волос и следы подошв на стенках – когда она приходила в себя, пыталась выбраться. Её тело не было найдено, но сомнений в её смерти не оставалось. Скорее всего, она взяла попутчиков, которые ограбили, убили её и закопали где-нибудь в лесу. Смерть признали убийством, но наказать было некого. Олегу вручили свидетельство о смерти жены, и через некоторое время пришла огромная сумма страховки. Потом появился нотариус, показавший бумаги, подтверждающие наследование прав на её книгу «и средства, полученные от издания, реализации и других способов использования содержания рукописи».

Прошло ещё время, прежде чем он начал выходить из квартиры. За девочками приглядывали бабушки. Он не верил, не мог смириться, что она умерла. Раньше, когда они только начинали жить, он находил её в любом районе; с точностью до улицы угадывал, где она есть. Но может привычка, может его непонимание, может рутина семейной жизни, когда постоянно нужно куда-то бежать и чего-то делать, может его неуверенность в себе из-за более высоких заработков жены, стёрли, растворили его способность. Бродя по улицам, он искал то чувство, которое вело его к ней раньше. Искал, но чувствовал только озноб и одиночество. Пару раз он приходил в себя в странных местах после кошмара о ней. И совсем прекратил ночные прогулки, когда очнулся после удара по голове без денег, документов и ключей.

Тогда он до конца осознал, какая ответственность свалилась на него: ему предстояло решить, что же делать с семьёй, состоянием, родными. Так закончилась его сумасшествие по поводу смерти жены и началась простая однобокая жизнь вдового мужчины с детьми и массой молодых и не очень, претенденток на его руку, сердце и собственность.

– ГЛАВА 2 —

Поджимая живот, как раненная собака, волочась грудями по снегу из канавы, из-под мусора, набросанного на неё, ползла женщина. Мысль о дороге – была последней её мыслью. Теперь тело двигалось само, подчиняясь заданной программе. Глаза уже были не нужны, они были ещё открыты, но может теперь их закроет чужая рука.

Последняя мысль впечаталась в остывающие мышцы, в черты лица, в оскал боли и ненависти, поэтому тело ДОЛЖНО БЫЛО ПОЛЗТИ и ползло. За что-то зацепилась нога, но не боль уже мешала, только слабость. Второй ногой тело упёрлось сильнее, скрюченные пальцы вспахали наледь, и ещё десять сантиметров пути было пройдено.

Тело продолжало ползти, а душа уже смотрела последний земной фильм. Вся жизнь проносилась перед глазами, но не постепенно, а вокруг: спереди, сзади, слева и справа, всюду – картины возникали, толпились, и сразу было ясно, где она ошиблась, где была права, что в её жизни самое важное, как она выполнила божественный замысел. В доли секунды уложились годы её побед и поражений. Много, много она сделала правильно, все, что нужно успела…

В идиллию смертного покоя опять вторглась боль. Женщина зашипела, и смутно различила, нет, скорее почувствовала свет фар, полотно дороги и краем зрения – ноги в ботинках. Жива?.. – шелохнулась мысль, отняв последние силы. Опять накрыло болью, судороги скрутили пальцы и желудок и на пересечении сознания и смерти она услышала вопль ужаса. «Помоги…» – были последние её слова. Покой опять поглотил её.

***

«Дёрнул же чёрт отлить!» – думал про себя Яков, сидя в машине, разрывая дрожащими руками истрёпанный лист, попавшийся в кармане. Сигарет в машине не было. Он бросил курить неделю назад. А хорошо, если бы были. Первый испуг уже прошел, но ещё давал себя знать слабостью. С женщинами ему никогда не везло. Последняя, после года совместной жизни за его счёт и в полном довольствии, на предложение создать семью ответила, что он не нужен ей, потому, что без машины и бизнеса он просто ничто, что она мстила мужскому роду, встречаясь с ним, а теперь насытилась местью и он может «быть свободен»… Она отвратительно засмеялась, и он ударил её по лицу – залепил пощёчину, чтобы хоть чуть-чуть сбросить ощущение грязи, но стало только хуже.

А теперь вот, уткнувшись лицом в стылую грязь, на дороге лежал изуродованный труп женщины. Писать больше не хотелось. Он осветил мобильником её голову: страшное месиво из волос и крови. «Действительно «ничто», – думал он о себе, и чувствовал, как по брюкам и дорогим ботинкам стекает тёплая жидкость. «Опять! – последний раз он описался в пятнадцать лет, в летнем лагере, и вожатая, весёлая и красивая девчонка, громко смеялась над ним, пока не пришли другие вожатые и ребята. Он же так и стоял: толстоватый, растерянный в холодных мокрых трусах. Ей сказали уйти, ему – переодеться. На следующий день его забрали домой родители – он не мог там оставаться.

«О чём я думаю! Вот дурак! Надо ехать отсюда, быстро!!! Для неё всё кончено» – Он прекрасно знал, что только мертвый человек падает лицом вниз, но на всякий случай, зачем-то повернул боком голову трупа. Он даже сел в машину, но не поехал, а вернулся, поднял её, прижал к себе, стараясь накрыть как можно больше наготы курткой, бережно положил на задние сиденья. Набрал скорую.

Теперь в его машине полулежала страшная остывающая кукла с размозженной головой – вот потеха! – Он вдавил педаль газа в пол.

Ещё через двадцать минут он передал находку МЧС-овцам, а сам, как свидетель (и частично, подозреваемый) поехал в ближайший участок. На следующий день обвинение с него сняли, так как женщину удалось спасти, «раны и удары она получила за несколько часов до его вмешательства, а сейчас она находится в реанимационном отделении московской городской больницы». Его выпустили, предварительно поискав другие промахи, но ничего кроме подозрительно-воняющих пятен на брюках, не обнаружили. Да это и не удивительно: голая грязная «милашка» с раздробленной головой – не частое зрелище даже на дороге.

Шло время. Врачи боролись за её жизнь. Несколько раз Яков приходил её навестить, но его не пустили. Тогда он стал звонить временами, когда на душе было тяжело или грустно. На всякий случай он оставил телефон лечащему врачу.

Он делал всё это не из жалости, и даже не из интереса к этой женщине – не известно ведь, кто она и как жила. Вообще, он приходил от одиночества, которое так и не стало привычкой. Он, красивый по-своему мужчина, из тех солидных мужчин, которым даже лысина к лицу и весь вид говорит о благонравии и состоятельности, даже не понял, как случилось, что к сорока годам он остался вдруг совершенно один. Приходя в свою комфортную, но совершенно нежилую квартиру, он иногда ловил себя на мысли что ему тошно даже открывать дверь – всё равно его не ждёт никто. В таком настроении он подобрал однажды котёнка, и это было единственное существо, нарушавшее пустоту комнат.

Теперь, когда накатывало ТАКОЕ настроение, он звонил в больницу.

Завистники уже открыто посмеивались: красивый мужик, а в обществе женщин и не увидишь! Может ориентация не в порядке? Тех девушек, которых он знакомил с родителями, очень скоро простывал след, и он устал оправдываться перед мамой за свою неуклюжесть в отношениях. Однажды он даже пробовал встречаться с рокершей, похожей на молодую ведьму, но и она улетучилась с запахом марихуаны в тот вечер, когда он понял, что это за запах.

Настал день, когда раздался звонок и сообщили, что женщина, найденная им, очнулась. Он приехал немедленно. Ему разрешили войти в палату. Но около порога он так разволновался, что не решился подойти близко к постели. Остановился в дверях и даже не заметил, что молоденькие медсёстры одна за другой тихо вышли.

Яков впервые мог разглядеть её. Тоненькая, с желтоватой полупрозрачной кожей, она спала и тихо дышала. У неё было неправильное лицо, большие скулы, большой рот, тощая шея, большая, бритая на лысо, голова. Всё это выглядело не реально, как мистический сюжет о смерти ангела. Глядя сейчас на её подростково-узкие плечи, не возможно было представить, что у неё могла быть другая, прошлая жизнь. Повязки сняли, но корки ссадин и жёлтые пятна синяков напомнили ему о той ночи на дороге. Его стало мутить. Из-за спины он услышал голос врача:

– Ей тридцать с хвостиком, рожала, – давно, правда. Есть вероятность, что повреждены речевые центры – может не говорить. По крайней мере, когда приходит в себя, стонет и произносит нечто нечленораздельное. Скажите, есть у вас хоть какая-то информация, кто она?

– Нет, ничего. Милиция считает, что она могла быть начинающей проституткой. По крайней мере, в базе данных не числится.

– !?.. – брови эскулапа поползли вверх, – странно, что с таким отношением он вообще спас человека!

Врача звали Антон Семёнович. Это был врач старой закалки, медик от рождения. Самая главная его цель – помочь, – была его сущностью, и светилась в его глазах, улыбке, жестах. По сравнению с этим его инстинктом, всё другое меркло.

Оба помолчали. Говорить вдруг стало не о чем, и Яков почувствовал, как его опять охватывает леденящая пустота, как тогда, когда она упала лицом в грязь.

Врач ушёл так же тихо. Яков постоял ещё немного и поехал домой. В тот день он не мог и не хотел работать. По дороге он закупил пива и какую-то компьютерную «стрелялку», врубил её, включил телевизор и музыкальный центр, и, упиваясь шумом и своим безумием, до ночи самозабвенно громил каких-то полулюдей-полумонстров. Когда соседи начали греметь в стены и батареи, он успокоился и уснул.

С тех пор он посылал передачи, даже горячее, иногда, но сам не ездил. Готовила и возила в больницу всё это, за небольшую доплату, его домоправительница – бабка Марья. Она – одинокая старуха, брошенная сыном на произвол судьбы, такой нагрузке была только рада.

– ГЛАВА 3 —

Она очнулась от того, что солнечный луч щекотал лицо. Свет ударил в глаза и больно резанул. Она часто заморгала и зашевелилась на койке. Девушка в белой одежде суетливо подбежала к ней, заулыбалась и что-то быстро стала спрашивать. Очнувшаяся почти ничего не поняла, поэтому предпочла молчать и отвернулась. Девушка выбежала. В углу пустой палаты женщина ощутила чьё-то присутствие, еле уловимое, но какое-то неприятное. Она напрягла зрение, но всё равно никого не увидела. Ей вдруг стало нестерпимо одиноко. Между тем девица вернулась с мужчиной, тоже в белом. Женщина окончательно испугалась и закрыла глаза.

– Кто вы? – спокойный и настойчивый вопрос мужчины заставил её задуматься. Она не ответила, только уже не потому, что хотела дальше любоваться солнцем, а потому, что не знала.

– Как вас зовут?

– Не знаю! – размышление лишило последней силы, и так едва теплившийся в ней. Глаза стали сами собой закрываться; она зашевелилась, чтобы дремота не мешала думать и почувствовала боль: её нога была туго перевязана и болталась на железном штыре. За прутьями кроватной спинки висел противовес. Доктор вытирал пот со лба. Он хотел спросить ещё что-то, но было поздно – лёгкий обморок перешел в сон.

Антон Семёнович шел по коридору в задумчивости: в его практике это был первый случай, когда очнувшись, пациент не поинтересовался, кто он и где он. Может такая пассивность – особенность реакции психики на пережитый стресс? Но главное, пациентка похоже и не задумалась, кто она и где находится – она разволновалась, только когда он задал вопрос. Мысли Антона Семёновича уже несколько недель крутились около этой странной женщины. Теперь вот ещё и память. И тип, что её нашел со странностями, хотя явно не из бедных. В беседе со следователем он спросил, мог ли Яков нанести удары, уехать, а потом вернуться? Но следователь покачал головой: вряд ли такой сюжет возможен, хотя…

Тогда, в палате, когда Яков смотрел на женщину, доктор пытался прочесть, что же он чувствует, но душа того человека, очерствевшая видимо очень давно, не хотела никого допускать близко.

Она опять проснулась, уже смеркалось. Ей от чего-то стало страшно. Остатки опустошающего холода вдруг оживились в теле и поползли к самому сердцу. Руки и челюсти свело, и из последних сил она закричала. В палату прибежали медсёстры и больные, потом пришёл врач.

Её трясло, руки и ноги окоченели, особенно та нога, что была на растяжке. Она даже плакать не могла. Врач попросил принести успокоительного и горячий чай. Через минуту всё было: женщина держала в руках обжигающую кружку и чувствовала, как страх уходит, растворяется в кружке со сладким горячим питьём. Врач участливо смотрел ей в глаза. Постепенно, понимая его вопрос она ответила:

– Я не знаю. Я ничего не помню, кроме утра. И вас, – кружка задрожала в её руках, и врач понял, что она плачет.

На ночь её укутали в несколько одеял, только тогда она чуть согрелась – вероятно, сказывалось переохлаждение. С ней вообще все было непонятно, поэтому Антону Семеновичу просто необходимо было переговорить с Яковом. Встретились они через несколько дней.

***

Мужчины сидели в небольшом уютном баре-ресторане. Разговор не клеился. Оба были на пределе. Даже водка не расслабляла нервы.

Постепенно становилось всё жарче, люди начинали толпиться уже и у стоек, музыка играла громче – вечер спешными темпами катился к своей кульминации. Опьянение обоих мужчин тоже начинало сказываться, но не через расслабление, а через какой-то хищный инстинкт, как будто в баре сейчас решалась не судьба непонятной женщины – найдёныша ночной трассы, а вопрос о том, как выгоднее спустить по бартеру собственные души.

Оба молчали, чтобы не раздражать дуг друга, чокались и пили. В какой-то момент они вообще перестали соображать. Просто чокались и пили. Оба были одинакового возраста, оба добились своего успеха, только у одного была семья и дети и для чего жить, а у другого нет. И тот, другой, был на столько разочарован своими поисками, что давно искал шанс разрушить собственную жизнь к чёртовой матери. В тот злополучный вечер осуществлению его планов помешала эта чёртова, никому не нужная… женщина. «Смерть, уж на что всеядная, а и то, прошла, – побрезговала», – зло думал Яков, вспоминая, своё завещание, оставленное как месть, незадолго до того. В тот вечер он искал повод покончить счёты с его неопределённой, пустой и никчёмной жизнью, а теперь он кусает локти о прошлых потерях, и сидит с этим доктором, у которого всё хорошо, и который, даже пьянея становится только счастливее.

– Давайте к делу, – привычно рявкнул он, втайне надеясь, что собеседник в ответ повысит голос и разговор перейдёт в драку. Но тот только поднял бровь, залихватски откинул назад несуществующий чуб, и шально хохотнул:

– Боремся! – они сцепились «на руках», как бывалые армрестлеры. Вокруг них начал собираться народ. Оба были здоровы, водка дурью бродила в башках, они потели и кряжились. То один, то другой чуть было не заваливал руку противника, страсти накалялись, пиджаки трещали по швам, пока в толпе не послышался писклявый голосок мужичонки, собирающего ставки. Они как по команде поднялись, развернулись в толпу и скомандовали: «Господа, не заслоняйте столик! Займите свои места!» – и видя, как толпа начинает пятиться, стали ржать…

Теперь стены между ними не было. Они смотрели друг другу в глаза – осталось только расставить точки над «i».

– Ты думаешь мне не приходило в голову взять её к себе? Ты думаешь, это так легко? Я даже не знаю, кто она. Может она была проституткой!!!

– Она не была проституткой. Мозги у неё что надо. Никакого ассоциативного мышления – воспоминания стёрты напрочь, а IQ хороший, наука позавидует!

– Кем она могла быть?

– Скорее всего, психологом или экономистом каким-нибудь, или юристом. Она меня на «вы» называет, да и всех в палате, выдержанна, вежлива даже в нестандартных ситуациях. Я недавно наблюдал, как одна медсестра (а Найдёнка ей совсем не нравится – знаешь, бывает такая несовместимость), очень небрежно колола ей укол. Антибиотики сами по себе болезненные, а сестра ещё и придёрнула шприц. Она спокойно выдержала боль, и когда медсестра уже было собралась уходить, тихо, но властно (представляешь, откуда что взялось) спросила: «Зачем вы причиняете мне лишнюю боль?» Та даже растерялась, теперь к ней вообще не подходит. Медсестре я сам, когда увидел, выговорил, а уколы теперь другая делает. Но сам факт! Нет, она проституткой не могла быть. Найденка ведёт себя интеллигентно. А профессия откладывается в словах, движениях, в поведении, наконец! Да!.. Маникюр у неё был хороший, профессиональный – медсёстры говорили, да и судя по всему, за собой она следила. Следов пластических операций нет, а вот спортом занималась регулярно. Может это и спасло?

– Найдёнкой кто её назвал?

– Старушки… – Помолчали. Разговор опять перестал клеиться. Выпили ещё. И доктор решился:

– Я хочу, чтобы ты её взял. Тебе я доверяю, да и возможностей у тебя достаточно… —

«Намек на мое одиночество, или действительно хочет ей помочь?»:

– …

– Она абсолютно ничего не помнит, и активность проявляет только на стимулы.

– Как это?

– Она ни о чём не спрашивает, ничего не просит. Однако с удовольствием читает книги, если принесут; общается, смотрит фотографии, если позовут, может весь день молча просидеть. Она не пытается, или не показывает, что пытается, что-либо вспоминать. Что-то стопорит её сознание. Есть у меня последнее средство. Если оно не поможет, её придётся взять тебе, иначе она оставшуюся жизнь проведёт в психушке.

– Почему в психушке?

– А куда её, без памяти, прошлого и документов?

– Как мне с ней себя вести? Вообще, в качестве кого она будет жить в моей квартире?

– У тебя есть женщина? Постоянная?

– Нет.

– Так вот, теперь будет. Не совсем, правда, женщина (ты их априори презираешь), а ребёнок и друг в одном лице. А та бабушка, что носит в больницу передачи – хорошая нянька, – я с ней разговаривал.

– Бабка Марья?.. Ну, пусть, раз ты всё решил. А если она в меня влюбится?

– …тогда у тебя будет нормальная жена!

– Ты меня знаешь часов шесть, с чего ты взял, что не я её …? – хищно нагнулся к самому столу Яков.

– Нет, ты добрый. Бабы тебя обставляют – это точно, – но вряд ли ты способен избить до полусмерти.

– Почему?

– Умный ты, и живёшь себе в удовольствие – это видно, а с женщинами теряешься¸ тускнеешь. Видимо попалась тебе в своё время преприличнейшая сука! …А скорее всего, просто не там искал…

– А ты? Как искал? Да и нашёл ли? – невесело подмигнул Яков и разговор перетёк в другое русло. Вопрос был решён.

На утро Яков проснулся от телефонного звонка, разбудившего его головную боль. Звонил заместитель – нужно было ехать. Выругался и вызвал такси. В больнице в это время доктор разговаривал с молодым психотерапевтом о возможностях гипноза для восстановления памяти. Сеанс психотерапии назначили на пятницу – через два дня.

Когда она окрепла на столько, что смогла читать и разговаривать с соседками по палате, Антон Семёнович отправил её к психотерапевту. Кабинет психотерапевта – молоденького, совсем мальчика, был завален всякой чепухой – какими-то нелепыми игрушками, бумагами, обрезками и приспособлениями, но в целом был довольно аккуратным, и даже уютным. В кабинете была дверь во второе помещение. Но туда он её не провожал. С первого раза эта дверь бросилась ей в глаза, но она стеснялась спросить, что там, а он не стремился объяснять. Иногда в речи Ивана проскальзывало слово «лаборатория», и женщина, побывавшая в нескольких лабораториях, где сдавала анализы, потеряла к ней всякий интерес. Раз за разом она решала какие-то задачи, чертила какие-то схемы, рассматривала чернильные пятна, заполняла кучу непонятных бланков и отвечала, отвечала, отвечала на вопросы доктора. От этих вопросов она очень уставала, и возвращаясь в палату к тихому часу, засыпала.

С каждым днём она становилась все самостоятельнее. И теперь уже ходила на приём к Ивану Михайловичу в другой корпус сама. Он пообещал ей, что когда она достаточно окрепнет, он проведёт с ней сеанс гипноза. «Что это?» – спросила пациентка. Глаза доктора засияли – видимо он сам свято верил в чудодейственность этой силы: «Вы, как бы живёте в двух мирах. Один вы понимаете, осознаёте, можете контролировать, а другой – то, что скрыто вашей памятью».

– Но я ничего не помню!!!

– Не важно! Всё, что с вами происходило, записано вот здесь, – его указательный палец упёрся ей в лоб, – И мы с вами постепенно, может не за один раз, но найдём ключик к этим записям.

Однажды, возвращаясь с такого занятия, она обратила внимание на невысокого, невзрачного человечка. Его лицо виделось ей не отчётливо! Надя мотнула головой, чтобы снять наваждение, но видение продолжалось: лицо становилось то резче, а то таяло, как бы за белёсой дымкой. Возникало ощущение, что лицо сложено из разных слоёв, которые теперь раскрыли на подобие веера, или как слайды одной фотографии, сдвинутые с места. Дымка тем временем, загустела, оторвалась и исчезла. Только теперь женщина поняла, что стало тише.

Человечек, казалось, не заметил её странности, поэтому она ускорила шаг. Всё это происшествие, оказалось, заняло доли секунды. Она почти привыкла к незримым спутникам людей, в большом количестве шнырявшим по палатам и коридорам отделения, привыкла к молчаливым теням в парке, но это было нечто новое. Если все, кого она видела до этого, делились на живых и мёртвых (бестелесаных), и только живые могли что-либо делать, говорить, передвигать вещи, то теперь этот человечек был и тем и другим! Что с ним и как живёт? – ей стало жалко его, а больше себя. Очень остро в этот момент она осознала, что не знает, к какому из миров принадлежит, а главное, к какому принадлежать хотела бы!

– Тётенька Найдя! – озорной, пронзительный голос мальчугана разнёсся по коридору. – Тётенька, мне папа новую книжку принёс, почитайте мне!!!

Прошел почти год с того дня, как Найдёнка попала в больницу. Все обследования показывали, что женщина здорова. Может быть, она была несколько худощава, несколько слабовата, но, кто знает, какой стресс она перенесла, и кто знает, что было бы с каждым, попади он в такую передрягу. За это время «Найдёныша ночной трассы» осмотрело множество врачей. Её вызывали в кабинет, объясняли, что случай её уникален, и проверяли, проверяли, проверяли… По всей Москве были развешаны её портреты – может кто из знакомых откликнется. Но звонков не было. Между тем внешне психическое состояние пациентки не менялось: она много читала, кое-как одевалась в больничный застиранный халатик, ела за двоих. Больше всего любила играть с малышом – его маму прооперировали, а Найдёнка за ним «присматривала». За ней самой присматривали старушки.

Наконец, после многочисленных обследований, признавших состояние больной «удовлетворительным», назначили сеанс гипноза. Иван Михайлович был необычно торжественен. Он не усадил её за стол, где она обычно «работала с тестами», не предложил место напротив заваленного бумагами, своего рабочего стола. Он провел её к самой двери, за которой скрывал свою «лабораторию», и с гордостью распахнул её. Там оказалась достаточно свободная и очень уютная комната, которая в отличие от рабочего кабинета, была почти пуста, за исключением двух мягких кресел, журнального столика, кушетки да небольшой полки с книгами. Окна украшали роскошные золотисто-кремовые шторы. Сердце Найденки болезненно защемило, глазам стало горячо. За холодным названием «лаборатория» скрывалось домашняя теплота.

Врач предложил сесть в кресло. Потом долго и нудно задавал вопросы, объяснял о памяти, пока ей не стало скучно. Она и не заметила, как он зажёг свечу, и пламя стало последней точкой, которую она видела.

– Как вас зовут?

– Найдёна…

– Как вас звали раньше?

– … Не знаю…

– Поищите ответ в себе, в сердце. Как вас звали раньше, кто вы?

– Я не знаю! Это важно?.. не знаю!.. – она заволновалась, заёрзала в кресле.

– Успокойтесь, что вы видите?

– Свет…, то появляется, то исчезает, – уголки губ стали нервно подёргиваться, лицо приняло болезненное выражение.

– Хорошо… Всё хорошо. Спокойно…

– … – её тело обмякло в кресле. В приглушенном свете свечи её неправильное лицо казалось красивым.

– Давайте вернёмся в тот день, когда вы попали в больницу.

– Да… Было больно. – Она прижала руки к груди, там, где были удары электрошоком, тело выгнулось. Она быстро задышала.– Светло, как светло! Больно… глазам. Тепло, я хочу спать…

– Вернитесь ещё немного назад, на четыре часа.

– Не нужно. Мне страшно там… Я ничего не вижу. Что-то давит… Я хочу выбраться! – она заплакала. – Мне холодно…

– Спокойно… – врач дождался пока пациентка успокоилась. Он наблюдал, как эмоции, то простые и яркие, то скрытые и пугающие отражаются на её лице. Состояние в целом было нормальным. Дыхание в норме. Он продолжил:

– Как вас зовут?

– Я не знаю… Кто я? Кто я?!! – тело вдруг задёргалось, женщина вжалась в кресло, закрыв голову руками, буд-то защищаясь от невидимого удара. – Мне душно… Надо выбраться… отсюда. Выбраться! Вперёд! Ползи же ты! Ползти… – голос перешёл в хриплый шепот, почти свист, тело пациентки напряглось, руки схватили воздух – пальцы побелели, неестественно выгнулись. Тело вывернулось из кресла на пол, и доктор увидел, как от него, к стене ползёт, упираясь локтями и коленом, чуть останавливаясь, невидящее, страшное в своей обречённости существо. Маска смерти завладела лицом, черты заострились.

– Спокойно, спокойно, – вы в кабинете, очнитесь! – уже не говорил, плакал, молодой врач. Но странное движение тела, почти мёртвого, продолжалось. Как запрограммированное, оно ползло и ползло вперёд, волоча ногу. Лицо касавшееся пола, вдруг поднялось вверх, в глазах на долю секунды ожило чувство и голос, чужой, мёртвый голос прошуршал в комнате: «Помоги…» – силы оставили женщину и она упала лицом в ковёр. Только тогда врач понял, что вжался в стену.

В себя странная находка бизнесмена опять приходила в реанимации. Диагноз был: клиническая смерть.

– ГЛАВА 4 —

Очнулась она от того, что солнечный луч щекотал нос…

Неподалёку суетился доктор, и стоило ей открыть глаза, как он засыпал её вопросами. Он спрашивал и спрашивал: что она помнит о гипнозе, как она себя чувствует, всё ли в порядке и прочее, прочее, прочее. Некоторые вопросы он задавал несколько раз, и только потом, когда она заволновалась, доктор рассказал ей о странном сеансе. Ей стало не по себе.

– Ничего страшного. Главное, что человек, оказавший вам помощь, не тот, кто причинил вам все эти неприятности! – в конечном итоге заключил эскулап свои рассуждения, – а вы, девонька, зайдите-ка ко мне, часиков в восемь, поговорить, – закончил он, лукаво улыбаясь.

Кабинетик хирурга был тесноват для четырёх людей, сидевших вокруг стола: врача, с бородкой классического интеллигента, аккуратного хмурого высокого мужчины, маленькой подвижной старушки, и худенькой женщины, с отраставшим ежиком волос. Временами, сидевшие исподтишка разглядывали друг-друга, но задавать вопросы не решались. Разговор с торжественным видом начал доктор:

– Знакомьтесь, пожалуйста, это Яков Сергеевич, который, собственно, и привёз вас к нам. – он многозначительно помолчал:

– А это домоправительница и очень хорошая хозяйка, подкармливавшая вас во время выздоровления. Звать Марией Семёновной.

– Очень приятно. – Улыбнулась женщина, подавая руку старушке, а потом Якову. Руки предательски дрожали. – Мне очень приятно. Я часто о вас слышала, в палате о вас много говорили. Спасибо вам.

Яков впервые слышал её голос. Он наблюдал за ней, стараясь, чтобы никто не заметил. Впервые в нём начинало прорастать какое-то тёплое чувство, которое отметало мысли последних месяцев. Это чувство вытесняло страх, что родители не поймут его поступка, и его всегда строгая мать разочарованно покачает головой, а отец, не говоря ни слова, уйдёт в свой кабинет, плотно прикрыв дверь; страх, что этот тонкий желтоватый цыплёнок может влюбиться в него, а в нём не проснётся ничего в ответ, и вся жизнь его будет исковеркана безответным чувством; он перестал бояться её сумасшествия, и того кошмара ночной трассы. Он понял: перед ним сидит судьба, по-детски стараясь понравиться ему и старушке, чья незримая забота сопровождала месяцы её новой жизни.

Он улыбнулся, она ярко покраснела: «Однако, как много женственности есть в некоторых женщинах. Без памяти, без прошлого, без имени, даже, они умудряются сохранять это потрясающее оружие, которое заставляет таких как он и доктор, защищать и оберегать их до последнего предела»… – Думал он.

– Сегодня необходимо решить несколько очень важных вопросов, определяющих в конечном итоге, всю последовательность лечения и реабилитации. Первый вопрос повестки дня: как нам вас называть, милая леди?

Видно было, что вопрос давно уже мучил женщину, и теперь необходимо было принять решение и поставить точку. В палате много говорили о том, как имя влияет на судьбу, и что должно быть дано от рождения. Своего она не помнила, и старушки, а за ними и все, стали звать её Найдёнкой. Она привыкла, но это имя вызывало в ней неудобство, такое, как бывает от неожиданного резкого сквознячка. Женщина поежилась, и тихо, будто бы принимая какое-то очень сложное решение, ответила:

– Пусть будет, как меня в палате зовут – Найдёнка. – На самом деле, это было действительно сложное решение: до этого момента никто не просил её выбирать. О решениях, об изменениях в её жизни ей просто сообщали. И теперь, оказавшись перед таким элементарным для другого выбором, она очень испугалась, ведь ошибка может быть чревата тем, что она никогда не узнает, кто она и кем была до той ночи.

Но, никто казалось не разделил её беспокойства, и женщина постаралась запрятать его поглубже. Доктор улыбнулся, очень открыто, и светло, постепенно рассеивая сомнения пациентки, да и остальные заулыбались:

– Мы не можем вас так назвать. Это не официальное имя, это от слова «найденный». То есть оно указывает, что вас нашли. Такого имени нет.

– Ну, назовём её Наденькой. Что же мучить её? А как вспомнит, как её зовут, так и скажет. Пусть у неё будет временное имя, пока не вернулось постоянное.

«Временное имя. Имя не навсегда. Умная милая старушка», – Подумала женщина, а в слух сказала:

– Да, буду Наденькой с удовольствием! – и впервые рассмеялась с начала их разговора. Антону Семёновичу всё легче становилось решать, он чувствовал, как важно то, что сейчас происходит для всех присутствующих, он чувствовал себя наделённым властью для созидания (или лечения), не тел, а судеб, или душ Якова, бабки Марьи, и Наденьки. Теперь, когда вопрос имени был решён, можно было перейти к главному:

– Наденька, я говорил вам, что как только снимут гипс, вас обязаны будут перевести в другую клинику. Клинику для душевнобольных. Вы по-своему здоровы, но то, что у вас нет ни памяти, ни документов, заставляет принимать такие меры. Так принято. Понимаете, это закон. Мы старше и опытнее вас и давно уже решаем вопрос о вашей дальнейшей судьбе, – Яков и бабка Марья согласно закивали. Видно было, что доктор с трудом подыскивает слова:

– Но прежде, чем принять решение, необходимо знать вашу позицию…

Надя окончательно перестала понимать, что происходит. Она давно уже смирилась с судьбой, главное, что боли больше почти не было, и мёрзнуть она стала реже. Палата ей нравилась. Она могла читать сказки и другие книги. Как она читала – она и сама не понимала, главное, что в книгах открывалась другая жизнь, иногда смешная и добрая, иногда страшная, как её история, которую ей рассказали в первые же дни, как она очнулась. Теперь рядом сидел мужчина, который нашёл её. Одна женщина говорила, что он описался, когда её увидел – такая она была «жуткая» – так она тогда выразилась, но тут же получила локтем в бок от соседки по койке, и замолчала. Ей говорили, что «душевнобольные» (в палате их называли «психи»), вообще ничем не интересуются, поэтому Наденька даже ждала, когда её переведут в то место, где никому до тебя нет дела. С первых дней в больнице женщина чувствовала себя странно: ей постоянно казалось, что больные всегда и везде рассматривают её, иногда специально, под разным предлогом приходят в палату, даже из других отделений. Пожалуй, их навязчивое внимание было основным неудобством. Но кроме людей, ещё одной причиной было чужое молчаливое присутствие. Остальные пациенты и даже соседки по палате не видели молчаливых этих «гостей». Но Надя не знала, как себя с ними вести. Ей казалось, что эта ненормальность тоже может быть решена врачами, но почему-то молчала о ней. Доктор между тем продолжал:

– Мы решили, вам предложить беспрецедентный эксперимент. Яков Александрович состоятелен, имеет хорошую и тихую дачу, большую квартиру и живёт один. Он выделит вам комнату, а Марья Семеновна будет вас сопровождать на прогулки и по городу.

Лицо Нади вытягивалось в удивлении. Она не понимала, почему эти чужие для неё люди вдруг так участвуют в её судьбе. В отделении она часто слышала, как говорят о ней, что «теперь она не сможет работать, будет всю жизнь обузой», или «ну, настрополится, нянькой может пойти, или дворником». Одна женщина в палате ей предлагала быть нянькой для её ребят, даже деньги хотела платить, но доктор жестко пресёк подобные разговоры. А теперь сам объявляет, что она должна стать обузой для Якова и Марьи Семёновны.

– Я не могу, – сказала она тихо, глядя на всех исподлобья. Лицо теперь сделалось очень бледным. Вообще, её бросало сейчас то в жар, то в холод. Антон Семёнович видел её состояние, и начинал уже волноваться. Нужно было решить всё быстро: психика женщины, как показывала практика, не так вынослива, как её тело.

– Что случилось – теперь в разговор вступил Яков. Надя вздрогнула:

– Я не хочу обременять вас.

– Не волнуйтесь, мы с бабкой Марьей профессиональные одиночки! – улыбнулся Яков, – может хоть вы скрасите пустоту наших бесполезных жизней.

Бабка Марья согласно кивнула.

– ГЛАВА 5 —

Переезд был назначен на ближайшие дни. Наде предстояло много работы: необходимо было пройти контрольное обследование, в том числе и у психиатра, оформить документы, собраться. Доктор объяснил, что она будет жить у Якова, но должна обязательно каждую неделю приходить на приём к нему и психотерапевту. Если что-то не заладится на новом месте – особенно подчеркнул он, – она может вернуться в больницу. Самое главное её занятие – вспоминать. И для этого она обязана (!) приложить все усилия.

Потом они обсудили, что нужно для переезда. По отделению весть разнеслась очень быстро. Начали приносить одежду, дарить подарки. К концу недели у Нади была целая полиэтиленовая сумка вещей и книг. Вечером, перед отъездом в её честь устроили праздник. Собралось всё отделение, вместе с медсёстрами и врачами.

Накрыли нехитрый стол из того, что привёз Яков и принесли из лакомств сами больные. У всех было странное ощущение, не очень внятное, но рождающее смутные ожидания. Праздновали её новое имя, переезд, новоселье новую жизнь, ушедшее прошлое. Когда хлопнула пробка шампанского, Надя чуть не закричала, но сдержалась. Ей было смешно и не по себе от того, что все вот так…

Шампанское ударило в голову. Кто-то принёс музыку. Негромко звучал лёгкий мотив. Молодой человек, совсем ещё мальчик пригласил её танцевать, и под крики одобрения, они не спеша стали переступать в такт музыке. Руки мальчика жгли спину, и чтобы подавить смущение, она рассматривала людей, коридор, нехитрый праздничный стол. Вдруг она увидела невзрачного человечка, за которым наблюдала около двух месяцев назад. Тогда она спрашивала о нём у соседок по палате, пытаясь объяснить своё видение, но оказалось, что он «обычный дурачок», умственно-отсталый, один у матери. Ему должны оперировать ногу, но что-то задерживало операцию. Человечек действительно волочил ногу, часто ходил с костылём. И теперь он шел по коридору, на него опираясь.

Музыка заполняя пространство. Перед Надей все поплыло как в замедленной съемке: лица, бледные больничные стены с простенькими часами, лицо человечка искорёженное гримасой, и потом, как при пробуждении… какой-то шум, грохот, визг. Она развернулась на шум: человечек лежал к ней ногами, и что-то тёмное выползало из-под его головы под стол, в самую тень. Только потом она поняла, что это кровь. Черты лица человечка, искажённые невыносимой мукой, расправлялись. Бесцветные голубые глаза удивленно смотрели в потолок. Мертв – скорее почувствовала, чем поняла Надя. Сзади кто-то испуганно завыл.

Всё объяснилось просто: человечек страдал эпилепсией. Приступы были редкие, чаще всего побуждаемые эмоциональными событиями. Вот и сейчас, он шёл по коридору, когда его вдруг выгнуло, и бросило навзничь. Костыль, прижатый предплечьем, послужил рычагом, направившим его голову на изломанную металлическую спинку стула, непонятно откуда вообще тут взявшегося.

За Надей Яков с Марьей Семеновной приехали вместе. Пока она прощалась с соседями по отделению и медперсоналом, они терпеливо выслушали подробные наставления врача. В машине Наде стало не по себе. Яков грузил в багажник нехитрый скарб своей новой квартирантки, бабка Марья показала, как пристегнуть ремень безопасности. Щелчок багажника напугал Надю окончательно, и она разрыдалась, не в силах ни сдержать слёз, ни остановиться. Бабка Марья по матерински прижала её голову к груди. Яков молча завёл машину. Сквозь слёзы Надя смутно видела, как быстро удаляется серый силуэт больницы. День выдался сырой и пасмурный. Машина не спеша покатила по шумным улицам столицы. Надя подняла голову и оторопела: другой мир, шумный и разноцветный разворачивался перед ней.

Постепенно зрелище за окном поглотило внимание женщины на столько, что она, забывшись, прижалась лицом к самому стеклу. Слёзы высохли, пока она разглядывала разноцветные машины, столбы, плакаты, надписи, людей. Всё было ново. Картинки мелькали перед глазами, и она почувствовала, что ей становится дурно. Чтобы не видеть мельтешения, она закрыла глаза и так ехала до самого дома.

Квартира Якова хоть и не была чудом дизайнерского мастерства, оказалась, однако весьма уютной. После невзрачных больничных стен она произвела на Надю такое впечатление, какое, наверное, было бы у человека, внезапно очутившегося на Луне.

Одна из комнат была приготовлена для неё. Окна выходили на юг и лоджию. Только в этой комнате были цветы, и Наденька поняла, что такое ДОМ. До этого она только читала о чувстве, а теперь оно наполняло её, жгло, поднимало и завораживало одновременно.

Бабка Марья накрывала на стол, а Наденька всё стояла на пороге своего нового жилища и смотрела в комнату. Неизвестно, сколько бы она простояла в дверях, если бы кот не начал тереться о её ноги. Она вздрогнула, смущённо обернулась на своих новых соседей, и прошла внутрь.

После обеда Яков показал остальные комнаты, как пользоваться телевизором и ванной. Надя слушала очень внимательно, стараясь запомнить, но как только было сказано последнее слово, ушла к себе. Через пять минут она уже крепко спала.

Так потянулись дни её новой жизни. Якова почти не было дома, а когда он приходил, Надя, наученная Марией Семёновной, старалась не показываться ему на глаза. Она быстро освоила нехитрые кухонные приборы и принадлежности, разобралась, как работает стиральная машина и вообще бытовая техника. Она всё так же читала сказки и, теперь, книжки, что были в библиотеке Якова; иногда смотрела телевизор. Очень ей нравилось принимать ванну. После обеда они гуляли с Марией Семёновной. Раз в неделю бывали у доктора, ещё раз или два – ездили по музеям или в театр, и Надя постепенно стала чувствовать себя сильнее и увереннее.

Иногда она готовила, чем очень удивляла Якова. Обычно получалось вкусно – невкусное выбрасывалось до его прихода, по настоянию предусмотрительной старушки. Так бы всё и шло, если бы однажды, гуляя с Марьей Семёновной по какому-то очередному скверику, они не набрели бы на маленькую церковь.

– Ты иди, детонька, а я посижу пока, – и бабка села на лавочке с таким видом, что Надя оторопела.

– Мария Семеновна, вы устали? – заволновалась она.

– Да нет. Иди уже. Там хорошо. Мне туда дорога закрыта…

– ?..

Увидав лицо старухи, как-то в момент осунувшееся и помрачневшее, Надя постеснялась спрашивать далее. Она вошла в церковь. Тишина и полумрак поразили её. Кто-то подал платок, и она машинально его повязала. Она уже привыкла к тому, что не знает всех правил, поэтому старалась наблюдать за другими. А тут что-то тянуло её вперёд. Тихонько потрескивали свечи. Несколько человек смотрели на образа. Надя подняла глаза на иконы, и ей почудилось, что они живые, и смотрят на неё и в самое её сердце. У неё перехватило дыхание, в нос ударил запах талого воска и ладана и она тихо опустилась на пол.

Мария Семёновна поняла, что что-то случилось, по тому, как суетились люди, выходящие из церкви. Она добежала до входа, и заглянула внутрь. Но Наденьки там не увидела. Тогда она решилась, и вошла. В нос ударил с детства знакомый, а теперь почти забытый, запах. Когда глаза обвыклись с полумраком, она увидела, углу двух монашенок, что-то взволнованно обсуждающих.

– Что случилось? – она почти кричала, но увидела Надю, и уже спокойнее, хотя дыхание всё ещё перехватывало от волнения:

– Что с тобой, как ты?

– Обморок, – коротко ответила за Надю монашка, что помоложе.

– Матушка… – обратилась к ней другая монахиня, и женщина на минуту отошла. Бабка Марья быстро, но внимательно осмотрела Надю, и только тогда обратила внимание, что вторая монашка совсем древняя. Гораздо старше самой Марьи.

– Душа у её болит, – подытожила монашка, поймав взгляд Марьи, – Твоя тоже не чистая, но ты сама хотела, заслужила так. А её били сильно, до смерти били. Сильная она у тебя. Душа её от тела отошла, а прилипнуть обратно не может. Но… вы с ней родственницы?

– Нет. – Марье впервые стало страшно. Все эти годы она старалась не верить, не помнить, а теперь, ещё более древняя старуха, чем она бередила её раны. Монашка молча отошла, но через секунду вернулась с клочком бумаги:

– Вот, – протянула она бумажку Марье, езжайте-ка по этому адресу. Но не сегодня, а как твоей девке сны соснятся. Да походите на службы, а особо на причастия. И ты ходи – зыркнула старуха на Марью так, что у той ноги подкосились, – тебе это больше чем ей нужно!

Надя уже достаточно очнулась, чтобы слышать разговор. Она переводила взгляд то на бабку Марью, то на старуху-монахиню – что за тайна была в жизни этой весёлой бабки Марии Семёновны? Что за тайна, и о чём говорит с ней эта странная монашка?

Домой они шли молча. Мария Семёновна впервые со дня их знакомства за всю прогулку не проронила ни слова. На её враз осунувшемся и постаревшем лице читалась такая тоска, что Надя не решилась спросить даже о её состоянии. Один раз она попыталась завести разговор на пространные темы, но Мария так на неё зыркнула, что Надя оставила эту затею. Дома Мария Семёновна прибралась наскоро и ушла, оставив Надю в недоумении. На следующий день позвонила Якову, предупредила, что не может прийти. Не было её почти неделю. Теперь и Яков заволновался. И стал волноваться ещё больше, когда Надя рассказала о происшествии в церкви.

– Может проведать её? – задумчиво спросил он у Нади. Это был, наверное, третий раз, когда он обратился к ней. Так как-то у них сложилось, что между ними всегда посредничала Мария Семёновна.

– Хорошо бы. Очень она была странной.

«Обе вы странные. Страннее не придумаешь» – решил про себя Яков, а в слух сказал:

– Я тебя подожду в машине, а ты поднимешься. Если что, звони мне на мобильник. Вот ключи от её квартиры, но сразу не открывай, позвони в дверь сначала… может сама откроет.

До дома Марии Семёновны можно было дойти за двадцать минут. Через пять минут Надя уже звонила в дверь. Мария Семёновна открыла сама. Старуха больше походила на ведьму, чем на знакомую бабку Марью – Надя отшатнулась от неожиданности. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Мария Семеновна тихо, почти шепотом сказала: «Входи». Надя вошла в тесную прихожую.

– Ты одна? – спросила Марья из кухни холодным, неестественным голосом.

– Нет, Яков ждёт в низу, в машине. Мы волновались за вас!..

– Не хочу, чтобы он видел меня такой… Может ты отправишь его, да придёшь? Сил нет одной оставаться!

Надя бегом спустилась вниз, кое-как уговорила удивлённого Якова вернуться домой, объяснив, что Мария Семёновна себя плохо чувствует, и просила её остаться. «Нет, нет, помощи не требуется», – ласково, но настойчиво отправляла она его, – и только тогда до него дошло, как она изменилась.

Они пили чай и молчали. Потом так же молча Мария Семёновна расстелила диван для Нади, и стала расстилать постель себе, готовясь ко сну. У Марии Семёновны была однокомнатная, но довольно уютная квартирка. Диван, кровать стол, комод да телевизор – вот нехитрое добро, что скопила она за свою жизнь. Деньги, что зарабатывала, переводами посылала сыну. Только раз был возврат, а так деньги уходили. Надю всегда удивляло, что старушка с таким упорством шлёт и шлёт деньги человеку, бросившему её одну. Было за полночь, но Наде не спалось. Она тихо ворочалась, пытаясь лечь удобно, но то рука затекала, то шея, а то просто сон не шёл.

– Мария Семёновна, почему вы в церковь не пошли, – спросила она наугад. Ответом было молчание, и Надя, боясь мешать сну старушки, уже повернулась было, удобнее, чтобы ещё раз попытаться уснуть…

– Убийца я, Наденька, – неожиданно прошелестел её голос, растворяясь в шуме проезжающей за окном машины. Но от откровения Надя вжалась в диван:

– Что? Что?!.. Как это… случилось?

Голос был не стройный, Надя поняла, что старушка плачет:

– Да, как? Всё по-житейски… Как? – бабка Марья продолжала всхлипывать, но остановиться уже не могла. Вина, гнездившаяся в её душе как неизлечимый, глубокий и болезненный нарыв, вдруг прорвалась наружу, и теперь всё содержимое его должно было вытечь, прежде чем появится первая возможность обработать рану.

– Знаешь, я ведь была учительницей математики! В школе работала, – Скрипнула кровать. Мария уселась по-девичьи, подтянув к груди колени. Силуэт казался вовсе не старушечьим, и Надя в очередной раз подумала, что Мария точно ведьма. Такая, как у Гоголя. Между тем она продолжала:

– Закончила я педагогический институт здесь, в Москве. Попала по распределению в деревню С** на Алтай. Там и замуж вышла…

Колхоз там был очень большой. Народу тьма. Девки, парни. Гулянья там какие устраивались. Сейчас уже нет такого. У меня сразу ухажёры появились. А я влюбилась, конечно, в председателя. Он женат уже был. Дочка у него большая была, лет двенадцать. Красивый, статный такой мужик, на 15 лет меня старше. Никита его звали. Вышла за него замуж, мне 23 исполнилось.

Если у человека нет Бога в душе, то никакая философия не заставит его быть милосердным. Да и не было тогда такого понятия… Я глупая тогда грех на душу взяла – семью разбила. Жена то в нём души не чаяла. А мне всё нипочём было: все в деревне знали, что она родила, чтобы удержать его. Были они раскулаченными, – их не жалел никто, и ее не пожалели. Может быть нас из-за этого из колхоза и не выперли. Тогда гнали и не за такое.

Ольга черная стала, когда он ушёл. Мать её ох, как она меня проклинала! В райцентр даже написала. А мне всё нипочём… Потом, правда, аукнулось.

Мы расписались. Жена его настырной оказалась: встретит меня на улице и шипит, как кошка: «Ты мою жизнь сгубила, и его погубишь! И поделом! Нечего на чужом горе – то счастье строить!» Потом начала писать на двери проклятья. Мне старухи говорить стали, чтобы я в церковь сходила: не с проста у меня такая любовь бешеная к этому мужику, да я тогда самоуверенная была, «бабьи сплетни» не слушала. Думала, что всё бредни, всё образумится. А у самой меня от женихов отбоя нет: представляешь, семью разбила, мужика из семьи увела, а под окнами ещё женихи ходят!

Скандал, конечно в деревне был. Да уж наверное, лучше бы отправили нас в другой колхоз. Но в районном сельсовете начальство покладистым оказалось и нам дали дом. Мы стали жить, уж год прожили, а она, жена его, всё равно под дверь приходит и сидит. Ночь могла просидеть. В любую погоду так.

В общем, забрали её потом в психушку. Дочку её мать увезла. Нас к ней не допустила. Сами они с северов были. В общем, куда-то её увезла, на севера. Мой же сын сейчас тоже на северах: в Новосибирске. Не пишет мне, вот, слышала, через знакомых, что у меня внуки есть, а живу, как одинокая. Помирать буду, некому воды подать – и Мария Семеновна опять разрыдалась, крепче сжав колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Её седые волосы лохмами торчали в разные стороны, и видно устав плакать, тихо и надрывно всхлипывала, торопясь продолжить рассказ, словно боясь, что Надя уснёт, или прервёт её:

– В общем, прожили мы с Никитой душа в душу года три. Потом у меня родился мёртвый мальчик, за ним девочка, потом ещё девочка – и годика не прожила. Мне и сейчас они снятся. Будто приезжают ко мне, в годах уже. С внучатами. Буд-то я всё хочу прощения у них попросить, да времени нет: то во сне что, то будильник звонит…

Я тогда в Бога не верила. Сама тощая, чёрная стала, как та Ольга (ну, жена первая, Никитина), не знала, куда мне бежать. Тётки постарше подсоветовали к старухе за деревней сходить. А она меня вон гонит, говорит: «Проклятая ты, не могу с тебя это снять. Сама себе долю выбрала, сама и расхлёбывай! Попробуй, может, в церковь походить, покаяться…» А как ходить, я же учительницей работала, а у нас все друг друга знают.

В школе ко мне отношение испортилось. Люди сторониться начали. Поуспокоились, когда Федор родился. Я его тайком крестила, он и выжил. Вроде только стало налаживаться, как Никита мой пить начал. Да напьётся, безумный становится, кричит, что я его жизнь сломала. Бил меня. Всё по лицу норовит, да так, чтобы и не встала… Так мы прожили, Федору десять лет исполнилось, да… Пока Феденька был маленький, я во время Никитиных запоев у подруги ночевала, а как подрос – ему же не объяснишь, – стала дверь запирать, пока у мужа пьяный этот припадок пройдёт. Никита не часто так пил, но если мать Ольгину вспомнит, или Ольгу, или от дочки какую весточку получит – жди беды. На работе он не пил ни разу, меня бил тихо и дома, так что денег у нас хватало, люди молчали. Семья наша жила в достатке. Мне пришлось со школы уйти, когда Федю родила, а потом обратно меня уже не ждали…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.