Сказки Унылой Депрессии
Алексей Лишний

Автор рисунка Айсылу Сибгатуллина

© Алексей Лишний, 2022

ISBN 978-5-0056-8854-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сказка о родине

Обитатели лесов

Вешка запускал плоские камушки в Стройную. Как-то на днях кругляк подпрыгнул семь раз, а вот сегодня больше трёх не выходило. Наверное, всё от злости. Она кипела внутри, смешиваясь с горькой обидой, застилала глаза пеленой.

В отчаянии Вешка выпустил оставшиеся в руках камни одним броском, и те, булькнув, пошли сразу на дно, оставляя круги на воде.

– Расстроился? Не взяли с собой? – раздался вкрадчивый голос откуда-то из-за спины. Вешка, конечно, узнал старика, но всё же протёр пальцами глаза и повернулся на зов. Так и есть, Чур, собственной персоной. Странный этот Чур. Вроде бы и добрый, но иногда казалось, будто дед себе на уме: что-то недоговаривает, скрывает. Взять хотя б возраст: никто не знал, сколько ему лет. Ни родных, ни детей у Чура не было. Когда спрашивали, так отвечал, что он им дедушка – всем и каждому в деревне.

– Тебе-то что? – Насупился Вешка. Своей семьи у Чура нет – вот и лезет вечно в чужие дела. Хотя нельзя так про старших думать. И говорить так нельзя. Потому Вешка добавил: – Да, ты прав. Обидно очень. Всех мужчин старшина взял, а мне сказал, мол, приглядывай за деревней. А что за ней следить? Не убежит. А враги… Так они ещё, может, дней пять к нам идти будут.

– А может, и вовсе стороной пройдут, – предположил Чур, однако его ответ Вешке не понравился.

– Не пройдут. Йоки сам слышал, что враги далеко хотят на север идти, дальше нас ещё.

– Йоки, Йоки… Он говорит много, а знает мало.

– Он слышал в Ковкуле, когда ездил туда за рыбой. Враги с ковкулянами договорились и теперь вместе живут. Враги их дома заняли и ещё строить начали, но на свой лад. Неужели и у нас так же будет?

– Может, будет, а может, и нет. Могут мимо пройти – старшина олениной, мехами откупится. Было так, только давным-давно – даже я плохо помню.

– А сколько тебе лет, Чур?

– И это помню плохо, – улыбнулся старик вечной шутке. Вешка тоже улыбнулся. Спокойнее на душе стало. Понимал ведь, что не взяли его в лес из-за возраста. Внешне крепкий уже, из лука метко стрелял, на охоте отличался, а по летам ещё не мог мужчиной считаться. Ничего. Всего одну зиму переждать осталось – и всё будет, как надо.

Только бы дома ничего не менялось. Вешка, как и все в деревне, не любил перемен.

– Чур, а если воевать станем?

– Какие уж из нас воины? – усмехнулся старик, чертя палкой на воде знаки. – Леса много, земли тоже – поделимся.

– Илма вот был настоящим воином, – напомнил Вешка о далёком предке, который в одиночку хотел за обиду расплатиться со всей Ковкулой и устроил погром в деревне. – Я сказание про него сочиняю. Вчера пробовал передать, как Илма говорил со старшиной ковкулян, требовал ответа за обиду…

– Да крикун он был. Какой уж герой! – не выдержал Чур и бросил палку в воду.

– Тебе откуда знать? Ты ведь не двести лет живёшь.

– Может, двести? Или триста? Я ведь не помню, – отшутился Чур, только Вешка на этот раз не улыбнулся в ответ. Засела внутри горечь за напрасные слова про героя. С детства Вешка мечтал стать сильным, чтоб суметь любого обидчика за пояс заткнуть, пусть даже целую деревню. Или… Или город. Говорят, далеко-далеко за рекой есть такие большие деревни. Городами их называют. На горе стоят, каменными стенами окружены.

А пока даже старик его обижает. Вешка и ответить ничего не может.

Старших уважать надо.

***

Шаман молчал. Глаза его по-прежнему были закрыты, голова мерно покачивалась в такт молитвенному напеву, который он повторял про себя.

Окровавленные руки тянулись вперёд, к символу бога. Но и бог молчал.

Молчали и мужчины, поглядывая на принесённых в жертву оленей. По традиции только часть мяса оставляли у алтаря, остальное забирали себе, чтоб устроить пир. Но, может, на этот раз грозный бог попросит себе всё без остатка. Ведь они пришли к нему за важным советом.

Но берёзовый идол безмолвствовал, грозно глядя глазами-угольками из-под волос-корневищ. В полумраке вечернего леса бог выглядел зловеще. Никто бы не рискнул провести тут ночь, хотя среди мужчин деревни трусов не было.

– О Юмала¹! – выкрикнул шаман и затрясся, потом вслепую пошёл прямо на идола, умело обходя по памяти курганы. —О Юмала!

Он остановился шагах в пяти, опустился на колени и пал ниц.

– Да исполнится твоя воля, – прошептал колдун и поднялся. В глазах – уверенность. Мужчины замерли в ожидании. Сам воздух стал недвижим: ни комары, ни мошкара не могли нарушить плавного течения звуков пророчества. – Будет битва. Враги идут убивать. Они не оставят в живых ни женщин, ни детей. Будет пролито много крови. Ради нашего дома, ради наших богов.

Только когда пророчество сказали до конца, старшина позволил себе дать ответ.

– Мы услышали волю богов. Но мы не воины.

– Укрепим стены вокруг деревни, будем отстреливаться, не подпустим врага близко, – понеслись советы со стороны глав семей.

– Если захватят, отступим в леса – там нас не победить.

– Значит, хотите воевать? – мрачно спросил старшина, поглаживая коротко стриженную бороду. Никогда не приходилось ему командовать войском и убивать людей. Исподлобья смотрел он на берёзового идола. Почему только шаман его слышит? Почему только шаман понимает приказы Юмалы?

– Боги велят нам защищать дом.

– Надо просить помощи в Ерге и Велуни. Вместе дадим отпор.

Старшина перевёл взгляд на шамана. Тот собирал священные камни вокруг алтаря, приказал разделывать тушу телёнка. Вёл себя спокойно, словно не приговорил только что всю деревню к войне. По крайней мере, прежней жизнь больше не будет. А этого так страшатся жители.

Но шаман как будто заранее знал…

– Да, – согласился старшина. – Помощь понадобится. Шаман поедет в Ергу и Велунь. Расскажет о пророчестве и убедит всех, что только вместе нам можно выстоять.

Шаман, услыхав такую весть, резко обернулся, хотел возразить, но сдержался.

– Мне понадобится защитник. По дороге могут напасть звери.

– Мужчины будут заняты. Мы укрепим стены, ворота. Хотя… Найду тебе защитника. Одного из лучших охотников.

***

До Ерги и Велуни решено было отправляться пешком. Идти туда полдня. Не так долго. Всё через лес, тропами, местами заваленными валежником, так что верхом добираться и того не лучше. К тому же шаман лошадей не любил, шарахался от них в сторону и бормотал странные колдовские слова.

Вешка обрадовался, что ему доверили важную задачу. Войне он тоже обрадовался, но старался убедить себя в обратном. Не получалось: в голове так и крутились картинки, как он в одиночку расправится с сотней врагов, посылая стрелы налево и направо, а, когда закончатся, ринется в самую гущу битвы и начнёт топором крушить… Одного за другим, чтоб неповадно было.

Шаман шёл сзади молча. Какой-то грустный шёл. Таким грустным Вешка его сто лет не видел. Обычно колдун садился на завалинке около избы, сказки рассказывал про богов, солнце и звёзды, про духи умерших и врата в загробный мир, куда могли живыми попасть одни лишь шаманы. Страшно становилось до мурашек.

Едва дошли до священного камня, как шаман сказал, что не может дальше – попросил остановку сделать. Вешка набрал орехов, поделился с хворым кудесником.

– Знаешь, откуда взялся священный камень? – полушёпотом, с придыханием спросил шаман, лёжа на траве и глядя в чистое небо.

– Нет. Наверное, боги поставили его сюда, чтоб мы чтили память предков.

– Это был шаман. Он перепутал правила ритуала, и Юмала обратил его в камень. Юмала не любит ленивых и неуклюжих. Шаман должен быть умелым.

– А почему ты болеешь? Попроси Юмалу, и он исцелит тебя, – сказал Вешка, и сам испугался своего вопроса. Конечно, эта мысль давно засела в голове, но говорить вслух…

– Наверное, Юмала наказывает меня…

– За что? – удивился парень. Как можно наказывать шамана?

– Не знаю. Но только дальше тебе придётся идти одному.

Такого поворота событий Вешка не ожидал. Как понять – одному? А кто будет убеждать людей? Шаману поверят, за ним пойдут старшины и главы семей. Но кто послушает юнца?

– Извини, встать даже не могу. Болезнь одолела.

– Я сбегаю в деревню – тебя перенесут в избу.

– Нет, – резко ответил шаман и схватил Вешку за руку. Пальцы сжали запястье мёртвой хваткой. – Нет. Я чувствую, мне недолго осталось. Это всё из-за него.

– Из-за кого?

– Это всё он, Вешка. Я сейчас стану таким же камнем, потому что я нарушил завет. Он… Рогатый… Да вот же, за спиной…

Шаман задыхался. Лицо его покраснело. Вешка достал мех с водой, стал лить больному на голову. Юноша не знал, что делать, и это первое пришло на ум. Вода не помогала. Шаман уже не говорил, а лишь булькал что-то неразборчиво. Струя стекала по переносице, лилась в беззвучно открывающийся рот, на распухший язык.

Вешка не слышал его последних слов, в ушах звучала фраза: «Тебе придётся идти одному».

Одному…

***

– Вешка, куда спешишь? – раздался знакомый голос, когда парень, погружённый в печальные мысли, пробегал вдоль реки.

Опять он. Этот вездесущий старик. Стоит по колено в воде и рыбу ловит. Причём далеко зашёл: видно, брод знает.

– Чур, я правда тороплюсь.

– Нет такого дела, которое подождать не может. Смертушка, например, и спрашивать не станет: занят ты или нет. А меня, значит, ты меньше её уважаешь?

Чур лукаво подмигнул и привычно улыбнулся своей поговорке. Вешка собрался с духом, вспомнил про долг перед старшими и отчитался:

– Война будет, Чур. Я должен сообщить в Ергу и Велунь. Соберём народ, отгоним чужаков.

Чур стал серьёзнее. Маска весёлости сползла с лица.

– Война, говоришь?.. – Вытащил удило на берег и стал поспешно сворачивать. – Ты наверняка говоришь?

– Враг свирепый. От него не жди пощады.

– А как же слова Йоки про мир?

– Это, может, в Ковкуле так было. А на нас войной враги пойдут. Шаману сам Юмала сказал.

Чуру последние слова не понравились: удило закинул под куст, волосы взъерошил и сел у берега.

– Ты чего?

– Плохо это, Вешка.

– Сам знаю.

– Зачем шаман так сказал? То от него и слова не добьёшься, будет наутро дождь или нет. А тут – война! Это ж не шутки. Неужели выгода ему какая от войны?

– Какая ему выгода? – Вешка не знал, как побыстрее отвязаться от старика и продолжить путь. Идти ещё долго, а уж сколько уговаривать людей поверить в угрозу войны… Вон даже Чур не верит. – У камня, сейда, мёртвый лежит. Сам, говорит, камнем стану. Только не стал. Пена изо рта пошла, а потом… Нет шамана больше.

– Тогда я с тобой пойду, – уверенно сказал Чур да так, что и не возразишь. Но возразить хотелось: куда старику угнаться за ним? Только к вечеру и дойдут. – Скажу, что я шаман. Никто ж в лицо не знает.

Вот эту мысль Вешка посчитал здравой. С Чуром поход хотя и будет занудным, но старичок пригодится. Заговорить кого хочешь сможет.

– А если спросят, сколько тебе лет?

– О, тогда придётся отвечать честно. Я ж шаман всё-таки. И в камень не хочу превращаться, – проговорил Чур, изменив голос. Кощунство – смеяться над почившим, да только Вешке хотелось улыбнуться шутке доброго старика. У них всё могло получиться, и дом будет спасён.

– Эй! – раздался неожиданный девчачий голос. – Меня подождите!

Неужели она? Да как?.. Что ей тут делать?

– Стой, Вешка! Я с вами. Батюшка отправил.

В это, конечно, верилось меньше всего. Старшина никогда бы не послал свою дочь куда-то просто так, без цели. Айна, раскрасневшаяся от бега, но всё равно такая… такая красивая, махала им рукой и бежала навстречу.

***

«Айна²… Одно только имя её намекает, что никого другого в жизни быть не может. Одна лишь она. Айна. – Стоило дочке старшины появиться, как мысли о подвигах на войне сами собой улетучились. Стали маленькими, как птички, ведь она – это небо. – Только я ей не нравлюсь».

И птичка – мысль о подвиге – расправила крылья и стала орлом. Айна увидит, как он храбро сражается, увидит в нём мужчину.

Да, пока она не любит, потому что не знает настоящего Вешку. Они редко разговаривали, а наедине были всего раз в жизни. Но он бережно хранил в памяти тот светлый день.

Почти вся деревня собирала ягоды и грибы для праздника Солнца. Айна увлеклась: нашла грибное место и, забыв осторожность, ушла далеко в чащу, где уже не было тропинок. И Вешка тоже увлёкся: наблюдал, как она наклоняется поискать в высокой траве грибы, как падают на лоб и плечи её светлые волосы, блестят от предвкушения желанной добычи глаза – озорные искорки, духи леса, танцуют в их глубине.

Вскоре она его заметила, рассказала, что в погоне за грибами совсем забыла про ягоды. Показала пустой короб и засмеялась. У Вешки же оба короба были пусты. Айна засмеялась снова: около уголков губ появились ямочки, а в глазах продолжали танец духи.

– Мы такие недотёпы: даже ягод собрать не можем. Что скажет бабушка, когда увидит?

– И ещё мы заблудились.

– Точно. Нельзя же так.

Тогда Вешка собрался с духом, отбросил прочь мечтания и доказал ей, что он чего-то стоит. Набрал малины целый короб, даже с горкой. Как получилось, сам не понял. Будто Лиеккиё³ открывал места, где прячется спелая малина и ещё докладывал в короб откуда-то из своих запасов.

Пошёл похвалиться. Айна попросила ей тоже помочь с ягодами и подарила Вешке улыбку. О, ради неё сто коробов бы набрал!

Как она мило просила о помощи. Айна вообще всё делает мило. Не то что Вара, сестра Вешки. Та бы скорчила гримасу и гордо пошла сама собирать, лишь бы доказать, что она не хуже.

Айна совсем не такая вредная.

В довершение всего начался дождь. Девушка завизжала от восторга и страха. Решили спрятаться под широким дубом, переждать, чтоб сильно не промокнуть: лесная сырость опасна. Вешка пробовал докричаться до своих. Его громкое «Ау!» разносилось далеко, и вскоре ему ответили.

Незабываемый был день.

И вот они снова вдвоём. Почему она здесь? Идёт впереди, её волосы развеваются на ветру, подобно парусу торговых судов.

Вдвоём… Нет, не совсем вдвоём.

Старших, конечно, надо уважать. Но если бы Чура здесь не было…

И о чём бы Вешка говорил тогда всю дорогу? У него в жизни ничего интересного-то не случалось, чтоб столько рассказывать. Разве своё сказание об Илме…

Правда, незаконченное оно ещё.

***

Они остановились на поляне. Солнце припекало, по шее стекал пот. Вешка подумал о людях, которые живут в городах. Бедные! У них там даже леса нет, где всегда можно скрыться от жары. Должно быть, эти люди сильно страдают, запертые в каменных домах за каменной стеной.

Немного отдышаться, перекусить – и снова в путь. На удивление, Чуру отдыха и не требовалось. Старик огромными шагами мерил землю, дышал ровно и не выглядел уставшим. Зато Айна, хоть и старалась, но было видно: она еле держится. На поляне прилегла на траву, попросила воды, долго пила, потом молча лежала, глядя в небо и сложив руки на груди. Пыталась восстановить ровное дыхание.

– Помнишь, – решил немного взбодрить её Вешка, – как однажды мы собирали ягоды для праздника Солнца и заблудились? Я часто…

– Какие уж ягоды? – устало подняла глаза на спутника Айна. – Враг нападает, наши будут биться до смерти… А ты – про ягоды!

– Раз человек спрашивает, значит ему это важно, – вмешался Чур. Вешка покраснел от стыда за неудачный вопрос. Наверное, и впрямь, не вовремя начал показывать чувства. – Или считаешь, парень без тебя не знает, что враги идут?

– Перестань, Чур, – Вешка одёрнул старика: тот уже перегнул палку. – Не важно это мне. Я поднять настроение хотел. Дальше побежали?

Беспечным тоном Вешка скрыл разочарование. Чтоб не расплакаться. Он почти мужчина. Он сильный: не должна какая-то девчонка превращать его в тонкую рябину.

– Если это важно, то да. Я помню, – уверенно ответила Айна, поднимаясь и отряхиваясь. – Мы вроде вместе пытались наполнить ягодами твой короб. Дождь нам помешал, да?

– Да-да! Ну и недотёпа ж я был! – Вешка сделал вид, словно удачно пошутил: слишком громко засмеялся в конце. Вот только искусственно. А потом побежал, продолжил путь в Ергу и Велунь.

Повторяя по пути всё те же слова: надо быть сильным.

***

– Ты помнишь такие мелочи, – сказала Айна, когда они поравнялись. Уже не бежали. Оставалось совсем немного до Ерги, а уж до Велуни оттуда рукой подать: мост только перейти. Путь лежал через лес – здесь осторожность нужна. Старики рассказывали, что около Ерги волки водятся. – Как будто ягоды собирать раз в жизни ходил.

Вешка хмыкнул. Конечно, не раз, но разве тогда в ягодах дело было? Может, прямо сейчас признаться ей, а потом – будь что будет. Всё равно война идёт.

Чур шёл далеко впереди – не услышит старик ничего. А ей сказать надо. Вдруг враги убьют – и она не узнает.

– А меня ведь не отец с тобой отправил, – перевела разговор в другое русло Айна.

– Я понял.

– Тогда почему не спрашивал? По-твоему, зачем я здесь?

«Из-за меня», – так и рвалось наружу, но Вешка боялся этих слов. Боялся, что Айна и дружить с ним перестанет, если узнает. Сторониться начнёт. Поэтому он и молчал. Но Айна молчать не могла – она точно хотела что-то сказать.

– Пока Чур не слышит… Я кое-что видела, Вешка. Что-то страшное. Поэтому и нагрубила тебе сегодня. Я боюсь просто.

– Что ты видела? – без особого интереса спросил парень. Конечно, стоило ожидать: она здесь никак не из-за него.

– Вчера к избе шамана подошла лошадь. Сама по себе. Без седока. Зашла в стойло, а потом… А потом…

– Мы почти пришли. Я увидел частокол впереди, – раздался бодрый голос Чура.

– Позже, – оборвала рассказ Айна.

– Почему? Ты не доверяешь Чуру?

– Он… Он странный. Прабабка рассказывала, что Чура давным-давно в лесу нашли. Босого, с бородищей по пояс. Привели в деревню, обогрели, и с тех пор вот живёт. И то не она это помнит, а так в деревне говорили. Кто знает, что он за человек? И человек ли вообще?

Последние слова пришлось говорить шёпотом, потому что старичок мягкой поступью приблизился к спутникам.

***

Малина, тёмно-красная, крупная, без личинок и червяков, привлекала взор и заставляла на неё смотреть, а не вглядываться в то, что происходит в Ерге. Чур советовал не торопиться, а чуть-чуть переждать, проверить, всё ли у них в порядке там.

Вешка даже и вида не подавал, будто пытается рассмотреть что-то вдали. Уселся на кочку и жевал траву. Чур беспокойно оглядывался.

Айна не выдержала и набрала пригоршню ягод. В Ерге, конечно, накормят, но малина так аппетитно выглядела.

– Что же случилось с той лошадью? – неожиданно спросил Чур, так что Айна поперхнулась. Да не мог он слышать! Старик был за сотню шагов от них. Это Вешка рассказал ему, сдал! Но, обернувшись, девушка заметила: парень не меньше удивлён вопросом старика. – Пойми, нам вместе надо решить, что делать дальше. И что говорить в деревне.

– Лошадь превратилась в демона, – спокойно ответила Айна, поняв, что не отвертеться. Но потом придётся прижать Чура к стенке. Когда вернутся домой, она всё расскажет отцу. Надо было б и про демона ему сразу сказать, да боялась шамана упустить. – Огромный, выше человека, и куда сильнее. А на голове рога, как бычьи.

Чур нахмурился. Вешка никогда его таким серьёзным не видал. Добрая улыбка куда-то пропала. Он о чём-то думал.

– Мы не станем говорить об этом в Ерге и Велуни. Ни за что не будем, поняли?

Девушка испуганно кивнула. А Вешка понял одно: теперь и старик тоже не против войны.

***

Вешка едва смежил веки, как тут же его толкнула в бок сестра.

– Вставай, лежебок. Они пришли!

Странная у них семья: Вара на три года его старше, и потому считала себя главной. Да и характером боги её наградили мужским: непокорным, задиристым. Каждый день начинался ссорой, что в деревне стало уже вроде поговорки. Упрямую Вару и в жёны никто не брал, оттого и серчала она всё злей, и гнев свой на Вешку выплёскивала.

Но сейчас не обиделся брат на сестру. Времена пришли суровые: родной человек, каким бы ни был, теперь ближе становился. Ведь чужие на пороге дома.

И они уже пришли.

Отделавшись от духов сна с помощью ушата ледяной воды, Вешка поспешил к ограде. В руке держал охотничий лук. Обидно было: стрелы не успел заготовить. Не знал ведь, что так скоро…

По деревне ещё гуляли предрассветные сумерки – солнце всходило где-то далеко за лесом. Чувствовался лёгкий озноб: зубы стучали, кожа стала как у гуся. Всё от холода и страха неизвестности.

У ворот дозорные что-то рассказывали старшине и главам семей. Сегодня их собралось много – Вешка мог собой гордиться. Засыпая, он как раз только начал мечтать о победе: вот на празднике признают его заслугу, мужчины из Ерги и Велуни восторгаются красотой и силой его речей. Только заснуть ему не дали. И теперь словно вышвырнули в этот холодный враждебный мир, где до победы так далеко.

Лица дозорных встревожены. Старшина пожимал плечами. Велуньский старшина пересчитывал мужчин.

– Это наша земля, – раздался скрипучий голос Колмака, самого уважаемого из стариков. – Здесь жили наши прадеды. Земля поможет нам. Боги защитят от вражеских стрел, а на врагов нашлют проклятье.

Вешка затесался в толпу, искал того, кто бы одолжил ему пару дюжин стрел. Велуньские мужчины пришли с топорами и дубинами – не охотники они.

– Чего колчан пустой? – заметил паренька старшина.

Вешка молчал, опустив голову. Понимает ведь, что не успел – зачем мучает?

– Ладно, сбегай ко мне в избу. Скажи Айне: пусть даст из запаса, что под лавкой. Ты меткий стрелок, Вешка. Тебе много стрел дадим, чтоб зря не пропадали.

Сбегать поговорить с Айной его долго упрашивать не пришлось. Стал протискиваться сквозь нестройные ряды кряжистых воинов из Ерги – вынесло будто волной к забору. И увидел Вешка, почему люди волнуются.

От края леса в сторону деревни шли они. Солнце только-только озарило вершины деревьев, и первые лучи плясали на шлемах и оружии чужаков. Словно блестящее море подступало к частоколу, чтобы смести всё на пути. Впереди шёл с мечом бородатый старик. Само воплощение Ахто, морского бога.

Их слишком много. Одно дело услышать это от дозорных, другое – увидеть.

Неужели всё? Конец?

Никогда больше не будет праздника Солнца, сжигания кокко? Никогда не сидеть у вечернего костра? Не охотиться и не собирать грибы? Не услышать больше трелей соловья и стрекотания цикад?

А главное – никогда не закончить повесть об Илме?

И никогда, никогда, никогда не поймать случайного взгляда Айны?

«Зачем они идут? – спрашивал богов Вешка. – Кто звал их сюда, на мою землю, на землю предков?»

***

В своей долгой жизни Чур повидал многое. Но это поразило в самое сердце. Ясные добрые глаза налились кровью. Он видел, как у дорогих ему людей отрубали уши, руки, как мечи вонзались в животы, а стрелы проходили насквозь через шею, впивались в плечи. Мужчины, сильные, уверенные в себе, стонали от боли, истекая кровью в густой траве. Но их не слышали, топтали ногами и шли дальше через поваленный забор, под которым тоже громоздились тела.

Старшина ещё отбивался, но он тоже не воин.

«На что же я надеялся? На чудо?» – с отчаянием подумал Чур, разрывая ворот рубашки, чтоб дышалось легче.

Шагах в пяти от него лежал убитый. Это Йоки, который говорил, что с врагами можно договориться. В руке он сжимал топор. Лезвие чистое, а обух в крови. Старик любил спорить с Йоки, когда тот начинал завираться и говорил лишнее. Всё, теперь и неважно, кто прав, а кто нет. У смерти одна правда.

Чур не мог больше стоять на месте – он подбежал к убитому и с трудом выдернул топор из мертвой хватки. Сжал ничуть не слабее прежнего и поспешил в гущу сражения. Он будет мстить за друзей, за всех убитых. И за свою ошибку.

Вдруг из-за угла избы выплыла огромная тень. Чур отпрянул назад.

На него смотрел рогатый демон. Кудрявый, широкоплечий, лицо цвета глины как будто окаменело, нос загнут вниз, верхняя губа чуть вздёрнута.

– Стой, старик! Это не твоя битва, – зазвучал голос, обдавший могильным холодом.

И Чур⁴ остановился. Демон прав. Вмешиваться нельзя.

– Зачем ты заставил шамана солгать? – задал вопрос Чур, хотя и так знал ответ. Надо же было занять себя, чтобы не смотреть, как умирают люди.

– Мне хотелось вот этого, – ответил демон, показывая раскрытой ладонью себе за спину. – Давно не было войны. Всё происходило так… Так скучно. А ты хотел сражаться за людей, старик? За эту деревню? Не стоило сил тратить. Эти люди глупы и мрачны. И податливы, как овцы. Мы уничтожим их берёзовых кумиров, заставим молиться нам. Можешь и ты занять среди нас своё скромное место.

– Я подумаю, Велес⁵, я подумаю. Только и ты подумай: когда-нибудь и ваши идолы поплывут вниз по реке.

Вряд ли он напугал демона, но хотелось сказать что-нибудь эдакое напоследок. Чур отвернулся и пошёл прочь с побоища. Надо снова уйти далеко-далеко в леса, уснуть, забыться, чтобы потом начать новую жизнь с новыми людьми.

***

Женщины и дети прятались в подполе, чтобы переждать атаку, а потом выйти к своим или, что хуже, к чужим. Некоторые, правда, помогали мужчинам: бросали камни во врагов, оттаскивали раненых. Айна была среди немногих, и теперь, когда стало ясно: всё, пришёл конец деревне, – настал черёд выбирать. Можно, конечно, остаться на милость врагов, которые или пощадят, разрешат жить бок о бок с ними; или изнасилуют и убьют. В сказаниях враги так и поступали с женщинами.

Айна не желала себе такой участи и решила бежать. Она не видела ни отца, ни брата. С дюжину мужчин ещё стояло на ногах, но враги всё шли и шли по доскам поваленного забора – и конца им не было.

Девушка побежала, обходя стонущих защитников деревни и чужаков. Но на одном её взгляд задержался. Последние сутки они пробыли рядом – Айна успела подружиться с этим странным парнем, и вот он лежит: кровь течёт по щеке из угла рта. Он ещё дышит, грудь тяжело поднимается и вздрагивает.

– Вешка… – позвала она чуть слышно, думая, что он не услышит или не поймёт. Но тот резко открыл глаза, уставился на неё, как на доброго духа.

– Айна, это ты?

– Я, Вешка, я. – Больше она не знала, что сказать. Не умела подбадривать. Да и чем? Врать, что они побеждают? Врать, что он будет жив?

– Айна, я стал героем. Я убил пятерых… Ты видела?

Вешка сам подсказал ей, о чём стоило врать.

– Да, конечно. Ты герой.

– Спасибо. И ещё я… Я ведь всегда любил тебя, Айна. И сейчас люблю. Ты знай. Ты помни.

– Я знаю… И я тебя… Тоже.

– Что тоже? – всполошился Вешка и даже приподнялся на локте, чтобы увидеть лицо Айны. Глаза еле-еле могли различать силуэты, всё расплывалось, кружилось в вихре красок и образов. Сильно тошнило, но он пересилил себя. – Что тоже?

– Тоже… любила.

– Всегда?

– Всегда. И я… Я же помню тот праздник Солнца. Я набрала корзину грибов, а про ягоды забыла. Ты помог мне тогда. Ты…

Мутные глаза Вешки наполнились счастьем. Тело подвело: парень упал на лопатки и теперь мог смотреть лишь в бескрайнее небо.

– У тебя доброе сердце, Айна, – произнёс мягкий голос где-то над головой. Опасаться этого голоса не стоило. – Пойдём, я отведу тебя в безопасное место. Есть одна пещера в лесу…

Она встала и пошла следом. Они оставили деревню позади. За ними бежали ещё женщины, дети, девушки – все, кто боялись неизвестности. Переждать в пещере, посмотреть, как всё обустроится… Спасительный лес близко.

– Чур, ответь мне: для чего всё это? Мы же могли их остановить. Рассказали бы в Ерге про рогатого, и с нами бы никто не пошёл. Там суеверные люди. Они бы испугались. Можно было вообще вернуться домой и отцу рассказать. Битвы бы не было. Все бы остались живы…

– Я хотел попробовать, Айна, – честно признался Чур. – Но я проиграл.

Девушка замедлила ход.

– Как так: попробовать? То есть, ты нами играл, Чур? И тебе… Как тебе теперь жить?

– А кто сказал, что мне вообще до вас есть дело? – огрызнулся Чур, потому что Айна тронула самую больную точку. Девушка остановилась. Шедшие сзади приблизились и встали рядом. Чуру пришлось замелить ход, развернуться и посмотреть в лицо всем им. Тем, чьими жизнями он так неудачно сыграл.

– Ты же не человек, Чур. Кто ты такой? – Вопрос Айны повис в воздухе. Конечно, не человек. Давно пора было догадаться. Особенно вчера, когда он растолковал ей нелепую ошибку в разговоре с Вешкой. Чур подробно описал тот день, будто сам был с ними. Но его там не было!

Бедный Вешка.

Так стыдно было сейчас врать ему, но она знала, что он умрёт. Поэтому и солгала.

Конечно, он хорошим был человеком, только сердце Айны билось ровно, когда она вдруг случайно встречала Вешку всякий раз по пути домой.

***

У костра около ворот сидело пятеро дозорных. Охранять трофеи было не от кого. Но на всякий случай они не спали. Да и не спалось бы после такого…

– Я всё не пойму, Бажен, почему они так ощерились? Другие деревни вроде мирно: земли много, лесов много – давайте вместе… А эти, сволочи… Как дикие спрятались за забором и стреляют.

– Жалко их.

– Ты чего, Бажен? Кого жалко? Ты их чучело берёзовое видел? Вокруг него столько всего было: оружие, камни, одежда. Они ж это всё закапывали! Представь, закапывали!

– Юродивые.

– И то правда. Им бы Перуну почести воздавать, может, ума-разума бы прибавил.

Вскоре спор утих. Назавтра предстояло дальше идти на север. Сколько ещё деревень впереди? Может, другие умнее будут и с миром сдадутся, как в Ковкуле. Или чем севернее, тем неуступчивей народ?

Только у словен⁶ иного выхода не было – надо идти вперёд, осваивать новые земли.

Здесь им нравилось.

Сказка о чести

Бой на бессмысленном посту

К запаху сырости и затхлости можно привыкнуть. Если не выходить на свежий воздух, пропитаешься насквозь.

К самой же сырости привыкнуть сложнее. Будто чьи-то холодные липкие руки обвивают тело и, куда бы ты ни шёл, не отпускают.

Опустившись на кованый сундук, единственное возвышение в подвале, Хэварт в очередной раз принялся растирать замёрзшие ноги. Здесь же, на сундуке, приходилось и спать.

Что ж, ещё немного… Потом можно сделать первую вылазку.

Ещё немного продержаться.

Держался ведь, когда три дня отступали с севера сюда по болотам. А куда было деваться? Сжимаешь кулаки и идёшь. В голове нет и мысли о смерти: когда телу плохо, ему не до метафизики.

Сейчас всё по-другому: он сидит тут в одиночестве. Так и лезут подлые вопросы: а стоило ли?

Конечно, теперь поздно рассуждать. Назад пути нет. А значит, стоило. Окончательно и бесповоротно. Все сомнения – в кучу и на эшафот.

Надо бы проверить, как там, снаружи.

Но сначала – вздремнуть, набраться сил

***

Дневной свет резал глаза. Неужели снаружи всё кончилось? Неужели Они пришли?

Откинув крышку люка, Хэварт выполз на дощатый пол. На всякий случай подправил циновку, чтобы скрыть ход в подвал от случайных взглядов.

За дверью – ни звука. Если гарнизон и жители ещё в городе, вряд ли бы днём на рыночной площади стояла тишина. А если Они уже здесь…

Неуверенно шагая через заваленную старой мебелью комнату, Хэварт подошёл к выходу вплотную. Заглянул в щёлку меж покосившимися досками.

Снаружи никого.

Только ветер поднимает тучи пыли, мешает с сухой листвой и мусором, протяжно стонет.

Хэварт толкнул дверь и выскочил на площадь. На круглой каменной плите торгового ряда сидели голуби, искавшие в расщелинах зёрна и остатки пищи. Две улицы, уходившие в разные стороны, приветствовали человека зёвом распахнутых дверей и окон, пустыми бельевыми верёвками и зловонием помоев на мостовой.

В соседнем доме раздался еле слышный стон.

Хэварт поспешил внутрь. Неужели ловушка? Хотя кто станет устраивать спектакль для последнего воина Маркгарта? Все ушли – можно успокоиться. Просто кто-то тоже решил остаться или… кого-то забыли.

Поднялся по скрипучей лестнице наверх, толкнул полусгнившую дверь. На кровати лежал старик. Глаза уставились в жёлтый потолок, губы шевелились, но лишь стон рвался изнутри.

Из комнаты унесли всё, что составляло ценность, еду тем более. Даже стакана воды не подать. Хотя бы потому, что нет стакана.

«Добить, что ли?» – мелькнуло в голове. Старик всё равно умирал. Мучился. За ним не вернутся – сюда вообще больше никто не вернётся.

А ещё скоро придут Они.

Может, добить его будет даже человечнее. Загнанных лошадей же добивают.

«Только он не лошадь, – принял решение Хэварт. Он подошёл к больному и сжал его ладонь в своей, холодной. – Пусть страдает. Ему воздастся».

Ладонью осторожно прикоснулся к его глазам, попробовал закрыть веки, но лишь ресницы сминались или проходили меж пальцев. Старик упорно смотрел в потолок. Да кто он ему? Не отец же родной, чтоб возиться с ним!

Спустившись, оказался на просторах пустынных улиц. Дико кругом. Дико от непривычной тишины. Закрываешь глаза – и снова она. Открываешь: в окнах зияет пустота, от лавок перед домами с вывесками остались одни остовы, двери распахнуты настежь, скрипят, несмазанные. И лишь нечистоты на мостовой под палящим солнцем напоминают, что здесь когда-то была жизнь. А остался только смрадный запах её прощального аккорда.

Хэварт шёл, больше не оборачиваясь. Иногда шёпот ветра дополняли далёкие глухие стоны.

Тот старик? Эхо его зова отдаётся в ушах? Призрак следует по пятам, пытаясь воззвать к совести? Или? Или сколько ещё здесь таких? Они все оставлены умирать.

Вот он, Маркгарт. Город, откуда все ушли. Город мёртвых.

Значит, теперь это только его город. Только его. Полностью.

А он не сдаст Маркгарт. Город не достанется Им просто так. Он, Хэварт, не сдался, как все.

И город не сдаст.

Под грязным плащом прятался фамильный меч. Больше не опасаясь, Хэварт вытащил его из ножен, взмахнул и сильно, до боли, сжал рукоять. Глаза устремились на высившуюся впереди стену Маркгарта, древнего города-крепости.

***

Поднимаясь по витой лестнице сторожевой башни, он почувствовал, как решимость с каждым шагом таяла во мраке коридора. Ведь всего раз пришлось ему пережить осаду. Это было здесь же, на стенах Маркгарта. И был он, Хэварт, гораздо моложе…

Прятался тогда за выступами, боялся и самого свиста стрел. Хотелось убежать домой от орущих врагов, что отчаянно лезли на стену, от глухих ударов тарана там, внизу. Будто не ворота выламывали, а стучали по вискам, чтобы вскрыть череп. Так хотелось домой: закрыться и спрятаться в шкафу. Шкаф тоже закрыть – так ведь точно не достанут: запоры прочные.

Воспоминания нахлынули внезапно – Хэварт чуть не оступился от головокружения и не полетел вниз.

Отец… Тогда отец остановил его, не дал запятнать честь семьи: схватил за рукав, влепил затрещину и толкнул в самое пекло, где кромсали зазевавшихся на части и не прощали ошибок. Хэварту же казалось: он никогда не простит отца. Зачем нужен будет грёбаный Маркгарт, если его убьют? Неужели отец не понимал? Неужели город значит больше сына?! Мать бы увела, сама спрятала б в шкаф и заперла на все замки… Но Хэварт выжил тогда. Остался, бился, укрывался от ударов и прятался от свиста стрел, но был на стене до конца, до победы.

Потом помирился с отцом. Помнится, зачем-то они напились в тот вечер прямо в караульне с солдатами. Говорят, выпивка укорачивает жизнь, но во время осады казалось: жизни останется ещё минуты на две-три. Так что в честь победы можно было пожертвовать несколькими днями. Наверное, из-за этого и напились.

Да, отец заставил дорожить родным городом. То, ради чего много выстрадал, становится истинной ценностью.

Лестница вывела в одну из караульных комнат. Здесь было сухо. Слабый солнечный свет давал возможность разглядеть в плывущей по воздуху пыли очертания мебели: плотно сколоченный стол и табуретки, навесной буфет и сваленные в углу ящики.

Хэварт вынул щеколду на двери и покинул помещение, отправляясь осматривать стену. Ветер приподнимал полы плаща, лохматил густые чёрные волосы.

Взору открылась дорога на юг. Ещё можно разглядеть последние уходящие вдаль обозы и всадников.

Последние жители города, ставшего теперь призраком.

Есть ещё шанс бежать следом: к ночи догнать.

Только теперь его и там не примут.

Дезертир… Странно. Убежал из армии, которая отступает, – дезертир. Убежал, чтобы в одиночку воевать, – дезертир.

Отец, наверное, в гробу вертится и скрипит зубами от злости.

Пускай себе скрипит.

Это они все дезертиры. Те, кто покинул Маркгарт, испугался, отдал город Им, как мясистую кость голодной собаке. Лишь бы не трогала.

Теперь он один.

Пора готовиться к последней войне. Драться стало уже не так страшно. Главное, не думать о будущем. Делаешь, что должен, и не думаешь. Думать будешь потом, бессонными ночами и долгими часами на дежурстве. Хэварт привык так жить.

Сейчас и терять было нечего.

Кроме города.

Кроме истинной ценности.

***

Хэварт опустил решётку на южных воротах, с трудом запер их тяжёлым бревном и пошёл через опустевший город на противоположную сторону стены. Почувствовал еле уловимый запах болезни в воздухе Маркгарта. То ли оставленный город начал разлагаться, как гниющий труп, то ли брошенные больные умирали мучительной смертью.

К удивлению, у входа в Храм сидел человек с протянутой рукой. У кого он просит милостыню? У мертвецов? Хэварт запустил руку в карман плаща и вытащил горстку монет, среди которых обнаружил и серебро. Лучше б хлебные крошки нашлись… Он нагнулся к полусонному нищему и высыпал содержимое в раскрытую ладонь, сжал её в своей, чтобы деньги не рассыпались, и прошептал на ухо:

– А куда ты с ними пойдёшь?

Нищий поднял затянутые пеленой глаза. Слепой!

В глазах искрилось неведомое счастье. Дрожащими руками он перебирал монеты, считал, пробовал на зуб. Хэварт не стал дожидаться развязки, а пошёл дальше, проклиная себя за неожиданно злую шутку.

На северной стороне стены около ворот также была башня. В ней Хэварт и планировал расположиться в ожидании Их прихода. Двери открыты, как и все двери города. На первом этаже находилась казарма с деревянными остовами нескольких десятков коек, между которыми даже сейчас Хэварт пробирался с трудом. Он прошёл в столовую.

Ничего съестного… Три собаки дрались в углу из-за отходов. Скоро перейдут на мясо, больное и старое человеческое мясо…

Надо хоть чем-то утолить жажду и голод. Хэварт обшарил шкафы и буфеты – нашёл пару сухарей и флягу с вонючим пойлом. Сойдёт на первое время. Хлебнул, поморщился: кажется, выдохшийся эль. Пили такой во время осады Бьёргвина, когда подводы с провизией перехватила местная шайка. Плохо тогда было: животы крутило от голода. Отец приносил лесные ягоды, корешки, да с них только разжигался аппетит.

Теперь вот он один здесь. Наверное, вообще один в целом мире. Люди сюда больше не вернутся, а Они придут всё уничтожить.

Заставил себя глотнуть ещё тошнотворного пойла, чтобы сухари во рту размякли.

Правда, отец говорил, эль не утоляет жажду, а наоборот, сушит глотку.

Поднялся на второй этаж, откуда был выход на крышу. Здесь много маленьких отдельных комнат. Дёрнув за ручку, Хэварт понял, что первая закрыта. Чего там уж прятать? Знали же, что не вернутся, грёбаные скряги! Дёрнул за вторую – подалась со скрипом. Внутри не оказалось окон: кромешная тьма, громкий скрежет и лязг цепей встретили Хэварта.

– Айне тх’эйне хьюн скоа! – зашипела на него темнота охрипшим девичьим голосом.

Пошире распахнув дверь, Хэварт пустил в комнату тусклый свет коридорных окон. На полу, прикованная к кровати, сидела почти нагая девушка. Глаза горели ненавистью, ногти на руках впились в скомканное одеяло, будто оно было плотью мучителя.

– Тихо! Не ругайся – не трону. Ты пленница? – спросил Хэварт, но не дождался ответа. – Сейчас освобожу тебя. Видишь: на столе ключи. Почему ты не брала их?

Он медленно пошёл вперёд, следя за тем, чтобы пленница не бросилась на него. Но она сидела спокойно. Хэварт кинул ей ключи. Девушка повертела их в руке и удивлённо уставилась на мужчину.

– Не умеешь? – с улыбкой спросил Хэварт. Ответа не последовало. Он рискнул подойти ближе, взять ключи и освободить её от ошейника и кандалов. Девушка – а теперь Хэварт понял, что она из эльфов, – не сопротивлялась. Потом стала растирать затёкшие руки.

– Спасибо, – произнесла она с акцентом. – Я есть Алва. Я теперь есть твоя Алва. Не надо меня быть в цепи. Я буду пойти за тобой сама.

– Не надо за мной никуда идти… Хотя что ещё тебе делать?..

– Ничего не есть.

– Значит, будешь помогать мне. Я научу тебя: встанешь по правую сторону ворот, а я останусь здесь. Умрём за город вместе.

– Я была воевала за свой народ. Господин будет дать мне оружие, и я буду умирать за него, но не за чужой город. Господин желать Алва?

Хэварт стоял перед рабыней в недоумении. Желания пропали у него с тех пор, как он узрел долг: умереть, защищая Маркгарт. Больше желания не нужны: надо просто стоять до конца, до последнего.

– Нет, Алва.

Она не проявила никаких признаков разочарования или радости. Приняла как факт.

– Ты умеешь разговаривать по-нашему. Ты, очевидно, умна. Почему ты не знала, как снять ошейник и кандалы? Элементарно вставить ключ и повернуть…

– Что есть ключ?

– Да как вы дома запираете там у себя без ключей? Ну, ключ – вот он, в руке у меня! И вот замок: щёлк-щёлк – и готово, заперто.

Хэварта почему-то раздражала эта нелепость: надо готовиться к обороне, а он стоит, как перед ребёнком малым, и про ключик с замочком рассказывает. Абсолютно ничего не понимающие глаза со страхом смотрели на его гнев. Со страхом и смирением: она сделает всё, пойдёт за ним на край света, хотя он всего лишь взял со стола ключи…

– Мы были заходили к друг другу без ключа. Друг зовёт друга, и друг заходит.

– Ладно, вставай уже. Хватит сидеть! Пойдём со мной, – кивнул Хэварт пленнице и указал на выход. – Но замки на цепях-то ты уж видела: рабов всегда держат в цепях.

– Мой народ не есть рабы, – отвечала гордая эльфийка, поднимаясь с колен, бледной ладонью касаясь шершавой поверхности стены.

– Никто и не говорит, что вы рабы.

– Мой народ не был сдавался. Никто не был сдавался. Это есть позор для мой народа.

– Хочешь сказать, вас учат не сдаваться? Почему же ты сдалась?

– Я есть позор для мой народа. Я была не успела воткнуть в меня нож. Или я была не хотела… Я была струсила. Я есть позор для мой народа… Я буду умирать за мой господина. Только так я могу быть простить от мои боги.

– Вы не знаете замков и ключей, вы не знаете кандалов и ошейников, вы живёте на свободе или не живёте вообще. Я сейчас жалею, что не знал твой народ раньше, Алва. Они, должно быть, чудесные люди. То есть эльфы…

Алва даже не улыбнулась. Не поняла соли юмора.

Шутка была в духе Хэварта: ошибиться и сделать поправку. Других шуток он придумывать не мог.

По крайней мере, если брать в расчёт безобидные шутки.

Потому что сейчас он шутил по-крупному: один бросил вызов целой армии, разрушившей на своём пути десятки городов.

***

Ночь вступала в законные права, сумерки укутали крыши и подбирались к мостовым, когда Хэварт в сопровождении Алвы в последний раз сделал вылазку в город. Он провёл эльфийскую девушку по улицам воспоминаний.

По одной когда-то, ещё пареньком, провожал домой Бенедикт. Она задорно смеялась его чудачествам, огоньки зелёных глаз заставляли совершать невозможное, из кожи вон лезть, лишь бы поддерживать этот блеск. Дорога пролетала незаметно, а обратно он бежал через дворы. Бежал, чтобы не попасться на глаза местной шпане.

Существовало негласное правило: пока парень с девушкой, никто подходить и не смел. Стоило парню остаться одному… И Хэварт бежал, чтобы скорее забраться под одеяло и вспоминать сладостные минуты ушедшего вечера.

Только много позже каждый куст на этой дороге, каждое крыльцо, окно со ставнями и извилистая печная труба на крыше торговца пряниками стали значимыми. Много позже, когда Хэварт гулял здесь в одиночестве… Каждый год принося цветы к двери её навек опустевшего дома.

– А тут вот заветная скамья, – продолжал делиться впечатлениями с эльфийкой. – Мальчишками мы вечерами доходили до неё после игры в мяч. Или в войну… Смотря кто собирался гулять. Вечно все в пене, в мыле, как лошади, уставшие, приходили сюда и мечтали. Делились впечатлениями. Всем, что не могли сказать родителям. После игры под стрёкот цикад… Мы верили в настоящую мужскую дружбу. Гораздо позже, на войне, мы её проверяли на прочность.

Скамья стояла под сенью клёнов и осин напротив огороженного поля. Как островок свободы, за которым снова тянулись вереницы шумных и тесных улиц. Бескрайнее поле, а потом только фиолетово с розовым блеском переливалось небо.

– Господин есть любит свой город, – сказала Алва. – Камни для мой господин есть значат больше люди.

– А мне некого больше любить. Всё осталось здесь. И я здесь хочу остаться.

– Но камни не есть живой. А мой господин есть живой. И я есть живая. Я есть не понимаю мой господин.

– Странно… Мне казалось, эльфы немного другие.

– Я есть позор для мой народа.

– Да-да, помню.

К наступлению ночи они дошли до пенатов Хэварта. Он зажёг факел, найденный в башне, и вошёл под своды старого дома. Некогда было предаваться воспоминаниям и прощаться, но при одной лишь мысли, что всё будет разрушено и вот в последний раз он видит старый дом, в глазах невольно появились слёзы. Здесь почти ничего не тронуто с тех пор, как они с отцом ушли. Вот мамин угол с образами, её вещами и огарком свечи, вот книги отца, инструменты, дальше кровать, печь, посуда, знакомый вид из окна на покосившийся сарай. Всё как раньше. Только он-то вернулся, а отец так и остался там, на болотах.

– Жди здесь! – приказал Хэварт спутнице и полез в погреб за припасами и оружием. Крышка оказалась приоткрытой, а внизу сильно заметны были следы непрошеных гостей.

«Меня искали, – с ехидным злорадством подумал Хэварт. – Только не в том погребе».

Прятаться от солдат у себя дома станет только наивный.

Алва терпеливо ждала возвращения человека, рассматривая деревянные игрушки, расставленные рядком на печке. Глаза эльфийки видели в темноте лучше. Она улыбалась нелепым кривым рожицам фигурок. Снова «камни», только теперь из дерева. Люди всё время хотят оставить после себя что-то каменное, нерушимое. И запереться в этом каменном склепе. Впрочем, их можно понять: они же не бессмертны.

– Этого хватит на пару дней, – проговорил Хэварт, до поясницы высовываясь из погреба и ставя на пол мешок с припасами. – Потом придут Они, а дальше уже всё равно… Умрём вместе с городом.

– Умрём, – без понимания смысла повторила Алва.

– Нет, мы не просто умрём. Мы заберём Их с собой. Как можно больше заберём. Ты обрушишь на врагов град стрел со стены, я опрокину чаны с кипящей смолой. Они не возьмут Маркгарт без потерь.

В глазах Хэварта появился азартный блеск, от которого Алве стало не по себе. Бывший хозяин дома снова скрылся под полом, но вернулся гораздо быстрее. Он достал оружие: кинжалы, луки, связку стрел. Нашёл и с десяток свечей, стопку старых книг.

– Отец любил эти книги, – пояснил Хэварт. – Я должен проникнуться духом предков…

Он попросил Алву нести снедь и свечи – сам же пробовал уместить в руках всё остальное.

Перед самым выходом почувствовал неладное: чей-то сверлящий спину взгляд и шорох на лестнице, ведущей на второй этаж. Хотел обернуться, чтобы рассеять тревогу, но в тишине раздался отчётливый голос:

– Тебе помочь, брат?

Хэварт почувствовал, как холодок на спине сменяется липким потом.

– Верманд?

– Да, Хэварт.

– Что ты тут делаешь, Верманд?

– Просто хочу тебе помочь, брат. Когда тебя не нашли, я сразу понял: ты остался. Умирать остался. Вместе с тем, что тебе было дорого. И я тоже спрятался…

– Зачем? Ты ненавидишь Маркгарт.

– Я любил нашего отца. Как думаешь, что бы он сказал, если б я тебя бросил здесь? Что бы он сказал, если б я бросил Маркгарт? Наши прадеды жили здесь с самого начала. Здесь лежит вся семья: куда мне ещё идти?

– Ты же так молод… – сказал Хэварт, разглядывая худощавую фигуру брата, никак не годную для защитника целого города от полчищ захватчиков.

– Зачем жить, если потерял честь? Она гораздо ценнее жизни…

– Это не твои слова.

– Знаю. Так учил нас отец. Я здесь потому, что я его сын. И твой брат.

– Рад тебя видеть, – стараясь сдерживать слёзы, сказал Хэварт и улыбнулся Верманду. – Пойдём с нами. Мы будем биться до конца.

И шагнул наружу догонять Алву.

***

Хэварт чувствовал стук сердца. Словно само тело вздрагивало после каждого удара. И весь мир разделялся на короткие промежутки времени от одного удара к другому. Мир был пустым. Только тени и неведомый страх, надвигающийся с севера. Коридоры башни походили на темницы. Ещё сегодня здесь, наверное, шум сотен голосов эхом разносился по этажам. И вот люди исчезли. Всё, что они веками созидали здесь, словно умерло. Хэварт абсолютно ничего не почувствовал, даже когда прогулялся с Алвой по знакомым местам, не почувствовал и тепла родного дома. Одни камни, как говорила Алва. Так за что же он хочет умереть?

Прочь, наваждение!

Хэварт запустил руку в волосы и опёрся локтями на один из зубцов, окаймлявших крышу. Свежий предгрозовой ветер остудил голову. С ним пришло ощущение безграничной свободы. Хэварт смотрел на мир с высоты, подобно богам. И мир показался живым: бесконечным и ужасающим. Над головой нависали тучи, закрывая звёзды и луну. Впереди – леса, разделённые надвое широкой дорогой. Оттуда скоро должны прийти Они.

На площадке появился Верманд.

– Она уснула, – сообщил он. Хэварт просил его приглядывать за эльфийкой, Конечно, та обещала быть рабыней, послушной, но нельзя доверять чуждому разуму – у него своя логика даже в понятии о преданности.

Уснула. Хорошо. Наверное, Алва не представляет, с чем придётся столкнуться вскоре, поэтому и может спать. Хэварт решил не тратить на сон последние дни жизни.

– Верманд, по-моему, ветер приносит с собой звуки, – поделился тревогами Хэварт. – Это стоны, Верманд. Мне кажется, они становятся громче. Зовут… Зовут в бреду любимых… Наверное, им очень страшно. Пытаются понять, в чём дело и почему никто не приходит. Но отчего зов стал громче?

– Ты веришь в призраков?

От холодного ветра застучало в висках, уши сдавливало до ноющей боли. И не чувствовалось больше свободы – хотелось спрятаться в уютной башне, прикорнуть рядом с Алвой, почувствовать тепло…

– Верю. Только я боюсь не мёртвых, Верманд. Бояться надо одной лишь тьмы, которая скоро зашевелится на горизонте и приползёт сюда.

– Ты боишься Их?

– Да. Боюсь увидеть малейшее движение там, в темноте, в лесах. У нас ведь нет шансов, Верманд. Ты понимаешь?! Я-то остался здесь умирать. Почему же ты со мной?

Верманд побледнел – это было заметно даже во мгле. Лицо осветилось фосфорическим блеском, выделяющим полупрозрачную бледность.

– Мы сохраним честь предков… Долг заставляет. Отцы завещали охранять город…

– Отец не одобрил бы безумства. Мы смертники. Они с матерью не ради этого растили нас.

– Это дело чести, – твердил своё Верманд. – Мы поставили её выше жизни.

– Да, выше, – отчётливо проговорил Хэварт. – А она для тебя на самом деле выше? Открой душу – хватит обмана.

– Нет, – исподлобья ответил брат. – Для меня это пустой звук. И всегда им был.

– Я знаю. – Хэварт кивнул. Холод пробирался под воротник, цепкими мёртвыми пальцами впиваясь в тело.

– Что значат клеймо лживой клятвы, мучения совести… Взамен жизни?! Не гнить в земле, пусть родной, под руинами… – Верманд в волнении расхаживал взад и вперёд по площадке, широко размахивал руками.

– Вот он ты, – спокойно и холодно заметил Хэварт, цепенея от промозглого ветра.

– Да, это я! Я бы жил в грязи, в пещере, питался бы червями, но жил. – Верманд тревожно всмотрелся в неподвижный ландшафт за стеной. Пока неподвижный. – Только б не умирать. Я боюсь, Хэварт, я боюсь!

– А честь? – стучащими зубами едва проговорил волшебное мужское слово.

– Зачем она мертвецу? Она не поднимет из-под земли. Честь – призрак, а жизнь – это всё! – Верманд замолчал на миг и остановил движение по кругу. – Давай убежим вместе, Хэварт! Ты подумай только, рассуди! Скроемся от всех, сбежим.

Хэварт демонстративно зевнул, хотя челюсти свело. Верманд резко отвернулся.

На свободу! Он пытался спасти старшего брата, показать ценность жизни, да тот не слушал. Хэварт мёртв, давно мёртв. Для родных, для любви, для разума.

Отвернулся и уверенными шагами пошёл, не оборачиваясь.

– Трус! – крикнул вслед Хэварт. – Ты всегда был трусом. Тогда сбежал. Беги и сейчас!

Хэварт умолчал о том, что во время осады и сам сбежал бы, если б не отец. Хотел ведь, тоже мечтал уйти в родной дом, к маме. Может, остановить брата?

Нет. Он ему не отец. Не имеет права учить, что в жизни ценно, а что – пустой звук.

– Прости, брат, – услышал Хэварт откуда-то из темноты. – Прости… И прощай. Я не могу. Просто не могу. Чтобы жить, я готов даже вместе с Ними уничтожить Маркгарт. Я жить хочу. И не я виновен, что город падёт.

Эхо быстрых шагов отдавалось в ушах Хэварта, оставшегося на стене в одиночестве. Скоро смолкло и эхо.

Ушёл.

Хэварт взглянул в пугающую даль. Надо доказать всем, что он сдержит слово. Только кому это – всем? Мысли о родном городе не согревали сердце. Холод дошёл, кажется, до него, сковал ледяным обручем.

Но уходить нельзя.

Сам взывал к чести Верманда, но думал лишь об одном: брат уйдёт – и нахлынет тоска одиночества. Конечно, ещё есть Алва… Но это совсем не то. Она как Маркгарт – тоже под его защитой. Она не спасёт от страхов и призраков. И рядом с ней приходится бороться с желаниями, с тем, что делало его когда-то человеком.

– Предатель! – взвыл Хэварт в исступлении. Одиночество окружало со всех сторон. Упал в изнеможении на пол и стал бить кулаками по холодным камням. Пыль смешалась с кровью на коже разбитых рук. Разум начал возвращаться.

«Я думаю лишь о себе. Брат ещё так молод, ему надо жить, жениться, растить детей. Да он тысячу раз прав! В нём есть жажда жизни. А я как ворчливый старик. Будто кому интересно моё ворчание. Держал брата при себе, на привязи. Это же мой путь. Тупиковый. Путь проигравших. Сразу надо было прогнать Верманда, сразу!»

Хэварт поднялся, осмотрелся. Всё так же тихо. В углу разложено одеяло и стоит кувшин с водой. Не спать, так согреться бы, укрывшись толстым пледом. Хэварт пошёл, отряхнув пыль с ног. Подошёл к краю площадки. Горизонт по-прежнему неподвижен. Леса молчали.

Вдруг сердце Хэварта забилось учащённо. Он почувствовал прикосновение к плечу.

Хэварт развернулся. Глаза сверкали от тревожного ожидания. Перед собой он увидел тень.

Тень подошла вплотную. Хэварт узнал в ней брата.

Верманд вернулся.

«Он не ушёл. Он дорожит честью! Или мной?» – Хэварт похлопал его по плечу, словно утешая.

– Я ведь не предатель! Я всегда был… честным сыном! Отец гордился мной! – вздрагивания заставляли прерывать исповедь. Он вернулся, сломав что-то в себе.

– Ну, перестань, – отвечал Хэварт, довольно улыбаясь кромешной тьме.

Верманд смотрел на брата с надеждой в прослезившихся глазах.

С надеждой, что Хэварт простит, а потом всё-таки отпустит.

Сам.

Но Хэварт молчал. А потом… пошёл дальше дежурить.

«Отпущу его завтра. Он успеет скрыться от Них».

***

Ему стало не по себе. Вглядываясь в одну точку, слушая тишину и ожидая неизбежное, Хэварт словно растворялся в воздухе, сливался с городскими стенами. Безжизненными, покинутыми.

Пора бы и брату подежурить несколько часов в эту ночь, иначе пытку невозможно будет вынести. Хэварт не думал спать, а лишь собраться с мыслями, согреться. Он отправился в караульную, нашёл Алву спящей, а Верманда – читающим при слабом мерцании двух свечей. Те самые отцовские книги, что Хэварт нашёл в погребе.

– Я читал про князя Арцелла, – оторвался от чтения Верманд.

– Да, слышал-слышал, – проговорил Хэварт, вспоминая старые истории как давно забытый сон.

– Он похож на тебя, брат. Он тоже не сдался, когда в его дом ворвались ледовчане. Князь жил гостем в Ледовии, но бился один против всех в чужой стране.

– Вроде бы Арцелл погиб…

– Погиб героем. Вот эти книги мне нравятся. Они помогают. Я осознал: не мы одни с тобой такие – есть ещё… Ими восхищаются.

«На что я обрёк брата? – думал Хэварт, глядя на умное и спокойное лицо. – Они скоро придут, сметут преграды, превратят стены и ворота в пыль, убьют нас всех! Он должен бежать! Верманд молод, ему нужна любовь и тепло домашнего уюта, а не холодные стены Маркгарта. Он не должен погибать, защищая груду старых камней. Я должен отпустить его».

Хэварт стоял в нерешительности, покусывая нижнюю губу. Он смотрел на юношу и почему-то видел его тело, болтающееся на виселице. Выпученные, испуганные глаза, которые до последнего не могли поверить… Поверить в то, что это всё реально. В то, что ужас существует в действительности – не только в страшных сказках. Глаза повешенного кричали: «За что?!»

– Уходи, Верманд, – проговорил Хэварт еле слышно. Это оказалось не так и сложно.

– Что? – будто бы назло переспросил брат.

– Уходи! – Хэварт начал горячиться. – Беги! Тут тебе не место!

– Хэварт, я остаюсь…

– Тебя здесь не должно быть, понимаешь?! Я не Арцелл, не борец. Я – камень! Камень из этой старой стены. Меня положили здесь, когда строили Маркгарт. И я не могу уйти! А ты живой. Беги, пока живой, Верманд!

От криков Хэварта проснулась Алва и уставилась на хозяина. Он в исступлении рычал и надвигался на Верманда, чтобы схватить того за шиворот и вытолкать вниз по лестнице.

– Я не уйду, – спокойно ответил Верманд. – Я не сбегу. Больше не сбегу. Только вместе с тобой.

– Мой господин, – зашептала Алва. – Мне есть страшно, мой господин. Вам нехорошо? Принести воды? Сядьте рядом, мой господин, я буду утешу.

Она смотрела на него снизу вверх и молитвенно сложила ладони.

– Мой дедушка был говорил. Я была в детстве. Дедушка говорил, что далеко-далеко на юге есть королевство, где есть живёт счастливый народ. Мой господин, давайте уйти туда из этот страшного города. Мне есть не нравиться жить здесь. Мне есть не нравиться умирать за этот город. Я не есть хочу, чтобы вы будете умирать за него.

Хэварт не ответил. Он со вздохом прислонился к стене и опустился на пол, скользя спиной по острым краям крошащихся камней. Кулаки сжались, чтобы судорожно сотрясать безответный воздух.

Почему он снова один? Даже среди последних близких. Почему снова один? Никто не хочет помочь, а все лишь отговаривают…

Верманд дотронулся до плеча. Осторожно, словно боясь ответной реакции.

Хэварт отмахнулся и закрыл лицо сжатыми коленями.

– Идите прочь! Куда хотите! Валите отсюда!!!

– Хэварт… – мягко перебил его Верманд и бросил к ногам толстую книгу. – Тут ещё вот это… Отец когда-то рассказывал, что в древности на Маркгарт напало бесчисленное воинство, и город сам смог защитить себя. Отец говорил: в этой книге ответы. Он в молодости украл её из старой библиотеки Маркгарта.

– Ответы? – Раскрасневшееся лицо Хэварта засияло. Книга не была толстым фолиантом – скорее, крупных размеров тетрадь со схемами и записями. Хэварт углубился в чтение, забыв про всё на свете.

– Я есть хочу жить, мой господин, – бормотала эльфийка, сидя на кровати, скрестив руки на груди. – Мой господин, мне есть страшно. Вы не есть в себе, мой господин. Скажите, что будет я делать? И я буду сделать. Но не будет говорите не со мной.

Никто её не слушал.

***

Золотые рыцари!

Когда он только прочёл про них, душа Хэварта воспарила к вершинам счастья.

Появился шанс. Настоящий шанс повернуть ход сражения в свою пользу.

Золотые рыцари!!!

Почему никто о них не помнил и не знал?

Всё могло быть по-другому. Никто не приказал бы гарнизону и жителям покидать Маркгарт и позорно бежать дальше на юг.

Ничего… Раз город может постоять за себя сам, Хэварт сумеет завести механизм и оживить золотых рыцарей. Оживить Маркгарт!

Бегая по коридорам башни в поисках ключа, Хэварт считал каждую уходящую минуту.

Верманда он отправил искать в башню по правую сторону ворот, Алву – дежурить на крышу. Ключ должен находиться в одном из подвалов. Вот только какой башни?

Срубив мечом ветхий замок на двери подвала, Хэварт прошёл внутрь, зажёг факел и стал осматриваться. Видно, в подвале давно не появлялись люди: полотна плотной паутины преграждали дорогу. Разрывая нити клинком, осторожно ступал вперёд, пока не наткнулся на полуразрушенный родник: тонкая струйка воды еле вытекала из вделанной в стену трубки.

«За ключом без орла ты найдёшь сей ключ, – повторил Хэварт недавно выученную фразу из книги. – За ключом без орла… Орёл на гербе Маркгарта летит над рекой. Вода! Ключ за этим ключом!»

Хэварт воткнул меч в стену поверх родника, потом ещё раз. Вода стала течь медленнее, зато новые трещины быстро начали увлажняться.

Вскоре удалось вырвать из стены вместе с целым её куском трубку. В прохладной и мокрой бреши Хэварт на ощупь обнаружил ржавый металлический ящичек. Дрожащими от нетерпения руками он сломал замок, достал свиток, завёрнутый в холщовый мешок.

«Трубка, которую ты вырвал из стены Маркгарта, есть жезл полководца. Золотые рыцари по одному зову твоему явятся защищать город в трудную минуту, чтобы вызволить…»

Он не успел дочитать, как эхом по коридорам прокатился вопль эльфийки.

– Они идут!!!

Схватив заветную трубку, Хэварт бросился наверх.

Теперь он был готов встретиться с врагами лицом к лицу.

***

Он ждал их прихода на площадке крыши башни, гордый и самоуверенный. Рассвет уже занимался, но бессонная ночь никак не отразилась на самочувствии Хэварта. В руках сверкал в блеске зари старинный меч.

Сегодня надо биться как зверь, чтобы не упустить шанс. Сегодня он покажет, что люди не сдались: одно сердце всё ещё бьётся слитно с городом, и сам дух Маркгарта поможет отразить штурм.

Страшный миг, когда горизонт почернел от надвигающейся армии захватчиков, настал. Но теперь Хэварт не боялся. У него в руках – жезл Повелителя золотых рыцарей.

Стоит взмахнуть им, и они явятся, как и в былые времена, защищать древние стены.

Верманд куда-то исчез. Странно даже.

Но Алва здесь. Она стояла сзади, смотрела на растущую тучу вражеской армии и бормотала какие-то слова. Но Хэварт не слушал её. Она ведь ещё не знает.

Надо успокоить дикарку.

– Мы не одни, Алва, не бойся, – выкрикнул Хэварт, оборачиваясь. Алва тут же прекратила бормотать. – Я прочитал в книге о золотых рыцарях. У меня в руках жезл. Он поможет. Защитники явятся исполнить долг.

Хэварту показалось, будто кто-то ещё появился на стене. Он обернулся.

– Я думал, ты не придёшь, брат! – радостно выкрикнул Хэварт, заметив хмурого Верманда. – Я рад, что ты со мной! Сегодня победа будет за нами. Я отыскал жезл!

Алва всполошилась. Она даже не посмотрела на Верманда и снова начала бормотать что-то, звать.

– Мне казалось, ты всё-таки убежишь, – кричал Хэварт против ветра.

– Я не мог уйти, – отвечал Верманд.

– Почему же?

– Я не предатель, понимаешь?

– Понимаю… – Только Хэварт не понимал.

– Я бы плюнул на всё: на город, на свою честь. Лишь одно не может дать мне покоя…

– Так что же?!

– Ты… – ответил Верманд и подошёл вплотную к брату. Тонкие пальцы потянулись к горлу Хэварта. Тот отступил к краю площадки, ноги упёрлись в основание зубца. Он выставил меч вперёд, направив острие в грудь Верманду.

– Давай, убей меня, брат! Или я убью тебя! – Верманд разорвал рубаху, обнажая грудь.

– Уймись, – продолжал кричать Хэварт. – Я нашёл жезл. Мы теперь выстоим. Нам нечего бояться. Золотые рыцари появятся…

– Хватит!!! – завизжала Алва, прикрывая заострённые уши ладонями. – Хватит! Мой господин, я есть уходить. Я есть хочу жить. Простите меня, мой господин, но я есть ухожу от вас. Я буду убегу из города. Я буду убегу на юг.

– Нет, вы все останетесь! – Хэварт перевёл острие клинка на неё. – Вы останетесь! Мы победим, ясно?! Я только взмахну жезлом.

Он с силой тряхнул ржавой трубкой в воздухе в ожидании чуда. Потом ещё раз.

Не было ни скрипа золотых лат, ни топота золотых сапог по лестнице. Не было ничего.

– Сейчас они появятся. Надо подождать, – испуганно проговорил Хэварт. – В книге написано, что они появятся.

– Мой господин, – сказала Алва и протянула Хэварту ту самую тетрадку. – Как вы были читали по этой книге? Там нет слов.

Хэварт взял книгу, пролистал несколько страниц. Абсолютно пустых страниц чистой тетради.

– Но там были надписи, рисунки… Я читал. Может быть, магия города сейчас скрыла их, когда я уже нашёл жезл. Вот и Верманд читал эту книгу, мой брат… Да, он видел.

– Мой господин, – вкрадчиво произнесла Алва. – Не есть никакой Верманда. И никогда не был. Мы здесь были одни. Всегда только одни.

– Но Верманд… – начал оправдываться Хэварт и повернулся к брату. И снова увидел его повешенным. Глаза выпучены, невинно смотрят на убийц. Лучик сознания пробился сквозь пелену к памяти Хэварта и вырвал из неё спрятанный кусок.

Во время осады отец не дал ему убежать, заставил остаться на стене. Но рядом с Вермандом отца не оказалось. Парнишка не выдержал. Он спрятался дома.

Его нашли потом.

Уже после победы.

Отец ничего не мог сделать. Он обещал золотые горы каждому члену городского совета, но тщетно. Им нужно было прилюдно восхвалить героев и наказать отступников.

– Я не предатель, – говорил сейчас Верманд, даже не шевеля вывалившимся изо рта языком. Болтался на верёвке и беззвучно шептал слова оправдания. Но Хэварт слышал его слова.

Мать после этого прожила недолго, чуть больше месяца.

– Я же не предатель. И ты не предатель, брат…

Хэварт схватился за голову, в которую, казалось, воткнули жало тысячи пчёл. Он смотрел на орду захватчиков, плывущую к городу. Они уже почти около ворот.

Слишком поздно куда-то бежать.

– Мой господин, я буду ухожу отсюда. Простите, мой господин. Я была плохой слуга. Я буду искупить моя вину. Я буду помогать вам. Ведь вам сложно сделать этот шаг вперёд.

Алва тихо подошла со спины и сделала то, что должна была сделать.

Они заметили тень, падающую с вершины башни. Они восприняли её как знак доброй воли Судьбы.

Как знак падения очередного города на Их пути к завоеванию мира.

– Я есть позор для мой народ. И мой народ пришёл…

Сказка о науке

Умник Хендрик и все гномы

– Ладно, Хендрик, пора спать. – Отец картинно зевнул и захлопнул книгу. Всё… Долг выполнен. Осталось лишь прочувствовать тоску по ушедшему в никуда дню, собраться с мыслями и… на боковую. Широкоплечий гном заботливо укутал сына шерстяным одеялом и поцеловал в пухлый нос.

– Ещё чуть-чуть, пап! Ну, ещё немного, пожа-а-а-луйста, – взывал молящий голос, безобидный взгляд вкупе с «волшебным» словом.

– Нет. Ты знаешь правила: три страницы. Дальше почитаем завтра, – ледяным тоном прервал нытьё старший. Не терпелось побыть наедине с собой. Он ведь закончил на сегодня дела. Хватит.

– Зачем нужны правила? Они только портят жизнь.

– Мне завтра на работу, Хендрик. Я должен выспаться.

«И ещё выпить», – добавил про себя.

– Зачем эта работа? Я ненавижу её.

– Мы обязаны работать. Иначе, для чего мы здесь? – Отец встал с кровати, погладил в задумчивости бороду. За окном та же бездонная мгла, которая укутывала поселение гномов и днём и ночью. – Да и жить как-то надо.

– А вот я вырасту и уйду с рудников. – Хендрик повернулся на бок, потащив за собой край шерстяного одеяла. – Стану героем, как Отважный Молот Анок.

– Отважный Молот… Знаешь, убивать врагов тоже непросто. Они ж не игрушечные.

– Как это?

– Они живые. Как я, как ты. У них тоже есть братишки, мамы.

– У меня нет мамы.

– Но у тебя есть я.

– Ты не мама.

– Хватит, Хендрик. Я говорю для того, чтобы ты понял: убивать, как этот Анок, может лишь бездушная тварь.

– Анок – тварь?

– Да. Наверное… Вот ты сможешь убить и спокойно жить дальше? Сможешь принять, что их, этих мёртвых, кто-то ждёт?.. Кто-то, в смысле, мама, папа, сёстры, жена…

Хендрик погрузился в размышления. Он ещё никогда не смотрел на деяния Отважного Молота Анока с такой стороны. А папа-гном жалел о сказанном. Сын слишком мал, чтобы говорить ему открыто правду. Надо б ещё сходить поучиться воспитанию к старухе Зельде. Можно, конечно, и к пышненькой Грете, но там, наверное, его голова откажется принимать науку, так как забьётся мыслями о хозяйке…

Гном-отец осклабился, потом попробовал исправить это на добрую улыбку, задул свечу и вышел, прикрыв за собой дверь. Ничего, что сын засыпает с тяжёлыми мыслями. Пускай привыкает. Жизнь – она такая: в ней нельзя привыкать к веселью и радости, а то обленишься.

Его ждала широкая пустая кровать. Холодная, как и всегда. И так же безразлична тьма за окнами: как ни старайся, не увидишь там соседские хибары.

Ещё ждала верная подруга.

Пинта пива, конечно. Хотя бы она не изменяет. В отличие от женщин. Но их можно понять: бабам нужны развлечения, веселье. Им можно и лениться, вечно нежиться в кровати, принимать подарки…

А здесь какое развлечение? Полсотни землянок да хижин, вечная тьма, суета рабочих днём и мертвенная тишь ночью.

Он в мыслях то и дело оправдывал жену. Иногда. Особенно хлебнув пива на пустой желудок. Пенный напиток привычно наполнял рот, стекал по усам к немытой бороде, которая насквозь им пропиталась за долгие годы.

А сын? Почему так грубо сегодня с ним? Пускай думал бы, что станет героем. Ничего плохого. Привыкнет потом. Все привыкают, и он привыкнет. Конечно, слабоват парнишка родился, но закалится ещё. С месяцок работы – поймёт, где настоящее геройство. Это не баб спасать от колдунов, а каждое утро спускаться в шахту и киркой махать до изнеможения, чтоб наутро руки двигаться не могли. А потом снова в руки берёшь инструмент – и долбишь, долбишь её, проклятую…

Конечно, потом вечерами выпивать начнёт. Наверное, каждому мужчине нужны эти минуты перед сном: освободиться от дел, побыть одному и подумать. Почувствовать себя тлеющим огоньком в бездушном мраке.

Жизнь катится в чёртову шахту, день за днём… Скоро одна шахта сменится другой, вечной.

Гном осушил кружку и рухнул на постель, не раздеваясь. Ещё один день прошёл.

И слава богам.

***

– Всё, Хендрик, свободен: смена закончилась! – Начальник в который раз подошёл с замечаниями. Здесь всё равно: день или ночь на улице. Есть огниво – будет свет. Работай хоть сутками. Но начальник даже и не надеялся, что Хендрик останется даже на пару лишних часов. – Сегодня побил собственный рекорд: вдвое ниже нормы. Вдвое!

– Я болен, Зиг…

– Ты вечно болен! – Начальник схватил Хендрика за плечи. – Знаешь, кто по-настоящему болен? Батя твой! Он подняться не может, а ты здоровый и молодой! Возьми себя в руки! Думаешь, я тебя кормить стану, когда отца твоего утянет в бездну Джаггар?!

– Как мне взять себя в руки?! Они дрожат! Что я могу сделать, Зиг? Гляди! Гляди на мои руки. Я кирку еле держу. Я ненавижу работать!!! – Голос Хендрика стал плаксивым. Инструмент упал на свечу и затушил её. Раздались всхлипывания. А потом жестокий свист.

– Ай! Зиг! Ненавижу!

Свист.

– Ай! Хватит! Хватит, Зиг!!!

Свист.

Стон. Всхлипывание. Кашель.

Хендрик почувствовал, как его приобняла сильная рука, услышал запах пива, а потом прикосновение жёстких волос бороды к щеке заставило поёжиться.

– Ты должен стать крепким, Умник, иначе умрёшь. Я забочусь о твоём отце, потому что он мой друг. О тебе никто не позаботится в целом мире. – Шёпот рядом с правым ухом, борода щекочет шею. – Тем более – твои книги.

Молчание. Удаляющиеся звуки шагов. Хендрик остался один в пустой тишине. Поискать кирку, что ли? Броситься вслед за начальником? Или уйти прямо сейчас? Уйти из смрадного застойного болота, где вчера похоже на завтра, а впереди ничего, кроме смерти?

А отец? Друзья?

Они-то, конечно, останутся. Предложи им жизнь хоть в столице, они всё равно останутся. Гномы низки ростом и длиннобороды, потому что их тянет к земле, к предкам, к корням. Гномов тянет Джаггар к себе в недра ещё с самого их появления на свет. Хотя какой тут свет?

Хендрик даже бороду брил. Сначала отец запрещал, морил голодом, но упрямый сын не сдавался.

– Ты бы в шахте так напирал, – сказал тогда отец тощему сыну и бросил чёрствый кусок пирога. – Меня хоть пожалей.

Отец в то время ещё не был болен.

А Хендрик уже тогда жил мечтой. Он и бороду брил, чтобы показать остальным: я не вы и не останусь тут навсегда. Он книги читал по вечерам, пока отец, освободившийся от этой ежедневной обязанности, поглощал уже по две пинты.

– Я уйду с рудников, – признался он однажды, надеясь, что старик поймёт.

– Сын, ты там пропадёшь. Там – океан, а ты – камень. Ты и должен быть камнем.

– Я уйду. Когда-нибудь. И стану великим учёным, как Тонью Светлый.

– Иди проспись…

С тех пор Хендрик понял, что здесь он совсем один.

Тем более сейчас: в пустой шахте, без света, без еды.

***

Старик смотрел на пустые запыленные колбы и вспоминал молодость. И вроде бы совсем недавно с азартом спорили друзья, есть ли способ создать эликсир бессмертия. Вспомнил разгорячённое лицо вечно спокойного Уилла Уиткинса, с пеной у рта доказывающего, что всё в человеке отмирает и этот процесс необратим. Эликсиры же, по его мнению, создают лишь иллюзии, ускоряют работу, но никак не восстанавливают мёртвое. Джейсон Котлби утверждал обратное: если есть в природе сила, умеющая заживлять раны, значит, можно получить её искусственным путём.

Уилл умер от простуды в самом расцвете сил. Джейсон погиб на войне – матери привезли обгоревшее тело. Вот тогда и пригодились эликсиры, но только не эликсиры бессмертия: отвар из полыни, горицвета и тысячелистника.

Много ещё о чём спорили, словно судьбы мира решали. Получение золота из простых металлов, свойства освящённого серебра, сила слова при изготовлении препаратов… Споры ни к чему не вели, но они были… как жизнь: бурлили, заставляли искать, опровергать и думать. Золото и бессмертие, конечно, – предел желаний, но ни того, ни другого не получили тогда. Загубили время, материал, деньги. Правда, так хотелось быть тем, кто откроет заветную формулу, кто своим умом…

Под колбами лежали ветхие тетради. Старик боялся до них дотрагиваться. Нет, не потому что жалко. От пыли можно расчихаться на целый день.

Да… Ни бессмертия, ни золота тогда не получили.

И вот пришла любовь. Или даже не любовь, а понимание: пора заводить семью. Потом выгодный брак, дети, солидная работа. Через несколько лет (сейчас точно и не вспомнишь) уже член городского совета. И ни бессмертия, ни… Хотя нет – золота теперь хватало.

А вот сейчас… Сейчас вообще ничего не нужно. Неплохо бы молодость вернуть, когда всего на свете хочется. Когда есть силы, вера в людей и собственный ум, способный преодолеть любой барьер.

Мальчишка…

Вся эта меланхолия из-за него.

В его глазах старик увидел тот же блеск. Только теперь он стал называть блеск «безумием». Ведь сам сейчас многое понял. Или даже не понял. Пережил. Прожил.

А мальчишка пришёл к ним за знаниями, как сам сказал. Но не знания ему нужны, а рычаг. Эликсир бессмертия! Способ получения золота! То, с помощью чего он сможет управлять миром. Наивный…

И ведь не объяснишь ему. Ну а кто будет слушать старика, когда тот говорит об «истинных ценностях». Старика! Уже одно то, что он старик, говорит: ты потратил жизнь и не придумал эликсир бессмертия.

Хотя иногда кажется, будто жизнь – опыт алхимика: каждый пробует, смешивает чёрную жидкость с белой, добавляет красную, встряхивает, ставит на огонь, выпаривает… А потом понимает: он всё сделал не так, надо начать с нуля и по-другому. И так до тех пор, пока…

Эх, старость не радость. Даже не мудрость. Это болезнь, которую не вылечить.

А Совет ведь не дал мальчишке и шанса подобраться к рычагу ближе.

– Ересь! – возмущался отец Плюм, один из членов Городского совета. – Учить гнома – ересь! Недопустимо! А что потом? Учить гоблинов? Троллей? Открывать школы для упырей?

Старик тогда молчал. Крикливые всегда берут верх в спорах, потому что кричат, а остальные хотят лишь одного: их больше не слышать. Жалко мальчика… Какая разница: гном ты или человек, если есть в глазах искорка.

Раздался настойчивый стук в дверь.

Молчаливые сильны подпольной игрой…

Старик оторвался от созерцания колб и пошёл на стук. Сколько же он пробыл в раздумьях? Время словно поменяло скорость: час теперь не вечность, а два глотка чая.

Молчаливые не показывают на людях силу – они просто делают то, что кажется правильным. Суть не в словах, а в деле. Слово было только в начале, но это было пустое слово.

На пороге стоял мальчишка-гном, запыхавшийся, растрёпанный. За его спиной маячили вдалеке галдящие оборванцы.

– Здравствуйте, магистр Юлиус.

– Вот ты и пришёл… Что ж, заходи, отдохни, сынок. Теперь здесь твой новый дом. – Юлиус почувствовал себя снова молодым, как будто у него действительно появился ещё один сын.

***

– Тебе надо меньше работать. – Магистр деловито сложил руки за спиной замком и ходил из угла в угол, немного нервируя ученика. – У тебя порой не хватает сил понять элементарное. А ради чего ты работаешь? – Магистр достал из кармана потёртый золотой, походивший на кусок глины. – Вот ради него. Говорят, есть формула превращения металла в золото. Никто до сих пор не разгадал. Может быть, ты…

– Учитель, мне не нужно золото. Просто дайте знания.

Голова Хендрика болела. Сегодня он провёл день в вонючем подвале, ремонтируя гнилые трубы, а вчера вечером три подростка привязали его к дубу и кидались желудями, стараясь попасть в нос; позавчера… Какая разница, что было позавчера? И стоит ли того попытка превратить металл в золото?

– Знания, чтобы сделать мир лучше. Правильнее.

Юлиус задумался. Кажется, его заветные мечты юности не прельщали мальчишку-гнома. Безумие в глазах – да, было, но другого рода.

Нет, магистр не жалел, что взял ученика. Но очень трудно смириться с чужим взглядом.

Менять мир… Не стать во главе мира, а поменять его так, чтобы стало не нужно быть главным. Юлиус пробовал понять. Пробовал, но не мог. Чему учить юного гнома?

Казалось, Хендрик просил невозможного. Как научить менять мир?

– Чего же ты хочешь?

– О чём говорится в этих книгах? – Хендрик показал на книжный стеллаж, в подборе книг достойный лучших домов столицы. – Куда сейчас движется наука?

– Как всегда – к улучшению жизни. Люди хотят, чтобы труд стал легче, а отдых приятнее. Тебе ли не знать?

– Моего отца сгубил адский труд. Так жить нельзя, магистр.

– Хендрик, Хендрик… – Юлиус вытащил толстенный том с нижней полки. – Вот. Начнём с него. Фундаментальный труд по удобным приспособлениям. Потом перейдём к самому важному, к «волшебству», как его многие называют, но, по сути, оно лишь тень волшебства. Сила, которая окружает нас и которую можно укротить. Тогда человек может вообще ничего не делать… – Магистр нажал на педаль, и в комнате заработала миниатюрная мельница, перегоняющая застывший воздух из одного угла в другой. – Да, как раз примерно так.

***

– Пора спать, Хендрик! – Слабый голос учителя раздался откуда-то сверху. Зачитавшийся гном вздрогнул от неожиданности. – Тебе на работу с утра. Снова не выспишься.

Гном пролистал оставшиеся страницы. Всё понятно: ничего нового, одни отсылки к другим авторам, пустые разговоры – ну этого Флавия Борглота! Книг осталось ещё на вечность: две полки да сундук. Наверное, сам магистр Юлиус не читал здесь абсолютно всё: каждую страницу в деталях.

Хендрик протёр глаза, потянулся и побрёл к кровати.

– Хорошо мы с тобой придумали! – Старик усмехнулся, осторожно выключая «лампу»: большой круглый шар, сияние которого без запаха гари наполняло комнату светом. – Вот предтеча истинной магии. Свет только начало. Я верю в тебя, Хендрик. Ты сам как свет для нашего мира.

– Без вас, магистр, я так и остался бы в невежестве… – из своего угла ответил гном, словно повторял заученную фразу. Но Юлиуса даже это заставило улыбнуться.

– Свет только начало. Подумай, эта сила сможет двигать горы и осушать моря.

– Двигать горы? – В голосе Хендрика появился живой интерес. – Это было бы здорово. Надо подумать…

И в кромешной тьме он начал думать. Темнота возвращала Хендрика домой. Во тьме никогда не понимаешь: где ты и что тебя окружает, а в горных рудниках царила вечная мгла. Даже «лампы» там мало что исправят.

Пришла странная ностальгия. Отец, читающий сказки перед сном. Отважный Молот Анок. Неужели когда-то хотелось быть похожим на него? Быть тупой силой, без разбора крушащей врагов. Но что значит «враг»?

Вспомнился Зиг. Злость на него давно прошла. Скорее наоборот: теперь Зиг казался идеалом. Вырасти в гномьих шахтах и не сломаться, помогать другим, вытаскивать из ямы…

И снова в памяти всплыл образ отца. Больной, еле ноги переставляет по комнате, словно младенец. Наверное, Зиг приносит ему еды… Сам он просто должен был уйти. Да, так и надо думать!

Но отец… Есть ли цель в бесконечном мучении? Разве жизнь дана, чтобы её просто пережить, поливая вечерним пивом? Спуститься с утра с заветной киркой в шахту, долбить до потери сил, мечтая об одном: прийти домой и завалиться спать. Спать! Не лучше ли уснуть навсегда, чтобы не спускаться больше с утра в шахту?

Так попросту нельзя!

Но если некуда деваться?

Можно же что-то сделать. Что-то! И больше не думать, будто твоя жизнь – уже начало мучений у Джаггара на самом дне.

Идеи зарождались в голове, сначала сопротивляясь, сражаясь с воспоминаниями. Но всё-таки шли. Нет, не зря он обучается у старого алхимика…

***

Каррах знал его ещё малышом. Глупым таким, клянчившим у отца деньги на конфеты. «Сладкое развивает мозги», – любил говорить гном-работяга. Каррах смеялся: зачем гномам мозги? Когда киркой крошишь камень, всё равно все растрясёшь.

И вот Хендрик вернулся. Его отец уже не разговаривал два года, походил на овощ: молчит, спит, ест, пьёт. Правда, пьёт теперь только воду. Хендрик же бросил его, смылся, руки боялся пачкать, подтирая за ним.

Теперь, видите ли, вернулся. Конечно уж, не к отцу.

Каррах вспомнил заветную встречу. Гномы угрюмо смотрели на отщепенца, пока он с натянутой улыбкой что-то плёл о новшествах. Новшествах!

Думает, прибыл из столицы, так всё, очень умный. Умник. Кто поумнее сразу ведь пронюхали гнилую суть: не зря же такое прозвище дали.

Новшества! Кому нужны эти новшества? Родился, так продолжай дело отцов и дедов, дело их жизни. Уважать надо предков, а не позорить род. Отец Умника, бедолага, хоть не видит, как сын с катушек едет.

Сначала забросил работу, где-то шлялся по столицам и вот вернулся. Мол, сказал, завтра всех удивит. Ага, удивит: норму, что ли, выполнит наконец?

Каррах, как и все гномы, ждал возможности посмеяться над изгоем. Ну родился ты больным – признай и терпи. Зачем остальных заражать?

Утром Каррах пошёл в шахту с приподнятым настроением. Хендрик ещё не показывался.

– Ну что, ребят, поехали? – Каррах перекинул кирку через плечо и направился к рабочему месту. Раздалось привычное постукивание. Гномы последовали его примеру. Мысли привычно сосредоточились на одном: что приготовят женщины на обед? Вчера была рыба. Довольно сухая и пресная, будто и не рыба вовсе, а ломоть чёрствой булки. Пожаловаться бы, да стыдно.

Его размышления прервал громкий рёв и стук. Гномы оборачивались на звук и видели Хендрика. В руке тот держал диковинный предмет, не похожий ни на что. Оно с силой впивалось в камень, кроша его почище любой кирки. Каррах читал на лице Умника торжество. Но это было такое торжество, как и раньше, у малыша, который выпросил у отца монетки на кулёк сладостей.

Джаггар бы забрал этого ребёнка!

За обедом никто не сел рядом с Умником. Тот бы поглощал тушёную свинину в одиночестве, если б не один дотошный начальник, которому захотелось разузнать про новое «чудо» – дробилку. Так уже успели окрестить изобретение гномы.

– Кому невмоготу самому бабу ублажить, пусть дробилкой пользуется, – пошутил седой гном, казалось, работавший в шахте с самого её появления. За словом он в карман никогда не лез. Шутка быстро разошлась по сухой пещере-столовой.

– Мы ещё киркой махать не разучились.

– Подлецы вечно придумают что-нибудь, лишь бы не горбатиться, – раздавались недовольные реплики.

Каррах улыбался, глядя на пунцового от стыда Хендрика. Что, съел, да, Умник? Умник…

Начальник ещё пытался выведать секреты, но Хендрик отвечал односложно. Видно, дошло до него наконец.

– Мужи воюют мечом и топором, а трусы – луком со стрелами. – Чересчур буйный гном подключился к общей кутерьме и даже достал из-под стола старый топор. – Хочешь долбить, так долби нормально, а ерунду свою уноси!

Каррах испугался немного – это уже чересчур. Это открытый вызов, ультиматум. Как бы потом не получить от начальства. А если так, то Хендрик окажется в почёте у них, под защитой.

Умник покинул своды. Болтливый начальник вышел следом.

Ладно, всё обошлось. Каррах был счастлив: зазнайка получил своё. Как земля таких вообще носит? Даже бороду бреет, гад, начисто. Скользкий червяк…

***

– Послушайте! Да что с вами такое?! Вы чем вообще думаете? Жопой или головой? – Зиг стоял около Хендрика, а вокруг – негодующая толпа. Бородатые коренастые работники собрались здесь по одной причине: отменили послеобеденный труд. Но даже такая радостная весть не смягчила суровые лица. Почти прямоугольный каменный выступ иногда служил трибуной для ораторов, иногда был местом вечерних сходок любителей долгих бесед. – Думаете, мне этот хиляк по душе? Он худший из тех, кого я только знал. Но он вернулся. И теперь работает лучше всех вас. Он втрое превысил норму. С его дробилкой ни один из вас не сравнится.

– Ну так оближи его! Расцелуй!

– Он может за нас всех работать!

– Да пошёл этот задохлик в драную… – Не успел договорить ругательство пожилой гном, как Зиг прервал недовольство взмахом кирки. Казалось, сейчас она полетит в кого-то из говорунов.

– Тихо вы! Я не досказал. Хендрик вернулся не для того, чтобы вас унизить.

– Унизит он, ага! Сами его…

– Он пришёл, – продолжал Зиг, не обращая внимания на возгласы, – чтобы помочь всем нам. Если каждый выйдет на работу с дробилкой, мы все будем делать втрое, в пять раз больше нормы! Ведь вы куда выносливее Умника! Да?!

Видимо, Зиг ожидал радостного рёва в подтверждение слов. Рёва не последовало.

– Нам их не надо, начальник, – ответил гном, весь перепачканный сажей, опираясь на огромный топор.

– А что вам вообще надо? – Зиг разглядывал инертную толпу. Можно было заработать уйму золота. Только им-то зачем ещё золото, когда и так на серую жизнь хватает? – Вам хотят сделать лучше.

– Если батрачить будем вдвое быстрее, тогда до обеда управимся. А потом – баста, по домам? – хитро сощурился Каррах.

Нет. Это невыгодно. Зиг понимал: ни один начальник не согласится на такие условия. Да и что гномам делать без работы? С ума сойдут от безделья или сопьются здесь, в кромешной тьме. Уйти с головой в работу – это бегство от себя, от мыслей, от темной пустоты.

У Зига есть дети, молодая жена… Он поставил цель – скопить состояние. Чтобы навсегда уйти отсюда в большой город, построить огромный дом, стать уважаемым. Чтоб даже люди с ним считались…

– Нет, не до обеда. Но плата вырастет…

– До обеда было бы разумнее, – подал голос Хендрик. – Ведь мы договаривались…

– Это потом, Умник, потом… – шикнул Зиг, делая намёки замолчать и ждать решения толпы, которая уже начала шушукаться – верный признак замешательства. Отлично! Надо продолжать давить:

– Что вы теряете, подумайте? Сейчас мы сложимся на сырьё, Хендрик смастерит дробилки…

– Не только дробилки, – уже громче вмешался Умник. – У меня масса других идей. В общем, мы должны выбираться со дна. Стать чем-то большим, обрести себя. Будет время на чтение, на всякие хобби…

– Да-да, Хендрик, мы поняли, – прервал его мечты Зиг, заметив ухмылки гномов при слове «чтение». – Но пока нас волнуют именно дробилки. Сколько нужно денег для первой партии?

Гномы молчали. Кажется, снова за них всё решили. Вот он, ненавистный Умник. Вот в руках держит нелепый инструмент. А с них возьмут золото на сырьё – взамен обещания лучшей жизни. Всё как всегда.

Говорят, они ничего не теряют.

Конечно, не теряют.

Только им и не нужно ничего.

Гномы расходились, недовольные, но согласные. Пришло время порыться в закромах и наскрести золотишка. Внести свою лепту в сомнительное предприятие.

– Наживутся они больше нашего, – Каррах поделился сомнениями с седым гномом, надеясь, что тот начнёт гнуть свою линию.

– Наживутся, черти. На ком им ещё наживаться? – сплюнул седой. И всё… Больше ничего не сделал.

Гномы разошлись.

Наверное, самое время для вечернего пива.

***

Бернар разжигал костёр.

Хендрик даже и не думал помогать: сразу сел рисовать что-то в маленькой книжице. Бернар поворчал слегка, но смирился и стал собирать хворост.

Начальник Зиг просил сопровождать Умника до города людей и обратно. Как будто Умник маленький – дойти не может. Дошёл же как-то до столицы. И тут бы справился…

Хотя, может, ему не доверяют. Гномьи сбережения несёт – кто знает, чего ему пообещали в столице. Люди – они ушлые, зубы заговорят кому угодно. А этому Хендрику лапшу на уши грех не повесить.

Хендрик рисовал и размышлял о планах на будущее. Казалось, черту пересёк: гномы поддержали идею. Осталось повести их за собой в новую жизнь. Камешек за камешком будет долбить он эту стену из упорства гномов и жадности начальников.

Конечно, отцу здоровья это не купит… Но гномам, ещё юным и крепким, принесёт пользу. Куда большую, чем Отважный Молот Анок, если он и существовал когда-то. Или даже больше, чем Тонью Светлый, что светил одной лишь голой науке.

Начало простое: всего лишь заменил кирку на дробилку. А потом… он поведёт гномов к новой жизни. Как Леопано повёл людей. Тот подарил им власть над миром. Леопано вывел их из дикого варварства. Рискнул. И не только своей жизнью…

Гномы же не рискуют ничем. Потому что мир сейчас изменился. Сила, варварская сила Молотов Аноков, ушла на второй план. А значит, он, Хендрик, может стать тем, кто изменит мир.

Размышления прервал свист.

Из темноты вырвались тени, затоптали костёр, повалили Бернара на землю. Тот даже нож достать не успел.

Сердце Хендрика бешено заколотилось. Почему сейчас? Почему с ним? Ну почему?!

Деньги лежали в кармане – надо бежать! Хендрик бросился наутёк. С громкими визгами, словно охотники, заметившие оленя, тени выскакивали из темноты и мчались следом. Ноги вели гнома куда-то сами, перенося через препятствия. Надо убежать: на карту поставлено будущее мира!

Хендрик быстро устал. Грудь, казалось, вот-вот взорвётся от распиравшего её холодного воздуха. Надеясь на удачу и богов, гном юркнул в кусты, кубарем скатился по склону и плюхнулся в болото. И замер. Всё: найдут – стало быть, судьба такова.

– Слышали? Вода! Он уплывает!

– Чёрт бы вас побрал, бестолочи! – Голос главаря. До омерзения хриплый.

Не найдут. Не найдут. Пойдут по течению…

Сердце допрыгивало до горла – наверное, услышали стук.

И нашли.

Гном перестал верить в богов.

Его грубо поволокли наверх две пары рук. Разбойники обосновались у того самого костра, заново разведённого. Бернар лежал без чувств под деревом: руки распластались по земле, будто он ползёт, только не двигались руки, не шевелилась голова, ноги прямыми линиями тоже замерли. Наверное, навсегда.

– Так-так, кто тут у нас? – Знакомый хриплый голос. Пальцы впились в подбородок, перед глазами Хендрика в отблеске пламени предстало обезображенное опухшее лицо. – Купец? – Пальцы отпустили подбородок и полезли в карманы. – Хоть деньжата на месте. А то у дружка твоего не было их. Как он сказал. Мы ему не поверили. А зря. Честный, оказывается, был малый. Зато у тебя, сказал, целое состояние. Не так ли?

– Вы… Вы не-не понимае-ете, – стуча зубами от страха, Хендрик решил идти на крайность. Пускай это опасно: на кону судьба мира. – Деньг-ги нужны, чтобы с-сделать мир луч-чше. Будут машины. Маш-шины заменят труд гномов, людей. Новое время, оно придёт, надо сделать первый ш-шаг, помочь мне переступить черту.

Молчание. Неужели дошло? В мерцающем свете костра не видно лиц под капюшонами.

Главарь засмеялся. Его примеру, конечно, последовали другие головорезы.

– Малец! – Атаман щёлкнул Хендрика по носу. Умудрился точно попасть. – Какой же ты малец…

– А вы просто тупые! – Хендрик покраснел даже от своей смелости. Но обида жгла сердце сильнее страха: провёл за книгами столько времени, а какой-то идиот смеет называть его мальцом! – Людям будет проще жить, говорю вам. Всё будут делать машины!

– Знаешь, кто ты? Ты вот – моя машина!

Атаман снова ткнул в нос Хендрика указательным пальцем. Грязный ноготь двоился в глазах гнома. Что-то хрустнуло.

– Все вы, трудяги, – вы наши машины, просёк?! – Атаман оттолкнул Хендрика. Тот полетел на поваленное дерево. Голова кружилась от удара. Смутные тени разбойников постепенно таяли. Гном проваливался в забытье.

Ему снилось будущее.

Машины… Светлое будущее…

Гномы лежат на поляне.

Гномы отдыхают.

А вокруг, здесь же, на полянке, с ними мёртвые и мертвецки пьяные товарищи.

Гномы отдыхают.

Только лица гномов осунувшиеся, усталые. Печать отвращения ко всему во взглядах.

Тут есть и веселье, в этом будущем: семь гномов невдалеке ещё держатся, распивают ром и горланят песни. Они веселятся, сидя на трупах. Они поют песни и боятся заснуть, потому продолжают лить в глотки ром.

Угрюмые гномы с омерзением смотрят на весельчаков: завтра эти «оптимисты» вернутся в утомлённое стадо. Хотя, может, будут продолжат веселье, пока не присоединятся к другому стаду, мёртвому.

Около озера собирались любители оргий. Ежедневные сборы.

Пока ещё силы есть. Пока не начало тошнить от безысходности.

Несколько трудоголиков до сих пор горбатятся в шахтах. Но и они там ненадолго – все присоединятся к обществу угрюмых. Потому что все приходят сюда. Устают толкать ненужный камень в гору.

Машины приносят еду.

Машины убирают дерьмо.

Машины создают другие машины.

Машины делают всё, потому что гномам нужно лишь радоваться жизни. Каждому её мгновению. Без надзора, без контроля. Просто радоваться полям и лесам, речкам и озёрам, холмам и горам. Просто радоваться…

– Почему до сих пор не придумали машины для выноса тел? Почему тела всегда здесь, рядом? – Один из угрюмых вдруг засмеялся. Сумасшедшим, диким смехом. Он смеялся и смеялся, не переставая.

Его улыбка расширялась, превращаясь в звериный оскал. Лицо менялось. Это был уже не гном.

Смеялся атаман разбойников. Он дразнил Хендрика ухмылкой Джаггара.

– Теперь всем проще жить, Умник. Все-е-е-ем!

И смеялся дальше, не переставая, словно скоморох на ярмарке.

***

Зиг приказал идти похоронить Бернара. Взглянул с упрёком на Умника, мол, почему сам не справился. Хендрик подумал, что здесь прячется иной упрёк.

– Они отняли все деньги, – вяло отрапортовал Хендрик. – Я ничего не мог поделать.

– Я понял, – кивнул начальник. – Соберём новые, не волнуйся. Понадобится время…

– Не надо. – Хендрик небрежно махнул рукой и пошёл в дом отца. Говорили, тому сегодня лучше: даже спрашивал, как дела в шахте.

– Не беспокойся: всё уладится, – обещал вдогонку Зиг. – Пошлём с тобой больше людей. Не думал, что поблизости головорезы. Купцы не жаловались никогда. Надо ж так наткнуться! Кому понадобилось грабить гномов?

– Просто не судьба. Это знак, – ответил Хендрик. Он приближался к дому, где прошло его детство. Вот тут он впервые услышал легенды об Отважном Молоте, тут почувствовал, будто не зря родился и что судьба обязательно подскажет верный путь. А с чем возвращается теперь?

Дверь заскрипела. Вот узкий коридор, кухонька, комната отца…

– Пап, это я, пап. Узнаёшь? – Склонился, словно над люлькой младенца. Только запах от «люльки» походил на вонь из нужника.

– Сынок, – прошептал отец. – Как там работа? Норму делаешь?

– Делаю, – соврал Хендрик.

– А погода как?

– Гроза, – снова соврал. Потому что не знал ничего о погоде. За окном – вечный лишь мрак.

– Гроза. Молнии, да? Такой свет. Но сначала гром.

– Да, пап. Именно так. Гром всегда сначала. Он предупреждает о молнии.

– Так ты смог сделать для наших эти, эти… штуковины?

Хендрик задумался, что же сказать отцу. Третий раз соврать? Но разве отец так поступал с ним, с ребёнком? Разве не врал он ему?

– Нет. Их не будет. Потому что я встретил людей будущего…

– Да? – Полуслепые глаза старика повернулись к Хендрику. – Неужели? И какие они?

– Отвратительные, – сознался гном и, немного подумав, добавил: – И я ничего не собираюсь делать. Ничего. Потому что не хочу такого будущего.

Отец молчал. Понял или не понял он слова Хендрика, так и осталось загадкой, потому что гном погрузился в сон. А Хендрик открыл дверцы шкафчика, в котором хранил заветный инструмент – дробилку, и потащил её прочь из дома. Он шёл к обрыву, вспоминая детство, надежды, потом магистра, учёбу, грязную работу, книги-книги-книги, опыты…

Он шёл к обрыву, неся в руках эту тяжесть, которой не так давно крошил горные породы, надеясь на светлое завтра.

Надеясь…

Дробилка полетела по камням с обрыва в тёмную бездну, куда гномы и не рисковали заглядывать. Говорили, будто там дремлют древние чудища. Но там ничего не дремлет. Разве что утонувшие корабли надежды.

Хендрик угрюмо всматривался туда.

«Жить как-то надо», – на ум пришли слова отца. Наверное, это правильно. Нести тяжкое бремя, лишь бы не следовать тому, что кажется тебе призванием. Оно приведёт всех в бездну, не лучше той, куда улетела мечта.

Цель жизни не поддаться призванию, этому зуду в голове. Оно – инстинкт.

В голове Хендрика появилась идея.

Гномы, они просто живут изо дня в день, потому что не задумываются. А он думал. И много думал. А не надо было.

Пришёл час показать, насколько все они правы.

Он напишет книгу. Станет пророком. Надо начать сегодня же.

У отца наверняка есть бумага в кладовке. И запасы пива.

Говорят, с него борода быстрее растёт.

***

Атаман сидел на камне, поедая жареное мясо. Рядом ждал своего часа кувшин с вином и толстый плед. Годы проходят – вокруг ничего не меняется. «Машины» снова приносят жратву и выпивку. Жизнь течёт привычно. А чего ещё желать? Дурачок-гном бредил о переменах… Да кому они нужны? Разве тем, кому совсем невмочь?

Порой и хочется что-то менять. Но не мир, а себя. После детских игр пришли заигрывания с девушками, им на смену – выпивка, драки, проститутки.

И… всё.

С каждым годом – ничего нового. Потому приходится увеличивать дозы.

Только до какого предела?

Неужели следующий шаг – клочок земли в поле?

– Приятного аппетита. Только не подавись! – Голос из темноты испугал разбойника.

– Давай-ка выходи на свет, – проскрежетал он в ответ. – Не бойся.

– Кого мне бояться? Ты меня не тронешь. Ты мне деньги отдашь. Мою часть. – В пещеру вошёл Каррах. – Я нужен тебе. Они снова соберут золотишко и, наверное, скоро.

Атаман запустил вертелом в гнома. Каррах резко дёрнулся в сторону, но острый край разодрал ухо.

– На колени! – заорал разбойник. – А ну, быстро! Теперь моли о прощении!

– За что?! – Гном тоже повысил голос, прижав ухо правой рукой к виску. Жаль, не позвал с собой кого-нибудь и не взял топор. Пришлось подчиниться. Осторожно он опустился на одно колено.

– Так-то, тварь. – Атаман швырнул ему горсть монет. – Вставай и вымётывайся к чертям!

Гном вышел, еле слышно бормоча угрозы.

Атаман вернулся к мясу, вину и размышлениям о вечном.

Иногда хочется поменяться, начать новую жизнь. Но посмотришь на таких вот… А он вдоволь насмотрелся – и кажется, будто те до сих пор живут играми, какой-то мелочью.

У него же действительно есть всё.

Он человек будущего.

Сказка о любви

Красавица и чудовища

– Я пошёл, – сказал Он. Твёрдо сказал, но одновременно спрашивая разрешения.

Она со вздохом оторвала взгляд от пустых тарелок, сложенных кривой пирамидкой, и, словно глядя сквозь него, спросила:

– А как же суп? Папа обещал удивить гостей. Будут морские деликатесы…

– Мне нужен воздух. Тут мало воздуха, – оправдываясь, завершил ненужный обряд. Папа… Лорду вообще дела нет, тут Он или у чёрта на куличках. Впрочем, беседа с угрюмым тестем не стала бы удовольствием, даже будь Он ему нужен.

– Ну, сходи, подыши, – согласилась Она. И добавила: – Не задохнись.

Лучше бы не добавляла ничего. Еле сдержался, чтобы не хлопнуть дверью. Или сил не хватило резко дёрнуть массивную створку в железном панцире.

Вечерняя прохлада приятно щекотала шею, лицо и открытую часть груди. Он застегнул верхние пуговицы камзола, вдохнул аромат черёмухи и скошенной травы. Голова закружилась. После душного зала и без счёта выпитых бокалов густого вина весна ворвалась в душу беспардонно.

Он вдохнул снова.

– Весна, да? Ты стареешь, а весна… Она всё молодая, – раздался сиплый голос откуда-то из глубины двора. Там, на ветхой скамье, гордо восседал бродяга, будто его пригласили сегодня на юбилей. – Весна поёт о любви. А любовь… Она коварная штука, да?

– Что ты знаешь о любви? – усомнился Он, шагая в сторону незваного гостя.

– Слишком мало. Хотя могу рассказать занятную историю. Об одном пастухе… – Лицо, спрятанное под капюшоном, озарил лунный свет. Стали видны желтоватые выпирающие клыки, мутно-серый цвет кожи и выгнутый кверху нос. И хитрая усмешка.

– Так расскажи, – с неподдельным интересом (лишь бы забыть тошнотворный праздник) Он присел рядом и приготовился слушать. Скучное семейное торжество уплывало в пропасть череды ненавистных будней.

***

Жаворонки парили высоко в небе, садились на верхушки деревьев и звонко пели колыбельную лесу. Мошкара кружила столбом в сгущающихся сумерках. Значит, утро будет солнечным.

Аргус Хлой окинул взглядом козье стадо, где-то в подсознании пересчитывая головы. Кромка леса блестела хрусталём золотисто-багряных лучей. На запад ветер тянул по небу за краешек пуховую перину. Полевые травы стремились ей вслед, но земля не пускала, и они грустно покачивались, пока коза-гурман не обрывала их. Пёс, положив морду на лапу, меланхолично следил за передвижениями стада.

Ещё совсем чуть-чуть до полной темноты. Надо вернуться в хижину, набрать свежих овощей и приготовить ужин, потом готовиться ко сну. Лишь бы сразу уснуть. Чтоб без мыслей. Без страхов. А утром проснуться. По новой считать часы, ждать вечера.

Аргус оторвал взгляд от козьего племени. Верхушки ветвистых елей, стройных сосен, раскидистых тополей и могучих дубов терялись в бесконечности небесного свода. Он и сам раньше забывал себя, лишь обратив взор наверх. Теперь только пустота. И там, и здесь.

– Верный, домой, – скомандовал он псу, не в силах вынести тоску. Лучше приволочь её в хижину, согреть вином и тёплым ужином.

Пёс заскулил, вскочил с места и ринулся подгонять стадо в направлении дома. Аргус помогал длинным прутиком и громкими окриками. Козы давно перестали бояться его жуткого облика – привыкли. Сейчас вот суматошно заблеяли, но послушно побрели в сторону ночлега. Верный высунул язык, обогнал стадо и помчал впереди всех, чтобы предупреждать об опасностях пути. Правда, за целый год не случалось ничего. Лишь облезлая лиса как-то выбежала на тропинку, встретилась с оскаленной мордой пса и повернула обратно в чащу.

Пастух насвистывал нехитрую мелодию, чтобы скоротать время в надоевшей дороге. Свист, небойкий, заунывный, плыл по воздуху, проходя сквозь густые, плотно сбившиеся вдоль тропинки кусты сирени, поверх всклокоченной козьей шерсти к трусящему впереди Верному.

– Верный, домой! – рявкнул Аргус, заметив, что пёс вдруг отбежал в сторону леса и с интересом принюхивался к какой-то тёмной массе, кучке, то и дело пробуя что-то из неё вытащить. Тряпку или ремень. На команду Верный не среагировал.

Пастух поспешил разобраться, в чём дело. Оказалось, средь лопухов, васильков и ревеня распростёрся человек. Шлем откатился недалеко от копны густых молочно-медовых волос, руки раскинуты в стороны по земле: в одной – кинжал в крови, другая намертво сжимала свиток. Меч неглубоко воткнут в землю, отчего походил на обглоданную ветку с куста.

Аргус нагнулся и, дрожа от волнения, перевернул тело на спину. Бледное лицо недвижимо, губы плотно сжаты, на широком лопухе чернело пятно крови. Пастух приложил ухо к груди воина, но сквозь кольчужные диски ничего не услышал. Тогда сорвал широкий стебель, приложил к носу раненого. Травинка шевелилась в такт слабого дыхания. Аргус приподнял край кольчуги воина: нижняя рубаха пропитана кровью, под рёбрами тело плотно опоясывала грязно-коричневая тряпица. Значит, успел перевязать рану до того, как ушёл в мир грёз. Пастух потянул человека за руку. Тяжёлый. Снять бы броню, да провозишься.

Из глубины леса раздалось чуть слышное пение, грустный мотив. Аргус всмотрелся сквозь плотный строй деревьев, заметил движение: юноша брёл напролом, перешагивая через кусты и валежник. Взлохмаченные соломенные волосы с вкраплениями репейника и трухи, ободранная рубаха, мешок за плечами и лютня в руках. По ней время от времени он ударял, подпевая в такт осипшим голосом.

«Какой бес их сюда тащит!» – выругался пастух. Последний раз видел человека полгода назад: девчушка заблудилась, убежала из родной деревни. Хозяин просто её домогался…

А теперь вот сразу двоих принесла нелёгкая.

– Эй, подсоби, – крикнул Аргус бродяге. Тот оцепенел, словно узрел демона в пустыне. Конечно, не ожидал встретиться в лесу один на один с настоящим орком. Чудище стояло возле убитого воина и подзывало подойти ближе. Надо бежать отсюда. Бежать!

Однако что-то внутри мешало трусости завладеть сознанием. Наверное, так и надо. Наверное, это Судьба. С нерешительностью двинулся певец в сторону орка в пастушьей шкуре.

***

Никогда двери скромного жилища Аргуса не впускали в дом сразу столько людей. Пастух вечерами возвращался в одиночестве, ужинал в одиночестве, одиноко глядел через окно на далёкую одинокую луну, молился всем богам и ложился спать. Но уже не один, нет. А со своим отчаянием.

Сегодня его кровать занял раненый воин, с которого певец уже стаскивал доспехи. Аргус повесил на стену меч, а шлем аккуратно положил на стол. Пока гости осваивались, решил слазить в погребок за мясом, соленьями, сушёными травами и молодым вином, чтобы удивить сытным и приятным ужином. Там же, в погребе, хранилась лечебная мазь. Рыцарь пришёл в себя ещё в дороге, но на вопросы отвечал лишь глухим стоном.

– Будете пытать? – прохрипел он, почувствовав свободу от тяжести доспехов.

– Нет, – с натяжкой выдавил певец. Хотя наверняка сказать трудно: кто знает, что на уме у пастуха-орка?

– Я убил их. Я их всех убил, – сознался воин. – До Скалле дюжина миль. Думал, доберусь… Мы в Скалле?

– Нет, – снова ответил собеседник. Уже более уверенно.

– Я ничего не знаю. Шёл на заработки и тут увидел их… Вмешался. И всё. Я чист. Не при делах, понял?

– Нет. – Певец решил, что его приняли за другого.

– Заладил, мать твою через бедро! Что непонятного? Скажи главному: пусть не тянет. Мешок на голову – концы в воду. На хрен меня, как свинью на убой, держать! Всех пятерых я убил. Я. Виновен. Но про дела ваши не знаю, дошло?

Певец боялся разозлить грозного воина, но молчание тоже не могло длиться вечно. К счастью, тут вернулся пастух с полными руками разной снеди и разрядил обстановку.

– Он говорит. – Певец подскочил к уродливому хозяину, схватил за рукав и пальцем указал на раненого. – Он говорит.

– Бог мой, что за страх?! – Воин приподнялся на постели и сел. – Передайте главному: я ничего не знаю. Ни про нападение, ни про письмо. – Он кивнул в сторону свитка, который пастух положил к изголовью.

– Не понимаю, о чём вы, добрый господин, – отвечал Аргус. – Я лишь пастух, который предложил скромную обитель для вашего отдыха. Мы перенесли вас сюда удобства ради.

Аргус старался говорить красиво и вежливо. Краска не сходила с лица: понимал, что получается нескладно и коряво, чересчур елейно, что ли. Но куда деваться: столько лет не говорил с людьми.

– Я не господин, – только и буркнул в ответ воин. – Я Хоррок-молния. Можно просто Хоррок, урод.

И замолчал. Не зная, как продолжить беседу, Аргус поспешил к столу, чтобы приготовить ужин. Не дожидаясь приглашения, Хоррок схватил бутыль с вином, сделал большой глоток, отрыгнул и впился зубами в золотисто-зелёное яблоко.

– Значит, и вы не при делах, – усмехнулся воин. – Ловко. А я тут на паренька твоего коней спустил.

– Он не мой паренёк, – признался Аргус, разрезая на части шматок вяленого мяса, от которого по комнате пошёл аппетитный аромат. – Заблудился он. Здесь народ не часто встретишь. Скаллийский тракт в стороне проходит, до деревни ближайшей – час ходьбы.

– А как ты заблудился-то, э, парниша? – с недоверием спросил Хоррок у робкого юноши, одиноко стоявшего в углу, где висела икона и пара еловых веток.

– Я пел, – смущённо ответил тот.

– Пел? – крякнул Хоррок и сделал ещё глоток, продолжая удерживать бутыль у себя на коленях. – Для кого ты тут пел?

– Для себя. – Лесной певец опустил глаза и рассматривал ручку-кольцо у люка, ведущего в погреб.

– А дома не поётся?

– Не поётся. Дома не то.

– Вдохновения нет, верно? – Хоррок кашлянул и засмеялся. Его опасения развеялись. Малец не играл: он в самом деле оказался простаком. – Ну а ты что забыл в лесу, чудо-юдо? – Теперь внимание любопытного привлёк пастух.

– Я тут живу. С рождения.

– Да брось. Ещё раз соврёшь – шкуру спущу. – Дал понять, кто в доме стал хозяином. – Ты, судя по всему, орк. Та ещё страхолюдина. А говоришь, словно якшался со знатью. Да и книги вон под мешком торчат. Лучше спрячь: вещь ценная. Обчистят халупу – их в первую очередь возьмут. А халупе твоей лет пять от силы.

– Два.

– Тем более. Ну так что в глуши забыл? Где семья?

– Нет семьи. И это мой дом. Навсегда.

– У-у-у, мрачный какой. Насупился, гляди! Выкладывай: какого чёрта тут гниёшь? Времени у меня навалом: долго у тебя пролежу.

– Всё из-за любви, – слова вылетели быстрее, чем Аргус запретил им являться.

– Вон оно как, – протянул Хоррок. – Отсюда подробнее. Не верю я в любовь. Разубедишь?

Аргус не ответил. Ужин был готов, но он сейчас мало волновал пастуха. Юноша-певец присел на край кровати и рассматривал через окно лес в лунном сиянии. Хоррок хоть и говорил о еде, но на блюдо даже не взглянул.

– Меня не всегда звали Аргусом Хлоем. Раньше я был Кортни, побочный сын лорда Эйтона. Я жил на положении нелюбимого отпрыска, слуги, уродца… С детства я считал, что жизнь – суровая пытка с прелестной оболочкой. Однако потом…

***

Когда я её в первый раз встретил, она сбегала по склону холма. В руках – букетик ландышей, на голове – венок из вплетённых в волосы васильков и одуванчиков. И сама как прекрасный благоухающий цветок. За ней с визгом летела простоволосая девчушка в замызганном передничке – служанка. Они пробежали мимо, не обратив на меня внимания. Даже к лучшему: ангел посмотрит тебе в глаза – чем, кроме молчаливого благоговения, ты ему ответишь?

Но главное, что лишило мою душу покоя, – её взгляд. Всего лишь на один миг показалось: он направлен на меня. Позже я миллион раз старался воскресить в памяти это мгновение. Улавливал то любопытство, то удивление, то приглашение, а то и восторг. Если б просто мимо пробежала, может, я бы и забыл её вскоре. Взгляд же сводил с ума. Она хочет узнать меня ближе. Она заинтересовалась мной. Она там и ждёт меня.

Меня.

Отец не обращал внимания на мою персону. От мачехи доставались лишь укоры. От сводных братьев – подзатыльники и брань. Я рос в семье благородного человека, но был на положении уродца-слуги. Такова участь многих бастардов. А особенно с примесью орочьей крови.

А она даже не знала, кто я, но посмотрела так, как не смотрел ещё никто и никогда.

И каждое утро стало начинаться одинаково: я отправлялся к заветному холму и ждал у подножия. И каждый вечер заканчивался одинаково: я возвращался домой один и нарывался на очередное «Где ты шлялся, бездельник?!»

До тех пор, пока не увидел вдали её силуэт. Мир замер в ожидании. Словно понимая, что сейчас будет самый важный миг в жизни. Словно сотни зрителей вперили взгляды на сцену, ожидая развязки драмы. А я – её главный актёр, и от моих действий зависит, уйдут ли зрители домой с улыбкой или со слезами.

– Привет, я Кортни, сын лорда Эйтона, – представился. – Ты недавно здесь? – спросил. И замер.

– Я Ленди Сомур, дочь лорда Сомура, – ответила. Камень слетел с души и покатился в зелёную траву, подгоняемый игривой улыбкой Ленди. – Его Величество пожаловал отцу поместье в здешних краях. Мы тут не больше месяца как…

– Понятно… – Застыл. Столько раз приходил сюда и мечтал о встрече, чтобы всё испортить неловким молчанием. Надо быть весёлым, остроумным, как старший брат, а не тихоней. – В прошлый раз, когда тебя видел…

– Мы встречались? – Лукаво, с искоркой в глазах.

– Да. – Смущён: тот взгляд ничего не значил. – Ты убегала от служанки…

– Сьюзи, да, я помню. Она отлично вошла в роль. И тут вдруг – ты! Стоишь тут, угрюмый, мне стало страшно: встретить орка в овраге…

– Так вы играли?

– Да, разыгрывали сцену из «Клижеса» Кретьена де Труа. Я была Фенисой, Сьюзи – Фессалой. Мы заигрались, но нам не хватало других актёров. Главное, не было самого Клижеса.

– Интересно. Я ни разу не пробовал разыгрывать сцены романов.

– Какой твой любимый?

– У Кретьена мне нравится «Эрек и Энида». Особенно та часть, когда Эрек хочет доказать всем, будто он истинный рыцарь, несмотря ни на что.

– О, он становится очень злым! Как орк! Я прямо боюсь его, – сказала она, смеясь. – Давай поиграем. Видишь ту площадку на вершине холма? Пусть она будет домом Эрека и Эниды, хорошо?

И мы стали взбираться вверх по склону. Играли в Эрека и Эниду. Я изображал ссору, сражался с чудовищами в лесу и победил Мабонагрена, на деле оказавшегося могучим ясенем, которому я отломал пару-тройку ветвей.

На следующий день она привела Сьюзи, и мы втроём весело разыгрывали «Клижеса». Ленди читала отрывки романа наизусть. Мне было приятно играть роль возлюбленного Ленди, пусть даже и вымышленного.

Мы встречались не реже трёх раз в неделю. Было совестно приглашать её чаще, да и дома поджидали давно заброшенные привычные дела. Но жил я как в сказке. Читал новые романы, которые украдкой таскал из отцовской библиотеки. Пересказывал сюжеты Ленди и Сьюзи. Мы беседовали о любви, вечной жизни, чудесах и героях. А однажды я поцеловал её. Это вышло случайно: я бы никогда не решился на такой шаг осознанно, боясь разрушить отношения. Мы играли в Тристана и Изольду, я наклонился к её уху, дотронулся до волос, и губы сами потянулись к её губам.

Она замерла. Я понял, что игра кончилась. Сейчас она Ленди. И от её действий зависит всё.

Ленди закрыла глаза и прислонилась к моей груди. Потом мы целовались снова. Долго. Мы не говорили друг другу ничего, боясь разрушить нечто волшебное. Впервые я проводил Ленди до поместья лорда Сомура. Около самых ворот я услышал стук копыт – к нам приближался всадник.

– Я искал тебя до самого леса, Ленди. Почему ты гуляла одна? Где Сьюзи? – Громкий властный голос заставил её смутиться и покраснеть.

– Сьюзи приболела. Меня охранял Кортни.

Лорд Сомур спешился и вплотную подошёл к нам. Я почувствовал запах конского пота и вина.

– Кортни, значит. А можно ли доверять твоему Кортни? Откуда ты, юноша?

– Я сын лорда Эйтона, я…

– Лорда Эйтона? – В глазах отца Ленди зажглись огоньки безумия. – Сын?! Твоя кожа цвета болотной грязи, глаза – пустые тарелки, уши словно оторвал у дворовой сучки и пришил себе, когти…

– Ваша милость, я не привык…

– Плевать мне, к чему ты не привык. Скоро привыкнешь держаться от моей дочери на расстоянии полёта стрелы. Ослушаешься – эта стрела полетит в твоё поганое горло!

И утащил Ленди за рукав через ворота крепостных стен. Я стоял в недоумении. Мы договаривались увидеться на следующей неделе. А теперь вот… Придёт ли она?

Но она пришла. В передничке Сьюзи и с повязанным на голову платком. Оглядываясь, нет ли слежки. Она рассказала, что лорд Сомур ненавидит всех, кто хоть чем-то отличается от его представлений о «нормальном человеке». Он брезгует даже пробовать блюдо, приготовленное гномами, зеленеет от злости, когда исполняют эльфийские мелодии, и клянётся прогнать любого, кого застукает с орочьей шлюхой.

Слова Ленди подействовали на меня как ушат ледяной воды под лучами палящего солнца. Мои чувства и мечты – всего лишь пустяк, потому что во мне кровь нелюдей. А значит, я недостоин любви. Недостоин счастья.

Ленди принялась переубеждать меня. Она говорила много. О внутренней красоте. О силе чувств. И о победе истинной любви. Я ликовал. Я подумать не мог, что девушка…

Тогда я и предложил убежать.

Она согласилась.

Её согласие грело душу в последующие месяцы.

Я загорелся планом постройки нашей хижины в лесу. Выбрал самое глухое место и проводил там дни напролёт, пробуя на практике всё услышанное и прочитанное о строительстве.

Встречи с Ленди стали редкими. Она с волнением слушала о моих скромных успехах, а потом вслух мечтала о будущем счастье в уединении. Мы хотели запастись книгами, которые скрашивали бы досуг. Однажды она даже составила распорядок дня, где совместила полезные и приятные занятия. И никто не в силах будет мешать нашему союзу.

И вот в день двадцатилетия я окончательно решил бежать. Потому что стало невыносимо. Во время редких свиданий с Ленди страх убивал в душе прекрасные чувства. Говорить с её отцом казалось безумием. У меня ведь не было ничего: ни знатного имени, ни богатства, ни чести. Только уродливая физиономия. Правда, я мог поклясться, что буду любить Ленди вечно. Но разве любовь – аргумент для отца?

– Буду ждать тебя на вершине холма, где мы впервые встретились, – решительно сообщил я новость Ленди. – Приходи, как сможешь вырваться. Попрощайся с прошлым – и ко мне, в наше счастливое будущее. Я буду ждать до захода солнца. И я пойму, если ты так и не сможешь сделать шаг. Всё пойму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Юмала – один из главных богов древних угро-финских племён/

Вернуться

2

Айна – единственная (финск.). Историческая неточность: имя появилось только в 19 веке.

Вернуться

3

Лиеккиё – Леший в финской мифологии.

Вернуться

4

Чур (Род) – один из первых богов славян периода родового строя, пращур рода, охранник границ родовой территории.

Вернуться

5

Велес – по одной из версий, славянский демон, а по другой – иное написание славянского бога Волоса, покровителя скота, антагониста громовержца Перуна.

Вернуться

6

Словене – так называли себя славяне, расселявшиеся в северной части.

Вернуться