# Юлиан

Артём Соломонов

Четвёртый век нашей эры, константинопольский Рим времён полубезумного философа и поэта Юлиана, одержимого возрождением античной культуры. Запустение в храмах, упоение местных жителей немыслимой роскошью и праздностью, пылающее святилище Аполлона, бесконечные религиозные распри и обагрённые кровью венцы мучеников.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


## Глава первая

Константинополь. IV век н.э.

Римская империя на пороге крушения. 3 ноября 361 года внезапно скончался Констанций II. Последним из династии Флавиев остался тридцатилетний Юлиан, который ещё недавно с жадностью вдыхал напоенный свободой приморский воздух Афин, запоем читал труды античных философов, историков и поэтов, охотно посещал театральные постановки трагедий Эсхила и Софокла. Слушал выдающихся ораторов и учёных, тонких знатоков Гомера, Сократа, Платона и Аристотеля, всей сутью своей сознавая, как покидает душу навязанная ему с детства христианская вера, уступая место прежним, поруганным идеалам античного мира. Хотя смерть Констанция оказалась крайне выгодной для Юлиана, внезапно ставшего законным императором, никто и не думал обвинять его в убийстве родственника. Тот скончался от лихорадки, успев перед смертью назначить кузена своим преемником.

Вступив 11 декабря в Константинополь законным правителем, Юлиан прежде всего устроил пышные торжественные похороны Констанцию, даже несмотря на совершённое им убийство его старшего брата Галла. А одним из первых его распоряжений на троне стал закон о веротерпимости – закон, который уравнивал в правах все религиозные культы, существовавшие на территории Римской империи, и ставил многочисленные языческие вероучения вровень с христианством, всего тридцать лет назад ставшим официальной религией. Тем не менее за это время большинство языческих храмов оказались разрушенными или пришли в совершенный упадок. Юлиан и раньше не скрывал своей приверженности многобожию, а теперь принялся открыто совершать жертвоприношения.

## Глава вторая

Константинополь стоит на полуострове, образованном западным берегом Босфора. В жемчужной дымке пролива между Западом и Востоком странника встречает сверкающее море пурпурного камня с вьющимся горизонтом из множества куполов.

Виднеются гигантские вытянутые кипарисы, белокаменные дома с барельефами, высокие желтоватые ступени, отражённые морем, ведущие к облакам.

Священный дворец императоров, заложенный Константином Великим между Ипподромом и Святой Софией, был выстроен из кирпича с полосами белоснежного мраморного камня, а все соединительные помещения дворца, притворы окон и дверей, колонны лотосовидной капители – из белого мрамора.

Вход во дворец вёл через Медные ворота прямиком в Золотую палату. А внутри неё, в самом центре, размещался лучезарный трон, который охраняли два грозных золотых льва.

На нём восседал в своём лиловом хитоне новоявленный император Флавий Клавдий Юлиан. Он был среднего роста, а волосы очень гладкие и чёрные. Такой же чёрной была и густая, подстриженная клином борода, которая привлекала внимание к несколько крупноватому рту с отвисшей нижней губой. Красиво изогнутые брови подчеркивали его взгляд и яркие глаза, полные пламени жизни и выдававшие тонкий ум. Голова его была увенчана золотой диадемой. Напротив же сидел Аммиан Марцеллин – римский писатель, историк, а ещё преданный друг и сторонник императора.

– Мудрый Марцеллин, ответь мне честно… Что ты думаешь об эдикте, который я написал ещё в Лютеции? – обратился Юлиан к другу, хлопнув его по плечу.

Марцеллин был немногим его старше и действительно обладал незаурядным умом, а также служил в армии и участвовал в походах под командованием Юлиана. На его глазах происходило удивительное превращение из «книжного мальчика» в бесстрашного полководца. Вместе они громили германцев при Аргенторате в 357 году, и именно он облачил Юлиана в дедовский пурпур и провозгласил его Цезарем при ликовании всего войска.

– Довольно внушительно, мой Август! Довольно внушительно! Однако…

– Что-то не так?! О, Великий Гелиос, я так и знал! – вскочив с трона и возмущённо воздев руки, воскликнул император. Затем, прикусив толстую нижнюю губу и присев на край трона, он скрестил руки на груди и начал нервно перебирать пальцами, озадаченно озирая полуосвещённую палату.

– Мне не хочется огорчать тебя, мой Август… – тяжело вздохнув, произнёс Марцеллин, – но я сомневаюсь, что галилеяне это оценят. Поверь мне, они ни за что не откажутся от преимущества, данного им Константином…

– Да, ты прав, мой друг… ты прав! – вдруг перебил Юлиан и настойчиво продолжил, приложив два перста к виску. – Но я всё равно его издам… Клянусь Великим Гелиосом! – воскликнул он. – Как там обо мне говорят мои злопыхатели?! «Краснобайствующий прыщ»? «Обезьяна в пурпуре»? «Грек-любитель»? О боги! Это ведь не моё дело. Просто на корову надели седло… Вот она себе и скачет!

– А ты принимаешь лекарство, которое тебе принёс Орибазий?

– Да, да, да… А где он?

– Не знаю, мой Август… Должно быть, где-то в городе…

– Да… что-то мне не помогают эти его травы! Такая гадость, если честно…

– Верю, верю, мой император! И кошмары по-прежнему одолевают?

В ответ Юлиан только поморщился и утвердительно качнул головой.

Спустя некоторое время после ухода Марцеллина утомлённый император направился в свои покои. Он давно собирался написать письмо Максиму Эфесскому*, философу и чудотворцу, чтобы пригласить его во дворец. Декабрь 361 г. Максиму-философу


«Всё разом обступает меня и не даёт говорить – ни одна из моих мыслей не уступает дороги другой – назови это душевною болезнью или уж как тебе угодно. Но дадим сообразно со временем каждой из них свое место и возблагодарим всеблагих богов, которые пока дают мне возможность писать, а может, и позволят нам увидеть друг друга. Как только я стал императором (против своей воли, как знают боги – я тогда сделал это, насколько было можно, ясным), я предпринял поход на варваров, что заняло три месяца, а вернувшись к галльским берегам, внимательно следил и расспрашивал приходящих оттуда, не прибыл ли какой-нибудь философ или ученый, носящий потёртый плащ или хламиду.

А когда я был у Бизентиона (сейчас этот городок только восстановлен, а раньше это был большой город, украшенный великолепными храмами, хорошо укреплённый стеной, а также и самим характером местности – ведь его окружает река Дубис, и это место подобно как бы выступающему в море каменистому утёсу, и, должен сказать, оно и самим птицам малодоступно, кроме тех мест, где берега окружающей его реки выступают вперёд), то вблизи этого города мне повстречался некий муж-киник в старом плаще и с палкой. Заметив его издалека, я подумал, что это никто иной, как ты. И уже подойдя ближе, я решил, что, во всяком случае, он – от тебя. Но хотя этот муж оказался дружественным нам человеком, моих надежд он не оправдал. Вот какой сон мне пригрезился наяву. После этого я стал думать, что тебя, очень заинтересованного в моих делах, я не найду нигде за пределами Эллады. Пусть знает Зевс, пусть знает великий Гелиос, пусть знает могучая Афина, пусть знают все боги и богини, как, придя от галлов в Иллирик, я дрожал за тебя. Я спрашивал о тебе у богов. Не отваживаясь делать это сам (ведь сам я не мог ни видеть, ни слышать о том, что, как и можно было предполагать, происходит с тобой в это время), я поручал это другим. И боги ясно показали мне, что у тебя будут кое-какие неприятности, однако не сообщили ничего страшного и ничего такого, при чём могли бы осуществиться нечестивые замыслы.

Но ты видишь, что я прошёл мимо многих значительных событий, о которых тебе очень и очень стоит знать: как часто мы ощущали присутствие богов, каким образом мы избежали столь великою множества заговоров, причём никого не убили, ничьё имущество не отняли и арестовали только тех, кто попался с поличным. Наверное, нужно было не писать об этом, но рассказать, а впрочем, я думаю, что, так или иначе, ты узнаешь это с большой радостью. Мы открыто выполняем все религиозные обряды, и основная масса идущего со мной войска почитает богов. Мы на глазах у всех приносим в жертву быков. Многими гекатомбами мы воздаём за себя богам благодарность. Боги велят мне во всём, насколько возможно, соблюдать чистоту, и я усердно повинуюсь им. Говорят, что, если только мы не будем лениться, наши труды дадут большие плоды».

* «Чудотворец» Максим Эфесский был видным деятелем позднего языческого неоплатонизма и оказал большое влияние на Юлиана. Став августом, Юлиан настоящим письмом пригласил Максима во дворец.

## Глава третья

В одну из ночей, когда бескровная, но царственная луна уже взошла на небесный трон, а свита из мириад голубых звёзд покорно окружила её, император Юлиан лежал в своих покоях. От окна с Босфора веял северо-восточный ветер, отчего полупрозрачные занавеси слегка колыхались, издалека доносился шум прибоя. Ворочаясь во сне, император сбросил красное тёплое одеяло. Его полузакрытые веки бешено дёргались, а на лбу выступили капли холодного пота.

Ему снится, как, будучи мальчиком, он оказывается в стенах библиотеки в Никомедии. Всюду его преследует тень его христианского наставника – мрачного и нудного Евсевия, который держит его за руку своей костлявой леденящей рукой. И снова знакомство со старцем и евнухом Мардонием, привившим ему любовь к Элладе, с философом Максимом Эфесским, с историком и писателем Аммианом Марцеллином, с которым потом завяжется крепкая дружба. Также ему видится его боевое крещение – многочисленные трупы германцев у берегов Рейна и сам он – весь по локоть в крови врага – с обагрённым мечом и на чёрном коне, а друг Марцеллин облачает его в пурпур и при ликующем легионе провозглашает Цезарем.

Потом Юлиан входит в Константинополь, и в толпе видит слепого старца, который начинает обличать его, именуя безбожником.

– Ты слеп, – говорит ему Юлиан, – и твой Галилейский Бог не вернёт тебе зрения.

– Слава Богу, что я слеп, – отвечает старец, – и не могу видеть твоего окаянного лица… лица Апостата.

И вдруг он оказывается в тёмной пещере, где встречает смутную фигуру человека – это не кто иной, как Максим Эфесский.

– Laudem ad deos!* – воздев руки к своду пещеры, восклицает жрец. – Уже давно я жду от тебя этого поступка! Но это серьёзный шаг, который свяжет тебя обязательством на всю жизнь. Сначала ты должен пройти испытания – ты проведёшь их в посте и молитве. После этого я сам буду крестить тебя кровью.

Юлиана приводят в святилище Митры, где его принимают великие жрецы. Высокий свод святилища зиждется на двух рядах мощных колонн по семь в каждом ряду. На каждой колонне изображены знаки и цвета одной из семи ступеней посвящения. В глубине полуосвещённого зала – статуя Митры, изображающая Посредника в облике молодого человека во фригийском колпаке, вонзающего меч в шею быка. Наконец торжественный момент. Юлиану омывают всё тело, кроме головы. Затем его отводят вниз по небольшой лестнице в холодный подвал с низким потолком. Какое-то время Юлиан ничего не видит. Он только чувствует, что пол под его ногами не горизонтален, а слегка наклонен к одному из углов комнаты.

Когда его глаза привыкают к полумраку, он понимает, что потолок в комнате напоминает чёрно-белую доску, и сквозь некоторые клетки в него проникает свет. Тут же он слышит звук торопливых шагов и чьё-то шумное дыхание. Несколько человек возятся с животным, которое, по всей видимости, всячески сопротивляется. Юлиан не может ничего различить, но знает, что это должен быть белый бык. Звук шагов замедляется; тяжёлое дыхание учащается. Внезапно бык издаёт ужасающее громкое мычание.

В то же мгновение Юлиан чувствует, как горячая жидкость течёт ему на голову: это кровь. Она струится по лбу, по лицу, по плечам. Вскоре всё его тело покрывается подобием пурпурной туники, а кровь между тем всё течёт и течёт.

Юлиан одновременно палач и жертва, упругий виноград и его сборщик. Он отождествляет себя с Митрой и чувствует, что в нём зажигается свет тысячи солнц. В нём и вокруг него всё становится красно-медным, и он ощущает, как в его венах накапливается неведомая доныне сила.

Его тело, его мышцы и кости наполняются ею. После Юлиан выходит наружу и видит два солнца: одно клонится к закату и окрашивает линию горизонта медью, а второе являет собой не что иное, как обновлённое золото. Эти лучи ослепляют и мучительно жгут его. И в леденящем поту, с бешено колотящимся сердцем Юлиан просыпается.


*Хвала богам (лат.)

## Глава четвёртая

А однажды император выглядел усталым больше обычного. Это угадывалось по тёмным кругам вокруг глаз и рассеянному выражению лица, освещённого полуденным солнцем. Раб Евгемер распахнул тяжёлые золочёные двери, и Юлиан вошёл в тронный зал, где, как обычно, застал своего преданного друга, облачённого в белоснежную римскую тогу с пурпурной каймой. Он сидел у трона, на нижней ступени, в окружении белых голубей и с доброй улыбкой кормил их зёрнами.

– Приветствую тебя, мой августейший император! – воскликнул Марцеллин, начиная подниматься.

– И я тебя приветствую, мой друг! Не вставай… – благосклонно ответил Юлиан. – Знаешь, хоть я и питаю неприязнь к галилеянинам… – вдруг изменившись в лице, продолжил он, – но не менее омерзительны мне пороки и самих римлян… Пороки Калигулы и Нерона, всё это кровавое месиво, бесконечные пьяные оргии с извращениями, происходящими в амфитеатрах Рима! Поверь, я способен оценить аскетизм философа или поэта… Помнится, Вакхилид говорил: «как искусный художник придаёт красоту лицу, так и целомудрие придаёт очарование жизни, связанной с высокими целями».

Но остались ли ещё среди нас мужи, обладающие подлинной добродетелью? Остались ли такие девы, что в чистоте своей не уступают нимфам или этим птицам, кормящимся с твоих рук?!

– Мой Август, а если я отвечу, что да? – заявил Марцеллин.

– И кто же?

– Моя племянница Ливия.

– Она из патрициев?

– О, мой Август, она патрицианка в высшей степени, хоть и греческого происхождения, впрочем, как и я.

– А где же она, обманщик? И почему я до сих пор её не видел?

Тем временем немой Евгемер неторопливо внёс на золотом блюде кисти тёмного сочного винограда.

– Моему императору было, мягко говоря, не до этого… – взяв одну виноградину, проговорил писатель. – Он был занят новыми реформами! А потом она живёт в Антиохии, откуда родом и я сам. В последний раз мы с ней виделись два года назад, когда я приезжал поддержать свою старшую сестру Деметрию. Её муж погиб на войне в Персии. Тогда Ливия, надо сказать, была довольно юной, а сейчас ей четырнадцать или около того… А совсем недавно до меня дошли слухи, что родственник погибшего супруга моей сестры намерен просватать её за какого-то богача. Ох, не знаю, к чему это приведёт! Она же такая праведная!

– Да, знавал я некогда одну праведницу… – тихо, с горечью произнёс император, устремив померкший взгляд вдаль. – Правда, она тоже была из галилеян!

– Ты говоришь об августейшей императрице Елене?

Юлиан не ответил. Он просто отвернулся и застыл, упёршись о желтоватую рифлёную колонну.

– Супруга моего императора была образцом женской добродетели… и она его любила… – продолжил писатель, сочувственно глядя ему в спину, в то время как до одури шумные птицы по-прежнему клевали зерно с его тёплых ладоней.

Юлиан вспомнил первую встречу с Еленой. Это произошло в ноябре 355-го, когда он был призван к её брату – императору Констанцию – и назначен его новым Цезарем. Впервые он увидел её в соборе Святой Софии, залитую бледным мерцающим лучом, который пробивался с высоты витражного стекла. Она стояла пред ликом Богородицы в жёлтом, рифлёном, как греческая колонна, одеянии: её лицо казалось не то чрезвычайно строгим, не то ангельски прекрасным, глаза были сомкнуты, длинные чёрные ресницы опущены вниз, а ладони благообразно сложены в молитве.

А уже через четыре дня они были в Милане. Юлиан вспомнил их свадебную церемонию: то, как им надели на головы тяжёлые венцы, как они шли с зажжёнными свечами по большому кругу и как обоим дали испить из одной чаши.

Затем они отправились в болотистую Галлию в сопровождении многочисленной свиты цирюльников, портных и поваров, а в числе евнухов был Евтерий, назначенный начальником домашней прислуги молодого цезаря. Вслед за свитой тянулся обоз, гружённый нарядами и драгоценностями.

Затем самый волнительный момент – первая брачная ночь. Скрестив руки на груди, Юлиан лежал на брачном ложе; оно было с обильной резьбой, балдахином и красным щитом с золотым изображением крыльев. Он предвкушал что-то необыкновенное и терпеливо ожидал прекрасную будущую супругу. Наконец она вошла. Повеяло дивными и сладостными благовониями, её лицо и распущенные золотистые волосы были освещены мерцанием свечей, стоящих у кровати. Как, впрочем, и вышитая жемчугом длинная туника, сквозь которую просвечивались округлённые груди и точёная фигура.

– Воистину сестра Гелиоса! – единственное, что смог прошептать очарованный её красотой Юлиан.

Потом, не отрывая взгляда от Елены, он взял её на руки и бережно положил на белое ложе. Высоко вздымающаяся грудь выдавала её скрытое волнение. Юлиан долго взирал в небесные кроткие глаза Елены, а затем с благоговением припал к розовым лепесткам её губ.

## Глава пятая

Спустя год у Юлиана родился сын. Но мальчик был так слаб, что умер сразу после рождения.

В это время император почти не общался с женой. Елену окружали придворные дамы, с которыми она прибыла из Милана. По мнению Юлиана, такой образ жизни её вполне устраивал, хотя её здоровье из-за трудных родов пошатнулось. С Еленой он всегда чувствовал себя неловко: никак не мог забыть, что она сестра его врага. Долгое время Юлиану было не ясно, на чьей она стороне.

Юлиан придерживался строгой дисциплины, вёл аскетический образ жизни, питался как обычный рядовой солдат. Днём он участвовал в учениях, проводил совещания, отдавал распоряжения. Для работы над собой оставалась только ночь. Цезарь разделил её на три части. Сначала он отдыхал, потом решал текущие канцелярские дела, подписывал документы, составлял отчёты для Констанция. Затем читал, молился своим богам, учился. А книг у него было немало благодаря императрице Евсевии.

357 год начался для Юлиана с того, что он с малым отрядом был осаждён в Сансе, и остальная армия не пришла ему на помощь. Однако мысли о Елене, которая временно находилась в Италии, сохранили ему жизнь, а империи – город.

Предательство было настолько очевидно, что сам Констанций сменил командующих: назначив Юлиана главнокомандующим, он отправил к нему в качестве командующего пехотой (а фактически южной армией численностью двадцать пять тысяч человек) палача его брата – Барбациона. Северная же, которой командовал Юлиан, состояла из тринадцати тысяч. Барбацион, действуя на свой страх и риск, погубил вверенный ему отряд, и Юлиан со своими тринадцатью тысячами оказался при Страсбурге (Аргенторате) против более чем шестидесятитысячного войска Хнодомара: потери римлян составили несколько сот человек, потери германцев, по разным источникам, – от шести до ста двадцати тысяч.

В конце лета 357 года после победы под Аргенторатом Юлиан построил мост неподалёку от Мюнстера и перешёл Рейн. Его солдаты опустошали германские земли на том берегу, жгли дома, построенные уже на римский манер, попутно освобождали пленников, захваченных за рекой в предыдущие годы. Римляне дошли до покрытых лесом склонов гор, где набрели на давно заброшенную крепость, построенную двести пятьдесят лет тому назад во времена императора Траяна. Юлиан оставил в ней сильный и хорошо снабжённый гарнизон, а алеманны, опасаясь, чтобы он не задержался в их землях на всю зиму, заключили мир, клянясь всеми богами, что на крепость не нападут, а в случае необходимости даже доставят продовольствие.

После этих успехов Юлиан вернулся за Рейн, поскольку уже начиналась осень. Начальник его кавалерии Север, который вёл военные действия вблизи Кельна, тоже стал отступать к западу. Это он первым наткнулся на следы франкского отряда в шестьсот воинов, который, пользуясь отсутствием римских войск, вторгся на земли у Мозы, а затем занял развалины поселения на берегу этой реки. Юлиан немедленно повернул и окружил городок укреплёнными кордонами. Наступил декабрь. Франки и не думали сдаваться, а Юлиан, заботясь о своих людях, не пытался их штурмовать. В январе ударили морозы. Оголодавшие и измученные франки сдались на пятьдесят четвертый день осады. Их отправили ко двору Констанция, чему тот был несказанно рад.

А весной 360-го Юлиана перед многочисленным войском провозгласили императором, а его жену Елену – императрицей.

– Да здравствует август! Да здравствует августа! – раздался крик легионов, к которому примешивался грозный лязг красных щитов. – Великий и вознесённый вождь! Счастливый покоритель племён и царей!

– Давно уже, Юлиан, я тайно стерегу двери твоего дома, желая возвысить твоё достоинство, и уже несколько раз я удалялся, словно отринутый. Если и теперь я не буду принят, когда столько людей единодушно желают тебя возвысить, то я уйду в унижении и горе… – тихо произнёс его преданный друг Марцеллин. – Да здравствует август! – затем воскликнул он, облачив Юлиана в императорскую порфиру.