Игумен Варлаам (Борин)
Тритоновы очки

© Игумен Варлаам (Борин), текст, 2023

© Шлапак Н., Шлапак К., иллюстрации, 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

Тритоновы очки

– Тритоша! – ласково звал Тритон-отец только что народившегося сына.

– Тот не отзывался, морщился, щурился, крутил головой и всем своим видом выражал, что вполне доволен совершившимся событием.

Вода вокруг бурлила, жила. Сине-лазурные волны с розовыми гребешками искрились в свете, проникавшем сквозь толщу воды и доходившем до самого дна. Снизу поднимались крупные пузыри и мелкие пузырики, заполняли всё пространство и на поверхности молниеносно превращались то в зеленоватый, то в ярко-голубой свет.

Который был хорош зело!

Желанный и безмерно любимый Тритон чик радовался Божьему миру и своему появлению в нём. Быстро рос. Плавал, плескался, чутко слушал ласковый зов отца и постоянно улыбался – открыто и чистосердечно.

А как не радоваться-улыбаться?! Этот свет питал его душу, наполнял и приобщал к чему-то высшему, чего сам юнец ещё не осознавал.

Подрастающему Баритончику нравилось всё!

Окружающий мир блистал красотой и неиссякаемым разнообразием. Каждый встречный виделся ему совершенством. Ни в ком и ни в чём не было никаких недостатков или изъянов. Сердце Баритончика ничем не омрачалось, и потому ощущение счастья ни на миг не угасало в нём.

– Тритона! – не переставал умиляться отец Тритон, любуясь сыном.

– Отец! – благодарно отзывался сынок, с нескрываемым восторгом взиравший на родителя.

И взаимная любовь их была безмерна.

Свет был для Баритончика, несомненно, хорош! Потому что не видел он в нём никакой тьмы.

А дело было в том, что при рождении Тритон-отец подарил сыну особые очки. Ведь тритоны от природы весьма подслеповаты. А что можно увидеть туманным, неверным зрением? Только искажённую картину мира. Вот, чтобы Тритончик не страдал от этого, отец надел на него чудесные очки любви, которые любую тьму превращали в дивный свет. Юный Тритончик так свыкся с ними, что совсем не замечал их. Более того, ему казалось, что взгляд через очки – это и есть его настоящее зрение.

Из преданий Тритон-отец знал, что изначально в сотворённом прекрасном и совершенном мире зрение у тритонов было правильным, все видели друг друга в чистом, незамутнённом свете.

Однако случилась беда.

Один из тритонов возомнил себя равным Царю Природы, сотворившему пруд и лес, небо над ними и всех живых существ, и не просто возмечтал о самостоятельности, а стал жить так, будто никакого Царя нет совсем.

– Что же Царь не поставил этого тритошку на место? – спросил наш Тритоша, когда отец рассказал ему эту историю.

– Можно сказать, по любви. А можно сказать, что поставил – оставив на том месте, куда он сам себя возвёл. Главное, добрый Царь Природы не отобрал у него свободу! Которой тритоны в конечном счёте должны были научиться пользоваться правильно: не во вред себе.

– И научились?

– До сих пор каждый из нас учится этому. И тебе предстоит…

Но Тритончик уже устал от рассуждений, ёрзал на месте, чесал себе то голову, то хвост, и ему не терпелось скорее убежать. У него же и так всё шло складно и удачно, о чём тут говорить!

Хорошее отношение ко всем с его стороны привело к тому, что и окружающие платили ему тем же.

– Какой добрый у нас Тритончик! – восхищалась грациозная Зелёная Ящерка.

– Какой он понимающий! – добавлял чуткий в дружбе Агам – рыжая «бородатая» ящерица.

– Общение с ним доставляет настоящую радость! – утверждали Хамелеон и Саламандра. – Кто ещё сможет так искренне разделить радость или горе, посочувствовать?!

Но однажды…

Тритончик шёл, насвистывая песенку, восхищался радугой, замостившей небо после тёплого дождя, друзьями, с которыми только что веселился, а заодно и собой. Не заметив глинистого обрыва, он оступился и упал с него. Летел незадачливый певец недолго, перекувырнулся всего раза два, но, поднявшись на ноги и отряхнув налипшую грязь, почувствовал: что-то изменилось. Принялся он оглядываться, всматриваться в кусты и деревья, росшие по берегу пруда. Картина была зыбкой и нечёткой.

Небесная глубина с радужными красками оказалась недоступной.

Он пытался присмотреться внимательнее, пошарил вокруг и с грустью понял: его чудесные очки безвозвратно потеряны.

«Что же отец не предупредил меня! – пришла ему первая мысль. И тут же вторая: – Почему он не прикрепил их как следует!»

С этого момента жизнь Тритоши превратилась в постоянное недовольство, беспокойство и муку. Ведь настроение любого тритона во многом зависит от того, что его окружает.

Вода вокруг не бурлила и будто не жила. Только илистая муть поднималась со дна, делая волны непрозрачно-коричневыми. Ленивые пузыри всплывали то тут, то там, лопались на поверхности и распространяли гнилостный запах. Солнечные лучи тонули в толще воды, теряя способность обогащения действительности красками и теплом.

Всё виделось подслеповатому Тритоше в самом неприглядном свете.

И этот свет, который стал для Тритончика сплошной тьмой, омрачал его душу. Он перестал улыбаться.

Захочет он пойти в гости к Агаму, и тут же ему приходит мысль: «О чём с ним разговаривать?! Он же абсолютная бестолочь! И вообще, как такого урода земля носит? Круглое, как цилиндр, туловище, с головы до хвоста – длинные изогнутые шипы, а поперёк горла – борода из шипов. Прямо динозавр какой-то… в миниатюре! А в разговоре ставит себя, вроде скромный и покорный, а будто царь! Все должны крутиться вокруг него и приносить дары: внимание, похвалу, любовь».

И так усиленно он утверждался в дурных мыслях, что никакого общения с Агамом уже и быть не могло.

Соскучится он по Зелёной Ящерке, и тут же другое чувство отвращает его: «До чего же противна эта вечно извивающаяся Ящерка! Ни обнять её, ни понять. А то замрёт как истукан, словно неживая. Никогда не знаешь, что у неё на уме»… Его начинало раздражать всё, чем он прежде так восхищался: и её округлённое с боков тело, и хрупкий хвостик, и миниатюрные, накрашенные ярко-красным, местами уже облупившимся лаком коготки на лапках. И вместо душевного расположения и даже любви, которые он прежде испытывал к Ящерке, его сердце заполняла жгучая ненависть.

Подходил к нему бесхитростный Хамелеон, с которым они всегда и неизменно находили общий язык, звал порезвиться, побегать-поплавать.

– О, Хамелеон! – хватался за голову ожесточившийся Тритоша и начинал упрекать бедного товарища в постоянной изменчивости (хотя и сам, как мы видим, имел к этому большую склонность). – Ты как всегда: и нашим, и вашим. То ты такой, то сякой. Один обман и дурёж!

Растерянный Хамелеон не узнавал приятеля. Он же всегда старался угодить ему, да и всем другим. А тут!.. Что такое с ним случилось?

– А Саламандра? – не унимался Тритоша. – С виду ящерица, а потрогаешь – одна слизь! Фу!

Так он критиковал и ругал всех, будто специально, чтобы ни у кого не оставалось даже надежды на дружбу с ним.

Все бывшие друзья прекратили общение с Тритончиком, и вскоре он остался один.

И тогда всю свою нелюбовь, которую прежде выплёскивал на ближних, Тритоша обратил на… себя.

И его душу охватил полнейший мрак.

Однако очки любви, несмотря на их безвозвратную утрату, проявили чудесное действие ещё раз. Или это добрый Царь не мог оставить своё создание на произвол судьбы?..

Тритошу вдруг потянуло к отцу. Он вспоминал разговоры с ним, вспоминал его любящий взгляд и надеялся, а может, даже и чувствовал, что эта любовь никуда не ушла, не пропала, и ему очень хотелось ощутить её, оказавшись в её животворных лучах.

Но почувствовать любовь никакому тритону не просто, если он находится в помрачении.

– И зачем только я на свет появился?! – стенал Тритоша. – Везде только тьма, неустроенность, непонимание. И вообще, одна тоска вокруг!

– Тоска не вокруг, она – внутри тебя, – уговаривал отец, ласково глядя на мятущегося сына. – Каждому тритону надо уметь настроиться! Ведь мы имеем в себе три тона, три жизненных тональности. Например, настрой на телесные потребности – это одна тональность. Поесть, поплавать, побегать-порезвиться… Другая тональность – душевная: дружба, любовь, чувства и переживания от красоты природы, от музыки ветра или пения птиц, от общения… Наконец, есть и третья, высшая тональность, благодаря которой мы ощущаем связь с Царём Природы…

– В тебе, может, и три тона. А во мне так только три… стона! Никакие красоты и трели меня не волнуют! Общение с разными уродами и фальшивыми гадами меня не привлекает. А еда?! Что за радость набить пузо и ждать, пока вновь проголодаешься!..

– Особой радости в этом, конечно же, нет. Поэтому твои стоны оправданны. Ты тоскуешь по настоящей жизни – той, которую ты видел через очки. Но раз очков не стало (уж не будем говорить почему), надо учиться жить без них!

Тритоша был ужасно разочарован!

Хорошо отцу говорить: живёт себе в своём выдуманном мире, рассуждает о каком-то Царе, которого никто никогда не видел и потому непонятно, существует ли Он на самом деле…

Какие тональности?! На что настраиваться? Как?..

– Их нужно услышать самому, – ответил папа Тритон. – Главное, внимательно вслушиваться в своё сердце!

Сын негодовал. Вместо любви, которой он так жаждал, Тритоша подвергся наставлениям и нравоучениям!

И тут Отеческая любовь Царя Природы – самая чудотворная сила в мире – начала действовать и преображать душу Тритончика.

Встретится он с Хамелеоном или Агамом, подумает о них по дурной привычке с неприязнью или отторжением и… старается определить, что за тональность звучит в его сердце. А если перейти на более высокий тон? Попытаться настроиться на общение с… добрым Царём?

Кажется, получается!

Тритоша начал видеть и свои недостатки – и его неприязнь к другим стала пропадать!

Вспомнит он Зелёную Ящерку и, если почувствует раздражение, сразу определяет: какие чувства заглушают любовь к ней? Тритоша устремляется на более высокий тон, обращается от всей души к Царю Природы…

И светлое чувство возвращается в его сердце.

Если раздражение на кого-то или озлобление даже после этого не проходили, Тритончик понимал, что ему не удалось взять нужный тон. Он думал о бесполезности своих усилий, и от безысходности у него даже вырывался стон. Потом Тритоша вновь делал попытки настроиться на камертон добра – и вновь обнадёживался.

Так после долгих, иногда очень долгих, дней сердечной сухости и тоски он почувствовал возвращение тепла в сердце и расположение к своим близким.

В эти моменты даже природа меняла свой лик!

Деревья и трава приобретали весеннюю свежесть и яркость. Небо голубело во всю ширь. Солнечный свет пронизывал всю толщу воды, играя в лазурных волнах и делая их живыми…

Когда Тритончику удавалось настроиться на высший тон, тогда и остальные тональности звучали в нём нужным образом, не заглушая другие тона, а словно перекликаясь и помогая друг другу. В такие моменты в его душе звучала неповторимая музыка жизни и мир виделся ему в сотни раз более прекрасным, чем через чудесные очки!

Он чувствовал не только любовь Тритона-отца, искусно владеющего настроем всех трёх тональностей, но и безмерность Отеческой любви Царя Природы, сотворившего ширь неба и глубокую, такую же, как сама Царская любовь, безмерную душу!

И всё чаще Тритончик в порыве благодарности восклицал:

– Слава Тебе, триединый Отче!

Лягушка-царь

Жил на Верхних прудах Головастик.

С малых своих – если говорить о лягушачьем веке, то – дней считал он себя особенным и оттого был очень заносчивым. Чту заставляло его превозноситься над другими головастиками и лягушатами, было не очень понятно. Однако он не упускал повода посмеяться над другими, выказать себя с наиболее выгодной стороны и унизить прочих.

Когда он вырос и превратился в самостоятельного Лягушонка, то стал ещё более самоуверенным. Он ловко нырял, быстро плавал, скакал через поле к Нижним прудам и всё, что попадало в поле его зрения, подвергал немилосердной критике.

– Мы живём на Верхних прудах, – разглагольствовал он. – Верхние пруды выше, чем нижние, значит, и мы выше тех, кто населяет Нижние пруды!

Впрочем, свои Верхние пруды Лягушонок тоже не жаловал:

– Скукотища тут! То ли дело жизнь во дворце!..

И он начинал представлять себя царём.

Вот он прыгает по дворцу в золотой короне. На плечах – зелёная с золотым отливом мантия. Придворные бегут за ним, придерживая эту мантию, высоко поднимая её края на лестнице. Вокруг него всё крутится, кипит, всем он раздаёт приказы и отчитывает тех, кто эти приказы исполняет нерадиво…

Так мечтал он, пока не влюбился.

Ему очень понравилась Жаба, жившая на Нижних прудах. Её буро-зелёная кожа была усыпана тёмно-коричневыми пятнами, словно бородавками, а рот был такой огромный, что каждому, кто её видел, казалось, будто она его сейчас проглотит. А словоохотливому ухажёру Лягушонку очень интересно было с ней поболтать. Жаба была столь же искусной в разговорном жанре, как и он, и не уступала Лягушонку в умении посмеяться над другими. Бывало, он и сам попадал на её острый язык, но это ему даже нравилось.

Однако чаще инициатором словесных баталий выступал он сам:

– Ваши Нижние пруды совсем превратились в болото! Скоро в них не останется воды, и вам придётся перебираться к нам.

– Размечтался! – отвечала Жаба. – Скорее вода из Верхних прудов перетечёт к нам, и вы переселитесь сюда!

– Нет, вода с Верхних прудов никуда не собирается перетекать. У нас тишь да гладь – Божья благодать. И рыбки плавают, и рыбаки по берегам сидят, – парировал Лягушонок.

Так они встречались и спорили, пока Жаба вдруг не исчезла.

«Куда она запропастилась?» – думал Лягушонок, не решаясь напрямую спросить об этом у обитателей Нижних прудов.

«Ведь ты всегда всё лучше других знаешь, – могли сказать они. – Что же ты к нам обращаешься?»

Несколько дней он держался, а потом стал, как бы между прочим, спрашивать про Жабу всех, кто ему встречался.

– Не видать тебе больше твою Жабу, – наконец внесла ясность всеведущая Выдра, старейшая обитательница прудов. – Она дерзко разговаривала с Болотной феей, и та заколдовала её.

«Ах, если бы она была моя!» – грустно вздохнул Лягушонок.

И, чтобы заглушить в себе тоску по Жабе, стал ещё настойчивее мечтать о царском дворце.

Уж там-то он забыл бы свою неудачную любовь! И что он к этой Жабе так привязался?! Ведь, если честно, ни кожи, ни рожи… То есть наоборот, только кожа да рожа. А там, во дворце, он утешился бы безмерной властью и нескончаемым выбором привлекательных особ…

Тучи комаров носились над Верхними и Нижними прудами, слабо утоляя растущий аппетит Лягушонка. Вот если бы он сидел за столом во дворце и вкушал царские яства!.. А тут одни комары-пустозвоны! Не успеваешь рот открывать, а в желудке всё равно пусто.

По берегам озера не только сидели рыбаки, но ещё и бродили охотники с ружьями наперевес, выслеживая дичь. Палили что есть мочи по бедным уткам, бекасам и крохотным вальдшнепам! А если дичь не попадалась, стреляли по чему придётся.

Однажды они подстрелили волшебного Селезня. На счастье, тот сумел скрыться, но потерял способность летать.

– Что, старина, – фамильярно обратился к нему Лягушонок, – придётся тебе инвалидность оформлять?

– Ты, как всегда, прав, наблюдательный Лягуш, – доброжелательно ответил Селезень. – Но если бы ты нашёл большое перо из моего крыла и приладил его мне, я вновь смог бы летать.

– Где же я его найду?! Ты в своём уме? Да легче иголку в стоге сена сыскать…

– А ты попробуй. Я ведь в долгу не останусь… Поплавай у спиленной бобрами осины, может, оно там где-то затерялось…

Лягушонок отправился на поиски.

И вскоре они увенчались успехом!

– Вот твоё перо! – с гордостью победителя заявил Лягушонок, притащив его Селезню.

– Благодарю тебя! А теперь постарайся, пожалуйста, приладить его к моему правому крылу.

– Ты обещал…

– Не спеши. Как только перо будет на месте, сразу исполнится твоё самое заветное желание.

– Желание? Любое?

– Да, любое. Пожелаешь – можешь оказаться даже в царском дворце!

Лягушонок быстро смекнул, что Селезень не простая утка, раз ему открыто его заветное желание.

– Ладно, подставляй своё крыло, – согласился он.

И… как только он приладил к крылу Селезня недостающее перо, очутился в царском дворце!

«Ёлки зелёные! – удивлялся он, оглядываясь вокруг. – Чудеса в решете!»

Он медленно шлёпал по длинному коридору, не зная, в какую дверь войти. За ним, спадая с плеч, волочилась по дубовому паркету мантия. А на голове ощущался какой-то непривычный предмет.

Лягушонок потрогал его – это оказалась корона!

«Ничего себе! Вот это да!.. Впрочем, разве я не достоин…»

Тут к нему подскочили придворные и затараторили:

– Ваше величество, пожалуйте сюда! Ваше величество, пройдите туда!.. Вас ожидают в зале приёмов!

Подхватив мантию, его ввели в просторную залу.

– Позвольте представить вам нашего нового царя, – торжественно объявил Главный распорядитель двора. – Лягуш Четырнадцатый!

– Да здравствует Лягуш Четыр-р-рнадцатый! – разнеслось по всему дворцу. – Виват нашему царю!

– Какой же это царь? – тихо произнёс министр финансов и законных операций. – Это же… обыкновенная лягушка.

– Ваше превосходительство, – возразил ему министр культуры и культурных развлечений, – не торопитесь с выводами! Может, он просто так нарядился. Прикалывается, как говорит молодёжь. Не сесть бы нам в лужу…

– Да, – встрепенулся министр финансов, прикидывая, не проще ли ему будет тайно проделывать свои махинации… ой, управлять финансовыми потоками при таком необычном царе. – Виват ново… нашему царю! – завопил он. – Да здравствует Лягуш Четырнадцатый!

– Как вам наш новый царь? – подошёл к ним министр полиции и полезных доносов.

– Какой базар, гражданин начальник! – сострил министр культуры. – Новый царь выше всех похвал!

Тут заиграла музыка, и никто никого уже не слышал. Все закружились в вихре танца. Фрейлины наперебой стремились пройти в вальсе хотя бы круг с новым царём. Лягуш Четырнадцатый подхватывал то одну, то другую красавицу и неутомимо скакал по всей зале, а в перерывах между танцами жадно поглощал шампанское.

Царская жизнь закрутила Лягушонка, который за короткое время превратился в настоящего царя.

Лягуш Четырнадцатый! Это звучит громко.

И никто уже спорить с ним не посмеет!

Хотя почему-то скучно становилось всё чаще.

То ли дело Жаба! С каким удовольствием он поболтал бы сейчас с ней. Попикировался… Он ей слово, она ему десять, он ей – ква, а она ему – ква-ква-ква!

А здесь?! Скука одна. Танцы-шманцы, бесконечное шампанское, от которого только живот пучит. Постоянно какие-то бумаги приходится подписывать: то один министр прётся со своими глупостями, то другой…

Да ещё всякие послы понаехали!

– Ваше величество, – то и дело подскакивал к Лягушонку юркий секретарь, – проследуйте, пожалуйста, в зал переговоров. Послы Кастелянции уже прибыли!

– Послы? – с удивлением переспросил Лягуш Четырнадцатый. – Какой такой Кастелянции?

– Как же, ваше величество, я же вам вчера докладывал…

«Так, – соображал Лягушонок, – я во дворце, я вроде как царь. Переговоры… Ну, раз Селезень сделал меня царём, то должен был дать и разумение вести царские дела».

И Лягуш Четырнадцатый скачущей походкой направился в зал переговоров. Иностранные послы манерно раскланялись с царём.

Переговоры тянулись два часа кряду, и Лягуш, вытирая белоснежным платком вспотевший лоб, непрестанно думал о том, что ничего скучнее в его жизни ещё не было.

Ему хотелось побегать, попрыгать, хотелось снова оказаться на Нижних прудах…

Но тут всех звали к обеденному столу.

Царь сидел во главе и смотрел на придворных, гостей и каких-то расфуфыренных дам. По привычке начинал отпускать колкости в чей-нибудь адрес, ожидая остроумного ответа, а то и спора. Но на любое высказывание царя все присутствующие отвечали поклонами, улыбками и притворным смехом.

– Одно лицемерие, – ворчал Лягуш себе под нос и углублялся в поглощение обеда.

Он ел заливное из стерляди, жареного поросёнка с хреном, утку, запечённую с яблоками (уж не мудрый ли Селезень это был?!), пил разные настойки и заморские вина…

И наконец у царя ужасно разболелось брюхо!

Едва живой, Лягуш выбирался из-за стола и следовал в опочивальню. Его живот был набит так туго, что аж глаза вылезали из орбит…

Послеобеденный сон был так же тяжёл, как сам обед, отчего царь просыпался совсем не отдохнувшим и в ещё более дурном расположении.

Заскучал Лягуш по-настоящему.

Стал он худеть, всё чаще вспоминал Жабу, и никакие развлечения не могли уже вывести его из хандры.

– Царя надо женить, – предложил Главный распорядитель двора.

– Надо! – подтвердил министр полиции и полезных доносов, у которого была дочь на выданье. – Да только непонятно, какие у него вкусы.

– Вкусы вкусами, – вставил министр культуры и культурных развлечений, – а порядочная жена никогда не помешает! Опять же – наследник нужен.

Невесты пошли, что называется, косяком и были одна лучше другой. Но царь не только не проявил к ним интереса, а слёг. С ним случилась какая-то лихорадка, порой он даже бредил от жара.

– Жа… Жа… а-а! – звал он кого-то.

– Какую-то Жанну зовёт, – решили придворные лекари.

Делать нечего, стали искать Жанну.

И нашли.

Дева оказалась невиданной красы! Когда она появилась во дворце, все обомлели.

– Необыкновенно хороша! – с видом знатока сказал министр культуры и культурных развлечений. – Неужели такому… скользкому царю достанется?!

Лягушу тоже понравилась внешность невесты. Вот только не чувствовалось в ней жизненного огня, она была будто полуживая. Механически двигалась, дежурно улыбалась, смотрела на всех, в том числе и на своего суженого, без малейшего интереса.

– Может, она заколдованная кем-нибудь? – предположил жених.

– Так точно, ваше величество! – отчеканил министр полиции и полезных доносов. – Заколдована.

– Надо расколдовать!

– Это зависит от вашего величества, ваше величество… И от неё. Она должна поцеловать вас, ваше величество!

Лягуш благосклонно заулыбался и направился к невесте. Этикет такого не предусматривал, но все одобрили демократизм царя.

– Какой простой!.. – зашептали придворные.

– Способен на высокие чувства…

– Ещё бы! Такая красота! Любой первым побежит…

Красавица Жанна сделала тоже шаг вперёд и наклонилась, чтобы поцеловать Лягуша. И тотчас, как состоялся поцелуй, превратилась… в обыкновенную буро-коричневую жабу.

– Моя Жаба! – изумился Лягуш Четырнадцатый и потерял сознание от счастья.

Очнулся Лягушонок на берегу пруда.

Первые лучи солнца проглядывали сквозь деревья. Утренняя прохлада благотворно подействовала на него. Звонкие комары кружились тучей и возбуждали аппетит. Лягушонок наспех проглотил несколько десятков летающего деликатеса и осмотрелся.

Рядом сидела его возлюбленная… Жаба!

Её взгляд был ласков и многозначителен.

– Как я ждала тебя! – воскликнула она вместо обычных колкостей и насмешек.

– А я тебя! – расплылся в счастливой улыбке Лягушонок.

И поцеловал Жабу крепко-крепко, чтобы колдовство не вернулось к ней никогда.

Стройный хор лягушек-квакушек исполнил вальс Мендельсона.

А потом обитатели Верхних и Нижних прудов закатили такой свадебный пир, каких ещё свет не видел!

Анютины глазки, или Сказка о Серебряном Ротане

Посвящается Сергею Грановскому

Жили-были старик со старухой у самого… грязного пруда. Грязь, к счастью, была натуральной, исключительно природной. Пруд заполонили водоросли, он весь был покрыт узорами ряски. Для кого-то это была и вовсе не грязь, а настоящая, не загаженная безалаберным человеком природа. При желании можно было прийти на зелёный лужок-бережок, развернуть удочку и стоять, выбирая между зарослей лунку, чтобы полусонный ротан, перебарывая свою лень, имел возможность открыть основную часть своего туловища – рот – и заглотить крючок. Если у рыбака глаз был намётанный, то ему оставалось только тягать да тягать карликовых лупоглазых хищников, которые имеют вкусное белое мясо. Если имеет! То бишь если у него, у этого ротана, кроме чрезмерной головы и ершистых плавников, успело на хребте что-нибудь нарасти.

– Ага, попался?! – воскликнул старик, снимая с крючка увесистую рыбицу, чешуя которой сверкала в лучах заходящего солнца.

– Попа-ался! – обречённо протянул Ротан человеческим голосом.

– Долго! Долго я ждал тебя! Теперь ты должен… обязан устроить мою судьбу! – крикнул старик Ротану, имеющему не грязно-серо-зелёную чешую в коричневых крапинках, а серебристую, которая и свидетельствовала о его волшебности.

Каждый год ранней весной или поздней осенью выходил старик на пруд и закидывал удочку.

Летом было очень жарко, а жару старик не просто не любил – не переносил. Да и ротан, угнетённый зноем, не проявлял признаков жизни, прячась в зарослях подводных растений. А в прохладные вечера рыба летела на крючок, как бабочка на огонь, к удовольствию всех котов и рыболовов.

– Ну что, наловил себе на ужин? – спрашивала старуха, глядя своими невинно-детскими голубыми глазами на возвращающегося старика. – Или только коту?

Старик, тая под старухиным взглядом, в котором светились чистота и незлобие, кротко отвечал:

– Наловил, Глазки мои, наловил!..

Было вовсе неважно, сколько рыбёшек выудил старик, главное, что был он при деле.

И старуха, которую он называл Анютины Глазки или просто Глазки, тоже была при деле, потому что ждала его. А дело это – ожидать – очень непростое! С этим согласится каждый, кто в своей жизни кого-нибудь ждал.

В жизни, однако, в большей степени ждал старик.

Он ждал, когда же, наконец, на его крючок позарится Серебряный Ротан, который своей волшебной силой мог обустроить одинокую стариковскую жизнь.

Старуха-то наша, Анютины Глазки, не была, что называется, стариковою старухой. Она долго работала в пансионате у грязного пруда и, выйдя на пенсию, осталась жить здесь. А старик любил приезжать в этот пансионат, где знакомый директор всегда устраивал его, выделяя отдельную комнатёнку. И однажды директор предложил ему свободную комнату по соседству со старухой.

Комната вместила все стариковые вещи из студенческого ещё рюкзака и была, что самое важное, прохладной.

Старик-то был совсем ещё не стар. С соседкой он быстро поладил, оценив её детский нрав и отсутствие у неё каких-либо корыстных намерений. Они виделись только на кухне или в прихожей, и отношения между ними были очень дружескими.

Старик ждал свою настоящую судьбу, чтобы не коротать одинокие вечера в каменной коробке городской квартиры, а иметь рядом любящую, заботливую, чуткую, скромную, умную, красивую и ласковую жену.

Сильно ждал.

Всю жизнь старик искал свою половину, пускаясь в практическое освоение семейных сторон жизни.

Первая жена, которую подсуропил ему Серебряный Ротан…

Вы думаете, тогдашний молодой старик уже изловчился выловить волшебную рыбицу? Нет. В том-то и дело, что никого и ничего он тогда ещё не выловил! А только лишь знал, что за судьбу – ту её часть, которую так хотел обустроить старик, – отвечает Серебряный Ротан. И теперь, когда он поймал, наконец, Серебряного Ротана, призовёт его к ответу.

Чтобы выделил, так сказать! Обеспечил!..

А тогда, давно, в молодости…

Тогда старик общался с чудо-ротаном заочно и просил его мысленно.

Первая его жена была молода и красива. Однако и красота, и молодость быстро тускнеют в повседневных заботах бытия. И если вначале они умело прикрывают недалёкость и неумение дружелюбно общаться с людьми, то потом – совсем скоро – неумение ладить с мамой мужа становится вопиющим. Это прощается редко, чрезвычайно редко, а в этом конкретном случае – никогда.

Мама была самым близким человеком своему единственному сыну, и делить эту близость она ни с кем не собиралась.

Уж моё, так моё!..

А может, вовсе не чувство собственности двигало материнским сердцем, а элементарное желание своему чаду простого счастья? А с этой разве мог он быть счастливым?!

Ребёнок?

Ой, от этого еще и дети рождаются! Которые на устроение судьбы положительно никак не влияют. Ну, что поделать! Расставание родителей не означает брошенность ребёнка на произвол судьбы. И отец остался отцом, в меру внимательным и в некоторой степени заботливым.

– Опять на рыбалку? – спрашивала Анютины Глазки своего соседа.

– Опять, Глазки мои! Но ты не скучай, я скоро приду.

– Ещё чего! Скучать!.. – не принимала игру в нежность хозяйка дома. – Вон кот пусть скучает. Ему хоть ротаны достанутся. А мне чего от твоей рыбалки?

Но старик не обижался на её притворное ворчание, поскольку брань милых им только в утешение. Да и не бранилась вовсе старуха Анютины Глазоньки, а просто разговаривала в своей манере, сквозь которую усматривал старик заботливую душу и чуткое сердце.

А сердце у старухи, кстати сказать, в последнее время часто прихватывало.

Второй вариант, который лет десять-пятнадцать спустя предложил Серебряный Ротан, был поинтереснее. Опять же молодость невесты, тем более что сам жених уже молодости не первой, её обаяние и некоторая утончённость, не то от природы, не то приобретённая в процессе занятий искусством. Да, искусство, по утверждению древних, вечно, а жизнь коротка. А жизнь семейная – ещё короче. Невозможно жить со сварливой женой! А отцом ребёнку и от второй жены, конечно же, он был хорошим. Ну, так он сам думал. Он не только стал отцом второго ребёнка, но и дедом – к тому времени у первого его ребёнка уже родился свой ребёнок.

– Удачной рыбалки! – желала старуха уходящему с удочкой старику. – Не стой долго-то, простудишься. Вон сегодня ветер какой!

– Спасибо, Глазки мои, – размягчался от неожиданного внимания старик. – Постараюсь не простудиться! А ты помолись обо мне.

– Не о ком мне больше молиться! – беззлобно отвечала старуха и смотрела на него такими ясными, как небо в солнечный день, глазами, что старик видел в ней не пожилую грузную женщину, а молоденькую милую девчонку. Видно, очень уж светлой была у неё не испорченная грязью мира душа. Как-то убереглась она и сохранилась в этом пансионате на лоне чистой природы.

Только сердце изработалось.

О ком же молилась старуха Анютины Глазки?

Детей у неё не было, близкие родственники уже отошли в мир иной. Но всё же старуха никогда не чувствовала себя одинокой, к ней всегда тянулись люди, и ей всегда было о ком помолиться. В её помянник – книжечку такую, куда записывают имена тех, о ком постоянно молишься, – конечно, попал и старик.

После второй неудачи недоверие возникло в душе стареющего жениха: нет никакой надежды на этого Серебряного Ротана!

Пока сам не приложишь усилий, ничего хорошего не выйдет!

И какой у Ротана выбор?! Раз-два и обчёлся. То ли дело – брачные объявления. Широта охвата, массовость, доступность – в смысле, что любой может прочитать и откликнуться.

И откликались!

И откликнулась.

Когда старик, будучи мужчиной в расцвете сил, познакомился с третьей своей половиной…

Нет, что-то не так, половина ведь может быть только вторая. Но ведь две половины у него уже были, хоть и не пришлись по душевному размеру и не прижились.

А вот третья!

Да, пусть будет не половина, а третья, так сказать, кандидатка на вторую половину. Вот!

Эта самая третья показалась нашему стареющему жениху совсем недалёкой. И он напротив её имени в блокноте написал: дура. Каково же было его удивление, когда после смерти его мамы, имевшей преданный и кроткий взгляд и бывшей ему единственным настоящим другом, он встретился с той самой «дурой» и влюбился, как говорят в таких случаях, по уши, то есть именно как самый последний дурак. Во всяком случае, выглядел он таковым: потерял рассудок и бегал за ней, как мальчишка!

А бегать приходилось не на соседнюю улицу и даже не в другой район города. Жили-то они к тому времени не только не в своём родном городе, но уже и не в родной стране. Он оказался в местах, где нет грязных прудов и неасфальтированных дорожек, она – там, где круглый год на синем небе кружится палящее солнце, а народ проживает эмоциональный и крайне общительный.

Она, в отличие от него, тяжело переносившего жару, не любила холода и, когда приезжала к нему, страдала.

– Он экономит на мне, – жаловалась она подруге, – не включает обогреватель. Почему я должна спать в шерстяных штанах?!

И через три дня полного взаимопонимания и абсолютного счастья (уж точно волшебного, хотя и обеспеченного не волшебным Ротаном) у них начинались размолвки. Они принимались спорить, доказывать свою правоту, убеждать, что действия второй половины никак не совместимы с любовью. Разругавшись в пух и прах за оставшиеся десять дней отпуска, они расставались, чтобы не видеться больше никогда.

Но…

Через месяц, иногда два, кто-нибудь из них звонил, и… встречи возобновлялись. Возобновлялись для того, чтобы вновь закончиться упрёками, ссорами и разрывом.

Чёрно-белый старухин кот был совсем неучёным, но днём и ночью ходил по пансионату как самое главное лицо, взирая на окружающих оценивающе и с чувством собственного непревзойдённого достоинства. Он неотступно крутился около старухи, когда хотел рыбы, и пока та не уступала, положив ему в миску что-либо рыбное, скандально орал.

Когда старик приносил улов, кот снисходительно терпел его. Если же старик вёл пустопорожние разговоры со старухой, толчась на кухне, кот неизменно оказывался между ними.

– Ревнует! – удивлялся старик.

Старуха весело смеялась и уважала кота ещё сильнее.

Или даже любила.

– У нас одна кровеносная система, – блаженно говорила третья кандидатка на половину, когда они встречались вновь, мучительно пережив три долгих месяца разлуки.

– Я чувствую тебя каждой клеточкой своего организма, – убеждённо говорил он.

Во всём их мнения совпадали. Вкусы были одинаковыми. Чувства переполняли их и казались бесконечными.

Но потихоньку подступал момент (да уж! без этого момента тут никак не обойтись), когда разрыв случился окончательный.

Наш старик впал в горестное состояние, как после смерти своей матери. Он потерял самого близкого на тот момент и любящего человека. Что же: эта третья опять оказалась не второй половиной?! Или они, не преодолев своей половинчатости, не смогли стать единым целым, несмотря даже на одну, как им казалось, кровеносную систему?

Если бы в этой неудаче принимал участие Серебряный Ротан, то он был бы и виноват. Но кто же сейчас оставил нашего старика одиноким, незащищённым и… всё ещё ожидающим свою настоящую вторую половину?

А почему, собственно, одиноким?!

Ведь у него были дети, внуки – к тому времени уже не в единственном числе – и множество знакомых.

Но он делал всё возможное, чтобы не понравиться человеку, и даже чтобы тот совсем отвернулся от него!

Однако почему-то не отворачивались.

Или – не совсем. Или – не сразу.

Своей мальчишеской задиристостью, умением говорить непроизносимые обычно вслух гадости он создавал вокруг себя человеческий вакуум, а потом, сидя в своей одинокой холодной конуре… разговаривал с диктором телевидения.

Нет, Анютины Глазки не была… никак не могла быть этой долгожданной половиной.

Она казалась просто соседкой по дому. Но как же хорошо, как беззаботно было ему с ней, встречавшей его в прихожей, когда он возвращался с удочками и небольшим, порой совсем мизерным – только для кота – уловом!

Они понимали друг друга с полуслова, смеялись над одними и теми же шутками…

Так и не выловив Серебряного Ротана в очередной раз, он уезжал в поисках своей второй половины, чтобы жизнь его, в конце концов, получила должное и соответствующее его представлениям завершение.

Старуха, как она давно привыкла, оставалась вдвоём со своим неучёным чёрно-белым постояльцем. Кот больше не ревновал её, так как было не к кому. Он запрыгивал к ней на грудь, если старуха, приняв таблетку, ждала, когда боль отпустит и её изношенное сердце успокоится…

Но проходила долгая в этих краях зима, и старик снова появлялся на пороге. И опять выходил он на берег заросшего пруда, закидывал удочку и ждал… ждал своей удачи.

И вот она улыбнулась ему!

– Ну что, отпустить тебя? – заигрывающе обратился к Ротану старик.

– А взамен? – вопросил серебряный невольник по-человечьи. – Умную, красивую, покладистую, заботливую, ласковую и вообще имеющую все женские достоинства?

– Какой ты догадливый, – не переставал шутить радостный от удачи старик. – Раньше бы ты попался мне!.. Так что?

– Что? – на секунду задумался Серебряный Ротан, а потом устало выдохнул: – Лучше отдай меня коту.

Паук-крестовик

Ольге Мариничевой

Мягкий солнечный свет пронизывал всю белоствольную рощу, обрамлённую густыми елями и невысокими пышными соснами. Вдали под косогором нежно голубела гладь озера, его противоположный берег едва виднелся.

Между кустов то тут, то там протянулись паутиновые сети, длинными щупальцами цеплявшиеся за ветки соседних деревьев. Человек или зверь, проходивший здесь, неизбежно натыкался на незаметные липучие нити, рвал их и нарушал колесовидные тенета, уготованные для более мелких жильцов или гостей рощи.

Зверья в этих местах почти не водилось, но вот люди, приходившие сюда для сбора грибов или земляники, а осенью – шиповника или калины, невольно вели разрушительную работу.

Чёрный Паучок с белыми пятнами в виде креста на спине раздражался на виновников поломок своих творений, очень страдал и стремился протянуть паутинку как можно выше.

– Но ведь в одинокую нить на высоте никто не попадёт, – убеждали его дружественно настроенные паучки. – Какой смысл в твоей работе?!

– Поймать муху или комара – не такая уж важная задача, – отвечал Паучок. – Преодолеть свои ограниченные возможности – вот дело, достойное настоящего паука!

Чтобы не показаться друзьям высокомерным, Паучок решил умолчать о том, что хотел сделать свою паутинку недоступной.

– Что же, ты полезешь на макушку ёлки и оттуда будешь протягивать нить до другой вершины?

– Пока пониже, а потом постараюсь достичь и макушки.

– И что это даст тебе?

– Независимость. Чувство свободы!..

– Да он ненормальный! Что с ним разговаривать! Пусть упивается своей свободой!.. – наперебой шуршали паучки, щелкуны, долгоносики и жужелицы.

– И пусть летит с пустым брюхом вниз на землю, когда сил совсем не станет, – добавила Козява и злорадно рассмеялась.

А Паучок, не обращая ни на кого внимания, перебирался с ветки на ветку, карабкался вверх, выпускал выстрелом паутинку и ждал, когда ветер зацепит другой конец за ветку соседнего дерева. Если этого не случалось, он сматывал ниточку и съедал её, а затем снова выстреливал. Когда болтающийся конец зацеплялся, Паучок передвигался по висящей в прозрачном воздухе дорожке, чтобы закрепить этот конец как следует.

– Он так увлёкся этим бесполезным делом, что совсем забросил плетение паутиновых сетей, – осуждающе говорили про него приятели-паучки.

Но дело было не столько в увлечённости, сколько в сознательном отказе от привычного образа жизни.

Паучок хорошо знал, что такое сеть, испытав её воздействие на собственном панцире.

Вдоль озера, взбираясь на косогор и огибая рощу, проходила автотрасса. Она тянулась на сотни километров и вливалась в асфальтовую паутину Большого Города.

Паучок, случалось, принимал образ важного Паука, садился в автомобиль и, прохладно простившись с Божьей Коровкой, устремлялся в путь.

В Городе жизнь кипела: тучи автомобилей бешено неслись по проспектам и улицам, стараясь обогнать друг друга! Каждый хотел успеть первым, не оказаться в хвосте, не проиграть. Мелькали броские рекламы, обещавшие исполнить все мыслимые и немыслимые желания. Если какой-нибудь водитель-таракан их и не имел, то, ежедневно находясь в движущихся потоках, невольно обнаруживал в своём сердце всё новые и новые вожделения. Но основным желанием каждого было глубже и основательней влиться в сеть Города, чтобы он не отторг его, как инородное, мешающее ему жить тело.

Однако мало кому удаётся по-настоящему влиться, чаще всего бедняги просто запутываются в паутине Большого Города…

Паучок гонял по расползавшейся на многие вёрсты сетке дорог, пытаясь успеть везде. Но сколько бы он ни перемещался, договариваясь о различных делах и безделицах то в одном месте, то в другом, результаты не приносили ему радости. Наоборот, встречаясь и сталкиваясь с разнообразными представителями как делового, так и совсем неделового мира, он всё чаще испытывал ощущение опустошённости и напрасно потраченного времени.

А в березняке на косогоре жизнь не останавливалась.

Увы, не всегда она была пронизана светом.

Как и в других местах на земле, случались в ней сумрачные дни и печальные события.

Божья Коровка скучала по любимому Паучку-крестовичку. Как ему там живётся, в огромном Городе, где нависает разорванное небо, а вместо солнца – мутные фонари? С чем приходится сталкиваться и как удаётся преодолевать трудности? Божья Коровка грустила, но виду не подавала: приветливо встречала каждого приходящего к ней в гости паучка или жука, хоть даже навозника или скрипуна. Все они были добрые ребята, с ними можно было обсудить последние новости родной рощи, помогать друг другу в житейских делах и вспоминать Паучка.

Оказался в божьекоровкиных друзьях и мрачноватый Скорпион. Он давно был лишён женского внимания и тепла, тосковал по нему, и доброжелательность Божьей Коровки принял за благосклонность. Однажды, сидя рядом с ней под калиновым кусточком, он вдруг без всяких слов и признаний обнял её и хотел поцеловать.

– Что ты делаешь! – неподдельно испугавшись, вскричала она.

– Спокойно! – зловеще произнёс он. – Спокойно!..

Жуткий страх, пронзивший Божью Коровку до самых кончиков крылышек, придал ей сил, она упёрлась кулачками в грудь Скорпиона, оттолкнула его и моментально скрылась в траве.

– Где ты?.. Куда спряталась? – утробным голосом гудел Скорпион, ползая вокруг куста.

И после приступа страха, нестерпимой болью отозвавшегося в голове, Божья Коровка вдруг испытала жалость к несчастному.

Они так хорошо дружили! А он всё испортил!..

Что же он наделал?!

Жалость снова сменялась страхом, и она лихорадочно соображала, куда бы скрыться. Вдруг Скорпион решится на повторную попытку?! Или захочет отомстить!

– Скорпион ведь и убить может, – однажды хладнокровно заявил этот угрюмый тип.

У Божьей Коровки, вспомнившей эти слова, сердце ушло в пятки, и она упала замертво.

А Паук-крестовик, сверкая белыми пятнами, мчался по асфальтовой паутине в надежде осуществить очередную идею.

Для начала ему нужно было из пункта А, как это водится в задачах по математике, переместиться в пункт Б. На деле эти пункты имели другие названия, например, Ах или Бух, но это ничего не меняло.

Достижению означенного пункта, однако, мешало множество препятствий: нескончаемые светофоры, ленивые пешеходы, столкновения и крупные аварии.

А главное!

Всё население Города вдруг начинало двигаться туда же, куда стремился он. Автомобили изо всех соседних улиц вливались в ту, по которой ехал Паучок. Общее движение замедлялось, порой останавливаясь совсем, и тогда случались большие и малые трагедии. Чьи-то нервы не выдерживали, водитель стремился проскочить там, где места явно было недостаточно, в результате чего пункт «Бух» достигался раньше, нежели к нему приводила дорога.

Всякая авария переживалась Паучком как личная. Ему казалось, что это он столкнулся с кем-то и лежит, истекая кровью, у обочины… А если этого не случилось на самом деле и он продолжил движение, то это лишь временно. Рано или поздно, но и он должен найти своего товарища по несчастью!

«Скорая помощь», зажатая на левой полосе, сколько ни сигналила, стояла на месте. Машины плотно запрудили дорогу и даже при самом большом желании никак не смогли пропустить её.

Вдруг из «скорой» выпорхнула Муха-врач и истошно закричала:

– Она умерла! Маленькая Пчёлка! Умерла… Из-за вас!..

Муха долго и несвязно кричала, рыдала, причитала.

Но Пчёлку, которую они везли, уже было не возвратить…

Городская сеть уловила ещё одну жертву!

И проглотила её.

Паучок в оцепенении сидел в машине. Ему сигналили со всех сторон, чтобы он не задерживал движение. Всем надо было скорее ехать по своим делам.

Никто не обратил внимания на смерть, которой могло бы не быть. Но она случилась…

И он, Паучок, стал соучастником этого печального события.

Берёзовая роща встретила Паучка тишиной.

Низкие облака тянулись над озером, напрочь перекрывая доступ солнечным лучам. Но над рощей облачные массы клубились, налетая друг на друга, и в этих играх-состязаниях иногда теряли плотность, давая возможность проступить небесной голубизне.

С трассы доносился редкий шум проезжавших автомобилей.

– Божью Коровку что-то не видно. Готовится к зиме? – спросил Паучок понурого Скорпиона, залезавшего в гнездо.

– Все готовятся к зиме. Один ты всё где-то пропадаешь…

Скорпион явно был не расположен к беседе.

И Паучок побрёл искать Божью Коровку сам.

По пути он разговорился с Изумрудным Жуком, с которым познакомился в начале лета. Тот сидел на цветке шиповника среди красных лепестков, и зелёное свечение от него широко разливалось вокруг.

Сейчас Жук немного потускнел, но был рад встрече.

– А, Паучок-крестовичок! «Из дальних странствий возвратясь»… Что невесел, голову повесил?

Почему-то вместо того, чтобы спросить про Божью Коровку, Паучок вдруг принялся подробно рассказывать про городскую сеть, в которой он долго путался-барахтался и оказался отторгнутым ею.

– Хорошо! Очень хорошо, – благодушно кивал Изумрудный Жук.

– Что же в этом хорошего?! – возмутился Паучок.

– Как же, – миролюбиво начал Жук. – Ведь благодаря тому, что там было плохо, ты оказался здесь, где хорошо. Ведь здесь тебе хорошо?

– Ну… лучше, конечно, чем там. Но и тут жизнь как-то изменилась, пока меня не было. Потускнела…

Паучок подумал про Божью Коровку, перед которой чувствовал какую-то неясную вину, и понял, почему жизнь для него потеряла яркие краски.

Но опять заговорил о другом:

– Я недавно рекламную страницу видел с призывом: хочешь, чтобы о тебе узнали все? И дальше шло предложение разместить там свою рекламу… А мне хочется порой умалиться, стать совсем незаметной крохотной мошкой, чтобы не превратиться в очередную жертву…

– Жертвой можно стать и будучи самой мелкой мошкой, – покачал головой Жук. – Убегать от трудностей бесполезно, они всё равно настигнут нас.

– А-а… – Паучок хотел что-то уточнить, но замялся. Он снова вспомнил про Божью Коровку.

– Там она, – ответил Изумрудный Жук, без труда угадав мысли грустного собеседника. – Под калиновым кустом, в листве…

Паучок засеменил в указанном направлении.

Обнаружив бездыханную Божью Коровку, он замер в долгом молчании.

А потом, понурившись, он стал бормотать, что не ценил её дружбу… Погнался за успехом и острыми ощущениями, и асфальтовая сеть долго не выпускала его… Но он вспоминал свою Коровку, хотел увидеться! Стремился к ней…

И вот!..

Все эти слова были правдой, но он вдруг понял, что не говорит о главном.

– А ты знаешь, – прошептал он, – что я тебя люблю?!

– Нет, – вдруг открыла глаза Божья Коровка. – Но теперь буду знать.

Обрадованный Паучок склонился над ней, чтобы поцеловать, а она добавила:

– Но память у меня короткая, и мне об этом нужно постоянно напоминать!

Два дня Паучок радовался жизни. Он не переставая говорил Божьей Коровке о чувствах, переполнявших его. С большим вдохновением залезал на ветки кустарника и изготавливал красивую, блестящую в солнечных лучах паутину.

Редкий шум машин, доносившийся с трассы, не беспокоил Паучка, даже когда громыхали тяжелогружёные фуры или урчали, выбрасывая чёрную копоть, взбиравшиеся на косогор самосвалы. Но если вдруг доносился едва слышимый шорох скоростного автомобиля, который будто пролетал над дорогой, едва касаясь её, в Паучке начинало расти беспокойство…

Гигантский Водяной Клоп, приползший в Город из ближайшего бочага, был основательный малый. Он превосходил Паучка не только комплекцией, но и важностью, разнообразными умениями и высоким мнением о своих способностях.

– Я буду помогать тебе! – заявил он Паучку. – Я пять лет в разных городах занимался тараканьими бегами! Кое-чему научился… Готов к бою! А ты, думаю, поможешь мне – у меня ведь тоже свои планы на жизнь… Надеюсь, наши отношения будут взаимовыгодными.

Получалось, что Водяной Клоп, хотя и заявил о своём намерении помогать, должен быть первой скрипкой, а Паучок… Нет, даже не второй. Ему будет позволительно иногда ударить в литавры, поздравляя с очередной победой своего сотоварища.

– Всё бы ничего, – делился Паучок с Тарантулом, – я на первую роль и не претендую. Лишь бы дело не страдало! А от спеси и чванства оно никак не выигрывает.

Не знаем точно, страдало ли дело – вроде бы их тараканы часто прибегали первыми, но сам Паучок очень даже страдал.

По прошествии очередной недели усиленных трудов, сопровождавшихся регулярными уверениями в своей деловитости, Водяному Клопу требовалось отдохнуть и расслабиться.

– Я заслужил! – ставил в известность Паучка гигантский товарищ.

И, напившись чьей-то дурной крови, он шёл крушить всё, что встречалось ему на пути.

И даже – всех!

Например, Ворчливую Осу, которая необдуманно визгнула ему: «Кто ты такой и зачем пришёл сюда?», он шибанул так, что та размазалась по стенке. Даже жало выпало у бедной…

– Вот так! – торжествовал Гигантский Водяной Клоп, глядя на неё мутным взором. – Теперь жалить никого не будешь! Хватит! Я тут наведу порядок! И Паука вашего выкину отсюда, чтобы не мешался под ногами!..

Тарантулу он предложил помериться силой, но дружеское состязание быстро перешло в поединок. Искры злобы фейерверком разлетались от схватки и наводили ужас на всех окружающих! Жучки-паучки в страхе разбежались, опасаясь, как бы и им не досталось, а у борцов дело дошло до синяков и кровавых ссадин.

Все были возмущены:

– Это никуда не годится! Зачем он нам? От него больше вреда, чем пользы. Его надо прогнать…

– Он же и другим бывает. Хорошим. Даже добрым… – защищал компаньона Паучок.

– Когда и кто видел его доброту?!

– Он приходил, извинялся и за Осу, и за Тарантула…

– Тарантул-то ему сам навесил как следует! Ещё немного – и от твоего Водяного Клопа одно мокрое место осталось бы.

– Вот видите, значит, он – пострадавший…

– Я улетаю отсюда, – заявила Оса. – Мне страшно находиться рядом с таким жутким чудовищем.

– А тебе сначала думать надо, прежде чем рот открывать. Сама же спровоцировала его! – отмахнулся Паучок.

– Ничего себе! Я ещё и виновата!.. Меня чуть не убили, а Клоп не виноват…

– Я не говорю, что он не виноват. Но тебе надо и свою вину признать.

Каждый в своих глазах выглядел правым.

Оса, не имея жала, теперь пыталась жалить языком, не переставая огрызаться на всех.

А Гигантский Водяной Клоп после недели воздержания опять стал искать дурной крови, чтобы забыться и не думать о своих внутренних проблемах, которые толкали его на безобразия. Он пришёл к Паучку и предложил:

– Давай померимся силой!

Не успел Паучок сообразить, что ему ответить и как себя вести, Гигантский Клоп сжал его в своих объятиях и…

Не осталось бы от Паучка даже и мокрого места, но откуда ни возьмись появился Тарантул. Он и спас приятеля от погибели.

Но жить и работать в прежнем режиме Паучок уже не мог.

А Скорпион ползал сам не свой: похудел и потускнел. Он замкнулся, ни с кем не разговаривал. Он страдал. Что делать? Убежать отсюда?! Уползти и скрыться-затеряться в каком-нибудь огромном городе, где в свете мутных фонарей тебя никто не заметит? Да ведь от своей скорпионской сущности не убежишь. Напасть на эту размалёванную букашку опять? А где уверенность, что вторая попытка не закончится тем же? Неужели она действительно против его ухаживаний?! Как же он обманулся!..

Он терялся в догадках и от непрекращающихся однообразных дум мрачнел ещё больше и ещё сильнее худел.

А что же воскресшая Божья Коровка? Она и впрямь была Божьим созданием, эта симпатичная букашка!

– Ты знаешь, – говорила она Пауку-крестовику про Скорпиона, – мне жалко его.

– Почему? Он напал на тебя. Ты едва не умерла!

– Не знаю. Мне его так стало жалко, когда он ползал вокруг куста и звал меня…

– Ну, так отозвалась бы! – обиженно бросил Паучок. – Посмотрела бы, как он тебя пожалеет.

– Нет, отзываться я не собиралась, – не приняла паучьей иронии Божья Коровка. – Страшно было! А к нему возникла жалость… Мы так хорошо дружили… Природой любовались, слушали трели птиц…

– Вот он и принял дружбу за… любовь.

– Но я же повода не давала!

– В твоём понимании – не давала, а в его – даже очень. Дружба и частое общение для него достаточный повод.

– Да… Теперь я вспоминаю, как он смотрел на меня… А мне и в голову не могло прийти…

У Паучка от «жарких объятий» Водяного Клопа болели все рёбра, паутину он почти не плёл и лапками перебирал уже не так бойко. Однако он старался не ныть и держаться мужественно, стойко нести свой крест, который по-прежнему украшал его спину.

Только Гигантского Водяного Клопа он не жалел. На это его не хватало. А пострадавшая от Скорпиона Божья Коровка, может, и Гигантского Клопа пожалела бы!..

– Ты говорил, что надо жить как бы поверх зла, – обратился Паук-крестовик к Изумрудному Жуку. – Не входить в него, не зацепляться за него… Но почему-то и добрые дела или чувства могут приносить боль.

– Да, добро и зло, их взаимодействие – как перекрёсток, на котором сталкиваются две машины. От удара – всегда боль. И от столкновения добра и зла неизбежны страдания!

– Значит, столкновения неминуемы?

– Если мы стремимся жить в плоскости добра, которая простирается над плоскостью, где творится зло, то зло нас особо и не касается. Если же плоскости где-то пересекаются (а это происходит, как правило, в нашем сердце), боль и страдания неизбежны… Посмотри на Бабочку. Она порхает, перелетает с цветочка на листочек, никому зла не желает…

– Порхает… пока не попадёт в чью-нибудь паутину!

– Ну, тут уж дело твоих лап…

Паучок и раньше не мог равнодушно смотреть, как трепыхаются насекомые, запутавшиеся в его паутине. Он поскорее выпускал хоботок с ядом, чтобы жертва не мучилась. Но теперь он решил отказаться от хищнического образа жизни.

– Может, зла от меня уменьшится хоть на немного, – делился он с Изумрудным Жуком.

– А питаться чем будешь? Светом?..

– Попробую… Это, наверное, возможно, если освободиться от своего внутреннего зла и не участвовать во внешнем.

Мягкий солнечный свет пронизывал белоствольную рощу, обрамлённую густыми елями и невысокими пышными соснами. Вдали под косогором нежно голубела гладь озера.

Мальчик лет десяти в синей бейсболке, проходя мимо калинового куста, заметил у себя на руке Божью Коровку. Он долго разглядывал её, поворачивая ладонь, когда Коровка заползала на тыльную сторону руки.

Потом поднял руку и произнёс речитативом:

– Божья Коровка, улети на небко! Там твои детки кушают конфетки. Божья Коровка, в небо голубое хочется мне очень полететь с тобою…

Мальчик улыбнулся каким-то своим мыслям, а симпатичная букашка в это время расправила крылышки и взлетела.

Высоко над землёй тянулась от одной ёлки к другой серебристо-фиолетовая нить. Чёрный колченогий Паучок с белыми пятнами в виде креста на спине, неспешно перебирая лапками, двигался по незаметной в прозрачном воздухе дорожке, которую сам же и изготовил.

Во всей природе, напитанной божественным Светом, царила счастливая безмятежность…

Анфир

Рос на краю поля цветок Анфир.

Когда он был маленьким, только что проклюнувшимся ростком, никто не обращал на него внимания. Даже мамаша Анфира, из семечка которой он вырос, не хотела признавать своего родства.

– Какой невзрачный… Ты кто? – строго спросила она, когда он, едва поднявшись над землёй, повернулся к ней, ища тепла и ласки.

Но юный стебелёк всё равно тянулся к матери. Увы, чем могла она помочь ему? Склонить к нему свою увядающую, с поблекшими лепестками голову? Сказать доброе напутственное слово?..

Да, слово могла сказать. И сказала:

– Мы растём не потому, что такие способные к росту, эта способность заложена в каждом семечке. И не потому, что такие красивые, есть цветы и покраше! А потому, что светит солнце и животворит нас своими лучами. Тянись к солнцу!

Маленькому Анфиру хотелось тянуться к матери – ведь все малыши тянутся к своим родителям, но мать была строга и неумолима, словно неродная.

И Анфиру ничего не оставалось, как жить самому на краю огромного поля, на котором там и сям росли тысячи подобных Анфиру цветков и тысячи тысяч других: васильков и одуванов, иван-чая и колокольчиков, чертополоха и цикория…

Когда Анфир вырос и стал выше окружающей травы, его начали замечать. Обращали внимание на длинный тонкий стебель, на изящные лепестки, менявшие окраску и в течение дня, и ото дня ко дню, на солнечно-жёлтую с чёрными крапинками сердцевинку, светящуюся под небесными лучами.

Возвышаясь над низкорослыми цветами и травами, Анфир более других был подвержен стихиям. Иногда жестокие порывы ветра так трепали его голову с закрытыми лепестками, будто пытались вырвать цветок с корнем. Тяжёлые капли грозового дождя прибивали её к земле, чтобы она никогда больше не возвышалась над другими. Но заканчивался ливень, выглядывало обновлённое, будто умытое солнце, и дыхание новой жизни возвращалось к Анфиру. Он вновь тянулся к небу и распахивал свои переливающиеся лепестки навстречу солнцу!

– Что это?! – однажды воскликнула проходившая мимо девочка, продолжая держаться за руки папы и мамы. – Такая красота пропадает!

Девочка была очень добрая и действительно думала, что цветок в поле может погибнуть. Ей захотелось сорвать его, принести домой, поставить в хрустальную вазу и продлить его жизнь – не дать умереть красоте.

– Этот цветок не сможет расти в комнате, – уговаривали девочку родители. – Он зачахнет…

– Ничего не зачахнет, – упрямилась девочка. – Я буду ухаживать за ним! Менять каждый день воду, подрезать стебелёк… Это в поле ему смерть!

Родители с трудом увели дочь от цветка.

Но едва они дошли до леса, как девочка, сделав вид, что кроме предстоящего сбора грибов её ничего не интересует, улизнула от них и вернулась к цветку. Она попыталась вырвать его стебель из земли, но, на счастье, у цветка оказались глубокие корни, и все попытки вырвать его оказались тщетными.

Тут подоспел отец и оттащил непослушную дочь от цветка.

«Какая злая девочка», – подумал Анфир, приходя в себя от страха и боли.

Когда рядом с ним проросла полынь, он обрадовался: «Теперь я буду не один, и на меня не каждый посмеет наброситься!»

Полынь появилась рядом нежданно-негаданно и, по причине внутренней своей горечи, всегда была всем недовольна.

– Ну, что ты растопырил свои лепестки! – выговаривала она Анфиру, если тот тянулся к солнцу.

– Чего понурился! – упрекала она, когда цветок к вечеру закрывался.

Анфир кротко терпел нескончаемые претензии соседки.

Однажды хорёк, который всегда бродил в одиночестве, не зная, куда приткнуться, почему-то решил выказать своё особое расположение полыни. Увы, как он ни подступался к ней, кроме горечи, ничего не получал. Тогда, сердито испустив зловонный дух, хорёк убегал.

Однако на следующий день приходил снова.

В один непрекрасный день на поле появилось стадо коров. Они лениво передвигались, поглощая на своём пути клевер, тимофеевку – всё, что повкуснее. Долговязый цветок не вызвал ни у одной из них аппетита, но своими тяжёлыми ногами да боками они чуть не пришибли Анфира.

– Вот, торчишь на ветру, эдак недолго и голову потерять! – попрекнула его полынь.

Анфир не ждал от неё ни жалости, ни сочувствия.

Тем более что полынь была права: он действительно потерял голову.

Дело в том, что пастух, пасший коров и коз, не был обычным деревенским пьянчужкой, которого нанимали на лето. Он, конечно, не проходил мимо угощений и развлечений, но у него было редкое для сельского паренька пристрастие: он по-настоящему любил цветы.

Казалось, он любил каждый цветок, что рос на поле!

Подолгу рассматривал он их, получая от этого явное наслаждение, вдыхал их аромат, любовался ими…

Рассматривал пастух и Анфира. Но не столько пастушок восхищался цветком (попадались ему и покраше!), сколько… сам он полюбился цветку! Теперь всякий раз, как начинал светлеть край неба, куда по утрам поворачивалась голова цветка, он ждал появления пастуха. Анфиру хотелось показать ему свои разноцветные лепестки – то нежно-розовые, то густо-бордовые. Хотелось, чтобы пастушок подольше задержался возле него, чтобы прогнал назойливых телят, которые так и норовили затоптать его!

Увы, чем больше цветок был поглощён думами о пастухе, тем меньше получал он животворящего воздействия солнца, и – чах!

«Нет, так дело не пойдёт, – решил Анфир, – скоро я окончательно погибну».

И он снова стал стремиться к солнцу, лишь поглядывая порой на пастуха, когда тот проходил мимо или склонялся над другим цветком, чтобы сорвать его, покрутить недолго в руках, понюхать и… бросить.

«Как хорошо, что я не оказался в числе цветов, полюбившихся пастуху! – сделал вывод Анфир. – А то и мне не миновать бы печальной участи».

Полынь же высказала Анфиру всё, что думала о пастухе, о нём самом, а заодно обругала и некстати появившегося хорька.

Однажды, сияющим утром, Анфир услышал необычное пение – сладостное, манящее, волнующее душу. Цветок крутил головой, расправлял лепестки, чтобы лучше слышать, а заодно и увидеть певца. Но тщетно!

Так продолжалось несколько дней, пока на опушке, недалеко от края поля, где рос Анфир, не появился тетерев.

У него было всё: горделивая осанка, сильный голос, яркая внешность. Анфиру очень понравились его красные пёрышки над глазами, пушистый, в шикарных перьях, хвост.

Но главное – пение!

Однако тетёрки почему-то не спешили слетаться на его призывы. И тетерев стал принимать восторги Анфира. Он ежедневно прилетал на край поля и радовал цветок своим пением.

Когда тетерев пел, издавая чистый гортанный звук, у него сами собой расправлялись крылья. И хотя он не взлетал, но, казалось, парил над полями и лесами, над всеми цветами, зверями и даже птицами! Он высоко задирал голову, распушал свой роскошный хвост и вальяжно водил корпусом из стороны в сторону. Анфир зачарованно смотрел на тетерева, восхищаясь им: «Ах, как самозабвенно он поёт! Какой голос, какая стать!»

Но неопытный цветок опять ошибался. Тетерев даже во время токования думал только о себе, наслаждался только собой… и ждал того же от своих слушателей.

Солнце опять не радовало Анфира. Ему хотелось только слушать пение тетерева – всегда, вечно! Цветок забыл наказ матери, что надо тянуться к солнцу, ведь лишь оно даёт жизнь.

Да ну, какая жизнь без тетеревиного пения!

Нет, Анфир не думал отворачиваться от солнца, прятаться от его лучей, но новый объект обожания приносил ему больше радости, и тяга к нему была сильнее.

И как знать, чем закончился бы этот новый «роман» любвеобильного цветка…

Если бы вдруг не прилетела к нему пчёлка.

Её появление было стремительным, ненавязчивым и столь приятным, что у Анфира сразу пропал интерес и к круглолицему пастушку, и к певуну-тетереву.

И уже ни бредовые речи хорька, привычно пререкавшегося с полынью, ни его тяжёлый дух больше не утомляли Анфира.

Пчёлка прилетала теперь постоянно и, садясь на солнечную сердцевинку цветка, с энтузиазмом принималась трудиться. Она копошилась в лепестках, щекотала их, собирая сладкий нектар, и цветок, млея от удовольствия, становился всё ярче и богаче красками.

Оказалось, он тоже кому-то нужен!

И можно было не завидовать ни пурпурной эхинацее, на которой каждый день сидели по два шмеля сразу, ни мохнатому васильку, в тычинках которого резвились блестящие мошки, ни лиловому колокольчику, из которого по утрам бабочки пили свежую росу. Анфиру нравилось отдавать то, что он имел, и доставлять радость. «Как солнце дарит нам свой свет и тепло, – думал он, – так и мы должны делиться с ближними тем, что имеем!»

«Какое счастье, что есть солнце! – вторила мыслям цветка восторженная пчёлка. – Всё живёт благодаря ему! Когда нет солнца, я даже не вылетаю из улья».

Они теперь постоянно разговаривали. Пчёлка рассказывала, что собирает дань не для себя, что воспользуется из собранного лишь самым малым. И у Анфира появлялась решимость жить так же самоотверженно, как эта прекрасная пчёлка. Он понял, что радость жизни не в том, чтобы любовались тобой, и не в том, чтобы ты кем-то восхищался, а в том, чтобы жить ради других.

После встреч с пчёлкой Анфир чувствовал в самой своей сердцевинке какое-то тепло. Отдавая, он получал. Причём то, что не смог бы приобрести сам, ценой собственных усилий. Все, кто оказывался рядом с ним, стали замечать исходящее от него свечение. Будто Анфир сам стал маленьким солнышком и светился тихим, мягким светом, излучая своё тепло. Всё больше стало приходить к нему добрых девочек, прилетать красивых бабочек, виться вокруг золотых пчёлок…

И даже хорёк приходил уже не к полыни, а к Анфиру. Он искал понимания, пытался ему что-то объяснять (вон как Анфир слушает пчёлку!), но цветок всего лишь терпел присутствие хорька.

«Как же так? – однажды подумал Анфир. – С кем мне приятно быть, с тем я разговариваю, внимательно слушаю, стараюсь чем-то помочь. А кто у меня симпатии не вызывает, того только терплю. Правильно ли это?..» И с этого дня Анфир старался вникнуть в невнятное бормотание хорька, понять его…

Приполз к Анфиру и Паук.

Он выбрался из мрачного леса, куда редко попадало солнце. Там царили сырость, серость, росли бледные поганки и копошились мокрицы. Пауку не очень нравилось жить среди этого мрака, он тоже тянулся к свету. Эта тяга, правда, не мешала ему растягивать свои сети и ловить в них беспечных мушек, а потом с аппетитом ими закусывать…

Общение с пчёлкой изменило Анфира, и он захотел со всеми быть в добрых, доверительных отношениях, со всем миром. Открылся он и навстречу Пауку, видя стремление того подружиться. Ведь сам Анфир тяжело переживал, когда ему кто-нибудь нравился, а сблизиться с ним не получалось.

И Паук сразу же полюбил Анфира.

Полюбил так сильно, что не мог жить без него. И захотел, чтобы такой изящный, светящийся цветок принадлежал только ему! Чтобы только он, Паук, мог смотреть на него, любоваться его совершенством, согреваться его теплом. И чтобы никто больше не имел доступа к красоте Анфира!

Паук попытался опутать цветок своей паутиной. Нет, не потому, что он такой плотоядный и сластолюбивый. Он – благородный ценитель красоты! Он ни одним коготком не дотронется до Анфира! Ни одна царапина не появится на его нежных лепестках. Он будет оберегать цветок от стихий, от ветров и ураганов…

Нет, ну, пчёлку, конечно, он прикончит одним укусом, когда та прилетит нектаром побаловаться. Потому что нечего!..

Паук хорошо видел, что с пчёлкой Анфир сразу веселел, расправлял густо розовеющие лепестки, наполнялся ярким светом. Это было для Паука болезненно. Он ревновал!

А тут ещё сорока-пустобрёха прилетела и рассказала ему про розовощёкого пастушка, про сладкоголосого тетерева, про… тут она добавила и от себя – того, чего не было.

Паук страшно запереживал, побрёл в лес, нашёл мухомор и напился его дурманящего сока. Потеряв разум, он полз, заплетаясь всеми своими колченогими лапами, и бубнил:

– Он недостоин меня! Нашёл с кем дружить! С какой-то суетливой козявкой-пчёлкой… И зачем этот хорёк постоянно крутится возле него?! Не к полыни же он приходит!.. А уж увлечься болваном-тетеревом! Да он только на жарко́е и годится!.. А эти ненормальные девчонки, которые каждый день бегают пялиться на цветок! Свет им, видите ли, полюбился… «Солнышко ты моё», – передразнил Паук девочек, скорчив гримасу. – Тьфу, дуры непроходимые!..

И правда – девочки приходили к Анфиру. И та девочка, которая когда-то пыталась вырвать его из земли, часто теперь прибегала посмотреть на необычный цветок. Она видела, как он расцветал, менялся, порой даже светился, и поняла, что родители были правы. У неё в комнате Анфир так дивно не расцвел бы…

И, главное, поняла девочка, не всё то, что кажется добром, добром и является!

Паук, шатаясь, подполз к Анфиру и попробовал взобраться по длинному стеблю. Но, с трудом добравшись до первого листочка, зацепился за него и рухнул на землю.

– Ты всё равно будешь моим, – бормотал Паук, лёжа на спине и беспомощно перебирая лапками. – Я попрошу… попрошу солнце, чтобы оно опалило твои прозрачные лепестки, и тогда ты сам попросишь меня сплести вокруг тебя паутину!

Пробегавший мимо хорёк с насмешкой посмотрел на Паука и испустил в его сторону такое зловоние, что Анфир, не выдержав, отвернулся.

«Я такой же цветок, как сотни других, – размышлял Анфир. – Почему же именно я всегда оказываюсь в центре событий? Почему вокруг меня и во мне самом кипят такие страсти? Наверное, я считаю себя лучше других: раз выше всех, значит, усерднее всех тянусь к солнцу. Но ведь солнце светит для всех одинаково, как же я могу быть лучше других?»

И ещё понял Анфир, что если он кому-то и светит, то лишь потому, что является проводником солнечного света. Надо стараться, независимо от внешних обстоятельств и внутренних переживаний, быть всегда в контакте с солнцем. И не мешать солнцу светить через нас другим.

Окружающие тянулись к нему, потому что чувствовали этот солнечный свет.

И каждый, кто тянулся к высокому необычному цветку, что-то приобретал и изменялся к лучшему.

А издалека казалось, что на краю поля просто растёт яркий высокий цветок.

Сверчок

Жил на свете Сверчок.

У него была маленькая ореховая скрипка, которая висела над его кроватью. Время от времени он брал её в руки, начинал что-то наигрывать, но быстро прекращал, поскольку считал себя неспособным. Он очень любил музыку – особенно ту, которая неведомым образом порой начинала звучать в его сверчковой душе.

Когда он был маленьким, его, как и всех других сверчков, учили скрипичной премудрости. Но, в отличие от собратьев, он никогда не мог повторить того, что от него требовали учителя. Это их сначала удивляло, ведь все сверчки – скрипачи от природы, потом стало раздражать. Юный Сверчок иногда пытался изобразить что-то своё, но из-за неумения играть у него ничего не получалось. В конце концов преподаватели отказались от занятий с ним.

Так и остался Сверчок неучем.

Повесил скрипочку над кроватью и стал заниматься домашними делами.

Не всем же на скрипках играть!

Он колол дрова и топил печку, носил воду и разгребал перед домом снег. Это устраивало всех, потому что домочадцы были заняты своими серьёзными делами. Отец играл на скрипке в оркестре и возвращался вечером домой усталый. Мать сновала по магазинам, обеспечивая семью пропитанием и всем необходимым. Бабушка в основном сидела дома, но тоже не теряла активности. Она с неувядающим интересом обсуждала по телефону с подругами-пенсионерками музыкальные новости: где какие прошли концерты, кто как сыграл и кто что об этом думает. Сестра ходила в школу и обучалась музыке. Пока что у неё получалось…

Иногда наш Сверчок грустил оттого, что не умеет играть на скрипке, но утешался тем, что музыка звучит внутри него. Это случалось в краткие минуты свободы – свободы не только от дел, но и от всех попечений, которые постоянно заполняли его сознание. В такие минуты музыка звучала внутри него так настойчиво, что он в порыве самозабвенной радости брал свою ореховую скрипочку и начинал играть.

Первые аккорды были точны и красивы, скрипка исторгала музыку, звучащую в душе Сверчка…

– Получается, – восклицала бабушка. – Как красиво у тебя получается!..

Но стоило ему самому так подумать: «Получается!» – как скрипка начинала жутко фальшивить. Смычок нервно дёргался, касаясь струн невпопад, инструмент издавал отдельные, не складывающиеся в мелодию звуки.

Ах, эта бабушка! Эта вездесущая бабушка!..

Это она губила музыку.

– Так хорошо у тебя получалось! – вещала не ведавшая о своей роковой роли бабушка. – Если бы ты так всегда играл, то непременно стал бы знаменитостью.

Сверчку не хотелось печалиться о спугнутой музыке, ведь этим её не вернёшь. И на бабушку сердиться не хотелось. Он начинал воображать себя знаменитостью: виртуозная игра на скрипке, рукоплескания переполненных залов, поездки по всему миру…

Но какое отношение всё это имеет к музыке?

Настоящей музыке?!

Сверчку с большими усилиями удавалось вернуть себя к действительности. Он вешал скрипку на место и возвращался к своим делам.

День Сверчка проходил довольно однообразно.

С утра нужно было расчистить от снега дорожки, принести воды, затопить печь. Иногда, если ночью не было сильного снегопада, Сверчок исполнял всё быстро и легко освобождался от дневных забот.

Домочадцы по очереди исчезали из дома. Если и бабушка уходила навестить какую-нибудь больную приятельницу, то ему предстояло сладостное одиночество. Сверчок ждал момента, когда последний раз хлопнет входная дверь и в доме всё утихнет. Ждал этого момента не ради покоя: он надеялся, что в его душе снова зазвучит музыка. Он будет слушать её и наслаждаться!

И, может быть, даже сыграет её на скрипке…

Нет, об этом лучше не думать! Ведь если думать о том, как нужно играть, то сразу лезут мысли и о том, как его будут слушать. И тогда опять в голове – мировая слава, аплодисменты, автографы…

А в душе – пустота.

– Завтрак на столе, – мимоходом замечала мать, нанося перед зеркалом последние штрихи макияжа.

Вскоре слышались удалявшиеся шаги и стук входной двери.

В доме воцарялась тишина.

Сверчок был убеждён, что только в полной тишине может родиться настоящий, не фальшивый звук. И вот – долгожданная тишина!.. «Завтрак на столе», – раздавалось в голове эхо материнских слов. Надо бы позавтракать.

Мысли Сверчка начинали путаться: желание услышать музыку сменялось желанием поесть. Он пытался отогнать мысли о еде, но после недолгой безуспешной борьбы с ними понимал, что никакой музыки ему не дождаться.

Сверчок шёл на кухню, с аппетитом завтракал, мыл посуду, оставшуюся после всех домочадцев, и возвращался к себе за печку.

Ему было тепло и уютно. На душе, как и в доме, царила тишина. Но Сверчок чувствовал, что это совсем не та тишина, среди которой может зародиться музыка. А что поделать?! Сегодня ему удалось не думать о мировой славе и успехе, но победил желудок.

Сверчок думал, что как-нибудь в другой раз он будет более стойким и укротит свой аппетит.

Тогда, может быть, он услышит музыку…

Днём возвращалась из школы сестра. Она обедала, доставала свою скрипку и садилась за пюпитр. Открывала ноты, настраивала инструмент. Скоро ей предстояло сдавать выпускные экзамены, и она не теряла ни минуты. Через два часа однообразного пиликанья сестра откладывала скрипку и делала перерыв.

– Как мне всё надоело! – вздыхала она. – Всё беспросветно и тоскливо… Уж если ты родился сверчком, то хоть убейся – ничего в своей жизни, кроме скрипки, тебе не суждено увидеть! Даже если повезёт и возьмут в оркестр, даже если поедешь на гастроли – всё равно везде одно и то же: утром – репетиция, вечером – концерт… И так каждый день! Всю жизнь!.. Уехать бы, что ли, куда…

Она жаловалась сама себе и не ждала поддержки от брата. Сверчок же был в чём-то согласен с сестрой. Действительно, лучше совсем не играть, чем так мучиться. Лучше всё бросить и быть независимым от этой капризной скрипки, чем изнывать от каторги бесконечных зазубриваний.

Он был бы согласен полностью, если бы сам мог быть независимым. Но он постоянно думал о скрипке, о музыке…

Сверчок не замечал, как ему передавалось настроение сестры. Всё в жизни становилось серым, бессмысленным, безрадостным. В такие минуты он был уверен, что ему никогда больше не услышать в себе настоящей музыки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.