Александр Северодонецкий
Черный квадрат. Мои философские размышления здесь на Камчатке. Том 1

И, как всегда и, прежде всего, всё это моё размышление посвящается

той единственной, которая с таким трудом, страдая от меня же токсикозом,

выносила меня под грудью своею, которая в муках меня еще и родила

и, даже в долгий земной путь-дорогу собрала.

Ей, матери моей единственной, Евфросинии Ивановне и

незабвенной моей бабушке Надежде Изотовне (Науменко, Якименко) и Кайда,

деду моему Ивану Андреевичу Якименко, не вкусившего все радости земного бытия, одновременно и, понятно жене моей любимой Наталии Васильевне

каждое её слово, каждая мысль их здесь и, естественно

светлой памяти отца её, Василия Марковича Сущенко,

пережившего весь ужас того их фашистского Матхаузена

о котором многие из нас давным-давно, может и забыли, где квадратная

топка раскаленной от горя печи и её особая желто пламенная и по-особому черная её пустота от сажи была уж наверняка тем и тогдашним мерилом

всей жизни земной нашей, моей и естественно твоей и понятно его отца, деда

и, понятно даже прадеда и всех их, как родоначальников естества и рода большого нашего и Сущик, и Сущенко и Левенчук, и Якименко,

и Кайда, и Науменко!

"Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет.

Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий.

Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет."

Глава 1.
Как бы еще и пролог.

Наше земное бытие – это ведь тот абсолютно черный квадрат или это тоже, что и абсолютно черное тело, или может быть это только мои долгие размышления об утрате именно теперь в ХХI всеми нами той особой физической энтропии нашей, той особой и такой сознательной, теперешней земной трепетной нашей жизни, понятно сравнивая её с его Малевича Казимира, тем его таким для многих супрематично-магическим и, непознанным даже, до сих пор, как и сама любимая мною в её материнской заботе, идущей от самого Господа Бога о младенце и сыне своём «Мадонна Лиза» неповторимого и не повторенного Микеланджело в сравнении с его тем «Черным квадратом», перевернувшим с 1912 года все наше сознание и всё наше мировосприятие в том ХХ веке и, естественно, в этом ХХI веке, когда на человека обрушились и снизошли, как бы с неких высоких небес такие современные и абсолютно новые вызовы?

И они, те новые вызовы не только от тех всё проникающих гравитационных волн, о которых мы ранее ничего не ведали и вот в феврале этого 2016 года мы, узнали из всех новостных блоков. И мы говорим осознанно сегодня о гравитационных волнах, которые к нам идут с глубин самого безмерного Космоса, а не с его окраин, так как их тех окраин и нет вовсе, и они к нам еще идут от тех невероятной массы черных дыр, а там в них миллиарды наших Солнц и то же абсолютных черных, сливающихся воедино абсолютно черных дыр нашего мироздания, чтобы слившись воедино, как наша материнская яйцеклетка и отцовский или даже мой быстрый сперматозоид уж только затем родить что-то новое в той особой их космической сингулярности, для которой мы еще не придумали даже самих физических законов, чтобы что-то там, и описать в таких выверенных и стройных математических формулах и всех давно нами знаемых константах, так как именно там они уже и не существуют, и даже именно там они не действуют, так как там уже, как мне кажется, идет все-то вероятно поистине божественное, что и могло быть только, отражено только одним человеком здесь на Земле, это Александром Андреевичем Ивановым, в том и таком далеком от нас 1857 году, когда Третьяков тоже Александр, впервые сам узрел его творение «Явление Христа народу. (Явление Мессии)» и раз, посмотрев на то великолепие размерами 5,4х7,5 метра, ни он тогда, ни я сейчас уж, не отводим от него своего зачарованного взгляда.

Так как и в позах, и в самих одеждах героев, и даже, в особой сегодня для меня неэротической их нагости, поставленной на передний план мы уж наверняка видим наше особое преклонение пред той божественной великой силою неземною, мы видим то высшее наше его почитание и даже, некое прозрение наше, когда само Божественное Провидение дает нам эту возможность еще смотреть и все ясно видеть. Да и это само Божественное Провидение, предоставляет именно мне такую возможность через то и из того 1857 года, а может и из 1837, когда был положен только первый мазок или даже грунт на тот холст через то видение и осознание его двадцатилетнего напряженного труда самого автора, соприкоснуться именно с тем его и соприкоснуться с нашим единственным Богом, соприкоснуться с его – Иисусом Христом и одновременно с Мессией, что у иного земного человека бывает разве раз в жизни. А то, может быть даже, возникнуть такое видение на самом смертном одре нашем, когда тело наше и его художника здешнего олюторского и камчатского Килпалина Кирилла Васильевича, когда соплеменники безропотно везут его тело на нартах деревянных 6 декабря 1991 года с этой камчатской, никому неизвестной килпалинской Тополевки в само его родное Хаилино на гору Шаманку, где он на кострище кедрачовом предстанет и предстает наедине со всем безмерным поглощающим его душу Космосом и с ним в то же самое мгновение соединяется своею страждущей душою, не имея возможности уж более что-либо нам и сказать, и даже поведать нам оттуда с тех космических безмерных необозримых просторов, сам и даже на наших глазах превращаясь в ту же неведомую иным людям земным сингулярность, которая до сих пор всеми физиками так ясно и не познана, и, вероятно, еще долго не будет ими ясно познана.

И вот мне, до сих пор непонятно творение того далекого отстоящего по временному промежутку Казимира Малевича его магический для многих «Черный квадрат». Признак ли это символического воплощения человеком здесь на Земле в самом начале ХХ века всего земного черного или наоборот – может быть это символ всего того, что позволяет мне думать и мыслить вовсе обо всём своём, таком светлом и невероятно добром, о такой особой и сознательной моей земной жизни или может быть, это нами всеми, невесть откуда, руководящие всеми нами финансовые масоны и денежные вампиры, та же вчерашняя уже их восьмерка, канувшая, как бы в лету, как и всё искусственное или еще, собирающаяся на саммиты та же их двадцатка, а может это и те скрытые от нас банкировские «масоны и те мировые воротилы», желающие всех и буквально всё на Земле, и даже вся, чтобы на раз подмять под свои те их внутренние неведомые лично мне желания, чтобы подмять всё наше естество под своё особоё и еще то их масонское особое мышление, которые буквально недавно с 21 февраля 2014 года вершили, вершат и свершили вот такие гнусности в матери русских городов прекрасном в Киеве, учиняя незаконный государственный переворот и как бы «демократично» захватив власть над всем пятидесятимиллионным народом.

И буквально в раз, как и в Косово не образно, а наяву, надругавшись над всем нашим великим славянским, теперь уж точно европейско-азиатским этносом и тем моим свободолюбивым еще и половским, а еще, продолжая бомбить кассетными и, даже фосфорными бомбами, и такой прекрасный с его розами мой прекрасный Донецк, который помню с детства своего, и почти мне родной городок Шахтерск, тот же Иловайск с Мариуполем и много-много еще чего и кого я теперь помню, когда мне уже шестьдесят четыре годка именно теперь. Так как за этими краткими словами, за этими названиями совсем новых и даже, как бы старых городов и населенных пунктов, даже единичных шахт с их высокими и такими же черными терриконами, стоят чьи-то земные судьбы, да еще стоят и чьи-то трепетные жизни, часто даже и несмышленых по жизни детей, которые абсолютно неповинны в действиях тех политиков вначале ХХI-го, как иногда говорят просвещенного века, которые наверное навсегда потеряли чувство всякой реальности и даже забыли уроки, и поучительные для многих выводы Нюрнбергского, того всем фашистам, памятного судебного процесса всех восставших народов, того достопамятного им судебного процесса. Так памятного еще и потому, что так жаль, что ведь не всех тогда мы, возвели на тот деревянный и временный из необструганных свежих пахнущих живицею и сосною досок их эшафот, а часть их самих и золотишка их блестящего, умело и вовремя они сумели и припрятали, и в далекой от всех нас в Бразилии, и в далеком Парагвае, вывезя из своего, павшего пред победителем рейха, переместив его туда на своих подводных лодках, и еще, обосновавшись там в заморской нефтяной Венесуэле, и даже, в, победивших вместе с нами Соединенных Штатах Америки. И даже работая, в сверхзасекреченных службах их разведки, спрятавших за особой секретностью от всех нас, желавших и настоящей им мести, и желавших праведного суда всего победившего народа. Суда над ними всеми и их теми всеми пакостями, которые нашему народу тогда пришлось пережить и даже, перетерпеть не только те четыре годка с 22 июня 1941 года по 9 мая 1945 года, а и позже, когда затянув свои пояски, мы в напруге, и даже в сверхнапруги делали где-то на бескрайних просторах Сибири в Красноярке, Челябинске, Семипалатинске и моих родных харьковских Померках, а то и даже здесь в Подмосковье, в тех номерных городах призраках, делали своё это удивительное оружие возмездия, чтобы только наши дети сегодня и завтра жилы мирно и спокойно.

А именно спокойствия и в этом ХХI веке ведь до сих пор и нет, когда мы и ближний, и даже дальний Космос уже как бы обжили и завоевали, не говоря уж, что человека в ХХ веке на Луну высадили. Показав свою силу и мощь, и как бы приблизившись самим к нашему Богу, к Господу Богу и к Иисусу Христу, как снизошедшего сюда на землю к нам с той Иванова А.А. непередаваемой картины с его и только его 1857 года, когда он её с радостью продал Третьякову, и мы все сегодня смогли видеть этот его неповторимый на века шедевр.

И, это всё творится в ХХI-ом таком просвещенном веке, и в такие прекрасные времена, когда мы, когда наша страна, да и вся антигитлеровская коалиция ранее с такой напругой в 1941-1945 году, превневозмогая боль утрат, справились с той коричневой чумой всеевропейского фашизма и с коричневой его расползающейся по планете чумой! Да нет же – мирового фашизма! И, что же? Он, эта коричневая чума, как его Президента Украины Петр Порошенко шоколад сегодня в чьих-то помутненных умах вновь идет в дом к нам, идет и ползет на нашу землю, буквально падая в виде их фосфорных бомб на наши убеленные сединами головы? Падая сегодня, буквально на ту землю и такую черную землицу, которую мой родной дед Якименко Иван Андреевич поливал еще в феврале в 1918 году своею красной кровушкой, а отец моих братьев Левенчук Алексей Андреевич, стрелок 799 стрелкового полка, вот так же, но уже 2 апреля 1944 года под Одессою на станции Вознесенск-3, будучи раненным, будучи верным Присяге, данной социалистической Родине, выполнив свой воинский долг от ран, скончался в эвакогоспитале (как вписано в его похоронке: головного полевого эвакуацентра пункт №99).

И вот смотря на картину Иванова А.А. теперь-то душою своею я понимаю, что им – тем заокеанским масонам, которые дергают и из самого Вашингтона, и естественно из их богатого Лондона те тонкие, многим невидимые веревочки управления и принятия решений аж здесь на холмах дивного Днепра в Киеве, и подергивают еще те тонкие ниточки, скрытые от нас и невидимые, и даже неведомые нам ниточки, естественно со временем, уверен в этом от напруги нашей они все, и порвутся они, и им всем воздастся по тем заслугам всех их!

Но помыслив так, сразу же только беззвучно и спрашиваю Я себя:

– Когда же это случится?!

– И, как долго ждать мне, да и, кому же еще?!

– Не, Юлии ли Михайловне Тимошенко?

– Не, Виктору ли Януковичу, который как тот перебежчик и настоящий предатель, убежал от своего народа, а на Конституции Украинской не так давно клялся голову за него народ свой свою сложить. А он им, по сути, и является, согласившись быть Президентом, а еще и Гарантом Всех и Вся легко, покинул родные украинские берега Днепра и все исторические края и веси, и как та напуганная крыса прячется где-то не то в Ростове древнем, еще и в том Великом, воспетом древними предками моими гуслярами, не то в теплой Турции, как полоненник какой-то, а может он одновременно в таком же древнем граде Константинополе спрятался, как и сам наш Киев.

– Так патриот ли он народа своего? – спрашивая я огорченный.

– Так предан ли он матери своей и Родине своей? И, защитник ли он её пусть и праха на том киевском неухоженном им же кладбище?– вновь вопрошаю я.

– Не их OСBE ли и кому?

– И, не их Баррозу ли?

– Или тому далекому от нас и всего нашего бытия американскому Бараку Обаме, или может тому, как бы это повежливее сказать: афроамериканцу обозленному на все человечество за судьбу своих предков, которых сами же белые американцы в рабстве держали до самых, до 60-х годов прошлого столетия, там же в их свободной и такой пресвободной Америке, а то и до сегодня еще держат, если не в фактических кандалах, то уж наверняка в тисках их невероятно зеленого, как наша донецкая пожухлая трава от напалма их зеленоватеньких долларов США, а то и еще каких-то теперь уж никому непонятных дерривативах? И, пусть они сегодня и сейчас лица свои подлые и, тела из теста того, что и моё тело, скрывают под маской современного могущественного мирового масонства в таком цивильном черном костюме, может даже быть и наверняка, от самого умелого и знаменитого модельера, и по крови может быть француза Кардена или даже, пусть в том их белом 60-х годов прошлого столетия балахоне, того всем понятного и узнаваемого современного ку-клукс-клана. А прошло-то всего сорок с небольшим лет от шестидесятых, когда был таким активным сам их американский Ку-клукс-клан, как и в 60-х годах ХХ века в США или даже в далекой от нас и нашей памяти той их церковной, такой кровожадной европейской инквизиции средневековья, прячущейся где-то в глубоких подвалах за толстыми и древними крепостными стенами, древних, многими поколениями в слезах наших намоленных и, выплаканных в горе нашем неутешном монастырей. Тешась на том неутешном нашем горе и на огорчении нашем от полной сегодняшней несправедливости, от наглого поругания ими всеми и вся, именно сегодня всего того, во что мы свято с самого рождения своего и верим, и еще как мы надеемся.

А это, и по нашим извечным двухтысячелетним христианским заповедям, которые сегодня и жизнь нашу делают легче, да и вероятно для многих здесь на Земле нашей многострадальной делают её чуть поосмысленнее.

Но теперь-то ведаю, да и уверен в этом, знаю, что сами пусть какие бы ни были темные силы они всегда любят и естественно предпочитают полную черную ту ночную и особую их сыро-подвальную особую черную темноту, настоящую тишину и тишь, чтобы тебя сразу же этой темнотой так еще обескуражить, чтобы тебя легко, да вдруг и ошарашить, и вновь, как бы какой-то новостью еще и ею же, как перегретым кипятком гнева нашего вдруг, да и ошпарить…

И, припоминаю я те магаданские, норильские, казахстанские, да и все такие глубокие где-то в шахтах воркутинские многочисленные Гулаговские многочисленные шарашки, где не один миллион наших соотечественников канул в настоящую безвестность слегка запыленных архивов КГБ. И, одновременно я восхищаюсь великим и неповторимым Королёвым Сергеем, и еще, тем конструктором Челомеем, и понятно Туповолёвым, и закономерно Ильюшиным, которые смогли и даже из ничего сумели создать вот такие, никем до сих пор непревзойденные по своим абрисам красавцев и ИЛ-76, и тот же ТУ-144, и ракету «Протон», и снова ИЛ-96, и даже современный ТУ-204 и нынешние современные межконтинентальные ракеты «Булава». А еще, какова красавица наша, современная только, что в 2015 году, испытанная ракета «Ангара», да и весь наш ядерный щит тот еще советский, а теперь России громадной и свободолюбивой страны, который может быть только и еще как-то противостоит именно вот тем абсолютно невидимым и часто, незнаемым нами всеми, где бы они ни жили и кем бы ни были те все мировые масоны, легко еще по тому их наитию, впитанному от матерей их, но пытающимся и до сегодня, пытающиеся еще до сегодняшнего дня легко дергать невидимые другим мировые нити в разных концах нашей планеты Земля.

И, тем не менее, этот наш ядерный мощный щит, позволяет еще и мне свободно, и глубоко дышать нисколько не убоясь их той особой подвальной черной темноты и той подвальной их полной масонской особой черноты нашего неведения, той особой затхлой их подвальной особой сырости, которая их самих ведь и понемногу снедает, да и от которой я сам так страдаю и, которой так убоюсь, как и любой земной человек, которому не чуждо ведь ничто человеческое, в том числе, и обычный страх не только и не столько за себя, не только за своих близких и за свою семью, человек земной, который боясь, может быть только за себя, прежде всего, думает за детей да еще за внуков, подрастающих своих, сегодня в мыслях своих строя всё их будущее, строя и, расчищая им проторенную земную тропиночку и может быть, даже широкую путеводную дорожечку. И в этом черном, и в этом насыщенном, поглощающем весь свет земной черном его квадрате Казимира и еще Малевича вижу теперь я, и явственно ощущаю я не только всю ту символическую, даже сегодняшнюю мировую масонскую их черноту, которая в миг и в мгновение, поглощает всё и вся, как и многочисленные никем не считанные космические, довольно далекие от меня сами те черные дыры где-то в безмерном окружающем меня Космосе ежеминутно и ежечасно, поглощают всю видимую мною окружающую их материю.

Но вот теперь-то, стоя у его Казимира и Малевича черно-пречёрной такой в чем-то сюжетно невыразительной картины вижу и сам весь его рисунка его «Черного квадрата» символизм и еще как бы понимаю его я, так как моё сознание оказывается способно само, независимо от мира этого меня же создавшего, строить такие величественные земные замки, что никакие, даже мировые самые темные силы и все даже те американские массоны они, не способны остановить той материи её движение и движение моей мысли свободный и они не могут остановить не зависимый от всех черных сил полёт её, и они не могут прекратить моё творение ни тогда в 1976 году, когда родился старший сын Алексей, ни тридцать лет назад в 1984 году, когда первый раз на земле вдохнул мой младший сын Василий, ни в далеком уже 19 апреля 2000 года, ни даже 23 октября 2012 года, когда вдыхали этот же ядреный морозный воздух мои родные внуки Даниил и маленький-премаленький, невероятно любимый внучок Степушка.

И даже, как и дед, мой Якименко Иван Андреевич, как кем-то вкопанный столб я сегодня стою на этом черном савинском невероятно плодородном черноземе и, наслаждаюсь своим сегодняшним бытием, что я действительно на землице этой черно-пречёрной есть, что я есмъ и еще, вероятно какое-то время буду на землице этой такой благодатной, такой урожайной и одновременно по-природе своей гумусной черно-пречерной.

И я безмерно радуюсь, что сам наш плодородный, вскормивший здесь и в Савинцах, где не одно поколение славян и вольнолюбивых половцев родилось – чернозёмом зовется. И еще я радуюсь, что каждый день обретаю и легко приобретаю дары все Божьи с землицы этой благодатной нашей половско-славянской, савинской, балаклейской, харьковской, украинской, вольной и привольной степной и одновременной древней всей еще и той древней половской.

И вот, уже своей интуицией я понимаю, что никакие черные самые сильные силы, никакой силы буйные ветры, даже здешние камчатские тихоокеанские зимние снежные пурги и все эти ураганы, даже наши камчатские землетрясения, как 21 апреля 2006 года или 15 годами ранее в 1991 года 8 марта не способны остановить неумолимый ход Мирового и моего здешнего такого быстротечного, и однонаправленного Времени, и жизни, только моей. И больше никто, и уж наверняка, никогда не изменит направления его однонаправленного движения – только вперед и ни на йоту, ни на один угловой градус уж наверняка не отклонит его в какую-нибудь иную сторону. Ни сама земная материя, ни даже та космическая неведомая мне антиматерия, которую пытаются получить в каком-то сверхсильном и сверхмощном синхрофазотроне, а то и в европейском коллайдере или еще каком-то непонятном по своим масштабам и по своему строению физически пусть, и большом, и самом новом приборе даже в том же европейском международном физическом центре кажись в швейцарском Церне.

И я абсолютно уверен, что и это само великое Время, и все нынешние даже самые большие, и самые сложные проблемы оно то мировое и вечное Время само по себе своей немерянной и неподвластной мне и всем нам силой превратит в мелкие-мелкие зерна, вернее в микроскопические зернышки берегового этого серого тихоокеанского песка и мельчайшего черного песочка, превращая всё на Земле и всех нас со временем в какую-то одну однородную массу, плавающего где-то на глубинах, того особого и еще питательного для всего планктона дендрита, питающего всё живое в Беринговом море и в здешнем Тихом океане. И я уверен, что там, на глубине его, этого безмерного океана при невероятно больших давлениях в тысячи бар, растет и развивается сегодня, как и мысли наши улетят куда-то в этот окружающий всегда меня безмерный, как бы абсолютно черный Космос, растворившись там, в том постоянном излучении миллиардов и миллиардов, и по настоящему счастливых, и не очень, но восприимчивых к добру человеческих наших душ, которые для нас уж никогда не гибнут навсегда. Именно те внеземные души кого мы знали по жизни своей и о ком, может быть, узнали опосля.

И, вот только теперь, и даже сейчас одного и хочу, чтобы обо мне помнили и знали обо мне, страстно хочу, чтобы все мои мысли, чтобы все мои те земные страдания и сегодняшние мои громкие возгласы протеста и даже стенания моего были кем-то, и когда-то, еще хоть разок и прочитаны, кем-то может быть еще и как-то осмысленны, и еще хоть как-то, если это всё же возможно ими поняты, как и понят мною он сам Малевич Казимир Северинович, и весь символизм его теперь невероятно ценной для меня самого его картины «Черный квадрат», которая на каком-то аукционе стоит все четыре тысячи долларов и, свободно висит под бронированным стеклом в Москве, в величественной Третьяковке где-то далеко отсюда от моей сегодняшней Камчатки.

И, говоря о жизни, и о её всей философской насыщенности её, я естественно теперь говорю и об самом нашем разнообразном искусстве, так как нет ничего более вечного, чем оно – это наше искусство, доходящее сегодня до нас из самой глубины веков и даже десятков столетий, и часто так трогающее нашу душу, и даже кардинально, меняя наше восприятие всей современной действительности, при осознанном взгляде на ту или иную картину.

Глава 2.

А вот теперь-то поговорю я еще и об Этьенна Павле Николаевиче (15.08.1962 -29.09.2010 гг.) ведь он такой же народный, а еще здешний и Камчатский, и еще наш Хаилинский, и он такой же самобытный, как и сам здешний корякский самородок и художник коряк, и одновременно нымылан

Кирилл Васильевич Килпалин.

Хаилинская земля необычная, привольная земля, вскормившая не одно поколение знаменитых, свободолюбивых и былинных коряков, чукчей, нымылан, эвенов, лауроветлан.

Хаилинская земля еще тогда в ХVII веке ведь, видавшая историческую экспедицию Крашенинникова С.П., которая открыла для всего человечества тогда давно в 1737 году и сейчас наш Камчатский полуостров, Эта земля, видавшая знаменитых Беринга В., Чирикова П., Крашенинникова С.П., которому самому ведь не так и давно в ушедшем 2011 году исполнилось бы 300 лет со дня его рождения 11 ноября, а самой Второй Камчатской экспедиции, в которой он участвовал (1737-1741) в эти края исполнилось уже более 260 лет.

Хаилинская земля, где живут в основном оленеводы нымыланы, чукчи, эвены, олюторы и даже сами коряки, так как достоверно идентифицировать, кто есть кто сегодня довольно таки трудно, а может даже и невозможно, так как все наши генетические локусы, они имеют свойство как бы прыгать и скакать вдоль нашей хромосомы, а их у нас тех делящихся надвое хромосом аж 23, за что американский исследователь и генетик Барбара Маклинток в 1983 или 1984 году получила под конец своей жизни Нобелевскую премию. А её ту высокую и заслуженную, и одновременно такую престижную премию дают согласно завещанию самого Нобеля только живым ученым и это, вероятно хорошо, что хоть к старости кого-то мы признаем и кого-то мы по заслугам его еще и при жизни, да и почитаем…

И вот как они за эти годы и три столетия наши камчатские гены за все века скакали от поколения к поколению, кто же из нас еще теперь и уразумеет? Да и кто прознает, то божественное таинство рождения самого человека и еще человечешка мыслящего? И, проблема, даже не в самой сложности генетического диагностирования или самого генетического сложного поиска. А проблема, в самой истории этого края и всей истории его освоения всеми нами… И не только, вероятно, за эти три века, когда сюда пришли и Первая, и Вторая Камчатская экспедиции в 1717 и в 1741. Да и не только русские здесь были за всю историю Камчатки… И, понимаю, что не только русская кровушка, славянская кровушка здесь в их камчадальских генах осталась…

И, эти камчатские коряки и нымыланы были так хорошо описаны ученым В. И. Иосельсоном в его монографии «Коряки. Материальная культура и социальная организация» издание, которого часто читаю и перечитываю я в переводе с английского, ответственный редактор. Таксами Ч.М., г. Санкт-Петербург «Наука», 1997, где он пишет:

«…Поселки апукинских и пахачинских коряков по Богоразу, следующие (и попытаюсь привести дословно):

36. Хаилино (Qa´yilin) расположено по верхнему течению реки Вывенки (Vivnik). По записям Богораза (1901), там было семь подземных домов, но он сосчитал жителей только в пяти из них, и их оказалось 67 человек. Из статистического отчета губернатора Приморской области за 1898 года видно, что домов в Хаилине семь и жителей в них 93; таким образом, эти цифры согласовывались с цифрами Богораза.

Численность кереков вместе с апукинскими, пахачинскими и хаилинскими коряками, по выводам Богораза равна 644

При этом исследователь в своём историческом трактате отмечает, что общее число населения во всех пяти родах олюторских коряков переписи 1897 года 909 человек (476 мужчин и 433 женщин).

Надо иметь ввиду, что в письменных заметках Пантакова поселки Ветвей и Тымлат вообще не упоминаются.

Другой исследователь Камчатского полуострова Богораз произвел перепись Олюторских коряков по селениям, и его данные приводит также в своем исследовании В. И. Иохельсон:

«…37. Селение Олюторское (Alut) в переписи 1859 г. (152 года назад) имело жителей 147 (79 мужчин и 68 женщин), по отчету губернатора (1898) 101 человек (52 мужчины и 49 женщин), при одиннадцати подземных жилищах. Богораз же (1901 год) насчитывал только 80 человек при семи подземных жилищах. Это уменьшение следует, по-видимому, приписать смертности от болезней и эпидемий, часто свирепствовавших в то время на территории.

38. В селении Култушном (Ilir) по переписи 1859 г. было 222 человек (119 мужчин и 103 женщин), по отчету Приморской области (1898 г.), там было 19 подземных жилищ с 144 жителями (66 мужчин и 78 женщин). А в данных Богораза (1901) отмечается только 11 подземных жилищ и три стойбища с 25 кочевниками, принадлежащими к одной группе с жителями селения. (А сегодня в селе постоянно проживает только 9 человек, так как остальные переселились в укрупненное в 70-х – 80-х годах ХХ столетия в село Тиличики – это уж мои замечания).

39. Селение Тилечики имело по данным 1859 года (152 года назад!) 57 жителей (30 мужчин и 27 женщин), а по отчету Губернатора (1889) 98 человек (51 мужчин и 47 женщин). И по Богоразу (1901 г.) – только 42 человек. (Сегодня в селе проживает 1668 лиц, в том числе, из числа малочисленных народов Крайнего Севера 549 лиц, которые часто сами себя идентифицируют, как эвены или лауроветланы, а то и нымыланы или береговые коряки).

40. Селение Ветвей. В 1859 году в нем было 20 человек (11 мужчин и 9 женщин); в 1898 году – 10 человек (6 мужчин и 4 женщины). У Богораза указаны только три подземных жилища, но нет данных о населении. Сегодня проживает всего 1 человек, а летом 3-5 рыбаков.

41. В селении Вывнуки, по данным 1859 года было 88 жителей (53 мужчин и 35 женщины); по отчету Губернатора 1898 г. было 102 человек (59 мужчин и 43 женщин) при восьми подземных домах, а по Богоразу (1901 г.) было только четыре землянки и одно стойбище кочевников, приписанных к селению. Сегодня в селе Вывенка проживает 394 лиц, в том числе, из числа малочисленных народов крайнего севера 314 лиц.

При этом, сравнивая цифры, касающиеся олюторских коряков, в своем труде В.И. Иохельсон делает верный вывод, что цифры, имеющиеся в трудах Богораза не полны, а, следовательно, нельзя сказать, насколько изменилось число олюторцев со времени переписи 1897 года и более ранних данных.

Сегодня же в Олюторском районе проживает более 5005 жителей в т.ч. в южной части района с учетом жителей с. Хаилино проживает 2739 граждан.

Само это величественное, похорошевшее за последние годы село Хаилино, одно из древних камчатских сел, привлекает нас и многих других не только своей красотой, не только первозданной чистотой девственной природы, не только тем, что в земных недрах её совсем недалеко от этого села в довольно, неглубоких песках Левтырынинваяма и рядом недалеко от ручья Ледяного и одноименной горы спрятаны великой матушкой Природой и, затем геологом Мелкомуковым, и его командой геологов обнаружены несметные богатства земли в виде месторождений самородной платины и, где на сегодня её добыто чуть ли не 45 тонн с того памятного первого дня 1993 года, когда было подписано само лицензионное соглашение с администрацией Корякского округа и было создано самими геологами ЗАО «Корякгеолдобыча» (ЗАО «КГД») и в копилку, и в бюджеты разного уровня Корякского автономного округа начали поступать от неё суммарно пять процентов всех отчислений и в Фонд оленеводства, и в Фонд туберкулеза, и в Фонд социальной поддержки населения КАО, и в другие Фонды, которые позволили Корякскому округу, пройти самые тяжелые, быстротечные и довольно лихие 90-е годы с более лучшими результатами, чем это было в других регионах многострадальной нашей матушки России, переживавшей в то время такие революционные потрясения после 1991 года, когда принятые ранее устои стали ломать и рушиться, как бы с самого «верха». И это естественно, так как им нужно было, как бы «законно» поболее себе нахапать. Так это шло разнонаправлено и естественно «снизу», когда мы увидели, как те «верха» незаконно и неправедно всё наше для себя и своих деток у нас же они те «верха», и по писанным самими для себя законам беззастенчиво всё хапают.

Но Хаилинская земля, мы знаем еще и родина такого месторождения рудного золота и серебра, как «Аметистовое», где спрятано по подсчетам геологов около 40-45 тонн, а может и более этого желтого золота и почти до 175 тонн этого белесоватого серебра, а также не меряно сказочных и загадочных, тех сказочных, невероятно обворожительных кристаллов – самих фиолетово-загадочных, фиолетово-магических – аметистов. Именно тех чуть фиолетовых прозрачных, как и само стекло аметистов, которые, когда на них долго смотришь, и вот теперь они как бы еще и лечат твою, изболевшуюся всю твою душу, дают тебе именно теперь настоящее творческое вдохновение. И эти, чуть фиолетовые аметисты, а то и такие палевые аметисты лежат миллионы лет там под землею нетронутыми, которые, когда на них смотришь, удивляют каждого из нас, кто на них смотрит, а еще удивляют они нас своей правильной той особой ортогональной и не нами заданной геометрией удивительного кристалла кварца и еще поражают воображение каждого своей необычной правильной симметрией, и еще, таким загадочным глубинным светло-фиолетовым переливчатым на солнышке здешним светом, который как бы возникает ниоткуда где-то там внутри них и вместе с тем, слегка тебя при этом греет, и даже чуточку успокаивает душу, смотрящего на них. Именно здешнее обилие тех слегка фиолетовых аметистов, которые давно были пришиты и корячкой, и чукчанкой к своей нарядной охристо-коричневой кухлянке, чтобы извечный природный и естественный не только здешний хомминг, о котором мы поподробнее может быть поговорим ниже, звал её юных соплеменников мужского пола на развитие, на повседневное творчество, на поиск здесь новых районов выпаса оленей, звал их на настоящий подвиг перед ней самою и её многочисленным нымыланским и этим большущим олюторским племенем, чтобы затем им обоим, в том жизненном экстазе соединиться и еще, соединившись в едином страстном порыве и на всю жизнь, как это делают и их невероятно красные, и такие летом красивые анадромные здешние лососи, которые и пищу им дают, и жизнь дают, а еще разуму их своим поведением учат, раз, в жизни войдя в пресную струю воды рек уже никогда оттуда не воротись только, отложив где-то там, в верховьях на нерестилищах свою красную и прекрасную зернистую эту икорку, и обильно, залив её теми иссиня белыми, как и эти аметисты, белыми, струящимися абсолютно белыми нежными молоками, которые затем как бы внутри той икорки красной будоражат там внутри абсолютно новую жизнь, уже в противовес тому извечному и незыблемому философскому закону отрицания-отрицания буквально всего и даже самой жизни, когда дети наши отрицают своих родителей, а их дети и наши внуки уже дважды отрицают и своих родителей, и отрицают нас дедов своих, уже своими ногами, осваивая тогда новые территории и беспрестанно осваивая всё новые земные просторы.

И именно, это золоторудное месторождение названо-то таким чистым словом «Аместистовое», что одновременно значит и светлое, и понятно, как настоящее стекло и как искренняя слеза моя сегодняшняя горькая оно такое прозрачное, и еще, как сама вешняя водица здешняя речная пресытая, которая по-корякски нилгыкын мымыл зовется и не только мною, но и всеми нымыланами она так зовется и, как небо здешнее иссиня слегка фиолетово-голубоватое. А реально-то, как глубоко запрятано само это золото в той сопке, а то и в горе и, столько тысячелетий, а может и все миллионы лет пролежали эти такие полудрагоценные аметисты одновременно с золотом, оберегая этот желтый, вожделенный для нас всех золотой и серебряный металл, сами, будучи разве только вкрапленными в эту золотую руду. А уж само это золото, оно тоже вкраплено в те тонкие кварцевые жилы и в сами эти волшебные аметиста кристаллы из этой горы Ледяной, придавая им особо теплый металлический блеск и ту, настоящей здешней жизни невероятную им на Солнышке игру, и только иногда эти кристаллы, вымываемые быстрыми горными ручьями, собирались здешними оленеводами, чтобы украсить кухлянку любимой ими красавицы-нерпы, а еще, чтобы указать уже давно знающему геологу, что где-то ведь недалеко есть рожденные миллионы лет в вулканической кипучей лаве эти сказочные аметиста кристаллы, эти удивительные спутники кристаллы, которые сегодня идут рядом и с серебром, и идут рядом даже с золотом. Это удивительные, чуть фиолетовые кристаллы аметиста, которые, как сказочный магнит привораживают наш любопытный взгляд на людей из самого древнего здешнего Хаилино, села оленеводов, села особых талантов, села людей здешних: нымылан, эвенов, коряков, олюторов (алюторов), лауроветлан, нивхов и понятно горделивых чукчей…

А сама, та быстрая река хаилинская Тылгаваям, притока великой и полноводной, а иногда неимоверно коварной реки Вывенки, в которую заходит большущее стадо анадромных (красных) рыб из Берингова моря Тихоокеанской акватории, и их движение вверх по течению, которое идет уже многие века и даже не одно тысячелетие, ни на год ведь не прекращаясь, и они эти красные рыбы: и чавыча, и кумжа, и горбуша, и нерка с кижучем, только ведь движимые извечным своим невесть откуда и берущимся у них по весне хоммингом, заполняют каждое лето эти громадные нерестилища в верховьях, чтобы, скатившись ранней осенью или из подо льда уже по весне, а то и зимой под еще тонким льдом этой реки опуститься в воды Берингова моря и, чтобы надолго если не навсегда раствориться в теплых течениях, идущих от Японии, названных кем-то Куросива и в других неведомых нам тех, питающих их кориолисных океанских течениях, а уж затем, когда их вновь призовет сюда на Камчатку их внутренний хомминг и через три, а то и через пять лет, чтобы вернуться ничем неостановимой волной той новой возрожденной на просторах Тихого океана реки красницы, новой красной рыбы, которая и кормит, и дает жизнь буквально всем, наряду с северным оленем и этому древнему племени нымылан, коряков, чукчей, олюторов (алюторов), эвенов, лауроветлан, да и всем нам, кто вот уже тридцать четыре годка здесь живет и неустанно, и самозабвенно творит на благо души своей всё время, рассказывая кому-то из внимательных слушателей о прожитом и об едва ощутимом Времени и обо всём здешнем Камчатском пространстве, которые так соединились и так теперь в кровушке нашей благодаря тому их хоммингу переплелись.

Хотелось еще припомнить, что по радиоуглеродным меткам из всех многочисленных здешних камчатских археологических раскопок (а их уже знаю более сорока), заселение Камчатского полуострова началось довольно таки давно, еще в глубокой исторической древности.

На сегодня, по материковому побережью северной части Охотского моря и Камчатского полуострова обнаружено около 50 памятников культуры палеокоряков, ранние из которых датируются неолитом. И, самый знаменитый на севере Камчатского полуострова и, вероятно, самый старый будет Зеленый холм, что расположился у основания залива Корфа, являясь тем, приметным ориентиром для древних от всех нас мореходов, что не убоясь за жизнь свою, а они, не имея ни современного навигационного оборудования, ни даже таких, как сегодня надежных и комфортабельных судов всё же с преодолением из-за своей любознательности, не без труда, осваивали эти далёкие и такие богатые российские земли, только своим напряженным трудом приумножая сами эти просторы и землицы эти все наши русские.

При этом их древнекорякская культура близка по укладу к соседней североамериканской эскимоской, но отличается от неё по ряду особых специфических признаков.

Современные археологи давно обнаружили связи древнекорякской культуры не только с внутриконтинентальным неолитом здешней Сибири, но и с древними культурами островного Сахалина, нижнего Амура и даже всей гряды Курильских островов.

Данные тщательного генетического исследования свидетельствуют, что по 10 локусам маркерных генов коряки занимают среднее положение между популяциями Сибири и Дальнего Востока, наибольший вклад в их генофонд внесли естественно континентальные монголоиды – древние народы нынешней Сибири (Шереметьев В. А., Горшков В. А. – ж. – Генетика, 1977, -т.ХШ. -№6. -с.1118.). При этом, исследователи обоснованно полагают, что неолитические племена древних коряков возникли в результате взаимной ассимиляции внутриконтинентальных охотников, вышедших к побережью Охотского моря и, продвигавшихся на север Приамурских и Приморских племен. Этот процесс, начавшись около 4 тысяч лет назад, завершился формированием древнекорякского этноса, в том числе, и на территории родного Кириллу Васильевичу Килпалину Олюторского района, его родного Хаилино и, понятно, еще Ветвейваяма и всего Корякского автономного округа в целом.

Глава 3.

И еще раз обо всех нас и о масонах, которые нам мешают жить и даже свободно здесь творить?

Всё это, после написания мною моей книги о Кирилле Васильевиче Килпалине «Наш корякский Рембрандт. Мои такие далекие встречи с человеком и художником Кириллом Васильевичем Килпалиным и мои мимолетные беседы с ним. Эссе о человеке и его Времени, о себе и нашем с ним Пространстве» естественно мною задумывалось, как совсем довольно таки краткое, буквально в несколько страничек эссе и даже, некоторые беглые размышления мои о том «Черном квадрате» многими, наверное, давно забытого модерниста ХХ столетия Казимира Севериновича Малевича, а ещё впечатления обо всём моём, может быть в чём-то даже личном и, о том особом нашем отношении ко всему современному и не только, а и ко всему окружающему меня Миру.

И понятно, что вот так как-то и вдруг летя на вертолете в 2014 году из берегового села Пахачи (вернее и правильнее Усть Пахачи, так как есть еще и полу заброшенные Верхние, и обустроенные в 70-х и 80-х годах ХХ столетия Средние Пахачи, что выше по одноименной реке в сторону нашего знаменитого Хаилино), что на берегу Олюторского залива и вот летя к себе домой в такие древние Тиличики, мне почему-то захотелось написать обо всём моём отсюда с далекой для многих и такой прекрасной, буквально раскрепощающей талант мой, и еще с многим ведь неведомой Камчатки рассказать обо всём моём теперешнем восприятии действительности и всей моей истории, и еще поведать заинтересованному читателю о моём теперешнем полностью взрослом и чуточку философском мироощущении, а также, еще хотелось написать хоть чуточку об истинной цене самой нашей жизни и той особой, по природе своей изначальной божественно неповторимой её и всей её неземной, а буквально Космическо-Галактической бесценности этой жизни и не только моей, а всей человеческой, а нас на Земле нашей уже около семи миллиардов четыреста миллионов. И много ли это или даже мало? И спрашиваю я: разве кому-либо сегодня еще и позволено хоть одну жизнь нашу вот так взять и прервать? И спрашиваю тогда я: разве кому-либо позволено потревожить лично мой покой и еще потревожить моё здешнее душевное камчатское отшельничество и настоящее далекое творческое моё уединение?

И, когда мы говорим о Человечестве, даже тех семи миллиардах его, мы всегда подразумеваем и моего ближнего соседа, и моего безмерно любимого внука, и теперь-то не одного старшего четырнадцатилетнего Даниила, но и младшего двухлетнего Степашку, а 23 октября этого 2014 года Степану Васильевичу исполнилось уже два годика, а также моих двоюродных внучат Артура и Андрея Гамака, и даже сыновей моих любимых Алексея и Василия, и жену мою прекрасную Наталию.

При этом, не может быть мысль моя обо всём, и об том же всём Человечестве, быть как бы оторванной от всего того образного и всего того, видимого здесь и сейчас, самого родного и близкого только для меня. И, столько бы мы не волновались о том бедном или богатом арабе или об одиноком покинутом всеми нами бедуине в знойной и безводной африканской или даже намоленой синайской пустыне, меня всегда и каждодневно больше будут волновать мои близкие и все мои сродники, которых я и прекрасно знаю, и вот так каждый час явственно душою своею я, ощущаю их, где б я не был и, чтобы я при этом даже не делал.

Весь мой и твой Мир, рожденной может быть 13 или 17 миллиардов лет назад в том первоначальном Великом вселенском первородном взрыве какой-то непонятной сверхплотной его Стива Хокинга сингулярности, когда всё это Божественное им же Богом нашим и, как бы в тех недрах настоящего сингулярного пекла им же Богом нашим и еще задумывалось. И вот отсюда, с далекой и до сих пор многими непознанной еще Камчатки я ясно это вижу, как именно теперь в августе 2014 года Жизнь наша несется по всему постоянно, расширяющемуся в тихой его бесконечности Космосу, и поэтому, изначально понимаю я оттуда из миллиардных глубин её, и, однако, рассуждаю я, и вновь рассуждаю я, строчка за строчкой ложа свои мысли в убористые буковки на эту белую бумагу, и пусть сегодня пишу я не тем Пушкина ХVII-века гусиным пером, и пусть сейчас, и даже сию минуту на новейшем компьютере стучу я этой клавиатурой, не давая уснуть жене своей и в какой-то тоже, как та сингулярность непонятной для многих в цифре, но всё это всё моё и мною пережитое, и мною в темной ночи еще, и как бы оно лежащее на этом листе и выстраданное именно мною…

Это всё то, что волнует и тревожит меня уж каждый день, и буквально каждый час.

Так как сама смерть, пусть и только одного солдата или маленького ребенка от снайперской пули в феврале 21 числа этого памятного для истории 2014 года в и том же Киеве, или другого, чуть позже, в мае, кажется в Одессе, в том их Доме свободных и даже ни от кого (даже от трудящихся) независимых профсоюзов, или уже десяти человек в июне 2014 года в Краматорске вместе с Луганском, и даже сотни в Шахтерске или в самом Донецке в августе этого же 2014 года, да вероятно и гибели той тысячи от африканской геморрагической лихорадки, что Эбола зовется или еще чего-то где-то на севере Африки никоим образом не нарушит той особой Космической, за долгие века, если не за миллионы лет, выверенной особой левой моей генетической симметрии, которая существует во всём нашем живом Мире, так как где-то в Китае, или в той же Африке, или даже же в чуть не полутора миллиардной Индии, сразу и сегодня же, и даже в эту минуту, когда пишу эти убористые строки, родится у кого-то именно эта одна единственная единица, сотня и даже тысяча новых земных жизней, родится тысяча новых земных людей. И они, так же как и я, первый раз на землице нашей они сначала повстречав мир этот громко закричат, и так же, как и я, первый раз этот морозный камчатский воздушок они вдохнут, и даже первый раз увидят весь окружающий его Мир, отражая сами его в себе же, как и наша телесная на водной матрице материя, отражает весь Мир наш, так как наша человеческая, по-особому божественная материя сама себя легко и каждодневно с каждым моим дыханием взаимодействуя с Миром окружающим и отражается в нём же, и еще сама воссоздает этот окружающий видимый ею же мир в виде многонаселенных миллионных городов и даже вот таких малых сел, и даже одиноких и полу заброшенных хуторов, где я так долго живу один одинешенёк, как и здешний камчатский одинокий отшельник, художник, охотник промысловик Килпалин Кирилл Васильевич, заперся надолго тогда в 70-х -90-х годах ХХ столетия в своей Тополёвке, там недалеко от камчатского села Хаилино.

И, именно теперь понимаю я, что никакие там заокеанские масоны, а те их масонские знаки даже на их хваленом долларе имеются, с обнадёгой понимаю я, что они не способны ни как-то повлиять на меня, пусть и их особым психотропным современным оружием, спрятанным ими на той же Аляске в виде излучателя SARSa, а также на плавучих платформах в виде громадных излучающих куда-то антенных полей в непонятных для других символах его названия SARSа, и еще никакие масоны не заставят меня и теперь мыслить ведь иначе, да и видеть весь мир окружающий абсолютно по-иному и вовсе не так, как видели его, и мой героический дед Якименко Иван Андреевич в 1918 году и все мои родные, и сродники, и даже все духом мне близкие люди.

–Да, именно так!

Как и не могли они, инквизиции изуверы, заставить еще свободолюбивого и мыслящего по-другому Коперника, тогда в ХV веке не могла и не заставила сама та коварная инквизиция, не смогла заставить и убедить его добровольно отречься от того, что не само наше божественное Солнце, а именно наша утлая, наша такая ранимая Земля вращается вокруг него.

Да, именно для меня это и не суть, и не важно, как бы уже? Так как, ни его тепла, ни его энергии меньше ко мне не придет ни сегодня, ни надеюсь и, уверен в этом ни завтра, так как там на нём того запаса водородного вещества еще не на один миллион, а то и на все миллиард лет думаю еще хватит.

А, что миллион или миллиард лет с моими шестью десятью четырьмя и даже с двадцатью двумя моего старшего брата внучка моего двоюродного Андрюшечки нашего.

Но всё же, мышление даже одного человека часто и способно, оказывается, способно перевернуть даже весь мир, и способно перевернуть всё наше сознание и даже, оно может опрокинуть вспять наше миропонимание, как и способен, был сам Адольф Гитлер со своею не менее бешенною, чем сам он командою его приспешников легко, буквально за десяток лет перевернуть всю и еще такую просвещенную Европу, сжигая затем в топках Освенцима, Маутхаузена, Заксенхаузена и даже в самом том кипучем горниле Второй Мировой войны, способной только за несколько лет сжечь не менее пятидесяти, а то может быть и более семидесяти пяти миллионов страждущих человеческих душенек, которые в моём сознании отзываются теперь, ревущей тихоокеанскою здешнею волною и притом, отзываются таким истошным криком ежегодно и 5 августа, и даже 8 августа 1945 года всех жителей Хиросимы и Нагасаки, которые в те мгновения испытали на себе то чудо американской и мировой мысли, и всей ею рожденной прогрессивной науки, и еще я бы сказал их американского «Малыша», и еще их «Толстяка», когда тысячи и даже сотни тысяч жителей тех городов в мгновение уже горели в том атомном и том особом ядерном пламени буквально по окончании Второй мировой той войны и даже той неповторимой мировой бойни не понятно и за что и для чего?

Как и сегодня, напасть терроризма который, изничтожает на своём пути целые города, срывает мирных людей с насиженных мест, ведя их невесть какими тропами в ту еще со средних веков такую просвещенную Европу. Но оказывается, они той и ей Европе теперь уж объединенной и не нужны те беженцы из нынешней многострадальной Сирии и не только оттуда! А еще из Афганистана, из горящего Йемена и даже всех стран Северной Африки, где народу столько, а ресурсов раз-два и обчелся, которые через Средиземное море, как та саранча на лодках и лодчонках плывут в лучшую для них самих жизнь…

Как и Александр Македонский с самой Италии и древней Греции смог дойти до самой такой тогда далёкой Индии каждодневно, покоряя непокорных и одновременно на своём пути все, завоевывая и одновременно разрушая, так как завоевания других народов не может быть без разрушения их домов. И внове завоевывая, и внове покоряя, свободные, и независимые вольнолюбивые народ за народом, превращая свою страну в невероятно большую и могущественную одновременно трудно управляемую им самим империю. А история её другая, тем не менее, иная, ставя за века развития всё же на свои места, устанавливая абсолютно новые не им придуманные границы между народами по широким рекам, по широким морям и даже по высоким горным хребтам, а не только по берегам морей, их омывающих или по наитию черточек нарисованных и прорисованных ими теми завоевателями на картах той же Африки. И, когда мы сегодня видим в современной Африке, смотря на её карту и границы кем-то, и когда-то простым карандашом прорисованные, что и вызывает уже сегодня, и само недовольство народов, и даже этнические войны между ними…

И еще, наверное оно это моё теперь такое длинное эссе о том символическом «Черном квадрате», и наверняка должно было быть дополненное разновременными моими воспоминаниями, может быть даже со дня моего рождения, или того единственного первого моего дня, когда мы все осознаем себя человеком земным и вдруг неожиданно для всех других говорим уж сами себе:

– Я, есть – человек!

– А когда же это на самом деле и сталось?

– И во сколько лет это случится со мною и даже с тобою?

Для одного и десяти лет уже как бы хватит, чтобы ощутить себя властелином Земли этой нашей, другому подавай шестнадцать годков для его полной и осознанной, а то и по-особому той половой зрелости, когда род свой он уже может продлить, изливая семя своё брызжущее белое и, поливая им землицу эту черную-пречёрную еще и савинскую, а вот тому третьему и тридцати земных лет будет мало, чтобы понять и осознать всё своё то только его естество, и всё-то буйное существо только его естества…

И еще. Это может быть, кому-то покажутся только отрывочные дневниковые мои беглые размышления, прежде всего о жизни нашей в переломных и таких бурных на события конца ХХ и начала ХХI веков, которые строка за строкой, знак за знаком, слово за словом незаметно и как-то легко переросло во что-то большее и даже существеннее чем первоначально задуманное мною то довольно краткое эссе о самом том картинном «Черном квадрате» Казимира Малевича – настолько символическом и насколько непонятом многими и не понятом многими, в том числе, еще и сегодня мною.

А может быть еще это и беглое размышление, случайно задуманное на борту милицейского, вернее теперь-то полицейского (в мире-то каком изменчивом живем мы сегодня) вертолета МИ-8МТ 10 января 2014 года в год лошади, настоящей труженицы и невероятной по природе своей красавицы, какими и были моя мать Евфросиния Ивановна Левенчук (Якименко) и моя бабка Надежда Изотовна Кайда (Науменко, Якименко), да и жена моя тоже Наталия Васильевна Левенчук (Сущик это в девичестве).

– И, еще раз! – скажу я.

– Автору хотелось довольно таки искренне и точно уж откровенно высказаться обо всей нашей такой противоречивой современной и не очень жизни, и о её той особой, как физик-практик, и даже физик-теоретик сказал бы обо всей нашей жизненной энтропии её или том постоянном нашем внутреннем горении и одновременном стремлении к определенному балансу и даже к особому её уравновешиванию и даже той особой сбалансированности, и особому её равновесному балансу, ведущему к настоящей стабильности и к великой, и даже величайшей в этом мире гармонии, и той её совершенно законченной органичности со всем нашим разношерстным обществом и сообществом, каким бы оно ни было или в том перенаселенном людьми самом многомиллионном мегаполисе, когда мы друг друга и не знаем, даже соседей по своему подъезду не знаем мы, или в такой как Тиличики маленькой камчатской удаленной от всей цивилизации деревушке, где каждый из нас на виду у всех других односельчан, и вот не нужны тогда откровения какого-то американского ЦРУшника и по крови разведчика Сноудена, что кто-то там о нас всё уж давно знает.

– В нашей любимой деревне нам и скрывать, и скрыть, ничегошеньки никогда не удастся. И даже ни от кого ….

Когда, как у скульптора Гогена, когда твоя рукотворная скульптура поутру, как бы им и не окончена после напряженной творческой бессонной ночи, но ни одной капельки пластилина или глины много раз мятой и такой мягкой уже, ни одного мазка нельзя уж сюда добавить к творению своему, чтобы как-то не нарушить тот первоначальный может быть действительно единственный из возможных твой поистине Божественный телесный замысел, который давно от самого рождения вложен по его же соизволению самого Господа Бога в каждого из нас, кем бы и каким бы мы ни были, расы какой, какими бы талантливыми не родились мы летом или зимой, ранней весной или даже, как я поздней ноябрьскою осенью, или даже в самом начале лютой на мороз зимы…

– И, конечно же, нельзя было мне не сказать и здесь не написать о настоящей нашей возвышенной, одухотворенной всей жизни нашей, да и о невероятно страстной нашей любви, которая и окрыляет, и одновременно воодушевляет меня и каждого из нас, делая человека тем самым земным и совершенным, тем непревзойденным творением самой земной Природы, которое часто само себя и творит, и одновременно еще, как-то и себя же разрушает, то, огорчаясь, то страдая от всей повседневности или от твоего всего непонимания, оставляя твою любовь, как бы наедине вновь и вновь с самим тобою же!

– И, только ли эта твоя любовь к единственной у каждого своей самой родной, самой близкой – матери твоей?

– Только ли это любовь моя к маме моей с бабушкой моей?

– И, понятно еще и уж говорю о более плотской, и об такой осязаемой нашей той страстной любви к жене своей и, той, по-особому может быть новой, вдруг ниоткуда взявшейся той по-философски мудрой платонической отцовской, и также непередаваемой её материнской любви к своим детям и, естественно, той божественно-страстной, всегда с возрастом нашим по-особому окрашенной любви к нашим таким родным, таким желанным и, естественно непередаваемо божественным внукам и внучатам, которых и так долго ты сам ждешь и, неимоверно душою радуешься, когда они так громко еще по ночам и кричат, когда они еще там, в животике мамы своей слегка ножками своими брыкаются, напоминая, что они уже есть, а еще и не слушаются и, тоже тебя любят таким же, каким ты и есть теперь, и буквально вот сейчас…

– И, еще вероятно и наверняка это эссе о нашей всё той же неуемной и может быть в чем-то не утоленной страсти к этой нашей самой простой жизни, нашей всеобщей верности и искренней преданности друг другу и, о том их полном всём философском наполнении этих слов, о всей полноте нашей жизни и её внутреннем том философском противоречии, и понятно самой нашей трепетной и трепещущейся душе, творению тела нашего и не только, и одновременно этого бренного тела нашего, часто и такого больного, и неимоверно болезненного, и даже слегка где-то и подуставшего…

– И как всё это продолжить? – не слышно ни для кого спрашиваю я сам себя…

– И, потом оно, даже о том постоянном нашем стремлении, может быть, с самого рождения нашего к вечной нашей, как это не прискорбно осознавать к смерти каждого из нас, так как сам апоптоз наших всех клеток и всех до единой клеточек в них самих где-то там, в далёком их ядре, не то в их рибосомах или может быть и в самых мощных фабриках ферментов – лизосомах уже давно от рождения нашего, как бы и заложен. Да и самой Природой миллионы лет назад как бы давно и до нас прописан, и даже запрограммирован, чтобы мы, родив и, вырастив своих детей, незаметно ушли, как и наши родители в то черное небытие, как бы нас и не было здесь, и именно сейчас.

– А еще, наверное, и думаю, наверняка в нашу маленькую ту одну единственную зиготу кем-то и когда-то было мимо воли нашей вложен такой всю нашу сущность, поглощающий принцип и такой сложный и одновременной простой, по сути, механизм и, вот наша ранее длинная и предлинная, и не познанная та моя длинная-предлинная каждая, кажется из всех 23-х хромосом более короткая теломера с каждым своим делением понемногу, укорачиваясь с каждым её естественным циклом нашей быстротечной жизни сама при этом, как бы сокращаясь и укорачиваясь при каждом делении клеток моих, сама тем самым часто укорачивает и всю нашу трепетную жизнь легко, поглощая и все волнения наши, и поглощая даже душу нашу страждущую, превращая через годы её, может быть в тот особый внеземной эфир, который и окружает, и каждодневно питает, и подпитывает всех нас, и подпитывает ежечасно даже душу страждущую нашу. И, не только она, но и еще наши земные повседневные, разгорающиеся с каждым разом те особые наши страсти и, рефлексивные или даже арефлексивные вспышки гнева и всех эмоций наших, вызванные противоречием между тем, что мы часто страстно хотим и абсолютно всем тем, что мы ведь поистине во Времени и даже в Пространстве своём еще и можем. Так как истинно Богом нашим и по его божественному единственно верному, и единственно, вероятно в данное Время возможному велению, созданный и еще человек простой, и понятно такой земной и, часто даже невероятно приземленный, так как именно такими мы можем осуществить и сделать многое так, что зачастую даже и физических тех мышечных силенок-то нам не хватает, да и времени часто и зачастую в сутках оказывается всего-то каких-то 24 коротких и быстротечных часика. Да и само земное и космическое безмерное Пространство и вся сила тяжести Землицы нашей часто не позволяет нам осуществить всё то, о чём может и мечтается всю нашу у кого-то совсем короткую, а у кого-то такую длинную-предлинную жизнь, что уж самому хочется побыстрее покинуть эту Землю, легко возносясь во внеземной тот рай и далеко на небеса с настоящего и горящего пламенем кострища своих волнений, и всех твоих переживаний, снова земных же.

А хочется всегда и каждому из нас, и горы легко мыслями своими своротить, и еще героем хоть раз бы в жизни стать, постоянно само выражаясь только в труде и, понятно еще и в творчестве, чтобы тобою затем и все близкие по-особому породному гордились, и еще безмерно радовались за тебя!

А раз, начавшись внутри нас и в каждой нашей клеточке, то часто скрытое где-то там внутри нас движение к естественной нашей смерти и, еще само однонаправленное стремление от рождения и к самой конечной нашей точке – самурайской гордой смерти и неизбежному в конце жизни сепукку нашему, уже само по себе превращается в то особое и такое поистине неизмеримо философское, и может для кого-то даже вероятностно-временно-абстрактное и, не совсем даже и понятное, да и не понятое многими тем незыблемым философским законом «отрицания-отрицания», когда мой родной, мой единственный и не только единственный понимаю это, а еще такой любимый младший сын Василий легко отрицает только уже своим рождением 18 числа в июне 1984 года, своим первым вздохом самого меня – отца и родителя его, а уж внук мой родной Степан, сын его, рожденный 23 октября 2012 года вот также первый раз, вдохнув этот морозный звенящий камчатско-тиличикский ядреный тихоокеанский вольный воздух – сначала отрицает моего младшего сына, и уж теперь и уже дважды отрицает всего меня, такого гордого, такого обрадованного и такого вдохновленного этим поистине божественным обретением его в жизни теперешней моей.

А, сложив всё вместе, получится и получается вся наша семья и одновременно получается еще, и всё тоже по древнему философское незыблемое двойное и многими не осознанное, и естественно не понятое до сих пор философское определение «отрицание-отрицания», так как этот третий и самый малый из нас, и из семьи нашей – теперь мой любимый внук Степан отрицает естественно второго, а второй – это мой сын Василий, который давно отрицает первого из нас – отца своего, так как и я вот, вероятно, довольно таки случайным, таким же своим рождением также легко, и естественно сразу же по факту только своего довольно таки случайного рождения также неизбежно сразу же единожды отрицал своего отца и уже дважды отрицал своего деда такого мне теперь родного – Якименко Ивана Андреевича, и даже, вероятно, не раз и не два раза отрицал родную мать свою Евфросинию Ивановну по отцу Левенчук, а в девичестве Якименко и, понятно дважды я сам отрицал своей же жизнью трепетно мною любимую бабку родную Надежду Изотовну Кайда по второму мужу и Якименко по первому мужу, такова уж судьба их женская, а в девичестве ведь была она – Науменко. И как бы три фамилии, а судьба то одна. И эти наши три фамилии, а человек ведь один и сущность его одна и та же.

И вот, я только теперь явственно вижу – это и есть та особая философская спиральная вечность нашего всего земного здешнего камчатского бытия и нашего вечного единения с тем абсолютно безмерным, только чуточку может нами и познанным, да нисколько не познанным (!) и, всем тем безмерно Космическим, и таким безмерно великим, окружающим нас всех его таким протяженным, отрицающим своим существованием всех нас тем космическим постоянно вибрирующим эфиром на каких-то удаленных струнах, что это и ясного, и понятного, и понятого определения не имеет в этом коротком слове – тот внеземной удаленный от нас эфир.

– И вот, даже представить его вибрации те нашему сознанию никак ведь нельзя.

– Только разве окунаясь в его кисельно-эфирные безмерные и безграничные просторы, да еще вдыхая его каждой клеточкой своею, через которую и те никем невидимые нейтрино, и даже уж наверняка невидимые мною кварки, не задевая меня, как бы каждодневно и ежесекундно пробегают куда-то вдаль, как бы подпитываясь только всей энергией моею. И тогда уж важно, что я ничего не ощущаю, что я подпитываясь его Солнца нашего вечного и еще его особой водородной в десять или сто миллионов градусов температурами, где всё горит и сгорает в одно мгновение, и вот я, подпитываясь этой его энергетикой и её же и, излучая из самого себя: по ночам рисуя в своем воображении, а уж днем, строя или поутру еще пишущи эти вдохновенные строки, которые будут ли кому-то еще и интересны или в чем-то значимы, или даже волнительными.

– Мы и это естественно, всегда и когда-то в той нашей конечной точке уже абсолютно немощными легко и безропотно соединяемся с тем его космическим брызжущим эфиром, который нас совсем, как и всё в мире, кроме разве всемирного тяготения, как бы случайно породил и, который нас также всегда подпитывал своими часто сумасшедшими, по мнению других идеями, естественно это так только по логике всего развития на Земле живого и, только на этой невероятно быстрой стреле соединения Времени и нашего, и лично моего всего Пространства. Уверен, закономерно когда-то он тот безмерный эфир поглотит и всего меня, и всё то, что сделал я, в том числе и, кого, породил сам я, превратив всё в то самое темное и никем не познанное, самое-то не излучающее, что и называется в нашем семантическом понимании и, даже в математически выверенном понимании дотошных физиков-теоретиков – абсолютно черное тело, т.е. то физическое или может быть только придуманное и мысленное ничто, что понять в принципе никогда ни мне, ни нашему сознанию нельзя. И, вероятно это и не требуется, превращая всё и вся в тот неощутимый нами абсолютный нуль, что и представить, да и вообразить его опять же никак нельзя, чтобы еще из ничего вновь когда-то и где-то даже на краю нашей всей Вселенной или в целой нашей Галактике – Млечный Путь, начать или начался тот большущий и по его масштабам колоссальный первородный Великий Вселенский изначальный Большой Взрыв и начало всего и Земли и самого меня, который и называется самой жизнью нашей и который является той вершиной божественного нашего существа, когда с невероятно разогретой и сжатой до неимоверных давлений плазмы и всей сингулярности замеса проатомов и промолекул за миллионы, и за миллиарды лет получились именно мы, еще такие умные и одновременно такие еще теперь ранимые. А тот великий вселенский Большой Взрыв, отстоящий от нас на все 13 или даже 14 миллиардов лет, а может и значительно далее, где и есть та самая вечная бесконечность и даже та самая не понятая нами сингулярность наша, где в самом том начале соединялись ранее само неуловимое Время и это всё моё ограниченное моим телом Пространство, которым и являемся мы, и именно тогда родилось, и само твердое, и видимое нами вещество, и даже я, состоящий из него сейчас, и родилось именно сегодня само моё бесконечно мечущееся в теле моём сознание, как всё то высшее и поистине Божественное творение, что только сама Великая Природа и могла, трудясь бесконечно миллионы и миллиарды лет умело как тот талантливый скульптор слепить, и даже внове создать, легко затем отражая только в самой себе всё, что я вокруг вижу и все то, что я вокруг себя ощущаю, буквально своей задубевший на камчатском и таком тихоокеанском здешнем ветру кожей, т.е. самое в себя, отражающее то окружающее меня бесконечное невероятно громадное Мироздание, которым я сам по сути своей Божественной и как бы являюсь. Отражая буквально каждой клеточкой и их импульсами, как в зеркале в себе всё его – наше Мироздание, нашу безграничную Галактику, наш Млечный Путь и всю ту Великую и Необъятную буквально Вечную Вселенную, которой я постоянно любуюсь, и которой я восхищаюсь. Ею по сути своей сам и являюсь я, только мыслью своей с нею раз за разом, когда что-то хочу или желаю и, соприкасаясь с нею, так как тогда она, как та преграда становится на моём пути и в виде бездушного, и бесчувственного камня, и в виде длинной-предлинной невесть откуда идущей дороги, и даже здешней долгой-предолгой февральской и камчатской снежной пурги по вине, которой вот задержали мой отлет из Елизово здесь на Камчатке с третьего февраля аж по двенадцатое февраля 2014 года. И, тогда моё сознание ощущает её самой Природы всё величие и всю Божественную её Природы силу, даже, когда во снах своих вижу мысли все свои и неустанно творю их, я сам по воле своей, может и не всегда, записывая каждый раз в эти длинные строки или в толстые дневники мыслей своих, таких разных и таких часто по смыслу своему изменчивых.

И, ведь не важно тогда, и не существенно для нас всех писатель ли я, разудалый танцор ли я каким и был Ваямретыл Алексей Александрович, тезка мой, настоящий ведь в душе камчатский самурай, или еще и талантливый скульптор ли я как Виктория Пироженко из Паланы, а может даже этот художник самоучка, как хаилинско-тополёвский из недалекого Ветвейваяма нымылан Килпалин Кирилл Васильевич с тем его особым олюторско-корякским здешним ощущением и только его личным видением всего окружающего, прежде всего, камчатского мира его, и только с его видением этой камчатской, его хаилинской, всей нашей с ним олюторской и той далёкой от всей земной цивилизации только его личной, его тополёвской одинокой, как у того христианина отшельника его действительности, а может быть он отменный плотник ли я, или даже краснодеревщик ли я, а вероятно изобретательный ли машиностроитель я, удачливый ли апукинский или пахачинский рыбак я, или тот невероятно смелый самый один и единственный, как Гагарин Юрий, избранный Сергеем Королёвым и понятно самим Господом Богом из всех избранных наш земной первый космонавт, который такой смелый и такой отважный и, которых на Земле нашей, буквально единицы и на пальцах моей руки можно их всех сосчитать на землице нашей, который, на том плазменном огне, на том быстром огне, который нас и породил в том первичном далёком отсюда Всемирном Взрыве легко и без страха летит далеко туда в ближайший Космос, чтобы познать его и узнать о нём буквально всё и затем, уж рассказать и показать нам свой, и его взгляд на него Господа нашего и даже на Всесильного творца нашего на Иисуса Христа.

И оказывается, что он этот ближний Космос не такой уж и абсолютно черный, и не такой уж и поистине безжизненный, а еще и вероятно, в чем каждый день упорно сомневаюсь, содержит ту особую черную материю по расчетам около 23% или настоящую космическую темную энергию также по расчетам примерно 73%, которой другие достоверно доказывают и убеждают нас, что её-то и нет на самом деле, так как в сложную их, мне не понятную математическую формулу не внесли константу всей мировой естественной тяжести (а кто её эту Всемирную тяжесть и измерит да на каких еще весах её он взвесит?). Да просто, как-то забыли и ту временную константу – Всемирного Времени не внесли они туда в ту формулу невероятно сложную и не очень понятную не только мне, но и самим ученым, стремящимся всё и вся своими математическими формулами теперь и сегодня, чтобы еще и описать и показать нам тот божественный замысел изначально как бы такой еще простой. А разве жизнь нашу в ту их пусть и сложную, и не всем понятную математическую формулу можно вложить или можно вместить все те наши трепетные мысли, разновременные страдания и каждодневные переживания, а еще внезапные ночные озарения и откуда-то из самой подкорки нашей идущие открытия, а также наши и все мои приобретения, которые именно теперь так меня вдохновляют, которые искренне меня приободряют и даже заставляют меня именно теперь жить, и еще так настойчиво творить?

Или может быть с самого детства я, по рождению своему на землице той савинской, тот неистовый земной трудоголик, или тот же может быть и еще заядлый, как и все мы сексоголик я, как и все мы на Земле здесь. Ведь всё это, для всех других абсолютно едино, как и то абсолютно черное окружающее нас поле, и та абсолютно черная (темная) энергия и сама темная (а может быть и черная, как и этот «Черный квадрат» Казимира Малевича) та особая черная (для многих из нас темная) материя, из чего я сам и состою, и всё это вся наша та сложная и такая многогранная жизнь и, это её только разные грани, и те её разнообразнейшие земные проявления. И ведаю ведь, что без одного, того первичного и первого, чего не отрицаю нисколько и, еще труда моего напряженного не могло бы быть того другого – всей мысли моей, а без другого может быть не было бы и того первого или даже того, вероятно третьего, внука моего любимого Степана и старшего внука не менее любимого Даниилы то же, которые самим своим рождением и подтверждают всю мою философскую правоту и, как-то её по-особому так-то по-родному ласково вновь и вновь как бы философски отрицают. И уж, это для кого-то рядовое и обычное то умственно-философское понятие и определение –отрицание-отрицания, а оно это моё ощущение так еще меня радует, и так еще воодушевляет на труд и на каждодневное созидание за этим столом и в этом кабинете, здесь на теперь на моей родной на Камчатке.

Глава 4.

И вновь, и не первый раз в этой книге размышлений я, возвращаясь к этому магическому и неразгаданному «Черному квадрату» Казимира Севериновича Малевича, уроженца 1878 года из польской семьи, откуда-то из-под Киева.

А оказывается, как и всё в окружающем нас мире, он не был именно тем первым, кто действительно самым первым и действительно вот так взял и сам изобрел это колесо своего и только его «черного квадрата». Оказывается и до него сознание человечества напряженно в своём поиске и порыве напряженно и не один день трудилось, зрело и развивалось. И, как в генетике был еще и Мендель, и была еще и Барбара Маклинток, открывшая прыгающие гены и получившая Нобелевскую премию в 1984 году, так и в искусстве, кто-то и до него шел тем же путем по этой твердой и из самой тверди земли черно-пречёрной. Есть почти достоверная историческая версия, что «Черный квадрат» изобразил ранее еще в 1617 году почти за триста лет до нашего автора и был это английский мистик Роберт Флада, назвав его «Великой тайной», что созвучно, как и у великого фламандца Рембрандта «Тайная вечеря», понимая под этим полный земной хаос, из которого и произошел весь материальный сегодняшний мир. При этом, достоверно известно, что сам Малевич Казимир знал ведь труды того мистика Роберта Флада, поскольку в юности сам увлекался средневековой мистикой и историк из Санкт-Петербурга Лев Мельников нисколько не сомневается, что именно у Роберта Флада, а не у кого-то другого сам Казимир Малевич взял идею «своего» «Черного квадрата». И, как в истории нашей, или как в самой науке ведь часто бывает, что мы забываем тех первопроходцев давным-давно, проторивших путь сюда, а помним вовсе других, кто развивает ту первоначальную идею до самого до её совершенства и делает при этом себе имя на всём этом, как это произошло и с нашим Казимиром Малевичем, который не только в 1915 году на гора выдал «Черный квадрат», взяв за основу сюжета чужую идею «Великой тьмы». И удивительно, он сотворил не один, а аж четыре таких «Черный квадрата» (повтора их или реплики их) только не ставя на них, как на конвейере на автомобилях серийные номера №1, №2, №3, №4. А он, тот бунтующий из начала ХХ века Казимир Малевич еще и хотел всю современную живопись свести к абсолютному нулю, к тому математическому абсолютному нулю, что в нашем обыденном понимании и ощущении значит «ничто». Всё ничто: краски, формы, сюжеты и, как бы через своё особое время «шагнуть за этот нуль», шагнуть, как бы в саму беспредметность самого высокого в искусстве и никем не познанного, и до сих пор не понятого вечного этого искусства писания, вернее, творения разных картин, и именно таких, какими он сам их видел. Но после ряда экспериментов более чем двадцати работ в стиле неопривитимизма («Аргентинская полька», «Уборка ржи», «Прачка» на выставке «Ослиный хвост»), а еще он специально в 1915 году участвовал в выставке футуристов, для которой специально и создал свой «Черный квадрат», «Летящий аэроплан» и естественно «Автопортрет в двух измерениях». И какой же художник еще и без автопортрета? Это было не первое его полотно в стиле замысленного им супрематизма («высшего реализма») и выяснилось, что и у его Малевича этой беспредметности есть какая-то особая форма, да и цвет, да и рамка, и реально внизу там прячется – подрамник, и даже гвоздик на котором та картина висит на его выставке. И все это знаки, и это только штришки ко всему тому общему, что и зовется в нашем понимании искусством. И всё это так материально, так ощутимо мною, а еще и тобою. И она та его картина оказалась уже похожей на его «Черный квадрат», а вернее похожей на ту другую не его «Великую Тьму», как бы на раз, шагнув к нам в ХIХ век через три длинных века, скопированную как сама идея им у самого того родоначальника жанра английского мистика и художника Роберта Флады.

И примечательно, что на гребне революции он сумел даже побыть даже советским чиновником, когда в 1928 году был назначен в Отдел изобразительных искусств тогдашнего Наркомпросса, хотя и прожил только до 1935 года, скончавшись в Ленинграде, городе невероятной красоты, и в городе такой невероятной судьбы нашего многострадального и одновременно такого великого, и такого мужественного народа, которому только за его, пережитую им блокаду 1941-1943 и за те её 900 дней нужно и обязательно воздвигнут нерукотворный памятник, и за то его невероятное мужество, и за его ту невероятную стойкость, давшуюся, наверное, миллионом смертей, да и за всё духовное величие его.

Если же смотреть на проблему с позиции дотошного математика, которым я по сути своей и являюсь, разбирая всю нашу жизнь на довольно таки абстрактные формулы то оказывается, что его Малевича Казимира «Черный квадрат» на самом деле не идеальная та геометрическая фигура: ни одна из сторон четырехугольника на картине не параллельная ни противоположной, ни одной из сторон квадратной его рамки, в которую был первоначально заключен его холст. Прямых углов в «квадрате» тоже нет. Но, по мнению историка искусства Татьяны Горячево «это не небрежность автора, а его принципиальная позиция, стремление создать динамическую и по особому подвижную форму». Квадрат – это образ мироздания, четыре грани которого, как бы символизируют четыре стороны света. А если уж смотреть глубже и с позиции современного физика, а не начала ХХ века, то и измерений всего нашего моего и твоего Пространства ведь оказывается не три, как мы до этого все думали, а все четыре и физики теоретики легко в свои замудренные формулы добавили еще и вечное Время, как одну из неотъемлемых составляющих всей нашей жизни. И это, наверное, правильно и уж точно верно! Именно то неумолимое Время, которым мы часто не можем правильно еще и управлять, и с которым мы так не можем соревноваться в его однонаправленном устремлении в одном направлении к созиданию или даже к всеобщему разрушению, так как энтропия наша постоянно по времени возрастает, а возрастая и разрастись она ведь бесконечно не может-то. Так как там есть какие-то границы, или мне того хочется, чтобы те границы и те ограничения были на самом деле со всеми нами… Это уж точно противоречит всем и вся философским постулатам…

«По мнению самого Малевича, – рассказывает искусствовед Ирина Языкова, – на квадрате искусство заканчивается, это и есть вершина и конец всякого искусства. «Черный квадрат» ставит точку в эволюции художественных форм, приводя всё к простой формуле, к условному знаку, начинающему отсчет новой реальности. Ощущение, что, стоя перед «Черным квадратом», мы стоим перед бездной, не покинуло многих, кто созерцал эту картину».

Есть еще несколько версий появления его картины. Даже в чем-то анекдотическую рассказал художник Александр Экстер: «Малевич начал работу над циклом картин о женской бане… Однажды он…уснул на диване в мастерской. Утром за ним туда пришла жена. Увидев [эскиз] она вскипела от негодования и ревности, схватила большую кисть и закрасила холст черной краской. Проснувшись, Малевич попытался спасти картину, но безрезультатно – черная краска уже подсохла». Именно в этот момент у художника и родилась идея «Черного квадрата». Но некоторые другие искусствоведы, например Николай Шевцов, уверены, что идею черного четырехугольника была заимствована Малевичем у французских художников из движения «Искусство непоследовательных». Его участники создали два черных полотна – «Драка негров в туннеле» (Поль Бильо, 1882) и реплику «Ночная драка негров в подвале» (Альфоне Алле,1897).

И, продолжая мысль свою. Это, как и у меня математика, который любое сложное и необъяснимое явление облекает сначала в абстрактную формулу и, как бы самому тогда становится понятна глубинная суть самого сложного и ранее не ясного для понимания явления. Да и, как у Альберта Эйнштейна: всего-то каких-то 6 знаков Е=m * С2, где Е-энергия, равна масса умноженная на скорость света. А каково объемное наполнение той его энергетики мысли и самой силы всей окружающей нас, и меня. И в частности, Природы моей, где здесь на Земле и рядом на божественном Солнце, где сама невероятно сжатая где-то там в его ядре масса водорода легко переходит в невероятной силы энергию, которая меня питает каждый день и даже каждый час своим теплом и своей жизнь мне дающей энергетикой, заключенной в этой краткой формуле, когда сама масса легко, превращается в эту жизнь мне дающую энергию. А уж где-то там далеко в далекой-предалекой на миллионы или миллиарды световых лет от меня в космической непонятной до сих пор мною, как и «Черный квадрат» в какой-то черной дыре, одной из миллионов таких черных дыр наоборот уже сама эта жизнь дающая энергию, в том числе и мысли моей, несущейся по просторам Космоса вдруг в вихре и в тамошнем водовороте падения в какую-то бездну неощутимой мною сингулярности всего и вся, и естественно даже самого моего и его Малевича Времени, и понятно, сжимающегося там всего Пространства легко и незаметно переходит в эту будущую мою массу и в ту мою энергию вовсе нового космического моего вещества и даже всего моего рвущегося наружу к свободе естества, из которого за миллиарды лет вероятно внове буду я, но уж наверняка в другой и в новой божественной ипостаси, и естественно, вовсе в другом временном измерении, и даже в другом планетарном расположении не в этом Малевича «Черного квадрата» космическом Пространстве, а именно там, где и начнется само то новое наше Время и то новое, уж точно не моё даже летоисчисление, и понятно, всё то, и это новое внеземное окружающее Пространство и весь этот особый неземной космический Эфир его.

И именно теперь, осознав всё это «Черный квадрат» Казимира Севериновича Малевича мне напоминает еще и как бы кем-то из великих и давно причисленных к лику святых, не Рублева ли или самого неповторимого Грека, икону, которая и часто поутру еще от умиления как мироточит, и даже теперь меня зовет к этому поистине философскому размышлению, зовет к какому-то особому осмыслению даже пути моего земного, чтобы вот так неожиданно, остановившись у этого «Черного квадрата» в той храмовой тиши самого многими неоцененного и непонятого его из начала ХХ века искусства, мне хоть немного поразмышлять с самим и с собою, как бы, общаясь с самим нашим Великим Богом, а еще и с нашим Иисусом Христом, как бы еще и соизмеряя свою жизнь с его тогдашним на земле Израиля и на той, знаменитой на весь мир горе Синая с его подвижническим подвигом во имя всех нас, людей Земли этой…

И теперь, мои мысли, как бы перехватывает французский художник Александр Бенуа, как бы поддерживая меня. «Несомненно, – писал художник Александр Бенуа, – это и есть та икона, которую господа футуристы предлагают взамен мадонн и бесстыжих венер».

И я от себя бы добавил, где в облике тех венер и мадонн каждый видит ведь такое разное. Для одних это просто та их современная, в чем-то вульгарная эротика или даже какая-то недосягаемость вожделенного именно для них и даже всего их внутреннего по трезвости их чувственно-плотского, а по Фрейду может в чем-то еще и того эротически детского, а для другого – он видит там на полотне это великое, да поистине величайшее и наверное единственное в Мире творение нашего Великого Господа Бога, чем не восхищаться нам ведь никак нельзя, невзирая на их показную для кого-то всё таки всю их тех венер девственную откровенную для кого-то наготу, показывающую то полное поистине божественное совершенство их совершенных тел, предназначенных, чтобы в очередной раз дать миру своё и любви их с Адамом новое творение и пусть то будет не христианская Мария, и путь то будет не сам Господь Бог, рожденный ею и добавить ведь уже ничего там нельзя к тому творению художника, говорящего с нами из глубины веков. И добавить ведь уже ничего там нельзя ни самому художнику, ни тем более самому Творцу, так как у настоящего совершенства нет никаких видимых его границ и даже осязаемых руками моими пределов, как и у самой нашей Вселенной, которая как бы в никуда и каждодневно невероятно быстро расширяется, но никогда она не достигнет того конечного её предела, где уж будет настоящий конец тому убыстренному расширению её буквально в бездну, так как с других участков её она в то же самоё время наполняется и самой, но уже новой материей и еще особым идущим издали излучением, которое мы, может быть, и не видим, но уж точно мы ощущаем его ежеминутно и ежечасно – это точно и наверняка.

Да, и вот в Третьяковке долго я стою у того же Александра Иванова и вижу, что в его божественном «Явлении Христа народу. Явлении Мессии», писанном им с 1837 по 1857 год, почти двадцать лет, нет ведь ни одной настоящей обнаженной мадонны и даже тех для кого-то и в чем-то как бы еще и бесстыжих венер, а только в центре выходящий из мрака небес он Вседержитель – Иисус Христос с вознесенными к небу руками, с ниспадающим одеянием на нём. А может, и к мысли людей руками вознесенными его, и как бы, показывающему тому только его народу, куда он со временем сам из праха земного легко вознесется, а уж оттуда, как и у здешних камчатских народов – коряков, чукчей, олюторов (алюторов), нымылан, эвенов, лауроветлан, будет каждый зреть, как живут все земляне, в том числе, и все мы, как мы соблюдаем здесь на Земле все заповеди Господа нашего могучего и нашего всесильного Иисуса Христа. И тот, взметнувшийся ввысь жест его божественных рук он на раз затмевает в моём сознании и чью-то неприкрытую, рваными одеждами удивительную по своей божественной природе естественную их нисколько не эротическую юную и не очень девственную наготу. Да и нисколько не интересна мне она их та полная нагота, и даже обнаженность при мыслях о самом Великом Боге нашем, при мыслях моих об самом творце и об моём Иисусе Христе и его великом подвиге по нашему долгому созиданию и по его долгому творению моему. А вижу теперь я и сейчас только народный покорный и еще их полностью завороженный, увиденными ими явлении именно к ним и сейчас идущего по пяди землице нашей с тех необозримых другими небес Иисуса Христа, и их остановленный на мгновение завороженный взгляд, направлен именно на него, и еще на их единственного Мессию. И он этот их застывший взгляд говорит мне, что вся их воля, после такого их видения и после их озарения теперь полностью подчинена его указующему далеко ввысь персту, который по самому смыслу, по своей цели одинаков и даже, как бы понятен он и для необразованного пастуха юного, пусть и чуть обнаженного, и он понятен даже еще может быть не вкусившего всех тех земных сладостей, и даже радостей обладания чьим-то телом в силу возраста своей короткой земной жизни. И так же, он его Перст указующий понятен для торговца такого по жизни опытного и умудренного, давным-давно всё знающего и давным-давно всё в жизни этой земной понимающего, и даже он тот Перст указующий, ясен он для простого и неграмотного нищего, как бы не способного прочесть даже эти убористые мои строчки русского и великого языка. И вот, тогда чувствую я, что каждый из них, вижу это и даже теперь ясно я ощущаю кожей своею, через талант, через видение мира сего художника и истинного творца Александра Иванова, что каждый из воззревших на его творение видит в облике самого Господа Бога, ниспосланного их взору с самих небес, настолько они по сути своей мелки и ничтожны, и настолько их все земные горести, их прегрешения, и все их земные проблемы презренны пред самой той Великой Вечностью, куда и указывает Его Иисуса Христа божественный перст, так как в скором времени все будут именно там – на небесах. Они все, теперь явственно понимают, настолько мы ничтожны пред самим Пространством и даже, невероятно быстро бегущим рядом с нами Временем, которое сам Иванов Александр, пишущий ту свою никем и, наверное, никогда, уверен в этом, непревзойденную картину, как бы остановил его то Время аж на целых таких для него лично протяженных 20 лет. И в своём труде, невероятных усилий каждодневно, пишущи её мазок за мазком, и уж теперь, остановив то своё Время и даже в моём сознании, когда до упадка сил своих, когда до обморочного состояния днями и ночами не отходил бы я как и он от его божественного холста только, творя и размышляя одновременно, понимаю и чувствую это я и о вечности, и о моей бесконечности, а может и полной исторической нашей завершенности именно теперь, осознав и, прочувствовав всё то, помышляю я вместе с ним, с художником, умеющим видеть и умеющим легко делиться виденным с нами всеми даже оттуда с 1832 даже с 1852 года, когда ни меня, ни моих дедов, да и прадедов еще не было. И, великую славу пою тому тезке моему Александру Третьякову, который сразу же сумел увидеть, сразу же сумел по случаю прикупить, а уж затем на закате своей жизни сумел подарить граду Москве всё своё состояние и такой шедевр Александра Иванова, как «Явление Христа народу. Явление мессии».

И, если бы он купил, и сохранил для потомков только ту одну картину «Явление Христа народу. Явление Мессии» ему самому сама бы история воздвигла бы нерукотворный памятник даже при жизни его. И, Александр Иванов, сам как бы, останавливая само то его Время на своей величественной картине, даже не по своей воле может быть только по сюжету тому вечному и библейскому, задуманному им и, как бы донага раздевая своих персонажей, позволяет мне хоть чуток да поразмышлять именно теперь и о моих волнениях, и обо всём моём мироощущении, и о самой сути земного здешнего человека, и даже об его особой земной генетической программе, как и мировое Время направленной, как бы только на любовь и на настоящее созидание, но и одновременно, как и везде в мире, и на естественное разрушение, и на тот космический, как бы и настоящий, и полный и всеобщий кипящий страстями хаос, и на постоянную мировую нестабильность, и еще, на нашу неуверенность, и даже на всегдашнюю ненависть между людьми, а то и между единоверцами и даже соплеменниками в борьбе за ту их привлекательную, пахнущую особыми феромонами абсолютно по рождению своему нагую самку, чего естественно его картина нам как бы и не показывает, и не передает она, позволяя теперь думать мне ту вульгарную мадонну или же за ту же эротическую для кого-то «Венеру милосскую» возлежащую в настоящей неге, возлежащую в ожидании тебя на своём давно кем-то другим примятом ложе, что и устоять уж, пышущий энергией юнец от соблазна, и даже зрелый, видавший виды муж тоже никак не может только, созерцая то настоящего художника поистине божественное его волшебство, писанное им простыми красками на холсте даже состоящей из простой рогожки…

И вот, именно теперь нисколько не сравнивая художественную и ту материальную ценность Иванова Александра и его картины «Явления Христа народу. Явление мессии» и того супрематичного «Черного квадрата» Казимира Севериновича Малевича, как нельзя лучше взять мне самому и сравнить наше божественное Солнце всё из себя отдающее нам и ту черную-пречёрную космическую дыру все рядом в себя так долго, поглощающую. Их предназначение ведь на просторах нашего видимого и невидимого нами Космоса такое разное. Их божественная и даже философская задачи диаметрально разнятся, как разнятся и сам этот примитивный супрематичной его Малевича Казимира «Черный квадрат», и поистине божественная Венера или даже обворожительная по формам и абрисам волшебным своим нимфа на чьей-то не менее ценной в давно строенном до нас музее картине с его той «Венерой…». Один или одна из них, выставлен на обозрение людям в большом музее, а вот другой экземпляр хранится в темном сейфе в подвалах нейтральной Швеции и Швейцарии, а уж третья – в дорогом обрамлении в спальне богатого арабской шейха, а то и у английского вельможи, нежащегося под балдахинами с очередной своей наложницей или даже грешащего с покорною служанкой его, покуда жена отдыхает на водах где-то в Германии в их курортном Баден-Бадене. Из тех трех разных картин, их даже разных художников эти их картины создавших, изначальное предназначение их тех картин ведь по своему изначальному замыслу такое разное.

Мы видим это, что на одних полотнах или даже в мраморных и в белоснежных, как здешний камчатский снег скульптурах преобладает поистине то в человеке плотское или такое изначально показном-эротическом и даже чуточку, наверное, улично-вульгарное, а на других, как «Бурлаки» моего земляка по харьковской родине моей Ильи Репина и я вижу там, напряженный, каждодневный труд с напруги всех их жизненных пере натруженных мышц и даже я явственно ощущаю ту вибрацию их давно растянутых жил, я вижу всё с напруги всех их сил, за ту вкусную или калорийную вечернюю похлебку их или даже за ту кружку пива и сказочного дурманящего голову их эля, легко, пьянящего их по вечере сознание, чтобы только выжить им и их семьям, а уж поутру, грудью стать своею снова в ту широкую холщовую лямку. И им, нужно долго-предолго тянуть её одну ту лямку и ту ладью, груженную купеческим товаром куда-то до самой до Москвы, а то и далее, и вновь тянуть под заунывную песню их бурлацкую…

Да и у самого художника, творящего своё произведение, восприятие и видение мира всегда разное, хотя вот сами краски, хотя сами холсты, как основа всего созданного ими, да и деревянные подрамники всегда у них абсолютно одинаковы. Разве у кого-то простые и даже сосновые, а у другого дубовые или может быть буковые и еще красивые резные.

Это, как и на погосте, где путь земной кончается у каждого из нас: у одного могила с просто насыпанным бугорочком землицы нашей черной этой, а у другого, позолоченный саркофаг и надгробие мраморное или даже черно-гранитное, как бы «вечное», так как тверже камня на земле, как бы и нет…

Это, как и землица наша, как волшебная водица наша, когда мы в купели крестим несмышленого младенца, разве мы ведаем кем-то он нас несмышленыш на самом деле и вырастет еще? Да разве же мы знаем, кем он в будущем станет? И разве ведаем мы, каким будет путь его земной? Кто о том сегодня из нас смертных и ведает? Кто за него еще помышляет, если не мать родная? Как и за меня, каждодневно думала и мыслила мать моя, часто даже сутками не отходя от колыбели моей.

И вот, теперь я, смотря на этот «Черный квадрат» Малевича, я именно теперь ясно вижу и ту серебренную церковную купель, и слышу тот испуганный крик младенца того и я полагаю, и я теперь предполагаю, как же он жить будет, явственно зная и давно понимая то сахаровское, его крупного советского физика теоретика, как сам Бог, заглянувшего вглубь ядра и расщепившего его в урановой и еще в водородной бомбе до исходных структурных кварков и анти кварков, и еще осознаю буквально шкурой своею его то универсальное для всех нас определение, что «будущее – категория неопределенная»…

И вот, что-либо вдохновенно творя, и даже долго-долго размышляя сегодня мы ведь не знаем, что будет с нами или нашими детьми даже завтра. Будет ли то 21 апреля 2006 года катастрофическое землетрясение здесь на Камчатке и у нас в Тиличиках, или то мартовское 2011 Фукусимское их японское цунами, или даже то 8 августа 1945 года случайное падение американского рукотворного «Малыша» на их хиросимские головы, или это будет тот Александра Македонского величественный его поход аж в самую далекую от Аппенинского полуострова такую богатую и еще такую сказочную Индию, которую затем Англия, как свою вотчину и ту заморскую колонию легко и не за один год «выдоит», накопив и как бы «создав» за не одно столетие все свои нынешние капиталистические богатства?

Для меня это история, а для них, кто жил в то историческое время и еще страдая, и пережил – это ведь их то никем и никогда неопределенное физическое будущее… И, не окажись они в то временное мгновение там и тогда, что с ними было бы? Стали ли бы они Малевичами, стали ли бы они художниками Ивановыми, или моим земляком Репиным, или здешним, настоящим самородком Кириллом Васильевичем Килпалиным или даже увлеченным танцором здешним нымыланом Алексеем Ваямретылом теперь уж наверняка всегда, лежащим на этой и той речной чистой водице – «нилгыкын мымыл» и еще в душе настоящим камчатским преданным своему хозяину самураем?

– Кто это всё знает?

– Кто это всё ведает?

– Кто это поймет и даже кто уразумеет это всё такое еще и философское и так растянутое по времени и всем земному пространству?

– А не податься ли мне и сегодня в старинный монастырь?

– А не одеть ли мне ту монашескую черную-пречёрную рясу и даже тяжелую монашескую сутану, чтобы от окружающих меня навсегда скрыть все мои мысли и глубоко там, в душе моей спрятать все мои эмоции сегодняшние?

– И не принять ли мне тот их монашеский обет и даже их монашеский символический постриг, и не сменить ли мне имя моё, нареченное матерью моей по рождении меня – Леонид, а вписанное затем кем-то в Савинском ЗАГСе, как Алексей, а здесь в рассуждении моём длинном и таком предлинном уже звучащее, как Александр Северодонецкий и одновременно Нилгыкын Мымыл?

– И, Я есмь!

– И, Я еще буду?

–И, Я творю.

– И, Я говорю, и Я, прежде всего, сам с собою и естественно не только и не столько для самого себя. И, прежде всего, для себя и понятно, для тебя внимательный и вдумчивый мой читатель, когда Я рассуждаю только об этом и только моём земном Времени, а еще и о твоём тоже земном Пространстве. Когда я так долго говорю о том, кого в жизни видел и, что тогда ощущал, и, что ощущаю сейчас, и почему даже ранее не писал так много, так многосложно, как это делаю Я уж точно сегодня.

– А ведь Я, как тот художник и как настоящий земной труженик Александр Иванов, тезка мой, я все двадцать лет долго-предолго, прежде всего, вынашивал все мысли свои, чтобы когда-то враз излиться ими на этих семистах или уже восьмистах страницах убористого черного, как и тот «Черный квадрат» текста, чтобы в той черноте всех символов и всех значков, сливающихся в чьей-то голове в слова и даже в эмоции их и мои, умеющий, да и понимающий, да и разобрался, да и задумался, еще может быть о своей жизни и обо всем своём космическом, и даже здешнем земном по-особому Божественном предназначении человека разумно и, чтобы быть им, и чтобы еще, и, оставаться им, независимо от тех временных ветров, которые нас будут по жизни нашей постоянно «обдувать»…

Чтобы, как и я, и, как и художник Александр Бенуа, как и Ирина Языкова, также отмечает, что «схожесть «Черного квадрата» с иконой сразу же бросается в глаза. На плоскости расположена четырехугольная фигура в белом обрамлении. Такая композиция не может не вызывать в памяти иконный принцип: «когда пишут иконы, то на доске делается ковчег – углубление, заключенное, как бы в выпуклую рамку, внутри этого ковчега, как раз и располагается иконописное изображение. Сам автор Казимир Малевич называл «Черный квадрат» «живым царственным младенцем, дитем четвертого измерения, восставшим Христом».

Но я, стоя у его четвертой копии (!?) здесь в Третьяковской, величественной галерее у его этой черной картины «Черный квадрат», а может и одновременно здесь в Париже возле той его «Великой тьмы» Роберта Флада, никак не вижу там именно самого божественного Иисуса Христа, так как мне понятнее и яснее тот раб своего ремесла, и еще самоотверженный труженик, мне понятнее и яснее тот поистине художественный провидец Александр Иванов, что в зале рядом, где я так наслаждаюсь, созерцая его «Явление Христа народу. Явление Мессии».

– И сколько бы тот искусствовед Ирина Языкова меня не убеждала и даже, не призывала бы к этому её особому видению, и её особому восприятию, и к её утверждению для меня поверить, и даже пусть об этом говорит, и сам автор Казимир Малевич я этому уж поверьте, мне нисколько не верю именно теперь и испытывая такие еще ощущения мои!

– Нисколько не верю я, что «Черный квадрат» – это икона!?

– Для меня настоящая икона это фотография сына моего старшего Алексея и моего младшего сына Василия, и их сыновей, и моих внуков Даниила и Степана, моего старшего брата Бориса и среднего брата Ивана, а также фотография матери моей Евфросинии Ивановны и чуточку от времени выцветшее фото незабвенной бабушки моей Надежды Изотовны и Кайда, и Якименко, и Науменко одновременно. Так как такова её судьба и такова её жизнь и таково только её и даже моё Время. Именно их незабываемые мною божественные лики, пусть та фотография от Солнца, пусть та фотография от самого Времени, пусть она от кислорода из воздуха, которым я еще и сегодня дышу, и чуточку пожелтела, и как некоторые говорят «выгорела», но она еще именно тем и ценнее для меня именно сегодня, она еще важнее для меня, и для моего теперешнего всего мироощущения и всего моего мировосприятия.

– И вот, именно теперь, осознав всё это не буду я молится тому его Малевича Казимира Севериновича «Черному квадрату», кто бы его не называл настоящей символической иконой, а от души помолюсь я ликам таким родным и таким для меня душевно ощутимым, и еще, и это понятно каждому из нас таким божественным обликам теперь почему-то таким плоским моим родным и мои любимым братьям, сыновьям, внукам и бабушкам.

– И буду ли я в душе своей еще соглашаться с мнением искусствоведа Ирины Языковой, или не буду я с ней соглашаться, мы тот черный сюжет Казимира Севериновича Малевича ведь именно теперь никак уж не изменим? И даже, не переоценим его, так как когда художественный Совет Третьяковской галереи его покупал несколько лет назад за один или даже пусть и за четыре миллиона долларов, а не наших российских рублей он руководствовался своими особыми взглядами на нашу Жизнь, и даже на моё Время, и на сами земные, и все художественные ценности, и он не жертвовал их те зеленые доллары, да и не его это была задача тем бедным, кто в тех зеленых долларах именно сегодня нуждался, он не создавал и не покупал вакцину от ужасной лихорадки Эбола, так как то не его изначальная функция и даже не была то его задача именно в то Время.

Но уж я точно уверен и я убежден, что сам Александр Третьяков и внове это имя Александр, как и моё нареченное, а Я уверен, что он бы тогда ни за полушку не купил бы это «черное» «творение» искусства, так как у него были вовсе другие, отличные от того нынешнего Совета художественного особые вкусы. У него были от рождения его другие понятия об истинно красивом и об по-настоящему вечном, особенно в искусстве, да и в жизни, и в его военном быту.

А я, как-то стоя в Донском, таком намоленном московском храме и, слышу у незнакомого мне иерарха, прихожанка спросила его, в чем же ценность вот этой чуть, закопченной от времени иконы, у, которой она долго стояла и у, которой та неистово о чем-то своём молилась? В её ли древности или только в авторе её писавшем? А может и в дорогом серебряном окладе драгоценными камнями осыпанном, и кем-то до неё выложенном?

– Нет же! Ценность самой иконы именно в молитве моей и твоей к самому Господу Богу! – и тот умный, и довольно таки начитанный церковный иерарх вовсе ни ей, ни мне, не представляясь по имени, ответил на её вопрос и быстро как, и возник ниоткуда скрылся где-то в амвоне, тихо от нас удивленных удалившись, так же как и ранее незаметно сюда вошел, чтобы вот так по-особенному вразумить её грешную, да и меня то же стоявшего рядом.

– А в чем же её грех? – это уже я подумал.

– В том ли, что в молодости страстно до умопомрачения она любила, когда та была молода, – теперь уж точно спрашиваю я сам себя, не ожидая ни от кого ответа ясного и понятного для меня.

– В том ли, что рожала нас, может даже по какому-то интуитивному наитию, даже не понимая, что затем сама судьба нам всем детям её уготовала? – продолжаю размышлять здесь рядом с нею я…

– А может то её вина в том, что перстом своим дрожащим крестила она на далекую путь-дороженьку его сына непутевого своего, и еще навзрыд плакала, когда провожала мужа своего на ратное поле брани той Вселенской в июне 1941, аль ранее как бабка моя Надежда Изотовна и Науменко, и Якименко и затем Кайда в 1917 году, еще не понимая, что и как будет и как сложится затем.

– И уж сегодня и сейчас для меня, не важно было ли то в далеком 1905 году, а то ли в 1914 году на просторах и полях Первой мировой, аль в буйном и революционном 1918 годике Гражданской, а то и недавно буквально семьдесят лет назад в 1944 году там под Одессой на станции Вознесенск-3, когда отец моих братьев Алексей Андреевич Левенчук истекал на землю черно-пречерную кровью от ран своих. Или, как буквально вчера у моего брата в Приднестровье в девяностые, муж дочери брата моего Бориса Олег Папушой уходил на защиту своей приднестровской свободы или даже, как сегодня у моей сестры Зины Николаевны Проскуренко, когда полные слез глаза и её взрослые дочери провожают своих мужей-шахтеров в Шахтерске на поле брани за их русский и за их тот половский-славянский язык, и за настоящую их свободу Донецкой народной республики (ДНР) и за свободу Луганской народной республики (ЛНР). И пусть, времени прошло много, и пусть то история разная и разно удаленная от всех нас, а ведь суть и борьба ведь едина – за наше природное по рождению нашему право жить, за право наше на родной наш русский, наш издревле славянский язык, за наше право на землю нашу такую черноземную, за полную и настоящую свободу нашу – то борьба наша идет и сегодня она беспрестанная.

И вот только теперь, осознав всё то понимаю я, что настоящая ценность иконы той это, когда мысль моя надолго, зависшая в том храме, а затем с колышущимся плазменным пламенем свечи, пробившаяся в шатровом куполе церковном свой путь к небесам по прошествии какого-то времени становится, как бы вне воли моей чем-то по-настоящему материальным, становится она чем-то видимым и даже таким мною ощутимым. Даже камнем фундамента дома моего, картиной ли или даже книгой вот этой одна тысяча шести ста страничной или даже шестисот страничной, как этот первый том, а то и внучком моим Степушкой таким мною любимым и таким только мне родным и родимым…

Вот именно в этом сила самой той неведомо кем-то давным-давно, писанной божественной иконы в храме том у, которой я так искренне молюсь, ничего ведь лично себе не прося и, естественно, не требуя у самого нашего Господа Бога, у вечного и великого нашего Иисуса Христа, а только разве изредка прося Всевышнего, прося Вседержителя нашего и моего, чтобы дал он мне еще сил, чтобы дал он мне еще то душевное особое вдохновение, чтобы именно он дал мне тот пусть и маленький в его то космических масштабах промежуточек лично моего Времени, чтобы я смог бы оставить хоть какой-то след на землице этой черной-пречерной и здесь, и теперь вот на савинской той харьковской, и здешней камчатской часто песчаной и такой насыщенной морским галечником, так как она буквально за века и за все столетия вместе с материковыми плитами поднялась из самых темных глубин морей тихоокеанских здешних, чтобы все свои богатства пред очи наши явить и в виде чуть фиолетовых аметистов хаилинских здешних и никем не мерянных запасов желтого золотишка и еще, блестящей на Солнышке платины, серебра да никеля, а еще и серы, да и черного-пречёрного калорийного медвежкинского уголька, который давным-давно миллионы лет назад, впитав хоть чуточку Солнца через листья папоротников теперь своё накопленное им тепло отдает его в печурке моей одинокой здешней тополевской, где я уж не один день в полном затворничестве своём пишу строки эти даже нисколько не надеясь, что их кто-то другой еще и прочтет, и еще увидит ли их. Вот так далеко от всех людей я ушел в свой духовный монастырь! Вот так далеко я теперь от люду всего, как тот боярин русский, отрекаясь от всего богатства своего собранного и в трудах тяжких, нажитого еще прадедами, и я, как бы от мира всего спрятался здесь на своей Камчатке и в этой его и моей Тополёвке!

И понимаю теперь я в полном одиночестве своём, что и его того отстоящего далеко по времени от меня Малевича Казимира «Черный квадрат» для меня всё таки ведь он икона! Но я бы лично предпочел видеть и долго-предолго смотреть картину Александра Иванова «Явление Христа народу. Явление мессии» и я бы в сто и в тысячу раз больше бы за неё дал бы и больше бы заплатил лично я, чтобы наслаждаться увиденным и радоваться общению с ним с Господом Богом нашим Великим и Могучим Иисусом Христом, через его особое видение мира Иванова Александра из того 1852 года…

Глава 5.
Все наши земные камчатские богатства вокруг нас и все мы сегодня.

Но ведь сегодня для всех нас важно и существенно, что и сама с металлическим отливом платина, и это почти вечное желтое золото, и многие тысячи тонн тихоокеанской красной рыбы и еще красной икры из неё, важно ведь, что все эти несметные богатства оберегают такие необычные и ранимые, живущие вместе со мною совсем рядом в каких-то девяноста восьми километрах Хаилинские люди, люди одаренные особым талантом и тем особым видением нашего окружающего мира, люди способные в красках рассказать об их видении этого мира не только нам, но и грядущим после нас поколениям.

Если же считать на тысячу жителей, то другой такой край, другой населенный пункт и на самом Камчатском полуострове, и в целом в России не давал столько много талантов, как это произошло с Хаилинской землею в прошлом в бурном на события ХХ столетии.

Стоит нам сегодня упомянуть только никогда неугасающую звезду самобытного народного таланта, как принято говорить сейчас, Кирилла Васильевича Килпалина (05.10.1930 – 06.12.1991 гг.), нымыланско-корякская фамилия, которого так тот знаменитый и довольно дорогой желтый покуда безымянный бриллиант, украшает не только само здешнее северо-камчатское Хаилино, но и весь Олюторский район, весь Корякский автономный округ, да и весь громадный Камчатский край. Это и есть тот самой природой здешней суровой отшлифованный нымыланско-корякский самородок, рожденный потомственными оленеводами, тогда в тридцатые на Ветвейваяме в далеком октябре 1930 шестого числа матерью Рультын Анной Кирилловной и отцом Лэхтыле Василием Васильевичем, которому, к большому нашему сожалению, ни сама северная Природа, ни наш так благосклонный ко всем другим Всевышний, да и судьба ведь все вместе ему не дали дожить, и дойти своей тропою по хаилинской тундре до того радостного для всех нас дня, когда талант сына вот так ярко здесь засверкает не только в его Ветвейваяме и в здешней Тополевке или их и его Хаилине, но и во всём Корякском автономном округе, да и на всей Камчатке, а то и в России.

И вот, тогдашние обстоятельства жизни и обитания их не дали ему возможности дожить до рассвета таланта своего единственного и уникального сына – художника и творца здешнего.

И пусть, его родной сын, как и он сам достоверно и по научному всю историю своего нымыланско-корякского народа не знал да и не мог он её знать, как и я, не всю историю своего корякского края знал, так как не было тогда ни того должного физического образования, которое позволяет нам сегодня разобраться даже в сложнейшей радиоуглеродной датировке таких здешних почти пятидесяти корякских стоянок, которой является Зеленый холм, что между здешними селами Тиличики и Культушном затерялся на берегу здешнем Тихоокеанском. Да и не было у Кирилла Васильевича и настоящей полной семьи, после смерти отца и не было у него также достаточных денежных, и всех иных финансовых средств, чтобы много ему самому путешествовать, расширяя свой здешний хаилинский горизонт, ни даже реальной возможности по первому желанию полететь в тот же Якутск, или ближайший от нас Хабаровск, а то и в Москву или в Санкт-Петербург, посидеть там, в бесчисленных архивах адмиралтейства, где хранятся довольно таки древние бортовые журналы образованных не, как сегодня российских офицеров, а также достоверные письменные свидетельства множества очевидцев и невероятно смелых путешественников, посетивших Камчатский полуостров и в 1645, и в 1694, и еще в 1725 и даже в 1737 годах и намного позже.

Но, в его Килпалина Кирилла довольно цепкой и еще свежей на события, и лица памяти, стояли светлые и одухотворенные образы даже его деда Лэхтыле Василия и своего отца Лэхтыле Василия Васильевича и незабываемые им никогда светлые образы деда Рультын Кирилла и родной матери Рультын Анны Кирилловны. Он не только помнил всю жизнь их, а с возрастом он явственно ощущал, что они откуда-то оттуда свысока, с самих высоких с небес, где мы все со временем будем, внимательно наблюдают за ним, незаметно для всех нас ведут его этой извилистой тропой хаилинской его жизни, вдыхая в него ту необходимую ему, и каждому из нас неимоверную нечеловеческую силище, и даже первородную энергию для ежедневного преодоления всего того земного, для преодоления всего того трудного, что каждый из нас испытывает буквально ежечасно не только здесь на Камчатском полуострове, но во всей необъятной его России.

Он без труда часто вечерами рассказывал нам о том, что ему поведали его деды, а тем его дедам их деды и его родители, а также он делился всем тем древним, впитанным еще может быть его генами опытом своего нымыланско-олюторского здешнего народа, который, даже не имея современных технических средств передачи и накопления информации, из уст в уста не раз и не два передавал самое важное и самое значимое в их многовековой жизни на камчатском полуострове, может с момента, как четыре тысячи лет назад со своими стадиями они вышли сначала на берега Охотского, а затем по замерзшему льду и Берингова моря. И это всё было и в их народном эпосе, и было не раз им рассказано в тех сказках, которые здешние камчатские нымыланские дети, слышали, может быть еще у своей младенческой колыбели, и та их вера, с которой они шли по своим жизненным тропам, впитывая, как губка окружающую их информацию, идущую здесь буквально из-под земли, вместе с её особой вибрацией и её гулом часто и без всякой системы извергающихся здесь величественных вулканов и даже грозных, периодически в разных участках часто независимых от самих вулканов возникающих от подвижек гигантских материковых плит здешних не очень и страшных для тех, кто их пережил землетрясений.

И сколько раз затем его родная и беззаветно любимая им мать Рультын Анна Кирилловна, его отец Лэхтыле Василий Васильевич и незабываемые им никогда светлые образы деда Рультын Кирилла и все его родные, и близкие будут смотреть с его особенных пламенно дышащих здешней тундрняною жизнью с его никем не повторённых, соломенно-коричневых картин, никто и никогда не скажет, так как ни в том марте 1930, ни ранее здесь не было настоящих и пламенных фотографов, да еще может быть, и не было современной пленочной на серебре, а тем более современной ХХI века цифровой фотографии, когда облик человека может быть сохранен или в чередующихся чёрных точках на фотопленке или, как сегодня, даже на особом магнитном флешносителе в хаотически повторяющихся цифрах из единиц и нулей, и уж затем, тем электронным прибором особым образом, преобразован в черно-белое или цветное, или даже объемное 3D-изображение уже, отпечатанное на струйном цветном принтере. Да и не было тогда в 30-х годах таких, как сегодня DVD-проигрывателей, которые позволяют увидеть на экране жидкокристаллического дисплея не только облик родного человека, но и увидеть его неповторимые плавные движения в обворожительном береговых чаек танце здешнем или еще, услышать его уникальный тихий голос, обращенный именно к тебе и в эту минуту. И только, его цепкая на события жизни детская память, ничем иным здесь и не обременяя, записала тогда в 30-х годах в неизвестных науке ячейках его мозга, никем не разгаданных еще ячейках его мозга и сохранила все то так надолго, и никем не забываемое тепло той её полупустой материнской груди, которая сама, теряя все жизненные силы от болезней, кормила его почти до 3-х лет, чтобы, отдавая ему своё жизненное тепло самой потихоньку, как та церковная моя свеча сгорать уж навсегда, оставаясь только светлым лучиком в памяти его и даже в моей.

И та его особо цепкая память хранила и её такие теплые, нежные редкие поцелуи, и те прикосновения её иногда холодных, с мороза, но таких лаковых материнских её рук, она хранила даже мотивы её колыбельной песни, только может быть ей известные и ею, придуманные именно для него единственного, под которые он, укрытый мягкими августовскими шкурами оленя, накормленный уже увядающей грудью матери легко и быстро растя, и мужая, засыпал, чтобы всё это, происходящее вокруг него легко на самом подсознательном уровне запоминать и затем быстро расти и становиться в светоча нашего. И еще расти, чтобы затем становиться уникальным здешним нымыланским художником и еще настоящим сильным человеком, а также охотником-промысловиком, а еще настоящим и таким бесстрастным выразителем дум и мыслей своего маленького нымыланско-корякского, олюторско-чукотского и всего камчатского народа, пришедшего в этим просторные свободные благодатные края невесть и когда, из такой глубокой древности, что многие уже и позабыли те особые времена, когда и теплолюбивые мамонты здесь жили и реки были такие переполненные красной здешней анадромной рыбой… И, то вероятно, были другие люди, и язык их вероятно с веками, что естественно, менялся, сливаясь воедино с другими языками по пути сюда, впитывая какие-то новые и особые свои интонации, неповторимые распевные нотки и особые здешние твердые, как и камни, здешние звуки «ы» и особые нотки их здешнего «ы», как бы отсутствовавшие у других народов и у других языков, особенно в европейской части нашей Родины.

– Знала ли Рультын Анна Кирилловна, что её любимый, что её такой чернявый станет тем народным любимцем, станет тем народным художником и еще выразителем её потаенных мыслей и всех дум её о жизни здешней и о пространстве всём камчатском?

– И могли ли она тогда еще, и желать ему судьбы художника, и настоящего творца? Были ли в её окружении такие люди и настоящие творцы? А сама ведь она такая, мастеровитая, что взяв тонкую иголку, её не остановить до позднего вечера, чтобы она не плела свой особый узор на его нарядной кухлянке, которые он не раз по памяти повторил в своих многочисленных картинах, легко подаренных им затем другим и даже, выставленных им в Камчатском краевом и Паланском краеведческом музеях.

– Понимал и ощущал ли его дед Лэхтыле Василий, что его родной такой поначалу крикливый и такой ненасытный на материнское молоко внук будет выставляться даже в Японии, и затем в Петропавловске-Камчатском, и даже в далекой Москве, а еще и в Калуге и Суздале, а также его передвижная выставка не раз и не два облетит на вертолёте все юрты и даже яранги всего Корякского автономного округа? Могли ли предполагать его дед, что его внук будет писать для своего нымыланского олюторского племени о том, что он поведал ему тогда в детстве в своих сказках и своих рассказах нисколько, не преувеличивая силу, да и душевную мощь здешнего поистине свободного и такого свободолюбивого, как и все мы пришлые сюда люда и одновременно в душе ведь половцы?

– Предполагал ли и знал ли его отец Лэхтыле Василий Васильевич, как на века вперед будет прославлен их нымыланский род и всё нымыланское хаилинское их то племя, пришедшее в эти края буквально 4000 лет назад, а то может быть и ранее? Мог ли он надеяться, что его сын, его наследник увидит, столько городов, и стольких разных просвещенных и не очень людей, и всё же по древнему зову их предков обязательно вернется на их искони хаилинско-ветвейскую Родину и в своей, удаленной от того же люда Тополевке, создаст буквально здешний свой уникальный нымыланский народный университет поистине художественной красоты, университет здешнего камчатского знания и познания всего этого корякского мира, и еще он нам будет оттуда из своего далекого одиночества передавать своё видение другим соплеменникам, будет всем другим светить особым светом своей незапятнанной особой здешней чистоты и еще многим, и многим показывать, как по-настоящему каждодневно надо жить, и даже к чему им в этой жизни желательно бы стремиться?

– Ощущал ли тогда 6 октября 1930 года его дед по материнской линии Рультын Кирилл, каким смелым и каким опытным охотником-промысловиком станет его низкорослый, как кому-то покажется внук? Достаточно четко ли он разъяснил своему внуку, как надо долго выслеживать, как надо осторожно бороться с коварным, диким, сильным здешним камчатским бурым и ожиревшим к осени зверем, как его каждый раз побеждать, борясь естественно, прежде всего, за свою жизнь и за жизнь всего своего нымыланского ветвейваямского и всего хаилинского их корякского племени?

– Знали ли они все вместе и многочисленные их сородичи из Ветвей, Вывенки, Ветвейваяма, Таловки, Слаутного, Парени, Аянки, Караги, Апуки и Ачайваяма, Усть Пахачей и Верхних Пахачей, Култушного, Тиличики и даже из его родного Хаилино какая творческая судьба ему на этой землице уготована, по какой жизненной тропе и тропиночке длинной-предлинной он еще пройдет, как он и они переживут лихолетье тех грозных для всей страны 40-х, когда на его любимую Родину, на его никому и никогда непокоренную страну 21 июня 1941, когда ему исполнилось только ведь 10 лет, и он ничем-то помочь еще как бы и не может, навалится многомиллионная, вскормленная всей Европой армада германской военной машинерии?

– Знали ли они, не настигнут ли его опасные в этих краях болезни и будут ли у него внутренние те где-то в генетике его заложенные ими же природные силы, чтобы стать на свои крепкие ножки и, чтобы еще преодолеть извечный бич всех малочисленных северных народов такой коварный туберкулез, который не одно поколение талантливых людей сгубил, не дал развиться им здесь и в этих краях? А еще, чтобы избежать той, как огонь съедающий жизнь здешнего человека испанки (по современному гриппа и кори, так как в то время их не различали)? А еще, как ему пережить ту страшную детскую корь? А также еще такой грозный и опасный для всех нас дифтерит? Да мало ли нас поджидает напастей земных. Ведь инфекций сегодня ученые уже насчитывают около двух тысяч, если не более. Вон, в средние века чума, а теперь вот пострашнее чумы – лихорадка Эбола, а еще невесть откуда взявшаяся чума свиней, а то и неведомого ранее легионеллеза, от современных кондиционеров, а то и еще губчатая энцефалопатия с её сложными белками прионами, передающаяся от английских коров, или совсем новый из Восточной Азии птичий грипп. А по весне, столько перелетной птицы прет сюда с той же Юго-Восточной Азии и, что еще будет на головушку его и теперь вот еще и на нашу?

И в не так давно прошедшем 2010 году празднуя, 80-летие со дня рождения Кирилла Васильевича Килпалина, на высоком духовном подъеме мы, как бы и не заметили, как вознесся на той же Шаманке в Хаилино далеко в небеса 29 сентября 2010 года Этьенна Павел Николаевич, совсем один и единственный его ученик и еще истинный, и преданный продолжатель таланта своего уникального учителя.

Мы все просто и не заметили, как покинул нас человек, который писал свои картины, и рисовал свои гравюры, и так еще от жизни своей страдал. При этом он душою своею страдал и каждый день вдохновенно писал, чтобы вновь нам рассказать всем нам разве только о своём видении оттуда, издалека, из самого северного Хаилино всей нашей современной жизни, рассказать нам о его жизни и о его видении мира нашего, и только его, рожденного уже, когда жил там и творил там сам Килпалин Кирилл Васильевич, у которого было чему поучиться, которого можно было послушать, заслушавшись поздним вечером, когда и света электрического еще здесь не было, и кисть рука его уже не держала от дневной устали.

А как жестоко при этом осиротела вся корякская земля, вся хаилинская земля с его уходом туда на небеса здешние?

После него и до него из нашего окружения ушли, и покинули мир, и ушли от всех нас в нашем районе и Лукашкина Татьяна Петровна – непревзойденный педагог и сказочник, и Косыгин Игорь Владимирович – врач хирург и любящий муж, и Дубров Владимир Иванович – мой друг и отец, и Якименко Иван Архипович – хороший знакомый и заслуженный человек многочисленного рода, Шелапугин Владимир Иннокентьевич – прекрасный врач педиатр, и Улей Абрам Абрамович – знаменитый и достойный человек, и Владимиров Владимир Алексеевич – председатель колхоза им. А. М. Горького и при этом отменный человек, и Рожков Юрий Павлович – здешний геолог и руководитель районной геологоразведки, и Жуков Василий Николаевич – начальник жилищно-коммунального хозяйства Олюторского района (ЖКХ) и прекрасный дедушка, и Крышнёв Владимир Георгиевич – начальник ДЭС-8, верный отец и муж, и Леушкин Сергей Геннадьевич – глава Корякского автономного округа и затем глава Олюторского района, а также достойный человек, и Калетин Валерий Васильевич – верный друг и отец одноклассника моего младшего сына, Токтонов Сергей Константинович – секретарь райисполкома и любящий отец, Ваямретыл Алексей Александрович – верный муж, друг и отец, танцор, а еще рассказчик и сказочник, а в душе настоящий отважный камчатский преданный хозяину самурай, и Кустин Валерий Васильевич – Председатель Олюторского райисполкома и прекрасный руководитель, а еще изначально рыбак из береговой Апуки, покинул нас и мой брат Левенчук Борис Алексеевич и его жена Анна Максимовна, а ранее ушла мама Левенчук Евфросиния Ивановна, тетя Стручалина Анна Александровна и дядя из Москвы Сущенко Федор Маркович, отец моей жены Сущик Василий Маркович и прекрасный дед, моя родная тетя Квочка Арина Ивановна и родная бабушка Кайда Надежда Изотовна, и также родная тетя Пшеничная Екатерина Яковлевна её сын Пшеничный Виктор Дмитриевич и дочь Пшеничная Тамара Дмитриевна и еще ушли многие другие родные и близкие, с кем мы невероятно долго шли рядом по жизни, и кого хотелось бы нам всем вспомнить, и даже помнить их постоянно, а еще воздать им настоящий наш реквием, и сомневаюсь, что всех этих белых страниц хватило бы, чтобы вместить тех, чтобы вместить полную информацию о тех, неумолимое Время, которых давно забрало их из этой нашей жизни и, которые все, как один теперь только в нашей цепкой памяти, и только в наших делах сегодняшних и во всех творениях наших неповторимых.

– Да! – говорю уверенно я, утверждаю с уверенностью я!

Ведь за это быстротечное Время много хороших и настоящих людей ушло из этого теперь-то понимаю не только моего мира за тридцать без малого пять лет, прожитых на этой камчатской землице, названной неизвестно кем и когда – Тиличики, что в переводе означает крыло летящей, вернее парящей в воздухе здешнем чистом чайки. Действительно, оно моё это камчатское северное село похоже на крыло парящей здесь у берега такой белоснежной и похоже на крыло невероятной чистоты и полностью свободной чайки, которая сама, пролетая на восходящих потоках, за день разогретого Солнцем и камнями воздуха ни разу им своим крылышком и за час полёта даже не встрепенет, чтобы не нарушить моего любования её бесконечным парящим над берегом абсолютно свободным полетом, чтобы не нарушить моего любования её особой, где-то там внутри спрятанной её всей мышечной, играющей природной силой грацией, созданной самой здешней камчатской Природой, где ей летом и корма всегда вдоволь, и где летом она многочисленное потомство не раз и не два высиживает по 21 дню, чтобы оно её крикливое и, естественно, прожорливое потомство, как и рыба здешняя красная заполняло всецело все здешние камчатские веси, все даже мелкие плёсы, все даже малые речные протоки одновременно, давая здесь всему и мне тоже – жизнь и истинное вдохновение. Каждодневно, давая всему здесь такое, как и у меня и, как у Килпалина Кирилла Васильевича и Этьенна Павла Николаевича вдохновение беспрестанно трудиться и созидать во имя людей, и во имя их памяти обо мне и об них всех, так рано покинувших меня здесь на землице этой привольной и такой удаленной.

И ведь, совсем незаметно ушло то Время, которое это крыло чайки рассекало, как ту невидимую нами воздушную волну, которую мы с вами не видим, но только ощущаем дыхание её, когда стоим на здешнем песчаном берегу, и когда наблюдаем, как восходящий поток его (это крыло чайки) легко подхватывает и несет уже саму чайку вдоль берега, и ей такой довольно тяжелой чайке не потребуется уже, затем никаких прилагать особых усилий, чтобы по стихии своей воздушной нестись, подхваченной этим восходящих воздушным невесть откуда и берущимся восходящим потоком.

Так и нас, поток самого камчатского Времени, то соединяет и позволяет нам буквально на время встречаться друг с другом, то временно, а может кого-то и навсегда, и навечно разъединяет, позволяя только слышать голос другого по сотовому телефону, а то уж и навсегда разъединяет, поднимая и приподымая уже навсегда далеко ввысь ту нашу невесомую давно, исстрадавшуюся душеньку, которая безропотно и легко, с костра кедрачового и такого для кого-то такого еще жаркого, возносится к тем всем потомкам нашим и их нымыланским, олюторским (алюторским), корякским, чукотским, эвенским и лауроветланским, и к «верхним» их людям, чтобы затем уж никогда не вернуться назад, а только остаться в нашем постоянно трепещущем сердце, чтобы остаться в нашей переполненной впечатлениями от встреч с ними памяти и даже остаться в наших каждодневных мыслях, и даже во всех наших желаниях, когда-либо соединиться, что бы на раз и узнать, как же они там без нас, без нашей поддержки и без всепомоществления им каждодневного моего?

Так и я давно, еще при жизни художника в 2005 году мечтал собрать, написать и издать с самим художником Павлом Этьенна его альбом репродукций из многочисленных его картин, виденных мною, написанных им, приготовил и черновики заготовки, но случилось!

А случилось в нашей жизни то памятное 21 апреля 2006 года событие, которое буквально всколыхнув землю нашу камчатскую девятибалльным землетрясением, перевернуло и всю жизнь нашу, убыстрив её в десятки раз! Случилось тогда 21 апреля 2006 года памятное, не только для памяти, а и для всей моей подкорки, когда ранее плотная и ровная землица здешняя под ногами еще так громко загудела и невероятно своей мерзлоты изгибами, завибрировала буквально сама и еще так внезапно, и еще так неожиданно, что все планы пришлось перестраивать и даже в чем-то ломать…

21 апреля 2006 г., когда я вернулся из очередной своей командировки из села Хаилино, только, что мы с водителем Мартыновым Валерием Александровичем взошли с перегретых катков от трудной дороги, как неожиданного вдруг около 12 часов дня, круглая Земля здесь на полуострове Камчатском почему-то сама вздыбилась, землица наша Камчатская вся под ногами нашими задрожала, вся Земля наша, как бы и куда-то, как в бездну какую-то сместилась, как писали потом дотошные ученые, сместив даже ось Земли, кажется на все 31,4 сантиметра. И вот, а в масштабах человека это много, а в масштабах всего Космоса это ведь ничто (!). И естественно, сместив на раз тогда буквально за одну минуту той особой вибрации землицы здешней все наши приоритеты и все наши ранее написанные на бумаге или выношенные там, в головушке нашей планы, и даже все наши прежние желания, сместив и даже, сменив всю ранее выстроенную нами очередность всех наших будущих действий буквально на годы вперед, а для кого-то и даже на всю жизнь,… Так как страх, так как сам наш тот апрельский здешний камчатский и тиличикский от землетрясения внутренний, пережитый всеми нами стресс, так как тот особый страх за детей своих и уж затем даже за жизнь свою здешнюю. Но, даже ощущение на первых порах твоего полного бессилия пред мощью той земной вдруг ни с того ни с сего, разбушевавшейся стихии и твоей здешней незащищенности перед самой Природой Камчатки и тех глобальных подвижек не только плит здешних, а и самих нравственных устоев людей, когда сам животный глубинный подкорковый страх за жизнь и буквально за твоё и моё существование, раскрепостил оттуда изнутри моей и его подкорки всё то-поистине в чем-то даже животное, что закладывалось может быть за те миллион лет назад еще в те доисторические времена, когда сам человек будучи вовсе другим жил еще как младенец божий в яслях в той каменной синайской пещере, когда он может и здесь на Камчатке того теплолюбивого мамонта ловил в ямы глубокие, им же выкопанные, когда само понятие нравственного и безнравственного было куда-то не нами смещено к единственному понятию жить или даже, как бы выжить в том древнем мире и в то жуткое каменное и еще доисторическое время! Ты или он тот мамонт тебя своими клыками и своей силищей в десятки тонн такого красного живительно мяса, или здесь в Корфском заливе этот тихоокеанский синий кит, одним своим взмахом хвоста и вся сила уже почти тридцати тонной мышечной машины вдруг да на тебе и раздавит она тебя, и даже твою ту утлую лодчонку, обтянутую шкурой моржа или сшитой из нерпы здесь в заливе Корфа. И тогда и в такие моменты он, не задумываясь о той нашей человечьей нравственности одним движением, отправит всю твою команду ловцов китов глубоко на тихоокеанское дно, где и прожорливые здешние крабы и многочисленные бычки, называемые в народе морской черт быстренько справятся с тем, что в таких случаях от человека и остается там, на дне морском, где черно-пречёрное царство могучего бога Нептуна.

И вот, спрашиваю не пассажира этого скорого поезда, в котором я пребываю теперь, а спрашиваю я сам себя:

– А разве он ранее был именно таким этот залив Корфа?

И, подумав, сам же себе я отвечаю:

– Естественно нет! Просто человека и барона Корфа еще и в то время здесь еще не было, так как еще не родился он где-то там, в просвещенной ныне европейской Германии и еще даже не было этих наших современных картографов, и всех наученных геодезистов, и некому было называть залив этот именем тем германским, и чуждым всем краям этим, чтобы называть-то и обозначить для нас его именно так. Да сколько на землице нашей именно таких не свойственных нам названий? Но разве же мы все карты из-за этого будет переделывать? Или города все и все веси наши плоть от плоти русские мы каждый раз будем в горячности их переименовывать. Это уж историческая данность и какая-то традиция всей памяти нашей! Так сегодня есть! Так кем-то и когда-то оно, было то место или то море наименовано, и мы это еще и помним да и знаем сегодня! И это вся трудная история наша! И кто, и даже когда принимал те решения их так назвать нам в тех пыльных архивах уж часто и не докопаться, да и не продуктивно это будет, так как понимаю я эту внезапно возникшую передо мною и многими другими проблему с топонимикой многих и многих географических точек на землице нашей. Думаю, что и до Корфа плавали здесь в водах этих Тихоокеанских пусть и теперь безымянные русские люди и понятно, что нашлась бы прекрасная русская фамилия, чтобы увековечить на наших русских картах её не одну и не единственную ту фамилию, и ту русскую семью. Но так уж исторически случилось, и так уж повелось, и такова наша камчатская история, а она не имеет того сослагательного наклонения и даже склонения. Об этом хорошо сказал физик и теоретик и настоящий практик Андрей Сахаров, что наше будущее – категория неопределенная, как и другими, сказано, что прошлое оно в наших корнях и корешочках глубоко-преглубоко там сидит, если не в самих наших невероятно как завитых в бесконечные информационные спирали генах, состоящих всего из четырех гуанидинов (АГЦУ). А столько затем получилось из их алфавита разнообразия, а столько там упрятано нашей генетической памяти в том их переплетении и в простом чередовании А-Г и Ц-У. Всего-то четыре для другого ничего не значащих условных знака, от первоначальных букв? Всего-то четыре углеродно-азотистых основания, и еще несколько атомов углерода и кислорода в каждом, а какое пламенное горение, а какое пылает пламя исторической памяти и исторической справедливости внутри души нашей и даже каждого из нас.

Вот и в прошлом году из бухты Лаврентия и из села Лаврентия Чукотского автономного округа я пригласил и приехал ко мне врач фтизиатр Кошель Виктор Евграфович и, разговаривая с ним, удивляюсь я, не нашлось ли другого имени и не насмешка ли это над людьми там живущими, именно в той отсюда от Камчатки далекой бухте и не насмешка ли то над всеми коренными, и над всеми аборигенами, и даже над теми пришлыми, кто может еще и знаменитый, и кому-то памятный Гулаг в те юные свои годы прошёл… Или это просто вчерашнее напоминание нам о том Лаврентии Берия, который, понятно еще до нас и был, и, который жил тогда и руководил всем тем Гулагом, который и называл, и наименовывал всё и вся на земле Колымской и еще Магаданской и не только… А может я не прав, может это имя того библейского святого Лаврентия, привнесенное туда нашими русскими мореплавателями и даже даденное тем местам самим Дежневым Володимером? Тогда уж вовсе иное дело! Вот и село, и даже бухту ту назвали так, а не иначе. Лаврентия. И поди теперь разберись в самой той топонимике: святой ли то человек или сам сатана в обличии человека? И это уже данность, а не какая-то сложная семантика слова или еще и названия того места, и того села. А уж какие у кого ассоциации и еще с кем он соотносит это название, и какие это вызывает чувства у него, это уже чувственная наша сфера. И, может даже кто-то скажет спасибо картографу, что он не стер своим ластиком от того животного страха за жизнь, что не поспешил и не переименовал всю нашу историческую память, а как в назидание и, как бы в напоминание о тех временах будущим поколениям он оставил его и не залил «случайно» несмываемыми фиолетовыми чернилами, как это сделала жена Казимира Малевича, когда увидела, написанных им абсолютно голых как её казалось «развратных» женщин, а вернее простых русских баб, да еще в бане. И вот та её, вылитая на картину абсолютно черная краска, покрытая от времени еще и каким-то кракелюром подарила нам тот его Казимира Малевича «Черный квадрат», вернее он стал черно-пречёрном на который мы и сегодня смотрим и в его глубинах трещин его почти столетнего кракелюра, а может даже в своем воспаленном мозгу желаем и даже хотим найти одно единственное и даже в чем-то верное объяснение всему земному и этому всему, что могу памятью своею охватить историческому, как физик-теоретик из Англии Стив Хокинг, даже не владея в полной мере, как я своим телом, еще пытается в своих многочисленных теоретических трудах «Черные дыры и молодые вселенные», «Будущее пространства-времени», «Природа пространства и времени» и в других трудах, описать нам поведение всей Вселенной на самых ранних её этапах от самого первого момента её секундного или даже миллисекундного или фемтасекундного зарождения, что сомневаюсь кому-либо и здоровому и такому сильному, как Валуев по силам ли, если не брать во внимание его Стива Хокинга всю физическую, а не духовную его немощность… И тогда, мы ясно и осознанно понимаем, что в принципе-то заглянуть в те именно мили- или фемтосекунды поистине божественного творения Всего и Вся никому из земных людей ведь невозможно, так как это запрещено самой философией нашей мысли, рожденной всё той же бесконечной материей, простирающейся наверняка на миллиарды лет, из которой весь Мир состоит, и мы также из неё же этой Материи состоим, легко и ясно его тот Великий Мир в себе же и отражая, видя своим оком разве только частичку разрешенного к пониманию нашему и, видимого нам, и для нас светового излучения и его, расширяющегося именно от нас как бы какого-то особого, ограничивающего наше то всё видение особого пространственного конуса. А что за его пределами и что за его границами, и есть ли они те еще границы? А ведь требуется понять и даже душою своею осознать, что всё остальное, что вне зоны Пространства именно этого небольшого конуса, видимого нами, это и будет, и физиков теоретиков вся черная материя, и вся та черная энергия, о которых мы никогда и уж наверняка ничего ведь не узнаем, так как это физически ведь невозможно, и вероятно, если ты изначально по рождению своему, веришь, в Бога и не требуется этого делать с учетом, что живем мы то сколько? Один – только двадцать пять лет, как Алексей Ваямретыл –танцор и простой здешний нымылан упокоившийся в 2010 году, другой только 40 лет, как Косыгин Игорь, здешний врач хирург, третий все шестьдесят лет, как Кирилл Килпалин – художник корякский и сказочник… А в масштабах Космоса: секунду мы живем, или может мили- или ту же фемтосекунды, а то и десять с сотней нулей, что намного меньше той первоначальной всей Вселенной быстротекущей секунды её. А если брать во внимание, что многие этот Камчатский мир покидают, не дожив и до старости, а то и просто в молодости. Вот и тот же Ваямретыл Алексей Александрович буквально 5 лет назад 1 ноября 2010 года ушел в тундру и, голодая и, умирая от истощения уже не вернулся к нам, и также художник из Хаилино Этъенна Павел Николаевич, еще не успев, написать свои последние картины и, как Степан Петрович Крашенников на своём самодельном коче «Фортуна», высаживался на реке Быстрой на штормовом берегу Охотского моря в 1737 году и еще свою давно замышленную им эпическую и историческую картину, как японцы пришли на олюторскую землицу, а еще Лукомский Леонид Иосифович, прекрасный врач, а также и Косыгин Игорь Владимирович, не сделав свои самые важные и кому-то нужные операции, и врач педиатр Шелапугин Владимир Иннокентьевич, не пролечивший еще столько маленьких детей в наших Тиличиках. И мне теперь не надо вспоминать эпического из революционного 1918 года Николая Островского, «…чтобы не было мучительно больно…» за каждую прожитую из них тех наших временных секунд или даже мили- и фемтосекунд и из тех наших мгновений, что распластались вот на стреле нашего и даже всего Времени, которое, естественно, есть и в нас, и вне нас, и даже существует как объективная реальность независимо от нас. А это и черная материя, а это и черная энергия уж такая высокая теория, а это уж такие высокие для некоторых из нас труднообъяснимые субстанции и энергии, что нам бы сегодня всем справиться бы с той банальной силой земного тяготения, которая вот так надолго пригвоздила меня к этому, вращаемуся креслу, когда я пишу эти вдохновенные строки обо всё том же «Черном квадрате» Казимира Севериновича Малевича и еще, о моём камчатском и не только восприятии всего Мира окружающего только меня. Да именно так, как и невозможно именно мне понять рассуждения того же английского физика-теоретика Стива Хокинга, так как вовсе и нет теперь той беглой секунды или даже изначальной мили- и фемтосекунды, а есть только в Мире этом Я и ничего более. Так как я не поверю, что твердь земную можно вот так да еще невероятной силой и сжать до самой до её сингулярности, так как не поверю, что и всю Вселенную и все миллиарды окружающих нас Галактик и даже весь космический безмерный вакуум можно враз низвести до одной единственной точки или до неощутимого придуманного физиками какого-то неощутимого нуля пусть и будет тогда та их десятка «1030) в тридцатой или даже в сотой степени (1030*100) там грамм веса Всего и Вся, что мы и понимаем под моей всей Вселенной.

– Всё то не правда и всё то неверно в их суждениях!

– Всё то теоретические фантазии физиков таких же, как и Стив Хокинг теоретиков, которые предполагают, как бы было в том первородном космическом киселе, которого на самом деле и не было, так как именно я-то именно сейчас есть!

– И Бог даст, и завтра я буду!

Всё это тот же новый Коперника подход: Солнце вокруг Земли вращается или всё наоборот. И многое тогда нам разъяснил Коперник и еще большего не разрешив, оставив не отвеченными все вопросы наши. А есть и найдется еще тысячи тысяч вопросов, на которые никто и никогда вероятно и не ответит, даже зная, что бозон Хигса как бы и есть, и как бы его и нет.

Да и понятно, что великий Эйнштейн нам давно писал, что точка отсчета и точка наблюдателя это диаметрально разные вещи, и даже как бы разные сущности. Но я не хочу внове оказаться в той космической и в той многовариантной вероятности и еще тоже десяткой с тридцатью или даже со ста нулями сингулярности и в какой-то там десятичной или сотенной степени, и чтобы внове, чтобы по-новому с самого отцовского сперматозоида еще и развиваться, чтобы внове и в абсолютно новом времени мне расти и еще становиться, как творческой, жаждущей активной земной жизни личности. И еще, чтобы в мареве ночи, чтобы мне преодолевать и ту же корь, и грозный мой дифтерит, и даже ненавистный мне полиомиелит, которым болела моя соседка и вероятно родственница в пятом колене Таня Кайда и, которую многочисленные родственники по неведению своему пророчили мне в том моем детстве даже, как бы в жены и в спутницы жизни моей. Не хочу и не желаю я, чтобы мне внове ждать быстротечения времени этого моего. Это не правда! И это всё их физические теоретические построения и черной энергии, и даже той черной их материи, так как они чего-то еще и сами не знают, да и не понимают, а может и не ощущают, пытаясь в чем-то всех нас убеждать, низводя все сложное к простым математическим формулам и каким-то сверх сжатым до невероятности сингулярностям. И я, убежден, вовсе не верно! Так как есть такие категории и понятия в душе моей как отвага отца моих братьев Левенчук Алексея Андреевича 2 апреля 1944 там под Одессой на станции Вознесенск-3, оставшегося верным присяге Родине и СССР и истекающем кровью от ран его и героизм моего деда Якименко Иван Андреевича в феврале 1918 года в Савинцах, сраженного пулей из маузера махновца и упавшего на ту черную-пречёрную твердь и на землю нашу савинскую черную-пречёрную, есть в народе нашем смелость и есть в миру еще и предательство буквально твоего соседа, ведущего кого-то на эшафот… А это наши человеческие взаимоотношения и наши человеческие и уже все цивилизационные измерения, которые никакими формулами, которые никакими расчетами сегодня нам не измерить, так как только когда возникает какая-то напряга, даже нравственная проявляется вся человеческая сущность и всё его духовное величие.

А иначе мы бы из нашего сегодня и не задали свой полу наивный вопрос:

– А почему именно бухта та именем того Лаврентия названа?

– Разве имен по краше и нет на Руси нашей или у всех славян и даже у всех мусульман, или у всех буддистов её населяющих?

Как и сосед мой здесь Тиличикский назван Улей Абрам Абрамович, а по абрису ну настоящий береговой коряк.

– Так кто же он?

– И пчел здесь до сих пор в Тиличиках нет!

– И, Абрамов из того Синайского Израиля не так уж много здесь и сегодня?

Вон и мой брат Борис да Иван, и мой дядя Александр, созвучно с Александром Македонским и с Александром Суворовым, а еще и с Александром Пушкиным, и мой друг Владимир Дубров, это также созвучно с Владимиром Мономахом и таким умудрённым, и таким собирателем земель всех славянских, и всех искони русских, чем не имена, чем они не такие да не знаменитые и не созвучные?

– А Владимир (Володимер) Дежнев.

– Или они не такие красивые?

– Или все они не звучные?

И только, затем может через недельку, когда уж порванную и прерванную телефонную связь после того памятного апрельского 21 числа 2006 года землетрясения не без чрезмерных усилий и напруги восстановили связисты в отцовской памяти слова младшего сына Василия, врача хирурга из далекого отсюда от Камчатки Липецка по тому еще проводному телефону:

– Папа, я срочно, вылетаю! – и ниточка родственной проводной, а то и теперь космической связи на минуту, или две меж нами как бы прервалась, так как тот далекий спутник-ретранслятор за горизонт Земли вдруг ушёл…

Телефонная связь и тогда от очередного толчка, от очередного афтершока, как специалисты сейсмологи говорят, а я бы сказал, от всплеска волны земной и её сверх напруги вновь между нами прервалась, так как землица та здесь на олюторской земле рожает в напруге настоящий новый может быть сотый или сто двадцатый камчатский высокий вулкан, который из самих глубин и железо, и платину с серебром, да и златом подымет именно сюда наверх и выдаст нашим людям нымыланам, олюторам (алюторам), корякам и оленным людям – чукчам, как выдает тот шахтер трудолюбивый именно на гора с тверди своей еще, так не изученной, хоть где-то там, на Кольском полуострове уже и чуть ли не все 15 километров её ведь ученые пробурили!

– А моё сердце?

– А наши и жены моей Наталии Васильевны, и сына моего Василия и Алексея сердца они в унисон не первый день ведь так ритмично стучат!

– И понятно, моё давно пере натруженное сердечко, и сына моего, и жены моей сердца?…

– А его сыновье сердце? Что он там ощущал и как еще волновался он, как оно сжималось и, как у него оно болело по ночам, а то и ясным днём?

И вот! Всё, что было до 21 апреля 2006 года, было одной нашей жизнью и всё, что стало после того памятного для всех Хаилинцев и Тиличикцев дня, когда её эту богатую камчатскую Землю пронизал почти 9,2 бальный гул, когда её эту Землицу еще никем не укрощенная и не измеренная никем, и никогда невероятная земная силища, как сказал, и написал затем Владыка Камчатский Игнатий, «из-за того, что мы (подразумевалось в тексте Тиличикцы и Хаилинцы) мало, вероятно ему Господу Богу молились…»?

– Может то его Игнатия и истинная правда?

– Не все и не так уж часто молятся, да и истинно откровенно.

– Это действительно ведь верно, так как и величественных, завораживающих глаз мой храмов здесь на Камчатке моей нет, и должной привычки еще у всего народа до сих пор ведь нет. А может и нет!? А может и вовсе не так?!

Вся землица наша пришла тогда 21 апреля 2006 года в такое возмущение и в такое волновое вспучивание и в неуправляемое движение материковых толстых плит, и в такое невероятное возмущение, что в бухте Скрытой лёд толщиною в два метра в мгновение от гидроудара идущего от дна его по нему превратился в мелкую крошку и в каше подобное крошево от тех сильнейших гидроударов морской соленой водицы, возмущенной откуда-то снизу не то с 20 или даже с 40 километровой глубины нашей Землицы, от тех её невидимых вибрационных особо длинных волн, которые шли из самих глубин нашей Земли и по самой мерзлой апрельской нашей землице от древнего Хаилино и до береговых, не менее древних, а им уже 300 лет в 2014 году исполнилось Тиличики и по земле здесь пошли такие трещины её неимоверной боли шириной и в метр, и глубиной чуть ли не во все 10 метров, а то и все 20 метров и они, протянулись далеко на север от наших родных Тиличики аж до самого до Хаилино, и когда затем я переезжал их на санитарном вездеходе «ГАЗ -36769» у реки Тылгаваям, чувство естественного и природного первородного его глубинного не за себя страха, проступало по моей коже её такими маленькими пупырышками, так как и на ней, на Земле той хаилинской рождался там внутри такой маленький пупырышек, той внутренней здешней горы или даже нового могучего-премогучого камчатского очередного вулкана. Той Горы, которая где-то там, на глубине 40 или 50 километров рождается в районе древнего села Хаилино в самом Корякском здешнем высоченном нагорье.

И когда, и где он этот земной вулкан проявится, где и когда он окропит нашу землю своими пламенными огненными языками, сжигающими всё на своём пути, мы ведь сегодня и не знаем, как и не знали те люди, которые изображены на божественно талантливой картине «Последний день Помпеи» работы, как мне кажется, художника и классика жанра Карла Брюллова, смотря на которых я теперь не вижу ни их ночной нагоды, ни даже их не скрытого от меня стыда естественной нашей пред Богом нашим обнаженности, а только вижу я их страх пред разыгравшейся на их глазах стихией. И притом, в большей степени, страх не за себя, а за детей своих, за жен своих, за всю будущность свою. Да, так как и не знали те древние люди, которых тот вулкан Везувий и его горячее дыхание настигло неожиданно, настигло в темной ночи, и вижу те люди, которые на нас всех смотрят сегодняшними глазами страха перед немеряной силищей безграничной Природной, смотрят глазами их страха перед силой извечной самой матери Природы, божественной силой, силой может быть даже в чем-то уверен в этом Божественной, которая нас всех и в Тиличиках, и в далёком Хаилине сама так нежно оберегала, только чуть перстом своим, как и у художника Иванова Александра в его непревзойденном «Явлении Христа народу. Явлении мессии», поистине по-отцовски и без особой злости предупредив:

– Люди Земные – будьте чуть добрее. Люди Земные – помните, что Вы не вечны на этой Земле.

– Люди Земные – думайте обо мне повседневно, когда недра Левтырынинваяма так легко и быстро раскапываете до глубин вековых.

– Люди Земные – молитесь мне Господу Богу, когда гору с золотом и аметистами тщательно роете штольнями, да еще изучаете её вот на протяжении почти тридцати лет.

– Люди Земные – знайте силу мою Великую. Люди Земные и Вы ведь взойдете скоро на мои здешние высокие Небеса и, растворитесь здесь в этом вечном эфире Космоса, став одной из миллиардов мерцающих новых Звезд, чтобы своим светом вновь соединяться со всем человечеством и уж затем, только оттуда, издалёка наблюдать за всеми нами…

И в другом зале, и в другом музее или в другой галерее смотря, на эту божественную по естественной правде своей картину «Последний день Помпеи» Карла Брюллова, понимаешь, как всё в Мире нашем так призрачно и вся твоя, и моя былая слава, и то нажитое трудами неимоверными богатство твоё, и моё пред силой могучей её Природы нашей – меркнет и как сила огня и раскаленной вулканической лавы всё делает внове этим таким твердым камнем.

И вот тогда только ты понимаешь, что в день свой последний, туда далеко на небеса ведь ничего земного, кроме того, что для души своей сделал именно ты и не возьмешь. И ты понимаешь тогда, что настолько верно ведь говорил Великий Владимир Мономах, пишущи своё послание к Олегу в 1355 году в Киев.

И тогда ты сам осознаешь, что талантливый художник, а еще человек Карл Брюллов сам, ощущая и страдая, говорит и общается с нами своим особым художественным, таким выразительным языком, тем художественным языком, которым можно сказать человеку, разумеющему и именно тебе буквально всё, и одновременно не услышишь ты ничего, так как талант его насколько многолик, настолько он многогранен, что только одно движение, что только один взгляд я бы писал, я бы рисовал вечность, а он настоящий и божественный талант, он воплотил это на таком плоском полотне, чтобы еще раз напомнить нам о бренности буквально всего земного, именно в такие трагические моменты для самого человека, когда его телесная оболочка уже ничто, она уже тот пар, подымающийся высоко в небеса и, чтобы напомнить нам еще раз о той не земной силе самой Великой и Божественной силе Природы, дающей нам еще вдохновение, а кому-то и настоящий земной талант, и еще особый талант любить и быть любимым, и еще талант неистово страдать, и тот талант кому-то еще и сопереживать, а может еще талант страстно и от всего сердца твоего презирать, и даже кого-то искреннее от всей души своей, чтобы до всех твоих фибр ненавидеть, чтобы снова только любить и неистово до самозабвения, как и все они те художники не только ясным днём, а и в полном черно-квадратном того Малевича Казимира мраке и даже во сне нисколько, не отдыхая где-то в уме что-то созидать, покуда мы живем, покуда мы еще дышим этим камчатским звенящим от особой его морозной чистоты воздухом…

А был бы наш Хаилинский Павел Этьенна таким же еще и знаменитым, как и сам Карл, Брюллов, да еще мастерская такая бы была у него здесь в килпалинском их Хаилине была бы, да холсты прочные, а еще художественные устойчивые к свету краски, способные легко передать здешние желто-огненные в чем-то охристые цвета еще были бы у него?

Нет никакого сомнения, что так и было бы, проживи он еще 10-20 лет каждодневно, собирая златую колосистую жатву своего хаилинского и тополевского здешнего таланта, найди он своего одного единственного преданного ему «поводыря» по этой многоликой жизни, которого часто артисты продюсером зовут или даже не бедным спонсором, а то и древним не нашенским словом меценат, каким был тот же Александр Третьяков, имея свои ткацкие льняные мануфактуры в Калужской губернии и одновременно, основавший такую величественную художественную галерею в самой Москве, или Савва Морозов, взрастивший своими богатствами и непередаваемого композитора Петра Чайковского и даже, настоящих многих революционеров, сумевших и, перевернувших всё наше сознание, и всю нашу жизнь тогда в революционные и 1917 и 1918 годы.

Но мы знаем, мы уверены, что сама-то история никогда, ни при каких обстоятельствах не терпит того сослагательного наклонения, которое бы к ней нам так хотелось бы применить. Всё уже до нас самих состоялось и ничего фантазировать нам теперь пишущи о Павле Этьенна не требуется. И нам, сегодня естественно понятно, что если бы Этьенна Павел родился в том же Санкт-Петербурге, а если бы он еще и поступил в академическую художественную школу или даже в саму ту академию художеств, если бы у него были богатыми родители.… Но всего бы того, что он сделал за свою короткую жизнь здесь в камчатском и корякском Хаилине могло бы и не быть тогда вовсе…

– А вот если бы?

– То не смог бы он написать свою одну единственную, но неимоверно талантливую картину «Танец в чуме, или девушки – мухоморы».

– Да и не смог бы он прочувствовать, как и когда, в каком цвете все это торжество самого здешнего пантерного разве только чуточку ядовитого для кого-то мухомора изобразить, чем же его тот вихрь и сам танец их передать, и какую одежду на них тех девушек еще и одеть. И даже, чтобы понять, нужна ли им при этой мухоморной их пляске сама эта такая жаркая оленья меховая одежда, которая только от меня и скрывает весь тот их внутренний жар души и особый пыл их юных страстных до любви сердец, как и наша хрупкая хаилинская землица, которая скрывает в своих невероятных глубинах и этот новый камчатский зарождающийся 21 апреля 2006 года хаилинский вовсе новый вулкан, который я уверен, будет скоро недалеко от Хаилино или даже от самих моих береговых Тиличики, как есть и недалеко от Усть Камчатска четырех километровая Ключевская сопка, как и есть тот высоченный постоянно, извергающий лаву Толбачик и еще даже недалеко от города Петропавловска-Камчатского есть величественная Корякская сопка.

– Но, я теперь явственно понимаю, что великая наша и даже моя, и понятно и его Павла Этьенна короткая история не терпит никакого сослагательного наклонения: да если бы еще он и не пил!

– Если бы еще и себя, как надо это делать всем нам он каждый день берег бы!

– Если бы многочисленная семья в трудную минутку поддерживала его!

– Если бы та часто бесчувственная к нуждам творческого человека советская власть своевременно и тогда в детстве направила его в художественную школу-интернат в Палану или, как Килпалина Кирилла в далёкий дальневосточный Владивосток!

– Если бы еще нынешняя полу капиталистическая и не менее черствая ко всем нашим требам власть, обеспечила его хоть какой-никакой пристойной работой, если бы еще не эта переполненная детворой хаилинская школа-интернат в которой он сам рос, как и его соплеменники сегодня растут здесь в селе, как и он. И, чтобы она та школа и еще интернат не вырывала их древние корни глубокой генетической памяти из их родной семьи в раз, разрывая буквально их на части, лишая часто и зачастую той особой семейной космической ауры вечной нашей семейной любви, особой братской и сестринской связывающей нас особыми родственными нитями кровной нашей дружбы, и каждодневной взаимной поддержки, а также нашей гордости и даже сопричастности к успехам другого такого же родного и такого же близкого. И такого родного, и такого близкого брата или сестры, шаловливого внука или чуть избалованной нашей любовью внучки…

Глава 6.

И продолжая разговор о хаилинском том художнике Этьенна Павле буквально пару слов об не менее талантливом и не менее в душе его самобытном Алексее Ваямретыле – теперь уж давно лежащем на воде и настоящем камчатском преданному хозяину самурае.

– Хотя, вот у всех хаилинцев и тиличикцев, и понятно у нас с Вами был ведь настоящий друг и в той же хаилинской школе интернат вырос…

– А ведь…

– Сердце его было таким трепетным…

– Восприятие жизни у него было таким неземным и особенным, что, когда его любимая жена Мариам…, когда он пришел домой, с летней рыбалки…

– А дома?

– А дома?

– А у него дома после того землетрясения уже другой у неё «гражданский» муж откуда-то издалёка и из самого с Владивостока, да еще и ловкий молодой ловелас, а еще и, приехавший невесть откуда строитель, как бы восстанавливать село наше после той разрухи 2006 года и одновременно, разрушая тот особый наш уклад своим вторжением в установившуюся здешнюю размеренную их олюторов (алюторов) наших жизнь.

Как и все мы, буквально не заметили, добывая платину там, на урочище Левтырынинваяме, вторгаемся в пески миллионы лет ждущие нашего прихода, как и на горе Ледяной, взрывая её мы разрушаем древние медвежьи лежки и берлоги, за что сама природа и та же медведица Умка Большая мстит нам, раздирая сначала на части самого здешнего корякского и нымыланского художника Килпалина Кирилла Васильевича в 1983 году, а затем уже дочь её в августе 2007 года, рвя буквально на части двух беспечных сторожей, о чём я как автор рассказал в своём двухтомном многостраничном романе «Об медведице Умке и её медвежатах Вехе и Олелей», где естественно, как бы продолжено моё краткое эссе о самобытном народном художнике Килпалине К.В. «Наш корякский Рембрандт. Мои такие далекие встречи с человеком и художником Кириллом Васильевичем Килпалиным и мои мимолетные беседы с ним. Эссе о человеке и его Времени, о себе и нашем с ним Пространстве».

И вот, рассказывая о той зрелой матерой медведице здешней Умке Большой и её несмышленых медвежатах Вехе и Олелей, далее и подробно я рассказал о закономерной мести в 2007 г. её дочери Олелей всем, пришедшим в её родные места людям и самим геологам «ЗАО «Корякгеолдобыча» («ЗАО КГД») за ту далекую в 1983 году смерть своей матери, за смерть той Умки Большой, той её любимой ею матери, которая и поранила еще в далекие 80-е годы великого корякского художника Килпалина Кирилла Васильевича и естественно, моя последняя повесть «Камчатские лоси», описывающая опыт акклиматизации и интродукции этого прекрасного животного на бескрайних просторах Камчатского полуострова, начиная с далекого 1983 года, а еще ранее, написанные мною и изданные повести «Буксир Бодрый», где я описываю всю в её тонкостях жизнь на Пахачинской косе в 80-х и 90-е годы, и практически уже оконченная повесть «Алексей Ваямретыл – лежащий на воде: путь настоящего преданного хозяину самурая», где в деталях рассказано о молодом и талантливом жителе, давно еще 1978 году, закрытого селения Ветвей на великой камчатской реке Вывенке. И этот рассказ о его коротком жизненном пути, а еще тем же автором написана интересная повесть о таких изменчивых судьбах геологов и о невероятно дорогой камчатской платине и нашем желтом, как и наше Солнце, камчатском золоте, прекрасно рассказанная им в эссе «Желтое золото ручья Прижимный», где только штришками как бы прослеживается непростая жизнь людей этих богатых недрами олюторских земель.

И вот, он наш Алексей Ваямретыл не вынеся оскорбления и самого её единственной любимой его предательства, легко ушел из своего родного ему дома, ушёл с глаз её… И, он при этом не дрался…, хотя обещал….(мне кажется, лучше было бы, чтобы слегка подрался, чтобы слегка наподдавал и ему тому Владивостокскому пришельцу, и еще ей изменнице любви его и предательнице их трепетной любви)…

– И он тогда ушёл от всех нас…

– Он ушёл 1 ноября 2010 года и что уж точно навсегда, чтобы уже никогда не вернуться к нам таким, каким мы его запомнили.

– И он Алексей Ваямретыл ушел молодым, не дожив и тех своих 25 таких коротких лет.

– Ушел он ведь с нами даже не простившись.

– Ушел он по-настоящему, не насладившись этой его земной жизнью, даже не вкусив её всеми радостями и всеми её не земными прелестями. Он так быстро ушел от нас всех, только в своей записке сказав, что это он Алёха и это он, и что он, так как она, что он предательства не терпит…, и как тот другой…, что он ведь любил её одну…, он ушел…, как бы упав с неимоверной высоты скалы здешней камчатской, здешней поистине вулканической, как тот белокрылый одинокий, не понятый всеми нами лебедь буквально на лету там на самой высоте в раз и сложил свои могучие крылья.

– И он, тогда в ноябре 2010 года бросил её в полном одиночестве.

– И он, наверное, в чём-то обиженный, наверное, разочарованный её тем предательством его любви, ушел от нас всех, осиротив своих двоих детей: дочь и сына так любимого им Александра тезки моего.

– И он, тогда приняв для себя одно единственное решение навсегда ушёл, осиротив ведь такого любимого им сына Александра.

– И он, ушел ведь, навсегда, так неожиданно для всех нас, покинув нас уж наверняка навсегда.

– И мы все, и его родные мать Татьяна и даже брат Денис, а еще, названный его брат Дмитрий, в чем-то тоже его предававший и все близкие ведь так и не поняли его того внутреннего порыва, не оценили всего благородства порыва его Ваямретыла Алексея – теперь уж точно вечно, лежащего на воде, на чистой и одновременно быстрой той чистой Ветвейваяма воде – «нилгыкын мымыл» и еще настоящего камчатского преданного хозяину самурая, совершив своё то единственное на, что и способен, верный и поистине преданный самурай – сепукку. Его последнее в жизни то невозвратимое сепукку.

– И, пусть теперь, он даже такой нагой передо мной, как и у Карла Брюллова на его картине «Последний день Помпеи» лежит на этом секционном столе, где его судебные эксперты теперь разбирают его буквально по клеточкам, чтобы узнать всю его Вселенскую историю гибели его.

И, пусть его теперь ничем неприкрытая нагота с синей татуировкой христианского креста на левом плече такая же, как и на не передаваемой по выразительности картине у Александр Иванова в его «Явление Христа народу. Явлении Мессии», где совсем юный пастух, выходящий из воды, как и он, теперь пред Богом своим Христом нашим без всяких одежд, так как единожды, представ пред вседержителем, который как провидец наш наперед знает все наши, даже такие потаенные помыслы, который уж наверняка ведает весь наш земной промысел и пред, которым нам ведь нечего и скрывать-то, да еще и таить нам ведь нечего.

А они те заморские одежды теперь ему и не нужны, так как он и путь его еще такой чист, как и тело его, не вкусившее всех земных радостей. И, он как бы символически, и выходит из той чистой водицы Вывенки, чтобы хоть раз узреть его – Бога нашего облик земной и такой простой еще, и как бы человеческий, и даже в одеждах таких, какие и у нас всех здесь на Земле есть.

И тот Иванова Александра довольно таки юный пастух только и сосредоточен на нём, только и видит перст, указующий его Господа Бога!

– А вот, понимает ли он по малолетству своему, о чём с ним будет теперь говорить сам Иисус Христос и о чём вещает именно ему тот снизошедший с небес божественный Мессия, и какой путь по тверди земной предстоит ему – пастуху еще пройти?

– Длинный ли?

– Или такой же, как и у Алексея Ваямретыла довольно таки короткий и обрывистый? Еще не успел окончить тот елизовский интернат, как сразу же в омут здешней противоречивой олюторской и тиличикской его и нашей жизни…

Так и Павел Этьенна!

Павел Этьенна жил в том своём особом его хаилинском Времени, в том простом его Хаилинском окружении, в том его историческом нымыланском здешнем камчатском островном бытии, которое он сам легко до каждой клеточки понимал, которое он видел буквально каждый день, которое он еще и явственно душою своею осознавал, но которое по большому счету уже как-то изменить, которое он сам преобразовать фактически и физически уже ведь не мог.… И это только не от слабости его физических сил. А вот душевной выдержки, душевной напруги, понимаю ему как еще здесь на земле этой, ведь не хватало.… Или может быть у самого него не хватило тех сил и особых силёнок, чтобы тянуть ту свою тяжелую и тугую, как удавка на шее «лямку здешней камчатской жизни», которую я вижу, как каждый день, как тянут те мышцами накачанные с Волги-матушки сильные репинские «Бурлаки» на великой, нет величественной по своей правде картине Ильи Репина, моего чугуевского земляка (а репринт этой реалистичной и правдивой по сути своей картины всегда хранится у меня под стеклом на рабочем столе, где бы и кем бы я не работал). Я уверен, что он – Этьенна Павел не мог бы всю жизнь тянуть ту «лямку жизни», которую, тянем все мы и всю свою жизнь, довольствуясь часто самым малым и даже удовлетворяясь самыми малыми радостями. А ему нужно было, как в той его пляске с мухоморами здесь в килпалинском Хаилине всё и даже сразу. И, чтобы сразу же завихристые эти их женские танцы, а еще и эти дивные, те сказочные в сознании твоём помутненном ядом его зрелища. Ему желалось и, чтобы одновременно великая радость, и чтобы ощутимое руками его обладание ими одновременно. Понимаю, что ему не хватало здесь тех душевных впечатлений и тех наших каждодневных эмоциональных внутренних особых ощущений радости, и понятно, он тогда глушил водочкою свою неизбывную тоску и глушил еще тем по-научному пантерным камчатским мухомором, и тем особым их девушек хаилинских в их мухоморном вихре танцам, когда непонятно кто и чем, занят в его доме уже занят, или с кем еще и спит он, во хмелю просыпаясь поутру в чужой такой холодной постели, а то и на промерзшем полу, на кем-то с вечера брошенной зимней шкуре северного здешнего оленя, торчащие волоски которого его и ласкали, и всю ночь нежили, и одновременно будоражили тогда его еще не растраченную страсть, и даже упругое так сильно, упирающееся в пол естество его.

И вот, будь то 2000 лет назад, или вчера, сегодня или даже завтра он бы не изменил всего стиля своего поведения, он бы не изменил бы и стиля своего художественного письма, приобретено им в учителя своего Кирилла Килпалина и даже всего своего творчества не бросил бы он сам.

А может просто и он, и тот же Алексей наш Ваямретыл, теперь лежащий на воде и еще настоящий камчатский преданный хозяину самурай по духу своему сам вот, да и не захотел быть одним из тех репинских мускулистых бурлаков, чтобы так упорно и так долго тянуть эту «лямку именно своей тяжелой и одинокой камчатской олюторско-нымыланской его жизни» и той своей безответной страстной любви к ней, его единственной и к его божественно-обворожительной, как рембрандтовская «Даная» его родная по духу ему Мариам, как бы созданной им самим в мыслях своих и, выстраданной там в его интернетовском елизовском прошлом, где он, как бы вне семьи рос и сам душою своею формировался в таких комфортно-тепличных условиях, что нырнув в нашу настоящую бурлящую эмоциями и всеми страстями жизнь, быстро и легко ушел на самые её десятикилометровые или даже одиннадцатикилометровые тихоокеанские здешние темные глубины, какие и есть только здесь у нас возле камчатских берегов, в глубочайших разломах коры её и всей тверди земной, где уж наверняка ни яркого солнечного света не видать, ни даже этой земной жизни в нашем обычном понимании, так как там большущие давления в тысячу атмосфер, а физически вернее тысячи бар, когда сами атомы и молекулы вещества находятся так близко друг от друга, когда там такая температурная и химическая варится каша у всех курильщиков подводных, когда то особое глубинное первородное тепло Земли как бы рождает невиданные здесь на Камчатском полуострове формы земной жизни нашей, как и ранее нас рожали матери наши в невероятной родовой напруге, как затем растили в напруге жизни нашей нас малых и таких несмышленых? И вот он, не видя её жены своей её ответной любви, не видя её ответа на страсть свою, старался и не раз, и не два, чтобы погасить то, разгорающееся пламя своё и травкой конопли, как бы греющей душу его и затем, легко и надолго, расслабляющей всё его сознание, и даже пробовал крэком все внутри себя изничтожить, и чем-то другим и особым, и, наверное, тем же новым и синтетическим, что облик человека в раз меняет, каким есть ЛСД, и легко преображает его мышление и восприятие мира окружающего, и в раз делает из него что-то не по-человечьи уже иное, и уже не такое, как ранее по-человечьи картинно божественно-одухотворенное и не всё такое, о чём даже мечтал сам создатель наш Господь Бог, и сам Иисус Христом, лепя и создавая всех нас здесь на землице этой и только по воле своей, вдыхая в нас душу свою, но, не имея той возможности быть каждодневно еще и заботливым нашим поводырем, и внимательным пастухом нашим. А он, ведь властен был и только за те шесть дней, и за миллионы лет истории нашей создать как бы именно нас, будучи Богом всей Вселенной, и он « …все, что хочет, он мог творить, а и сам, и на хуленье, и на плеванье, и на ударенье палками, и на смерть даже отдался, одновременно владея и животом и даже смертию! А мы что люди грешные?…» не без сожаления вопрошает тогда тот же Великий Владимир Мономах у Олега в своём послании к нему в далёком от меня в 1355 году. А как всё это по-современному звучит, а как в сердце моём откликаются слова его из самой глубины веков, из того 1355 года…

Вот так и Алексей Ваямретыл теперь-то уж точно – постоянно лежащий на воде и настоящий камчатский преданный самурай, только, родившись на килпалинском Ветвейваяме был уже нисколько не властен той высшей воле Божьей, выйдя из его врат и сам шёл по землице этой камчатской своей узенькой и часто извилистой дороженькой, и только в последних строках записочки прощальной его мольба прощения и покаяния: «..Мам это я Лёха (вернее было бы Маш…– это от меня) Прости! … Береги детей моих и Александра моего!…» И, удивительно, последняя его строчка: «..Труп мой сожгите и над океаном Тихим развейте» – писал он черным, как и «Черный квадрат» Малевича Казимира угольком, там, в верховьях култушинской здешней реки, где тот вулкан и тревожил своим гулом вот так землицу нашу, и не только в 2006 памятно году, но и 15-ю годами ранее в марте 2001, да и 29 октября 2015 года, вот в 4,2 балла тряхнуло внове, да и это ведь, естественно. Ранее, просто тех наблюдений мы еще не накопили за века, а только по засыпанной пеплом вулканическим, видим на стоянках их древних, как и 400, в 4675 лет назад вода тихоокеанская приступала к берегу здешнему и понятно, что Тиличики теперь–то мои и понятно их и его берег этот не раз и не два затапливался, и не раз смывала волна тихоокеанского разрушительного цунами, чтобы жизнь здесь, как жизнь чайки белокрылой в честь чего и названо это моё любимое село ни на день на самом полуострове Камчатском не прекращалась, ни на минуту не останавливалась, а только сама по себе крепчала, пережив всё те природные и да все исторические здешние великие временные и пространственные катаклизмы.

При этом, эта жизненная «лямка» у нас ведь у каждого из нас она как бы и своя… Каждый из нас её выбирает уже по рождению своему, а может она кем-то и как-то, и там на том небесном небосводе на самом наверху и запрограммирована, и даже кем-то для нас, вероятно, предопределена, так как мы настоящие пленники и Времени своего, и даже мы пленники Пространства камчатского своего, так как расстояния такие, а самолеты еще такие и так редко летают.

При этом, каждый, еще и сам, еще фактически только став на ноги, еще только делая первые те не уверенные, те свои шажки и даже шаги мы её свою жизнь и судьбу свою каждый день строим, добавляя в строение «дома» и «очага» нашего как бы камешек к камешку, наполняя свою ту холщовую заплечную суму знаниями и умениями, неся и внося её куда-то вдаль и высоко в здешнюю горно-вулканическую в неимоверную камчатскую высь и такую от всех людей удаленность…

– Да и у каждого из нас своя «лямка жизни» – это уж точно и верно! – это утверждаю я. Теперь обремененный и знаниями и всем моим жизненным опытом.

– Один из нас удачливый судоводитель, другой – талантливый учитель, третий – опытный директор совхоза, а четвертый – любящий животных ветврач или даже хороший зоотехник и зооинженер, пасущий здесь и сейчас оленей, а уж пятый тот наш искренний духовник, кто занят мыслями нашими и всеми нашими переживаниями, чтобы мне и ему хоть как-то помочь жить, и всё преодолевать нам беспрепятственно.

– А ведь психологи подметили, что уже в детском саду есть дети и настоящие по рождению своему, так как никто им еще ничего не внушил «наездники», и дети – покорные ломовые «лошадки», которые долго и упорно даже под гору тащат гружёный воз и со своими проблемами, и с заботами своими, и даже с проблемами соседа моего не обременяют. И те, и другие часто живут в одном городе и даже, на одной улице или в многоэтажном и многоквартирном доме, а то и даже влюблены в одну единственную для них прекрасную девушку.

– И не в этом ли причина и все наши трагедии? – спрашиваю я самого себя.

– Ведь, когда мы взрослеем и, когда к нам как бы нежданно приходит любовь и здешний весь краснорыбий неожиданный ниоткуда берущийся внутри нас хомминг. То мир весь рядом буквально рушится, устои все его дрожат, так как и земля здешняя при землетрясении колеблется, и как землица эта, тогда в памятном 21 апреля 2006 года. И, в такие моменты жизни нашей нам нужен довольно таки строгий и не менее опытный духовник, и даже опытный, как слепому и, как неразумному еще дитяти пастух, и даже настоящий наш, знающий божественный поводырь, чтобы наставить нас именно в нужную минуту, и еще поддержать нас, да и совет дельный ведь дать хоть раз. А это и, прежде всего, и семья наша, и учителя многочисленные наши, с кого мы берем пример и жизнь по кому свою мы, затем как бы строим, выкарабкиваясь из тех его Фрейдовских стереотипов и даже каких-то врожденных страхов и всех наших детских или приобретенных комплексов.

Так и в нашей длинной жизни. Один из нас всю жизнь, с первого шага выполняет роль настоящего лихого «наездника» и ему всё в этой жизни легко удается. А вот среди нас есть и те, довольно таки трудолюбивые «лошадки», которые кто с естественным «норовом» – побрыкивая своими ногами, а кто, как тот упорный и работящий тяжеловес, только слегка обросший волосами, легко и уверенно, и так долго тянет свою «лямку жизни», понимая, что важно ведь стоять уверенно на своих четырех (а лучше для самого человека, если о нём речь – лучше на своих двоих) на этой хаилинской и тиличикской часто ведь колеблющейся землице и 21 апреля 2006 года, да и позже, даже и теперь вот 29 октября 2015 года, пишущи эти длинные-предлинные строки в моей любимой килпалинской уединенной от людей Тополёвке, где я теперь и сейчас себя чувствую таким вдохновлённым и таким еще раскрепощенным. И где, из самой землицы исходит довольно таки такой нежный едва ощутимый трепетный гул, который в эти строки и так легко облекаю их я.

И пройдя, уже как бы и далекие 90-е годы сегодня ведь уже и не поймешь хуже ли, когда великая твоя Земля колеблется под тобою от неимоверной силы подземного землетрясения, от движения плит тех материковых, как это было 21 апреля 2006 года, и в последующие месяцы, когда, повторяющиеся, раз за разом афтершоки не раз и не два напоминали нам о той глубинной подземной внутренней сильной борьбе, где-то там глубоко на 30-40 километровой глубине, или еще для тебя опаснее, когда твой родной дед Федор Маркович Сущенко, стоит у сберкассы в Москве на тот его Гайдаровский обмен 50 рублевых купюр, и когда эти-то пятидесятирублевые давно и кем-то помятые купюры, так как самая ходовая у народа в то время купюра, и на которые они, власть имущие затем скупят все именно наши «заводы» и социалистические «пароходы» те наши все. И вот твой дед, проработав из дня в день 55 лет, в 75 летнем возрасте будет, как тот осенний осиновый лист дрожать на ветру времен, будет так неистово волноваться, как бы успеть всего-то за три дня из своей мизерной пенсии их всего-то 550 рубликов из 11 тоненьких купюр обменять. И в памяти твоей, как Ты, видя его те не нужные, и вовсе в то время для тебя не важные для всех нас волнения, отдав ему свои 250 долларов, спокойно из его дрожащих от волнения давно по возрасту его иссохших рук, спокойно и без эмоций заберешь их эти одиннадцать 50 рублевых купюр и легко, без особого волнения об их реальной тогдашней, а не сегодняшней мифической бумажной стоимости, как и у этого «Черного квадрата» Казимира Малевича, которую инфляций в 250 процентов съест буквально за несколько дней, выбросишь затем в открытую форточку его квартиры, что на 4-ом этаже, и ты выбросишь их также легко, как Мишаня Горбачев буквально, продавшись тем заокеанским масонам за их Нобелевскую премию, как Миша Горбачев и иже с ним, выбросили в мгновение ока, то же в том же теперь далеком от нас в 1991 г все твои юношеские комсомольские и даже те детские пионерские, да и по времени, осознанные партийные и коммунистические прежние кем-то тебе внушенные идеалы добра и справедливости, чести и достоинства, гордости и преданности, прежде всего предкам своим, а уж затем им партийным беспринципным бонзам всем… Он и они его приспешники нисколько, не раздумывая о последствиях выбросили, именно тогда в котёл теперь и для тебя истории всё то, чем ты до того периода жил, и что даже может быть впитал в себя, искреннее, как и нымылан Алексей Ваямретыл, веря идеалам той еще ими нисколько незапятнанной их такой номенклатурной и такой «карманной» их, а не нашей, теперь в это верую Коммунистической партии… И вот, сдавая экзамены в институте и по научному коммунизму, и по тому же их коммунистическому атеизму, в который сами-то они там, в глубине их души и не верили, и в церкви украдкой по сумраку и по ночам ходили, и обряды христианские строго дома блюли, и даже детей своих исподтишка, что бы мы не знали крестили, так как все мы и они тоже здесь на земле – смертны, как и ты здесь, да и, как и я, и все мы.

– И вот, сдавал ли он тот наш Миша Горбачев и Боря Ельцин на отлично всю их политэкономию социализма, которую «умелые» умы типа Егора Гайдара, наверное потомка того героического Тимура Гайдара наверное памятного многим 1918 года, как и деда моего Якименко Ивана Андреевича вот сегодня и сейчас в 1991 году превратили в откровенный фарс обмена 50 рублевых купюр, чтобы их по нескольку раз затем, списать в своих же давно личных (приватных) банках, нажив при этом реальные и весомые американские зелененькие, как и у «белой горячки» у алкоголика буквально миллионы, если не миллиарды, вывозя те 50-рублевые купюры, как бы резанные на свалку истории буквально самосвалами, и, нажив неправедно даже те сегодняшние миллиарды за эти же три волнительных для деда моего дня…

Но, их всех московских, а может иностранных денежных воротил, те их волнения и их та радость богатства, и внезапного свалившегося обогащения, это не было, уж уверен в этом, именно тем волнением моего деда и той его радостью, когда он держал в своих дрожащих руках мои слегка зеленоватые 250 долларов, на которые ему затем и купили в той же Москве место на кладбище, где-то на выезде из города, что по улице Профсоюзной и рядом с домом его и сосем недалеко от московской кольцевой дороги, на бывшем совхозном заброшенном пустыре.

Эти их две радости по своей сути были диаметрально противоположны, как Солнце и Земля, как свет и темень, они были разными и по самой своей сути, и даже по изначальной своей философской природе и внутренней наполненности. Так как и та радость М. С. Горбачева, это его радость от миллиона и ста тысяч долларов Нобелевской премии за Мир, в придачу еще к его личному золоту партии, с которого, уверен в этом, и Фонд он свой личный создавал, ведь вероятно не меньше, тех 200-х тонн, что сегодня лежит в виде Килпалинского клада в «Аметистовом» золоторудном месторождении у него родного Хаилино. А тогда, еще того золота компартии, которое при нём же и кануло в такое небытие, или превратилось волшебным, только ему известным способом в саму его долларовую Нобелевскую премию и даже в его благотворительный невесть для кого и созданный Фонд.

И ты теперь, умудренный самим вечным и великим прожитым в Тиличиках Временем понимаешь, что легче пережить вот такое 21 апреля 2006 года 9 бальное возмущение от кругового движения родной и любимой Землицы именно здесь на полуострове Камчатском. Да и, существенно легче пережить всё тектоническое движение её землицы нашей плит здесь на Камчатке, чем тебе постоянно, наблюдая их кажущуюся «радость» наживы, «радость» всеобщего ежедневного обогащения, когда рядом с ними шла и та народа моего нищета, и та его народная полная алкогольная на их спиртике нисколько не разведенном «Рояле» безнадёга в будущем, что так часто ведет и к суициду, и к наркомании, и даже к разрушению всех наших нравственных основ и всех наших коренных устоев. А сколько же в «ящик» тот черный-пречерный «сыграли», когда сама Родина и сама великая Россия, как и матери наши, тогда в 1941 году, и плакала, и содрогалась от того их надругательства над её такой Великой историей, над её всхлипываниями и даже стенаниями под ударами их видимых, и ими же спровоцированных непонятных народу «перестроек», под ударами их абсолютной и ничем не ограниченной, только для них настоящей «свободы», легко и за бесцень, приватизируя и каждодневно грабя свой же Великий и такой Многострадальный, но одновременно такой Великий и невероятно Талантливый Народ наш?

– И всё, и все слова, что я пишу с великой буквы осознанно, так как так оно и есть!

– А мы ведь с Вами уже ведь не раз и не два говорили дорогой читатель, что история-то именно того сослагательного наклонения и не терпит-то, и даже нисколько не приемлет она его, так как это запрещено всеми физическими законами и однонаправленным течением самого времени. Его ни то их, ни даже наше время не воротишь ведь назад. Так распорядилась сама матушка история, что бы в то время, в том месте и даже в те временные рамки мы были все поставлены.

Именно поэтому-то наша Земля и тогда в 2006 году содрогалась в памятном нам апреле 21 числа, что был канун дня памяти дня рождения В. И. Ленина и даже его 136-летия.

Вся Земля камчатская тогда так сильно содрогалась от той волны насилия над людьми, которая была совершена в те далекие уже 90-е годы, и наша Земля еще как содрогалась, потому, что не могла терпеть всё это!

Ей, именно теперь в 2006 году требовалось стряхнуть с себя то черно-пречерное «покрывало», которым её желали окутать приспешники от самого Ирода библейского, так как всё их показное для многих богатство на кровушке других, оно у них на разорении и на нищете других. Они их неправедно нажитые богатства и даже их вся власть над нами, они на горьких слезах других кем-то любимых жен и обожаемых, и долгожданных сыновей, они те их припрятанные в банках и их черных сейфах богатства на горе наших и других сограждан страны такой Великой и такой многонациональной, какой и есть наша Великая и Могучая древняя и неколебимая Русь.

И сегодня, смотря политическую рекламу перед выборами в Государственную Думу 4 декабря 2011 году, вижу и понимаю, что хорошо, что мы всё-таки хоть и с потерями, но одновременно, и с приобретениями прошли те «лихие» 90-е годы, хорошо, что мои сыновья окончили институты, хорошо, что еще сам Всевышний Господь Бог и наш Иисус Христос дал нам силы выстоять и нисколько не сломиться тогда и даже вот сейчас.

– Хвала ему нашему Иисусу Христу (!), за его благосклонность именно к нам и, что он позволяет и соизволяет мне еще и мысли свои излагать, и делиться ими с другими хотя бы в этом скором поезде №029 по маршруту Москва-Липецк вот теперь, когда я еду в отпуск к сыну младшему своему.

– А Земля ведь вся здешняя камчатская сильно тогда в 2006 г. содрогалась, так как помнила и всех тех кто не выдержал того надлома её… Она даже своими камнями помнила даже тех, кто не смог, как и наш друг Алексей Ваямретыл в душеньке своей молодой всё сопоставить и всё проанализировать, не делая никаких поспешных выводов или даже особых своих редких перед сепукку его последним телодвижений.

– Наша камчатская землица ясно помнила именно тех, кто не вытерпел такого над самой нашей историей надругательства, и поругания её всех уроков.

– И ты, вновь умудренный и как-то самим собою, обогащенный опытом великого и вечного Времени, сегодня в теплом кабинете и там, в далекой отсюда от Тиличики, и от Москвы в Тополевке своей, и даже здесь в Тиличиках, легко вспоминаешь тот знаменитый студенческий Харьковский анекдот, когда знаменитого для всех нас еврея и нареченного по рождению его Мойшу в самой Одессе спрашивают в 1977 году, когда я уже оканчивал шестой курс института в Харькове:

– Мойша, а мог бы Ты купить «Волгу»?

Долго ведь затем думал Мойша и задумчиво, сведя на лбу своем брови и, почесав лысую макушку свою и вовсе незамысловато отвечает спрашивающему:

– Да, в принципе мог бы!

И, только затем длинная пауза. Он сам задумался.

– Но зачем мне вся река Волга, с её кораблями, с её пристанями и с её шлюзами, и даже с многочисленными гидроэлектростанциями.

– А мы-то тогда, такие наивные, задавая вопрос о покупке Мойшей автомобиля «Волга» марки «ГАЗ-24», опрометчиво думали: – хватить ли у него денег (6355 рублей), чтобы купить этот нижегородский хит тогдашнего автомобилестроения.

Вот так и та из тех 90-х полная и памятная ельцинская наша и даже его полная наша «свобода», которой никогда не было в самом государстве, и естественно не только нашем Российском, а и любом другом, даже самом демократическом, и быть её не может в самой изначальной природе нашей государственной, так как в сути его заложено подчинение самих граждан каким-то общим над личностным государственным целям и задачам. Вот именно это должен уяснить каждый из нас!

– Мы уж наверняка не свободны даже по своему рождению! Где, в какой семье и даже в какое время?

– Не говоря уж, есть ли у моего места рождения привольная полноводная река или питающий меня кислородом лес, или даже степная пашня раздольная, на которой колосится рожь отменная.

– А он наш еврей и еще теперь-то понятно смешливый одессит Мойша, так как не в один ведь этот анекдот и попал тогда при моём СССР, ведь мыслил совсем другими категориями. Он мыслил и, рассуждал он устами того из анекдота «армянского» радио категориями его личных огромных сбережений, им же, наторгованных на одесском рынке «Привоз» и мы, получая тогда повышенную стипендию по памяти кажись в 42 рубля 50 копеек, и еще кой-какой приработок в 111 рублей 16 копеек по данным партбилета и плотя партийных взносов тогда 3% от всех своих тех доходов, считали себя, довольно таки богатым студентом и нам было, и естественно сегодня непонятно, как же простой московский младший научный сотрудник Борис Березовский в заштатном его ничего, не изобретающем уже более 10 лет НИИ, ничего путного и, не создав сам, и ничего, так и не открыв для нас за наши же деньги, еще и смог накопить эти «его» миллиарды, чтобы еще и прихватизировать весь тот советский «Аэрофлот», когда и ИЛ-62, и ИЛ-96, и ИЛ-86 были где-то и кем-то сконструированы, были рабочими на заводе нашем собраны в Воронеже, были выведены на линию в космической Самаре и стоят они реальных русских денег, если вспомнить те многочисленные послевоенные или даже довоенные шарашки, в, которых они все изначально проектировались, и еще нашими натруженными руками строились и стоят они ведь именно теперь не их вожделенные рублики или даже зелененькие доллары США, в которые они пытаются облечь их истинную нынешнюю цену, как и цена и ценность «Черного квадрата» Малевича Казимира, и стоят они теперь не одну человеческую жизнь, а не только эти для многих вожделенные бумажные дензнаки, что зовутся валютой и за, которую не одна судьба и даже жизнь человека была за его историю порушена, а может и изничтожена.

– А ведь цены самой-то человеческой жизни и нет. Ни сегодня и ни вчера. Разве её в самих-то рублях или даже в тех долларах США выразишь, как и этот «Черный квадрат» Казимира Малевича, который и покупают, и не раз, и не два уже в наше время перепродают его, плотя, уж наверняка знаю и, уверен в этом, не за само произведение искусства, а за сам его ореол или даже за некий символ, только за его Малевича фамилию, и даже плотя не за сам первый и не за тот единственный его оригинал, а за ту четвертую, и чью же и какую копию его?

Пытаюсь узнать я, рассуждаю я и даже спрашиваю сам себя я же уже много-много раз.

– И, стоит ли он таких больших деньжищ?

– И не лучше ли бы все их сегодня, а лучше уже вчера вложить в малую авиацию и, чтобы затем пустить здесь на Камчатке новые компактные и комфортабельные самолётики, заменив известный всем труженик АН-2, давно морально и физически устаревший, и давно списанный в утиль, и даже на металлолом истории нашей?

– Это можно теперь в мирное время еще как-то ценить тот Малевича Казимира «Черный квадрат», или его четвертую авторскую реплику и копию. Но то другой разговор и в другое время, и может даже не нами и начатый он…

– И, нам сегодня непонятно, как гражданин СССР из той же общности людей наших СССР Анатолий Чубайс, чтобы так легко и без инвентаризации, оценивший всё имущество России в 9000 рублей его ваучера в 1991 году, а затем смог он один-одинешенек да и по тихому, вероятно не без помощи того же разрекламированного от Мавроди «МММ», чтобы скупить все электростанции России, как тепловые, так и гидроэлектростанции, так еще и всю их потенциальную мощь и еще так «энергично»?

– И, сколько же он в «стройотрядах» ли надо было бы ему трудиться, чтобы, как и тому еврею Мойше собрать такие вот большущие деньги, нет же деньжищи, образно или наяву у нас всех «прикупив» по случаю и всю великую, и вечную Волгу с её гидроэнергетикой? Откуда они у него эти вожделенные аэрофлотовские деньжищи у того же Бори Березовского и всех его соратников?

– И вот, этот наш риторический, наш теперь-то понимаю, еще по-философски политический вопрос не имеет как бы никакого отношения к самому обсуждаемому нами великому и вечному тому древнему и современному искусству, даже к искусству художников из нашего родного камчатского из Хаилино Килпалина Кирилла Васильевича, да и еще Этьенна Павла Николаевича, и даже народного танцора и стихотворца Ваямретыла Алексея Александровича.

Но он, мой в некоторой степени каверзный вопросик имеет отношение ко всему их и к моему Времени, он имеет довольно таки прямое отношение ко Времени в котором этот даже Камчатский художник жил, да и эти, и не только Камчатские художники жили, и творили, и так еще преодолевая само Время и лично своё Пространство, как они страдали! А еще, как те же мальчишки, они о самолетах и о полетах под небесами всегда ведь мечтали. Особенно здесь на Камчатке, где другого транспорта и как бы, и нет даже сегодня

Он мой каверзный это вопросик имеет еще и непосредственное отношение к его камчатского художника судьбе.

К его художника Килпалина Кирилла и Этьенна Павла к их тому внутреннему каждодневному волнению, как и к волнению моего московского деда перед тем обменом пятидесятирублевых денежных купюр, выводимых по чьей-то воле из оборота, так как надо было с народа именно вот таким способом собрать немного деньжат и на их приватизированные ими же электростанции и даже на те игрушечные сына моего старшего самолётики типа его Березовского Бориса Ил-96 или ИЛ-86, а то и на ТУ-130, или даже как бы лизинговый Боинг-777, а может даже на тот современный собранный где-то во Франции европейский А-310.

– И именно теперь я рад, что дед мой и дядя жены моей Сущенко Федор Маркович, не получил тогда еще и инсульт после обмена всех тех его десяти или двадцати 50-ти рублевых купюр, а прожил еще до своих Богом ему на Земле, отмеренных 86 лет, когда уже, как и в поистине свободной Японии, как бы и не стыдно за прожитые годы, когда тебе не стыдно за детей и внуков своих, когда ты вымолил у Господа Бога и еще, и дождался рождения и любимого правнука Александра Даниловича…

– А имя-то, какое русско-былинное!

– А отчество, какое поистине русское!

– Какие оба имени искони сказочно наши былинные!

– И внука второго Никиту Смоленского он еще, слава Богу, нашему дождался.

– И также имя, и фамилия его какие поистине исторические, и еще такие приземленные.

– И, было ведь деду Федору чему от души тогда радоваться.

– Было деду чему еще тогда и восхищаться.

– И, понятно, что он и для него забылся затем этот их и пятидесятирублёвый обмен, и этот их весь всенародный наш «перестроечный» ваучерный обман 90-х, когда свои ваучеры мы по наивности сдавали в Московскую ту «недвижимость» по-детски еще наивно полагая, что она та «недвижимость» восьмисотлетняя и московская уж наверняка никуда от нас не денется, а еще и прирастет дивидендами или каким-то процентщиками, так как на века вперед устоит пред всеми даже будущими финансовыми штормами, так как она же на то и недвижимость…

– Слово то, какое корневое, значимое недвижимость… Её то, и двинуть невозможно, так как она недвижима.

– А оказалось?

– Но та недвижимость стала их приватизированными столичными, а не нашими электростанциями и еще их нанофирмами, но не нашими имуществом и не нашими дивидендами или даже какими-то к пенсии дополнительными нашими доходами.

Глава 7.
Всё что вокруг нас – поистине космическое и такое же Вселенское?

– И еще, после моего такого длинного пролога спрашиваю я:

– Возможно ли, что всё это, что сам вижу поистине космическое и такое же Вселенское?

– Поезд и два незнакомых пассажира.

И вот всю дорогу беседуют два абсолютно независимых друг от друга собеседника.

Спрашиваю всегда себя:

– Почему же мы такие разговорчивые в пути и в поезде, и намного, и менее разговорчивые в общественном городском транспорте и даже ничего часто не говорим своим сослуживцам, и друзьям на своей работе о себе и о всех своих переживаниях?

Едучи в поезде, мы полагаем, что будет, как и на небе. Метеорит пролетит и его самого, да и след его мы больше никогда встретим, и не увидим. Так и наша поездка в этом поезде – кратковременное перемещение во Времени и перемещение в самом земном нашем Пространстве и понятно, не только из столицы Москвы до ранее уездного и провинциального Липецка, но и от одной точки буквально в другое пространственное измерение, так как здесь столица, а там до сих пор у некоторых в головушке их настоящая провинция. И здесь в нашей столице совсем отличный и особый ритм всей их столичной убыстренной жизни и одно у них восприятие действительности, и иной масштаб его, а там, в недалеком провинциальном пусть и областном Липецке всё по иному, всё иначе и вероятно разве чуточку помельче, даже сами дома и помыслы людей, но и по более качественнее, да осмелюсь об этом подумать и чуточку, уж наверняка оно там, на периферии все-таки по нравственнее. И сам воздух здешний чище, и землица эта нечерноземная менее загрязнена, да и душа человека вероятно намного и почище, да и нет такого, как здесь в переполненной народом столице, загнанного в эту длинную предлинную трубу московского Метро, которое всех, как бы нас на своём эскалаторе как по ранжиру в чем-то даже в одежде темной, и довольно практичной для частых и долгих поездных поездок, чтобы не пачкалась, как бы всех по ранжиру выравнивает, тех кто в метро ездит и всех других кто им не пользуется, всех как бы в этой толпе еще чуть-чуть утихомиривает, лишая даже естественной энергетической подпитки от дневного и еще такого летом теплого Солнечного света, лишая всех москвичей того соснового донского или Северодонецкого савинского на взгорке Довгалевском моём свежайшего воздуха с ароматом живицы, когда иду по небольшой сосновой рощице, а то и лишает там в том Метро здешнего намоленного и чем-то особым, и звенящим искони русским воздуха Задонского монастыря, где такое чувствуешь единение с землицей здешней. А, прогуливаясь там по монастырской округе, я пью святую ту водицу из не иссякающего родничка, бьющего откуда-то из здешней благодатной черноземной нашей русской землицы и не убоюсь, что там еще есть свинец, что там еще и радиоактивный, как на бряньщине йод или даже опасный для жизни нашей стронций, выбивающий из кости моей кальций, основу жизни нашей, а то и сами ядохимикаты, которыми поля в округе обработали крестьяне совсем недавно, И я не убоюсь, что там еще какие-то и другие городские поллютанты (загрязнители), даже диоксины из современных пластиков, которые так нам и нашим лёгким вредны и так опасны лично для меня, и для моих детей, и для всех наследников моих.

– А часто ли мы об этих невероятно сложных и невероятно противоречивых категориях размышляем и всуе быта нашего, и в постоянной жизненной спешке думаем ли каждодневно о них-то?

И вот, в пассажирском поезде никогда не требуют, и не требуется, по давно и не нами заведенному этикету представляться, а еще называть свою настоящую фамилию или имя, можно даже, как и мне, автору этой книги вымышленное имя-псевдоним и даже отчество, а тем более другое место жительства и не свой домашний адрес, и номер телефона, и даже должность или истинное твоё место работы не сообщать и не раскрывать соседу по купе и не требуется этого всего.

Едучи в поезде, хоть в скором или в номерном экспрессе, хоть в простом пассажирском или даже в такой теперь комфортной скоростной пригородной электричке каждый едет с ожиданием своей единственной, только лично его остановки и, закономерно полагает, что можно вот так скоротать время, сократив времечко, ожидания встречи и, даже что-либо неосторожно о себе или своих сослуживцах взболтнуть и, послушать ту чью-то независимую оценку, которую никогда в глаза твои не дадут те же твои сослуживцы. Никогда они не скажут тебе, особенно если вы начальник или даже на ступеньку их выше, а они не прочь бы её побыстрее и занять вместо вас. Именно такой угрозы в поезде нет. Нет и угрозы, что ваши все секреты и ваше это полу откровенное повествование кому-либо невзначай или по случаю передадут из членов семьи или из тех же завистливых сослуживцев, которые воспользовавшись вашей вдруг вспыхнувшей непонятно почему откровенностью, приведут вас к настоящей карьерной или даже семейной плахе или даже к тому высокому эшафоту, где все и вся превратился в тлен.

Да, и естественно в поезде Вы ведь понятно не на исповеди у своего духовника, которому надо всё и без утайки открыть, и естественно о себе всё ему как на духу сразу же и рассказать…

И еще, не факт, что он ваш духовник давно не в том их бериевском КГБ или, как тогда не в той изощренной еще царской охранке, а может и в сегодняшнем, оснащенном суперкомпьютерами ФСБ… Изначальная природная и государственная суть то их всех спецслужб по времени нисколько не изменилась и не меняется даже с годами, да и задачи у них те же самые – они у них государственные.

И удивительно, как бы их сегодня не называли, как бы их сегодня не осовременивали, как бы их не приравнивали в США пусть к ФБР и наше современное ФСБ, суть-то их работы самих специальных, тех государственных, нужных нам всем служб с душами нашими никогда и нисколько в принципе не видоизменяется. И, как были они талантливыми, так они ими и остались, да и учат пять лет в секретных тех институтах и закрытых для простого глаза академиях не абы то, как и даже не кое-чему, а чтобы в душу твою могли они заглянуть чуть ли не с самим электронным микроскопом. А сегодня это им, даже не будучи духовниками твоими так легко. Стоит только им взять твой сотовый телефон и всё о тебе станет им сразу же известно.

И они, те специальные службы смогут и легко, и точно, да и вовремя по-настоящему оценят этот твой труд «Черный квадрат» Казимира Малевича и его истинную цену и даже первый ли он или даже четвертый ли он, о котором мы сегодня так долго говорим и с которого мы, как бы весь сегодняшний разговор с читателем, как бы исподволь и начали…

И, садясь в поезд, Вы заранее понимаете, что с Вас и нас всех, следующих с Вами пассажиров, как бы и сняты все взаимные обязательства, что так важно и, что Вас слегка даже при этом расслабляет, и снимает ту первичную всегдашнюю тревожность, и пред насторожённость нашу при разговоре, и общении с другим человеком, а тем более еще и первым встречным или вот этим незнакомцем, которого может быть в другой раз в своей жизни и не встретить больше уж никогда.

– А так ли это?

– И, задумываемся ли мы об этом?

– Куда же мы от своих всех земных обязательства?

– Куда же мы от корней глубинных и генетических своих?

– Да, и вычислить-то нас всех по месту Вашему, вас любой сможет легко и просто, стоит ему в электронную базу РЖД иметь доступ.

– А полагаю я, найдутся смелые умельцы и даже по станции отправления, и даже по полу вашему, и по примерному возрасту вашему, не говоря уж о том привлекательном для чьего-то взгляда цвете глаз, внезапно выступившей с возрастом седине ваших волос или другими, кажущимся незначимыми для других приметам. А чем их таких отличительных примет больше, тем больше и вероятность вычислить и меня, и естественно всех Вас. Человека можно в раз и легко опознать, задав только тому умному компьютеру эти многочисленные параметры в виде логической задачки: ищи мужчин, ищи среди их группы лиц старше 50 лет, ищи с первой проседью, может быть теперь уже слегка толстого, а вот руки у него интеллигента, тогда как лицо настоящего работяги, слегка может уставшего в дороге и даже чуть не бритого, с несорванными авиа досмотра этикетками на чемодане и наверняка, сошедшего буквально только, что с борта далекого самолета, так как едет он уж наверняка с пересадкой из Москвы. А уж, зная Ваше место в купе и еще, зная номер вашего вагона, дату и время отправления скорого номерного поезда никакого труда не стоит Вас более точно и образно обозначить, как конкретную личность.

– Да и, юные наши хакеры, и более зрелые, да и такие умельцы еще на земле этой найдутся, что тогда Вам уж наверняка не скрыться и никак уж от меня такого прозорливого не утаиться в этом многонаселенном мире и в таком теперь еще информационно насыщенном земном Пространстве.

– Да, уже по рукам его натруженным, по выпирающим почему-то пульсирующим венам я ясно вижу, как много трудится этот или тот человек, и вовсе не гири он таскает в тренажерном зале, не говоря уж о маникюре у женщины или костюме, потертом в частых поездных этих его поездках.

– Да и по глазкам, беспрестанно бегающим по чьим-то женским коленкам или по ждущих объятий ножкам, вижу и легко распознаю я настоящего ловеласа и развеселого, страждущего по женскому телу, а также никогда неудовлетворенного еще строящего из себя настоящего не то плейбоя, а то и того смелого американского ковбоя, хотя суть его внутренняя – просто ловелас.

– И даже вижу я, и распознаю я откровенного в нём гулёну.

– А уж стоит ему или ей той его попутчице по купе произнести хоть одно словцо, как понимаю, и откуда он, и по говору его из каких он мест, и даже, что там глубоко внутри у него, и что еще такое своё потаённое прячется там внутри от многих, но ведь только не от меня самого… Да! Только не от меня! И, невероятно много знающего, и всё, и везде наблюдающего, и легко понимающего внутреннюю суть каждого из моих этих трех случайных попутчиков и всех нынешних пассажиров.

И, повторно для себя вопрошаю я:

– А всё и всех ли я вот так легко могу понять, всё ли я могу ощутить, всё ли я своей интуицией могу в этой жизни вот так легко и предугадать?

– И, как еще мне предугадать всё это?

– Ведь будущее категория-то такая еще по-философски неопределенная.

– Но как же мне теперь не планировать, как мне не предполагать, как мне не рассчитывать сначала поступить, а затем и закончить институт. Чтобы сначала, вдруг в вертолете МИ-8МТ задумать, а затем и, написать буквально за год или даже вот это сначала беглое, а теперь такое длинно-предлинное эссе о невероятно загадочном и невероятно магическом по изначальному своему смыслу и некоему философскому замыслу о самом «Черном квадрате» и всю эту невероятно толстую книгу моих простых о жизни нашей размышлений, и даже разновременных моих беглых воспоминаний и, понятно, еще и слов о том «Черном квадрате» такого далёкого от меня и этого моего времени, и его Малевича Казимира Севериновича особого предреволюционного времени начала ХХ века, и еще, чтобы немного на этих же страницах поразмышлять о жизни его и, прежде, всего о жизни моей, и даже, об окружающей меня безмерной и меня же всецело, поглощающей Вселенной и той её безмерной космическо-невероятной многими неосознанной и нисколько не пронятой практически бесконечной никогда не понятой мною её безмерной протяженности, и даже о какой-то особой её той физической неощутимой мною и многими сингулярности, из, которой сам я по миллиону миллионов, совпавших и сложившихся в какой-то пазл случайностей и произошел. А я, вспоминая теперь и сейчас, и родителей своих, и еще таких героических, и таких отважных дедов с прадедами моими думаю о его Малевича Казимира супрематичном «Черном квадрате».

И, внове спрашиваю я попутчика или всех троих попутчиков своих:

– А всё ли я могу понять в миру этом?

– Всё ли могу я еще и ощутить?

– Всё ли своей интуицией смогу в этой жизни я еще и предугадать?

– И, достаточно ли у меня тех органов чувств и настолько высок их допустимый предел разрешения и, ощущения мира моего, и всего никем не мерянного пространства твоего.

– Естественно нет! – отвечу я любопытному пассажиру по купе.

– Так как я не экстрасенс, и я даже не тот ясновидящий, как болгарская Ванга, или наша доморощенная уже в прошлом году ушедшая в иной мир Джуна! И, понятно я не сам господь Бог, чтобы за других, знать буквально всё, да и еще надолго, и наперед предвидеть, что станется с нами в миру этом. Так как даже кожей своею понимаю, что внове же философская категория будущего такая откровенно неопределенная, такая всегда вероятностно-случайная и непредсказуемая, что и о ней гадать мне ведь не стоит вовсе еще, навлекая на себя гнев его и гнев этот Господень. Так как я понимаю, что, сколько бы мы ни гадали, ничего внятного предвидеть человек земной не может. В самом бесконечном быстробегущем Времени и в необъятном взглядом нашем безграничном Пространстве столько возникает и образуется всяких случайностей, и такой царит еще неуправляемый хаос, да еще столько разных флуктуаций, столько невероятных сгущений и для кого-то провальных быстрых турбулентностей с их особыми, даже никакими современными приборами невидимыми разрежениями, что в те турбулентные ямы можно бесконечно долго падать и с такой скоростью, что и возврата уж оттуда никогда не будет, как в те временные червоточины, в том безмерном Времени и Пространстве, о которых рассуждают часто ученые физики теоретики, пытаясь нам образно рассказать, что же там на самом деле и происходит при переходе из одного в другое состояние.

Вот, к примеру, прошлогодний 2014 года Челябинский весенний один единственный метеорит. А столько шума наделал и в том же, как бы всесильном ПВО. Ни один наблюдатель не смог его на черных необозримых космических просторах заранее увидеть, даже на современном компьютере вычислить и понятно не смог он предусмотреть падение его именно на ту Челябинскую точку. А там и давно засекреченный Челябинск-75, и еще кое-что вероятно секретное там у нас есть?

– И, это только маленький пример из тысяч или миллионов вероятных случайностей, падений таких или по более космических тел на нашу планету Земля, которых за миллионы и миллиарды лет её былой истории было и еще будет не мало. А еще, то же цунами возле Японии в марте в 2011 году и, последовавшая за ним мартовская ядерная трагедия на японском острове Фукусиме с их атомными электростанциями, не выдержавшими такого «неожиданного» удара стихии. И уж насколько японцы расчетливые, и уж настолько же они предусмотрительные, ан нет! С самой Природой и с самим атомом даже им спорить, даже сегодня не удается. Никакой суперсовременный, никакой самый мощный настолько там терабайт или терафлопов компьютер их ничего не может нам предсказать, ничего не может еще он и как-то внятно предугадать.

– А вот сам человек, его знание, его опыт и его интуиция, они могут ему подсказать верный выход, казалось бы, абсолютно в безвыходной ситуации, о чем даже ученые не могут помыслить.

– Взять того же Дмитрия Менделеева. Кто-то может вполне справедливо говорит, что таблицу свою он во сне увидел, а другие говорят, что это результат его синтетического уклада ума его и упорного труда его.

– А я скажу, что это одновременно и его сон, и его интуиция, и его такой напряженный труд, и его невероятные аналитические способности и это всё вместе дало именно такой результат. Так как даже, когда мы спим, наш мозг ни на минуту не прекращает свою работу, а наше сердце сокращается, и дышим мы постоянно, и понятно, мы думаем и мы анализируем, только разве чего-то из-за каких-то туннельных эффектов, да и не видим. И именно в такие минуты, когда внешняя сенсорная информация нам не мешает, и слуховая и та же зрительная, мозг может сам переключить все свои силы на глубокий анализ и новый синтез в результате чего, кому-то затем кажется, что ученый решил задачу во сне. Прежде чем решить такую часто сложную задачу, нужно было в совершенстве знать её условия, прежде чем решить ту никем другим не решенную задачу, нужно было накопить ворох другой информации и только затем всё, сопоставив и проанализировав можно путем синтеза и углубленного анализа уж её ту задачу успешно и так продуктивно буквально в мгновение разрешить.

Лично у меня такое было, когда я писал книгу под псевдонимом Александр Северодонецкий о здешнем ветвейваямско-хаилинском художнике самоучке Килпалине Кирилле Васильевиче и вот уже, накопив материала страниц на 280, а то и даже на все 330 машинописного текста, я не успевал издать её к его 80-летию в 2010 году и сам решил ограничиться небольшим эссе страниц под шестьдесят под названием: «Наш корякский Рембрандт. Мои такие далекие встречи с человеком и художником Кириллом Васильевичем Килпалиным и мои беседы с ним. (Эссе о Человеке и его Времени, о себе и нашем с ним Пространстве)». Эта книга затем через два года была мною издана в Липецке 2012 год в издательстве «Гравис». Из большего меньшее всегда делать проще и легче, как бы обдирая всю шелуху с ореха, когда вдруг, обнажается самое вкусное в нём – ядро его.

И именно в этом коротком эссе мною описаны частые как всегда не такие уж и долгие встречи с заслуженным работником культуры Российской Федерации Килпалиным Кириллом Васильевичем.      В этом эссе я вместе с народным корякско-нымыланским олюторским (алюторским) художником, рассуждал о нашем совместном быстротечном Времени, рассуждал об нас двоих месте, начиная с далекой, мало кому известной его родной Тополевки, что недалеко от национального села Хаилино и от райцентра Тиличики Камчатского края, а также недалеко его родной творческой Тополевки, где прошел основной период настоящего расцвета творчества этого самобытного корякского художника и где он в полном одиночестве творил, и одновременно еще как сам душою своею страдал.

– А уж он, это я точно знаю, долго страдал от непризнания общественностью, страдал от того Времени в, котором он жил да и все мы тогда с ним жили.

– И что при этом важное, что его килпалинские мысли и его килпалинские высказывания совпадали с изложенным 2000 лет до него в писании-писаний в великой и вечной Библии.

На примере нескольких кратких встреч, которых за 12 лет нашей совместной жизни в последние годы творчества К.В. Килпалина было достаточно много, я затем описываю все те свои многочисленные впечатления и те от оказания первой врачебной помощи художнику, после того трагического 1987 года ранения его медведицей и, последовавшем затем небывалом взлете его уникального творчества, когда он уже потерял свой правый глаз в схватке с той сильной медведицей Умкой Большой. А глаза наши, это оказывается самый дорогой инструмент художника и для него, окружающее его Тополевское Пространство и окружающий его Тополёвский Мир становится вдруг полностью плоским, как бы теряя свою особую космическую объемность и всю космическую наполненность тем особым Тополевским объемом.

– Но вот, потеряв объемность окружающего мира, художник ведь свою желто-золотую палитру нисколько не растратил, а еще выше поднимается в своём творчестве, в видении всех окружающих, и написал бы он затем всего бы только одну единственную свою картину «Вынры» или ту же «Аня», уже только с ними, художник был бы в великой истории древнего, прошедшего 4000-летнию историю корякско-нымыланского хаилинского здешнего камчатского народа, который вместе со своими оленями, дающими пищу и кров им, перемещался по берегам богатой реки Тополевки и широкой реки Вывенка. Той могучей по своему нраву реки Вывенка, той его затворнической Тополевки, которые и кормили вдохновением художника, и вдохновляли его здесь многие годы.

При этом сам же художник, долго страдал от безденежья, да и от мизерной оплаты его творческого труда, и как-то в одном из своих писем грозился он работникам культуры, что закопает на Тополевке труды свои – все картины свои.

– И автор эссе без намеков спрашивает: а был ли действительно этот клад Килпалина К.В. и где он спрятан сегодня?

– В платине ли он ручья Левтырынинваяма из, которого добыто более 40 тонн платины после 1991 года, или в невысокой горе Аметистового золоторудного месторождения с запасами в 200 тонн золота и серебра, или его творческий клад в самих этих особенных людях его села Хаилино, живших с ним и, родившихся затем от них же?

И как-то, вовсе незаметно, из тех шестидесяти страниц краткого эссе о художнике выросло продолжение и побольше, и по-настоящему эпическое моё произведение о той бурой медведице Умке Большой и о её детях сыне Вехе и дочери Олелей: Северодонецкий Александр (Нилгыкын Мымыл) «Бурая медведица Умка Большая и её несмышленые медвежата Вех и Олелей», вместившая уже по более все 478 страниц убористого машинописного текста.

И в этой повести продолжено, и, как мне кажется, увлекательно рассказано о судьбе той камчатской бурой медведицы Умки Большой, которая в 1987 году страстно, обороняя своё здешнее медвежье потомство, не спровоцировано напала на самобытного художника Килпалина Кирилла Васильевича на далекой хаилинской его Тополевке и автором, как бы только некими штришками, прописана судьба её несмышленых медвежат, так рано, как и мы все, лишившихся своей родной и любимой матери. Бурая медведица Умка Большая долго и мирно жила здесь на Камчатской Тополевке, наблюдая за творчеством невероятно талантливого художника-самоучки, и он тоже её долго сам не трогал. И, её дети, осиротевшие дети сами, став родителями храбро затем защищают своё это только их Время, своё это только их Пространство и защищают даже их исконное Право на земное здешнее существование, нисколько не терпя вторжения сюда на Камчатку всей современной в чем-то непредсказуемой мировой цивилизации с её Нью-Йоркскими биржами, с её Лондонскими банками, с её неведомо кем, придуманными всеми новыми информационными технологиями, когда чих какого-то политика отзывается обвалом Токийской биржи и её всех непонятных мне и сегодня индексов Nikey, Nasdak и других, с её всем мыслимым и немыслимым богатством, и даже современным всем научно-техническим прогрессом, так за эти двадцать лет преобразившем всю нашу жизнь, даже здесь на Крайнем Севере, когда в домах уже электрическое отопление как в селе Тиличики, когда у каждого из нас сотовые телефоны и даже по нескольку на человека, когда в каждом доме телевидение, в том числе через космос и есть другие современные блага цивилизации. И автор, как во многих своих творениях «Буксир Бодрый», «Алексей Ваямретыл – лежащий на воде: путь настоящего преданного своему хозяину самурая», «Желтое золото ручья Прижимный», «Наш корякский Рембрандт. Мои такие далекие встречи с человеком и художником Кириллом Васильевичем Килпалиным и мои мимолетные беседы с ним. Эссе о человеке и его Времени, о себе и нашем с ним Пространстве», «Камчатские лоси», где он всегда нам всем показывает бренность нашего земного существования и, еще показывает настоятельную потребу души самого автора в переосмыслении нашего быстрого «движения» на Крайний Север Камчатского полуострова за золотом, за медью, за никелем и за невероятно ценной, и не только платиной туда на ручьи Левтырынинваяма и в гору Ледяную с одноименным золотым ручьем, что так недалеко от знаменитой килпалинской Тополевки.

И я, как автор этих произведений дотошно и настойчиво пытаюсь осмыслить наше современное, зачастую такое скороспелое и бездумное освоение здешнего жизненного пространства не только диких и таких древних существ – здешних бурых медведей, но и я стараюсь показать всю недопустимость не учета и в чем-то игнорирование интересов всех северных народов здесь на Камчатском полуострове, живущих здесь своей особой, размеренной жизнью, часто отличной от той нашей столичной жизни и, отличающейся от той жизни, подросшего бомонда, где есть буквально всё и он этот бомонд не знает чем себя уже там, в столице еще и занять.

– Но, ведь часто сама душа человека, там, в столице и в столицах так часто по сути своей мельчает, от всех современных удобств, от благ и от естественных страхов, льющихся на нас с голубых уже плазменных экранов телевизора и с динамиков сотовых телефонов или экранов современных айпадов и ноутбуков, легко в последние годы, завоевавших буквально всё наше сознание и одновременно, сузив наше же мировоззрение до того особого туннельного видения окружающего мира, когда мы не видим и не знаем, как живет и чем о волнуется наш сосед за тонкой стенкой этой очередной высотной многоэтажки.

И, показав внимательному читателю, как способна развиться полностью свободная личность в любом месте, автор исподволь, наблюдая за ней, нисколько нас и никого не назидает, а только тонкими штришками прорисовывает, что в каждом человеке скрыто часто так глубоко его творческое начало, как-то и было у Килпалина Кирилла Васильевича (05.10.1930-06.12.1991 гг.), который здесь на своей хаилинской Тополевке страстно в одиночестве и в уединении творил и, создавал свои неповторимые корякские шедевры, которые не дано создать и даже тем столичным маститым не один год, выученным и академическим художникам, которые ведь не способны ясно видеть здешнюю жизнь во всей её камчатской непередаваемой красе. Они не могут видеть так, как все это видят здешние народы и коряки с чукчами, и нымыланы, и лауроветланы, и все олюторы (алюторы).

И, в чем-то этот зоркий орлиный взгляд автора, и индивидуальное видение окружающего их мира героев повести и их взгляд на саму нашу жизнь, взгляд их на всё окружение, на своё предназначение выражается только в том емком вопросе: а что же после всех нас? Как и в тех пророческих словах Мономаха к Олегу за пять веков до нас: «а мы, что люди грешные – ныне живы, а завтра – мертвы; нынъ въ славъ, а завтра – въ гробъ и без памятія…».

Понятно, что хоть сам автор и был участником многих, описанных им в его повестях быстротечных камчатских событий, но понятно ни один его герой не имеет реальных прототипов ни живых, ни давно ушедших в небытие, даже если имена их совпадают или случайно совпадут только высветив чьи-то древние камчатские фамилии.

И естественно, автор не хотел бы этими совпадениями и аналогиями, чтобы еще задеть чьи-либо сыновьи или отцовские чувства.

Я как автор также надеялся, что тонкие штрихи, прорисованной мною Камчатской здешней жизни будут кому-то интересны, будут для вас внове и может быть побудят поискать именно в себе, то особое им самим Богом данное творческое начало, которое и делает всех нас здесь человеками.

– И тогда, и сбережение нашего окружения, и не только материального, но и духовного и, прежде всего его, будет у нас всех на первом месте, и даже в чем-то приоритетным, будет так значимо, будет преобладающим и сами земные пути нашего развития будут более предсказуемыми.

– Хотя будущее, автор в этом убежден и его мнением подтверждает аналогичное утверждение физика теоретика Андрея Сахарова, и будущее наше является категорией абсолютно неопределенной, хотя оно и зиждется на фундаменте всего настоящего. А мы помним, как об этом давно и однозначно сказал знаменитый физик-атомщик, естественно академик АН СССР и понятно Человек с большое буквы – Дмитрий Сахаров, так как кто, как не он укротивший водородный взрыв всё это понимал, видя каждый день наше Солнце и ясно, понимая какие там процессы идут и настолько они непрогнозируемые даже на день или на месяц вперед, не говоря уж о коротких годах и о длинных столетиях.

– А, как же мне, как мне страстному увлеченному автору всего этого и еще земному человеку сегодня и сейчас жить без ощущения того завтрашнего и как мне самому жить без всего нашего нисколько не прогнозируемого будущего?

– Так как будущее оно, естественно и это, как мне кажется, всё-таки верно начинается буквально с сегодня и с того первого нашего класса, и с нашей первой влюбленности и естественного нашего разочарования и даже от нашего сегодняшнего огорчения.

– А как же ему человечку земном сердечному жить без надежды на него, на то для кого-то светлое будущее его, или пусть уже не светлое, но более радостное, чем сегодняшняя безнадега – это будущее наше. Даже, чтобы построить просторный и без особых изысков, и даже архитектурных наворотов дом, сначала надо упорно поработать, собрать сначала немного нужно деньжат, прикупить нужное количество самых необходимых стройматериалов, обдумать и выбрать по деньгам и по вкусу своему еще как основу проект твоего дома, а уж только затем начать неспешно возводить и сам фундамент его, как базовую основу всего и всей будущей надстройки, и затем возводя стены его, не говоря уж о цвете самой кладки и качестве того кирпича или о шторах с рюшечками на окнах, и обо всех дверях его – дома твоего.

– А еще в тот дом требуется и душу нашу надо бы, затем привнести, и настоящее счастье в нём поселить, и по обычаю кота или кошечку в путь дорожку с порога с рук своих пустить, чтобы и местечко потеплее, да поуютнее он или она выбрал для Вас самих и для кроватки вашей скрипучей, как в Китае говорят по их феншую расставить всё.

– Наше будущее также и это естественно оно не отделимо от нашего вчера и всего нашего прошлого, как изначального базиса и той фундаментальной основы, как и всё это настоящее, неотделимо от вчера, и даже от нашего позавчера, когда может мы только учились ходить и осваивать все эти безграничные просторы, и даже веси все камчатские далекие.

– А всё в мире этом так взаимосвязано и так еще тесно переплетено, и оно абсолютно едино, и довольно таки при этом цельно!

– И, если мы не живем будущим буквально сегодня, и если мы не планируем свои действия на сколько-нибудь продолжительный период или не планируем свои поступки, сами же не прогнозируем их хоть на один день или на час вперед, а еще и на ближайшую перспективу, чтобы вырастить деток своих, то и жить ведь, как бы тогда нам и не зачем? И, затем, разочаровываться не надо, что чего-то Вы не сделали, или Вы еще чего-то не достигли в этой жизни и в дороге этой Вашей длинной-предлинной.

И не спрашиваю я Вас:

– А делали ли Вы те каждодневные и все те маленькие шаги и шажки по достижению задуманного Вами?

Если же мы не делаем никаких усилий, чтобы дождаться внуков своих, чтобы увидеть улыбку их и саму радость их земному бытию, то вновь и вновь задаю себе один и тот же вопрос:

– А зачем же тогда еще и жить мне?

И, видя, как у внука моего не держат его еще слабые ножки, понимаю, что будет и у него настоящее будущее, и будет с годами сила в ногах его, и затем еще быстрее меня ведь он побежит по землице этой. И, именно это так душу мою радует, и так меня одухотворяет, и тогда то, и та может быть философская, и та математически невозможная будущая сахаровская завтрашняя наша неопределенность все же после научения и долгого роста, и упорного преодоления, становится настоящей явью всей силы мышц его, явью плача сегодняшнего его, когда он только на этот свет родился, как бы всех и вся, по-философски отрицая, как бы всех нас и вся, но уж наверняка только не отрицая вот меня и не мою особую по-дедовски особую родную трудно, описуемую любовь только мою именно к нему внуку моему единственному…

И вот, желаемое то моё, замышленное когда-то в молитве моей это завтрашнее будущее становится явью, так как она молитва та странная услышана была Господом Богом нашим Иисусом Христом и всё, что загадал ты, стоя в так за века намоленном не одним поколением россиян в Даниловом монастыре в центре Москвы и, затем в величественном, и неповторимом Сергиев Посаде в ближайшем Подмосковье, и в далеком отсюда Задонске на Липецкой землице, и внове в Москве в столичном граде в отстроенном Храме Христа Спасителя нашего, оно так легко становится явственно ощутимо и так становится для тебя одного осязаемо, и ты, от молитвы своей, как-то какими-то особыми лучами сам, озаряясь, понимаешь, что сами мысли твои и не только твои, и молитва твоя имеют одно единственное свойство – со временем, все-таки каким-то образом становиться настоящей земною явью, но еще и они могут здесь на землице этой материализоваться, даже как бы уже мимо твоей воли, обретая те осязаемые тобою же земные очертания в виде дома твоего и моего, или той же новой атомной электростанции, которую я или ты сначала, как и я, книгу, и не одну замыслил, а уж затем я за кульманом когда-то её спроектировал. Или твоя мысль и твоя мечта, и даже, знающего конструктора его мысль воплотилась там, в Воронеже в обтекаемый фюзеляж невероятно красивого ИЛ-96, который я, как человек пытливый сначала в детской мечте замыслил, затем уж выучился в авиа институте и за кульманом спроектировал, а затем и даже где-то там, в Воронеже на обновленном авиационном заводе построил из невероятно прочного дюралюминия или титана, который отливали и добывали из глинозема, который еще долго везли ранее по Транссибу. А тот современный металл и алюминий только одна единственная составляющая тысяч его самолета того компонентов и всех заклепок его.

И вот, если мы настойчиво сегодня не мечтаем, и если мы сегодня страстно не желаем и искренне до самозабвения не возлюбим, то абсолютно ничего ведь в нашей жизни и жизни наших близких по-настоящему, и не происходит, и со временем как бы не меняется. И надо, и так искренне, как и в первый раз страстно, и самозабвенно любить, и довольно таки страстно до самоотдачи нам всем мечтать, и так неистово до настоящего умопомрачения всего моего сознания еще желать чего-то, хоть того самого малого, хоть не в отдаленном и таком пусть, и неопределенном будущем, а только завтра или даже буквально чтобы через час.

И ты, теперь осознаешь, что если что-то уж точно наметишь, если чего-то от души страстно возжелаешь, если начнешь пусть и медленно, ступенька за ступенькой подниматься вверх по самой лестнице нашей Жизни, то и первый этаж легко пройдешь, и до самых невероятных земных высот дойдешь, при условии, если не резко, если, не прыгая, если довольно таки размеренно, но все-таки уверенно идти только вперед. Если, только не сбивая своего дыхания и, еще как бы, и, не надрываясь, чтобы и сердечко своё не перенапрячь, и легкие свои при этом движении твоём и моём быстром не надорвать их.

Глава 8.

И вновь о нашем может даже врожденном таланте и еще о жизни

к

онкретного и земного человека Этьенна Павла Николаевича.

И вот вспоминая теперь талант Этьенна Павла, вспоминая его я так чувственно понимаю, что сама наша история не терпит сослагательного наклонения, если бы…

Мы видим…

Он, художник из Хаилино, мог легко нам показать на своих полотнах те маленькие эпизоды только его кипучей хаилинской жизни, а еще многогранной жизни его такого малочисленного теперь нымыланского народа, которые ему казались такими значимыми тогда, когда он их и писал, которые ему казались существенными, и, которые казались даже вечными, как это он изобразил в картине «Хаилинская красавица» или в той же своей картине «В вихре танца» или «Зимняя пляска в Килпалинском Хаилине», где он быстро и легко, где он, практически сильно для развития сюжетной линии и, не напрягаясь, мог выразить ту особую здешнюю камчатскую всю быстротечность самого великого здешнего камчатского Времени, где он, запечатлевая мгновения радости от встречи Нового 2003 года вместе с тем, показывал нам всю вечность окружающего нас Времени, ясно показывал нам всю вечность нашего существования и вечность нашего бытия на такой круглой землице, где зима обязательно и так уверенно следует за коричнево-огненной осенью, а красная анадромная рыба следует весной после той холодной и лютой зимы к своим теплым, этим желтым и таким переливчато золотистым аметистовским пескам кожей своею, чуя и даже тот особый её здешний особый тот её металлический запах, самородной невероятно тяжелой и такой же невероятно ценной платины, и чуя никому не понятный тот непередаваемый запах всего здешнего камчатского солнечного огненно-желтого золота, всего блестящего серебра и внове же платины, а еще более ценного, и довольно редкого родия, а еще никеля и даже особо пахнущей желтой как и все здесь серы, видя в здешней чистой ключевой водице, а зовут её здесь, как и меня – нилгыкын мымыл – чистая вода, и еще ясно видя те крупные фиолетовые кристаллы здешних ледяногорских аметистов, и видя на берегу таких красивых молодых хаилинских рыбаков и сказочных нимф-рыбачек, видя, как вечный неповторимый здешний камчатский хомминг, зовет их в эту новогоднюю ночь к своим и единственным только их избранницам, чтобы затем нежданно уже этой же осенью, родился и он Килпалин Кирилл Васильевич 6 октября 1930, и я 15 ноября 1950 года, и моя жена 5 августа 1951 года, и старший сын Алексей 11 сентября 1976 года, и младший сын Василий 18 июня 1984 года, и внуки Даниил 19 апреля 1990 года, и даже младшенький внучок Степушка 23 октября 2012 года, и еще он Павел Николаевич Этьенна 15 августа 1962 года, и даже двоюродный внук мой 18 марта 1992 года Андрюшенька Гамак, и 11 ноября 2011 года четырехлетний двоюродный внучок Артурчик, где-то там, на Днестровской далекой от Камчатки молдавской той коричневой землице…

Но, когда он, когда он Павел Этьенна только окунался в здешнюю холодную северо-камчатскую повседневность хаилинской жизни, когда он сам приходил к философскому осознанию своей еще кому-то нужности.

– И, было ли у него тогда и вчера желание писать очередную картину, сочинять очередной только его и свой художественный сюжет, чтобы удобно расположить свои мазки на по случаю подвернувшемся холсте?

– Кто это знает?

А еще, нет у него той же качественной художественной краски, и нет даже физической возможности её вот сейчас пойти и здесь купить в здешнем сельском полупустом магазине

А ведь, проще всего ему с братом своим или просто с хорошим соседом опрокинуть даже на улице эти сто горячих для его души тех залихватистых ста грамм водочки. Или достать из своих штанин как у Владимира Маяковского сто, или сто пятьдесят рублей с трудом им же выторгованных, как аванс за будущую картину да взять и обменять внове на неё, на такую привлекательную и одновременно «горькую» и на такую еще для души его «горячую-огненную», и тогда ему ведь не нужны уже никакие знойные и даже такие страстные к мужскому телу «ни девушки» и даже ни те для кого-то ядовитые, сказочные, только из глубин душу теребящие пантерные или еще какие-то красно шляпные, как и рыба здешняя красивые и красные пантерные «мухоморы». И, ни о каком уже его том юном новогоднем хомминге нет уж и речи нашей, так как и интерес, тогда у него к телу девичьему сам по себе почему-то в раз пропадал, и сам видимый его хомминг куда-то улетучивался вместе с его творческим вдохновением и на целую неделю, и даже на целый месяц, когда нет уже никакого желания брать в руки кисть, да и сил никаких нет, так как каждодневная головная боль, а еще эта не то сердечная боль, наверное стенокардия или под ложечкой, от того чуть ли не врожденного гастрита, а то может быть и язвы двенадцатиперстной кишки, которую, давным-давно надо бы и вырезать, да все желания нет и времени у него нет…

А уж затем, как всегда, как вчера и даже позавчера, а жизнь здесь в Хаилине в сезоны длинные-предлинные довольно таки размеренная и такая в чем-то унылая и даже как бы однообразная.

И, внове холодное утро с вечера в не топленной, в его однокомнатной и давно не ремонтированной квартире.

А затем, когда к тебе приходит и такая распирающая твой череп головная боль, распирающая изнутри твои мозги, буквально вдавливая в острые ребра костей его головы, а еще приходит какая-то ломота во всем твоем теле вместе с невесть откуда возвращающимся его сознанием и даже, как бы с его осознанием, что ты же, как бы и творишь, в неизвестно где и, как лежащем теле, и когда, еще даже не открыв глаза, ты видишь такие перед твоими глазами, бегущие и быстро меняющиеся разноцветные картины, и даже быстро мелькающие картинки. Именно тогда, ты ощущаешь такие вихри внутри себя остаточного того его огня зелененького передвижения и уже ясно, не поймешь кристалла ли это аметиста фиолетово-розовые внутреннее особое излучение из того далекого здешнего золоторудного месторождения «Аметистовое» или может быть это первые лучи Солнца из-за давно не стираной мамушкой занавески легко проникают, будя тебя через твои еще не умытые веки. И они с легкостью пробиваются в твои заспанные глаза, чтобы в твоей памяти затем оставить надолго, виденные тобою как яркие всполохи в ночи те удивительные и только ему понятные образы и запечатленные твоей памятью те неповторимые картинки, которые ты затем и за час легко по памяти воспроизводишь сначала упавшим из печурки угольком, или завалявшимся на полу грифелем карандаша или даже в цветной краске на туго натянутом подрамнике или небрежно, вероятно еще на прошлой неделе загрунтованном брезентовом жестком холсте…

И здесь, в килпалинском, и в его Павла Этьенна Хаилине, и в его месте вместе с тем золотисто-желтым Солнцем исподволь поутру просыпается и то твоё внутреннее желание эти картинки быстро запечатлевать сначала в карандаше или даже в особой и непередаваемой его графике, чтобы затем.

А в Природе здешней в Камчатской, как всё в мире идет как бы по особому кругу, как и в Природе нашей, чтобы всё повторить и затем еще не раз повторять вновь и вновь!

И, даже то его томное пьяное похмельное утро, и даже вчерашний долгий вечер с хаилинскими друзьями, которые может быть вовсе и ему да, и тебе не друзья, и вдохновлено рисуя, и вспоминая ту затянувшуюся осень, и, естественно голодную, и холодную здешнюю последнюю его 2009 года зиму, а может и еще радостную твою выпивку под песни заунывные их с друзьями, и такое затем горькое твоё утреннее одинокое на полу холодном до блевотины болезненное утреннее похмелье. И в памяти его по телу такие повторяющиеся конвульсии и даже особые болезненные спазмы, а во рту такая желчная, невесть откуда берущаяся изжога, что рука сама тянется к ведру с холодною ледяною водою, так как оно стоит где-то на полу или на низенькой табуретке, у самого входа, а дверь та нисколько не прикрыта и сквозняк такой силы, что морозу здешнему и хаилинскому, и труда не стоит её ту воду до самой изморози и ледяной корочки охладить.… И вот, ты, глотая её ту чистую воду – нилгыкын мымыл, ты легко затем, соединяешься с моим чистым псевдонимом нилгыкын мымыл, что обозначает на нымыланском и олюторском, а вернее алюторском наречии – чистая вода, и он только разве чуточку отрезвляясь, и через минуточку возвращаясь к здешней хаилинской повседневной жизни, осознает своё это никчемное каждодневное вне творчества его житие-бытие.

И тогда, никто его уже не остановит от напряженного и вдохновенного труда, никто не оторвет его и тебя от большого холста, ни горячий такой ароматный чай из цветочков и листьев, сушеной княженики и здешней, что по высокому обрывистому берегу Тылгаваям растет ягоды шиповника, бережно поставленный рядом твоей заботливой и такой молчаливой мамушкой, ни та её ароматная из этой простой пшеничной муки и естественно без дрожжей лепешка, только, что от заботливого теплящегося в его то доме горящего очага, испеченная на остатках нерпичьего жира, ни как бы худая такая уже холодная, недоеденная с вечера оленья наваристая шурпа, которая вот в круглом норовящем всегда опрокинуться казанке на пороге у той же, как всегда приоткрытой двери зимой поставлена там вместо холодильника.

Именно этим утром никто и ничто не отвлечет тебя, покуда ты не реализуешь в этих быстрых своих уникальных и размашистых, повторяющихся мазках, увиденное твоим, таким воспаленным не то во сне, не то от выпитого сознанием, увиденный своим, слегка помутненным уж наверняка от вчерашнего сознанием, которое как бы потихоньку пробивается откуда-то из глубин и издалека изнутри, как и здешнее Солнышко из-за этих высоких сопок, и ты только затем понимаешь, что надо спешно писать и дописывать именно эту картину, так как сегодня вторник. Это ведь здесь в Хаилине рейсовый день. Ты уже, как истинный художник, а еще и как от самого бога здешнего всё видящего за свои триста лет жизни Кутха творец понимаешь, что надо писать и побыстрее угольком рисовать, что надо после 12 часов идти в здешний на окраине твоего родного села Хаилино аэропорт… и, предлагать свои…, даже еще не высохшие картины пилотам с вертолета МИ-8МТ, чтобы те затем привезли тебе, а лучше мамушке твоей и сахар, и рис, и гречку, и сигареты, и может быть толстый тот на подрамник готовый холст, и даже новую краску из самой Москвы или из соседнего с Камчаткою центра Дальневосточного федерального округа, как его сегодня называют Хабаровска, куда они периодически ездят на тренажёры и чуть ли не ежеквартально, чтобы все привезенное ими на раз собрать в мешки, и на продырявленную, и где-то еще подлатанную кусками плоского алюминия ранней весною лодку «Казанку», и мигом по быстрой извилистой Тылге, а затем по реке Тылгаваям, по её быстрому течению, по её многочисленным из деревьев заторам, по её многочисленным летним каменистым, обмелевшим из-за отсутствия дождей по всем каменистым перекатам, когда плоское днище легко врезается в обкатанную до шарообразного состояния гальку и, тогда скрежет гнущегося под ударами о гальку тонкого и ломкого металла, а то и даже вращающихся на полном газу дюралюминиевых винтов, которые буквально в миг о те камни и песок сами до основания истираются, и ты окрыленный тем внутренним желанием полной свободы, а еще и творческого одиночества и еще раз полной, и абсолютной свободы на всех парах мчишься на месяц или даже на два в далекую здешнюю килпалинскую, в его коричневую летнюю, а то и в осеннюю тундру, и в свою хаилинскую тихую тундру за вдохновением и за всеми новыми впечатлениями от самой здешней наверняка размеренной только твоей уникальной Тополевской жизни. Ты мчишься туда далеко на килпалинскую Тополевку, откуда видна завораживающая твоё внимание гора Ледяная с её платиной и всем внутри неё золотом или даже в просторный на берегу домик к здешнему хаилинскому строителю Виктору Пеликану (а он уже давно ему разрешил пользоваться своим просторным домиком), чтобы только подальше от этих хаилинских, таких привлекательных магазинчиков, и даже от этих хаилинских его друзей-выпивох, мимо которых, ты уже не можешь, не завернув в гости и пройти, и нужно именно теперь тебе бежать от той в нём в том магазинчике третьей полки, на которую глаза сами смотрят, скользя по сказочным этикеткам «Пшеничная», «Путинка», «Экстра», «Столичная» а еще и «С перцем», и еще понятно «На березовых бруньках»…. Но всё они ведь и по 165 рэ, и по 225 рубликов, и даже чуть дороже 378 рублей, а вон та «Путинка» здесь стоит аж 411 рублей. То ли от самого названия, или от особого её качества и так хочется именно её Павлу сейчас попробовать, чтобы внове пришли к нему поутру и те сказочные девушки, и чтобы пришли еще те красно-шляпные мухоморы, которые легко и безмятежно погружали его уже не первый раз в ту его бесконечную алкогольную грезу.

И, понимаешь, что всё это не по твоему такому дырявому карману. И всё это теперь не по душе твоей, так как надо побыстрее бежать и даже убегать отсюда. Так как дрожь в мышцах, и даже та постоянная боль под ложечкой, а теперь иногда и за грудиной такой спазм, что дышать уже невозможно. И уже не сознанием, а именно тем нашим подсознанием и самой глубинной нашей подкоркой, которая и стоит на страже всей нашей жизни, ты понимаешь, что еще одна эта бутылочка с зелененькой этикеткой, а то и один не полный стакан, и тебя на скрипучих нартах даже этим летом отвезут на ту волшебную Шаманку здешнюю, где соединяется буквально всё и вся. Где соединяется на раз и наше прошлое и даже наше будущее, так как жаркое пламя кострища, съедая на чьих-то глазах превратит в мгновение твоё тело только в горсточку этого рассыпчатого серого пепла, как крыло у здешней только что рожденной чайки… И тебя уже нет, и тебя больше на этой земле богатой и не будет… И, именно этот первородный страх и именно эта загрудинная боль и сегодня и сейчас говорила ему, что: Хватит тебе! Прекрати ты! Беги ты подальше!

И Павел, заправлял бензином чуть поржавевший и с облупленной зеленой краской бак, подключал черный шланг и побыстрее, будучи теперь в каком-то остервенении движения, дергал веревку своего руль мотора, а тот своим ровным, а может и захлебывающемся в воде выхлопом ему только своим рокотом и говорил:

– Поехали!

– Поехали и побыстрее отсюда!

И тогда, эта водная зеркальная гладь его Тылгаваяма, будучи мгновенно, разрезанной килем его лодки «Казанки», им латанной и перелатанной шла волною до берега, чтобы отразившись от левого берега вернуться к тому, правому берегу, где уже почти триста лет и стояло его и то килпалинское, их только двоих здешних художников село Хаилино. И уже буквально через пять минут через правое плечо на очередном повороте и на излучине, оглянувшись, он не видел своего родного села и даже, он не видел дымков из труб тех родных ему домов, где друзья, где остались теперь сказочные девушки-мухоморы, снящиеся по ночам и будоражащие всё его воображение, а слышал он только отраженный от стены прибрежного высокого леса шум своего мотора:

– Ру-Ры-Ру-у-у!

– Ру-Ры-Ру-у-у!, когда он ручку акселератора и газа вдавливал до самого до отказа и нос его лодки поднимался так высоко, что казалось еще мгновение и его лодчонка, не так и нагруженная его скарбом вот-вот здесь на раз опрокинется. И тогда он сбрасывал свой газ, так как высилась стена обрыва, и был очередной поворот, и был очередной мелкий перекат из галечника и из песка, и его надо было проходить осторожно, и присматриваясь к береговому течению.

– Поехали!

И этот, ровный, а еще от машинного масла МС-8, залитого в картер его и уверенный шум теперь его так радовал, и как-то приободрял Павла Этьенна, да и та острая утренняя загрудинная боль в миг, как бы сама здесь на реке у него проходила, то ли от избытка здесь в лесу насыщающего его кровь живительного для него кислорода, то ли от распирающей его душу в такие мгновения радости полного единения с самой здешней хаилинской Природой, когда ты волен быть уж абсолютно нагим, уж пред нею Великою здешней Природою и это точно, как тот юный, безымянный, выходящий из реки еще, наверное, не верующий в потустороннюю силу отрок и одновременно пастух на величественной картине Александра Иванова 1835-1855 года «Явление Христа народу. Явление Мессии», когда, а Павел Этьенна это уже давно уразумел и своими вибрирующими фибрами ясно понимал, что наши одежды, тот его божественный взгляд, как сами рентгеновские лучи или даже те всей проникающие нейтрино, легко до самых наших костей проникают, а то и до каждой клеточки нашей, они легко просвечивают всех нас людей земли и нам нечего таить пред ним Господом Богом Великим нашим и даже нашу такую естественную для нас и для него естественную его наготу. И Павел, как бы со стороны теперь смотрел на себя такого нагого и даже внимательно рассматривал всего себя здесь на реке, и удивлялся умению того же Господа Бога вот так из двух маленьких клеточек, из радости отца и матери моей и его, чтобы еще сложить и вылепить такое волшебство, как я и он – Человека. И у Павла Этьенна было, как у средневекового Рембрандта Вайн Рейна теперь желание побыстрее, чтобы взять свою тонкую кисть и изобразить на ровном, и плоском безразмерном холсте здешних таких красивых чукчанок и всех хаилинских девчонок, настоящих венер милосских, но положив буквально первый мазок, он снова брал ту свою светло-коричневую краску и писал над их телом кухлянку, изукрашенную дивными здешними узорами мамушек таких талантливых, так как когда их хаилинская красавица в кухлянке, то именно тогда была та особая её поистине божественная загадочность и даже некая именно для него их особая таинственность, которая и могла в его душе разжечь тот его особый и нескончаемый хомминг, который и двигал его сюда в истоки настоящей олюторской жизни, на все хаилинские удаленные от людей мельчайшие желто-песчаные плесы и на все хаилинские мелкие и мельчайшие нерестилища, где летом столько красной рыбы и этой красницы, где дно их усеяно буквально рубинами искрящейся на солнышке красной икорки, и где белые как здешний снег молоки многочисленных и заботливых самцов вдруг сливалось в единое, как бесконечный на небе Млечный путь в какое-то божественное дающее здесь жизнь марево и даже во что-то величественно космическое, рождая здесь в миг новую жизнь…

И видя все это и не раз, он Павел понимал, что именно здесь в этих реках и в Тылгаваяме, и в ручейке с Тополевки, и там на их Ветвейваяме, и даже на бурной по весне реке в Вывенке рождается именно здесь вся та Тихоокеанская и даже Камчатская жизнь в 133 тысячах здешних рек и даже всех малых речушек. А у некоторых из них и названия то еще и сегодня как бы нет. Как и у картин его не было точного названия. Так как он, как тот творец вдохновенно, пишущи их об этом и их названии сам и не задумывался. Так как там в этих картинах были все его мысли, это был его взгляд и это было даже его видение окружающего его здешнего Хаилинского особого нымыланского мира. А разве наши мысли имеют название. Это уж дань приобретателя дать им его картинам само название и даже, обозначить время их написания. Это уже дать дотошного искусствоведа по каждому штришку, как и моя задача, их, его картины как-то тематически систематизировать, а еще собирать и каждую именовать, и, расставлять по полочкам его и моего времени, чтобы разобраться во всех его мыслях и даже в переживаниях его, как автора и, как вдохновленного здешнего хаилинского творца.

А сам ты ведь спрашиваешь, уже нисколько не подчиняясь своей же воле, своему внутреннему голосу:

– Какая водка сегодня у Вас? А по 90 рублей есть?

И, услужливая продавец ему так мягко говорит:

– Которая, конечно из-под полы – «ГОСТ-овская». Ты же Павел не ранее, как вчера аж две бутылки брал на вырученные за, проданные тобою картины. Сгоришь парень ведь. Лучше бы рису детям купил, Павлуша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.