Александр Половцов
Дневник. 1893-1909

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы

«Культура России (2012–2018 годы)»

Составитель:

Ольга Юрьевна Голенкова

В оформлении обложки использован фрагмент картины И.Е. Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года в честь столетнего юбилея со дня его учреждения».

Портрет участвовавшего в этом заседании А. А. Половцова размещен на лицевой обложке и выделен

© О. Ю. Голенкова, составление, вступ. статья, комментарии, указатели, подготовка текста, 2014

© АНО «Женский проект», 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

Источниковедческие и археографические проблемы реконструкции дневника А. А. Половцова (1893–1909 гг.)

Имя Александра Александровича Половцова стало известно широкому кругу исследователей благодаря публикации его дневника П. А. Зайончковским. В 1960-е гг. ученый проделал колоссальную работу по анализу этого источника за 10 лет (1883–1892 гг.)[1]. Материалы дневника использовались в фундаментальных исследованиях, в которых рассматривается указанный период отечественной истории[2].

Благодаря этим изданиям Половцов получил известность как одна из политических «акул» эпохи Александра III, деятельности же бывшего государственного секретаря в качестве обычного члена Государственного совета не уделялось особого внимания. Сложилось мнение, что все свои главные деяния Половцов совершил на посту государственного секретаря (1883–1892 гг.), а после утратил политическое влияние, стал больше времени уделять истории и искусству, часто болел и вообще достиг возраста, когда участие в закулисных интригах и активная государственная и общественная деятельность были ему не по силам. Отсюда делался вывод, что вся наиболее интересная информация содержится в дневниках именно за 1883–1892 гг. Подобный взгляд представляется не совсем верным. Без сомнения, время пребывания Половцова на посту государственного секретаря можно считать вершиной его карьеры как государственного деятеля. В 1883–1892 гг. он находился в эпицентре политической жизни империи: играл ведущую роль в обеспечении работы Государственного совета, имел доступ к императору. Но следует учитывать, что и в 1890-1900-е гг. Половцов продолжал внимательно следить за всем происходившим и тщательно фиксировать свои наблюдения и полученную информацию в дневнике. После отставки с должности государственного секретаря Половцов оставался одним из немногих членов Государственного совета, способных, как он сам признается в дневнике, «произносить речи» и «принимать участие в прениях»[3]. Половцов участвовал в работе Финансового комитета, в 1901–1905 гг. заседал в Департаменте законов. В 1905–1906 гг. он присутствовал на совещаниях по разработке учреждения Государственной думы и реорганизации Государственного совета. Широкое признание получила деятельность Половцова во главе Императорского русского исторического общества и издание им «Русского биографического словаря».

В Государственном архиве Российской Федерации фонд А. А. Половцова состоит из 74 единиц хранения и представлен разнообразными материалами (письма, записки, записные книжки, проекты речей). Самым обширным из них является его дневник с 1859 по 1909 год[4]. Журналы (так автор называл свои дневники) за 1883–1892 гг., как уже говорилось, были опубликованы П. А. Зайончковским, а за 1894–1908 гг. частично печатались в «Красном архиве».

В полной мере документальное наследие А. А. Половцова и его разнообразная деятельность остаются неисследованными. Вышло лишь несколько биографических статей[5], авторы которых пользовались преимущественно дневником, изданным П. А. Зайончковским. В 2008 г. в статье опять же биографического характера С. А. Никитин дал более подробную характеристику Половцову, но не привел каких-либо принципиально новых данных. По всей видимости, названный исследователь также анализировал преимущественно дневник 1883–1892 гг., поскольку в статье он ошибочно указал, что «дневник Половцова полностью расшифрован по подлиннику и издан заново»[6]. Есть работы, посвященные культурной деятельности Половцова [7]. Его деловая активность также не была подвергнута серьезному изучению. Интересно, что практически все авторы работ о Половцове находят его финансовые дела крайне неутешительными, но при этом оперируют одной и той же цитатой из мемуаров С.Ю. Витте[8].

Поэтому важной источниковедческой задачей становится анализ дневника Половцова с 1893 г., то есть с того места, на котором завершается издание П. А. Зайончковского, и до кончины автора в 1909 г. Журналы этого периода гораздо менее систематичны, чем за 1883–1892 гг. Нередко записи отрывочны, целыми месяцами Половцов ничего не фиксирует. Правда, иногда через некоторое время возвращается к пропущенным месяцам и делает заметки о происшедшем в форме воспоминаний. Часто записи за один и тот же год встречаются в нескольких тетрадях. Если же учесть, что опись фонда Половцова в ГА РФ не полностью соответствует его содержанию, а машинописные копии дневника частично датированы неверно, трудоемкость работы с этим источником становится очевидной. Например, если исследователя заинтересует информация за 1898 г., то он, просмотрев опись, решит воспользоваться делом № 50, тогда как на самом деле обширные записи за указанный год содержатся в деле № 44, крайние даты которого в соответствии с описью – 26 ноября 1892–1893 г. Подобный пример не единичен. Датировка некоторых разделов машинописных копий не соответствует действительности, поэтому есть вероятность использования историками информации, не относящейся к исследуемому ими периоду. Кроме того, часть дневника, вероятно, не сохранилась. Отсюда возникает еще одна задача – реконструировать дневник за 1893–1909 гг. как целостный документ с привлечением других материалов фонда Половцова (писем, речей, записок и др.).

Дневник Половцова эпохи Николая II – уникальный исторический источник, в котором содержится разнообразная информация: описываются политические интриги, приводятся меткие суждения об известных политических фигурах, даются яркие портреты представителей высшей бюрократии обоих – александровского и николаевского – царствований, фиксируются последние сплетни и слухи. Дневниковые записи выглядят взвешенными и продуманными. Это обстоятельство подтверждает предположение П. А. Зайончковского о том, что дневник, по-видимому, явился беловым вариантом сделанных ранее кратких заметок[9].

Очевидно, что Половцов пишет для потомков, возможно, даже с расчетом на публикацию. Так, например, в записи от 22 мая 1901 г. говорится: «Самые подробности смерти императрицы (Марии Александровны. – О. Г.) таковы, что я не могу не записать их, надеясь, что таким образом сохранится еще одно свидетельское о том показание» (Д. 53. Л. 5). Кроме того, автор делает уточнения о занимаемых должностях, родственных связях и иных деталях подобного рода, которые совершенно не обязательны в личном дневнике. Вот характерная с этой точки зрения запись: «Уезжаю из Петербурга вместе со старшим сыном; едем до станции Грязи, где я сворачиваю по Царицынской линии и еду до станции Поворино <…> где меня ожидает младший сын[10] – студент горного института» (1893 г. Д. 46. Л. 1). Маловероятно, чтобы уточнение статуса младшего сына автор дневника делал для себя. Даже своих родственников, в том числе внуков и детей, Половцов называет не уменьшительными именами, а официально – например, «графиня Бобринская»[11].

Дневник Половцова – это дневник именно государственного деятеля. Информации личного характера в нем практически нет, о семье встречаются лишь краткие упоминания. Например, 24 декабря 1908 г. автор записывает: «После смерти жены моей, последовавшей 9 июля 1908 г., я в августе месяце уехал во Францию и на короткое время в Англию <…>»[12]. О смерти внучки[13] – тоже всего несколько предложений[14]. Личных переживаний совсем не встречается, Половцов предельно сдержан, хотя нередко возмущается поведением представителей высшего общества или действиями правительства. Обычно он не стесняется в выражениях: «<…> предлагаю на первое время учредить <…> коллегию Государственной] канцелярии. Все соглашаются со мной в необходимости такого учреждения, но никто не решается его создать. Нерешительность и вялость, свойственные бездарности!»[15] Или: «Кабинет Горемыкина – сходбище ничтожных людей, которые ожидают событий, но не в состоянии ни их предвидеть, ни их направлять»[16]. О заседании общего собрания Государственного совета 23 февраля 1904 г. записано: «<…> это не государственные] речи, а ребяческий лепет»[17].

Половцов подробно описывает свои встречи с политическими деятелями, дает им яркие, меткие характеристики и при этом практически ни о ком не отзывается одобрительно. На протяжении всех рассматриваемых 17 лет положительной оценки удостоились всего несколько человек, среди которых – близкий друг Половцова А. Б. Лобанов-Ростовский и А. П. Извольский. Автор лично способствовал в 1895 г. назначению Лобанова на пост министра иностранных дел и при всяком упоминании его не скупится на похвалы: «<…> по счастью, внешняя политика попала в руки моего приятеля князя Лобанова, который в один год поставил Россию в исключительное положение могущества и славы»; «<…> то был последний мой разговор с этим превосходнейшим человеком»[18] и т. д. О министре иностранных дел в 1906–1910 гг. Извольском Половцов пишет более сдержанно: «<…> министром иностранных дел назначен Извольский, замечательный по уму и способностям, на место постыдного, бездарнейшего Ламздорфа, виновника наших политических бедствий»[19].

Критические же высказывания выглядят подчас весьма резкими. Например, об И.Н. Дурново: «<…> что за пошлое подобострастное ничтожество, подкупающее тех, кто выше его, своим подобострастием и лакейством»[20]. Или: «<…> министр иностранных дел Гире, гораздо более похожий на разлагающийся труп, чем на живого человека»[21]; «Коковцов, со свойственным ему павлиньим чванством, высказывает много общих мест и закругленных фраз, довольно бессодержательных»[22], «председатель Департамента экономии Сольский, полуразвалившийся телесно и духовно, вместо чем играть роль умерителя не довольно обдуманных порывов Витте, раболепно ему повинуется»[23] и т. д.

Половцов обладал обширными связями, в том числе среди членов императорской Фамилии (особенно близкими были его отношения с великими князьями Владимиром Александровичем и Михаилом Николаевичем) и представителей высшей бюрократии. Делая запись в дневнике, он, как правило, указывал источник информации: сам был свидетелем или узнал от кого-либо. Например: «Витте сообщает <…>»[24]; «на обратном пути Хилков рассказывает <…>»[25] и т. д. К Половцову заезжают посоветоваться, некоторые лоббируют назначения: «<…> в 10 ч. приходит ко мне Витте, повторяя свою просьбу относительно способствования назначению министром путей сообщения Иващенкова[26]» (3 января 1895 г.) [27]; «<…> заезжает Нольде[28] просить о содействии проведению в государственные секретари Кауфмана[29]» (6 февраля 1904 г.)[30]; «<…> Витте уведомляет меня запиской, что Сольский обещал ему включить в число кандидатов на должность государственного секретаря Алексея Оболенского и просит меня поддержать эту кандидатуру перед в[еликим] к[нязем] Михаилом] Николаевичем]»[31] (8 февраля 1904 г.).

Часто Половцов подробно описывает заседания Государственного совета, детально и со свойственным ему сарказмом фиксирует петербургские сплетни. Приводимая им информация подтверждается другими источниками[32]. Например, 3 февраля 1904 г. Половцов реагирует на слух о возможном назначении В. А. Шильдера министром народного просвещения «по ходатайству Мещерского»[33]. Об этом же днем раньше в своем дневнике сообщает А. Н. Куропаткин: «Витте рассказывал, что Государь предлагал Мещерскому быть мин[инистром] народн[ого] просвещения. Отказался. Указал на г[енерал]-м[айора] Шильдера, директора Псковск[ого] кад[етского] корпуса»[34].

Еще одна особенность журналов Половцова – присутствие в их тексте внешних источников, как правило, переписанных от руки. Автор приводит собственные речи, записки, а также письма, имеющие, по его мнению, историческую ценность.

Дневник Половцова за рассматриваемый период представлен в ГА РФ шестнадцатью делами, из которых тринадцать – тетради в переплете, три – машинописные копии оригинала (машинописные копии появляются впервые в описи 1952 г.). Очевидна необходимость всестороннего анализа этого материала с целью реконструкции текста дневника как целостного, выстроенного в хронологической последовательности документа. К тому же в нашем распоряжении оказались небольшие отрывки из записей Половцова конца 1880-х – начала 1890-х гг.[35], которые не вошли в публикацию П. А. Зайончковского.

Одна из проблем, с которыми пришлось столкнуться, – это определение крайних дат дневника. П.А. Зайончковский, по-видимому, ориентируясь на не всегда корректно составленную опись, указывает, что дневник заканчивается 1908 г. (по описи крайние даты – 1837–1908 гг.)[36]. Но в деле № 69 имеются записи за январь 1909 г. Неверная датировка машинописной копии исключается, так как многие даты можно проверить[37]. Кроме того, во всех актах передачи и проверки документов фонда крайними датами названы 1837–1909 гг. (по делу фонда № 583). В более поздних актах временной диапазон не указан. Вероятно, появившаяся в современной описи дата – 1908 г. – более поздняя ошибка. Это предположение подтверждается старыми описями фонда. В первой описи (1922 г. Д. 75) крайние даты единиц хранения указаны верно, и лишь в третьей описи (1952 г. Д. 77) возникает 1908 г.

Старые описи фонда помогают уточнить и некоторые вопросы о несохранившихся материалах. Так, оригиналы дневника за 1905–1909 гг., в настоящее время отсутствующие в ГА РФ, судя по первой описи 1922 г., входили в состав фонда[38]. Вторая опись (д. 76) не содержит интересующие нас дела 1905–1909 гг. и три других дела (записки без указания года и автобиографические записки). Эта опись не датирована, и не исключено, что именно на момент ее составления дела 1905–1909 гг. были перемещены, а в дальнейшем утеряны. Это косвенно подтверждается актом проверки наличия и состояния документов от 5 сентября 1950 г., где говорится, что одиннадцать единиц хранения из заявленных в описи отсутствуют, и приводятся номера ненайденных дел[39]. В третьей описи (д. 77), составленной в 1952 г., впервые появляется информация о машинописных копиях (д. 61–69 по старой описи дела № 77). Именно здесь возникают и некоторые значительные расхождения в крайних датах единиц хранения. Эта опись, не считая некоторые позднее включенные в нее дела (не дневники), является на сегодняшний день последней по времени составления. То есть основные неточности появились раньше, затем не были исправлены и перешли в третью опись. С целью их выявления и оценки содержащейся в дневнике 1893–1909 гг. информации нами проанализированы все единицы хранения, относящиеся к рассматриваемому периоду. Ниже приведены основные результаты проделанной работы, которая и послужила основой для последующей реконструкции текста дневника. Представляется целесообразным привести краткие описания дел, затрагивающих период 1893–1909 гг.

Дело № 39 не полностью относится к интересующему нас времени, преобладающая часть содержащейся в нем информации датирована более ранними годами[40]. Эту единицу хранения следует охарактеризовать подробно, так как в публикации П. А. Зайончковского приводимых ниже сведений нет.

В ходе работы с материалами дела № 39 пришлось столкнуться со значительными трудностями. В описи крайними датами указаны 1890–1894 гг., но при анализе текста выяснилось, что это не так. Дело состоит из разрозненных листов – отрывков из дневников разных лет, в большинстве своем неполных и недатированных. Кроме того, не все листы в деле разложены по порядку, и для реконструкции текста приходилось практически построчно сравнивать их друг с другом. При этом удалось атрибутировать некоторые даты.

На первом листе (отрывочном)[41] сначала идет окончание недатированной записи о заседании Государственного совета: «<…> увольнение от обязанностей военного министра, или сойдет с ума[42]. После заседания великий князь Владимир Александрович заходит пить чай и долго болтает о современных пустяках с отличающими его умом и незнанием жизни». Далее (на том же листе) – несколько записей за разные дни. Поскольку приводятся конкретные числа (20, 22, 23), легко установить год и месяц событий. Так, в деле говорится: «20, пятница, спуск корабля „Память Азова“»[43]. Эту дату можно проверить: спуск крейсера «Память Азова» был приурочен к 200-летию ботика Петра I и состоялся 20 мая 1888 г. Приведенная и последующие датировки на первом листе подтверждаются участием в описываемых событиях известных представителей высшей бюрократии – Н.П. Шебеко (Шабеко), И.А. Вышнеградского, В. А. Железникова, Д. А. Толстого, К. И. Палена. Толстой занимал пост министра внутренних дел в 1882–1889 гг., Шебеко – должность товарища министра внутренних дел с апреля 1887 по июль 1895 г. Вышнеградский был назначен управляющим Министерством финансов в январе 1887 г., а на министерском посту находился в 1888–1892 гг. Статс-секретарь Департамента законов Государственного совета Железников скончался в ноябре 1889 г. Сопоставив эти данные, получаем, что дневниковые записи должны относиться к 1887, 1888 или 1889 гг. События действительно, скорее всего, имели место в мае, так как «князь Михаил Николаевич уже переехал на дачу в Стрельну»[44], но еще не начались летние вакации, и продолжаются заседания Государственного совета[45]. В публикации П.А. Зайончковского записи за 20–23 мая 1887 и 1888 г. отсутствуют[46], а за 22 и 23 мая 1889 г. имеются[47].

Следующий лист – отдельный, отрывочный, недатированный и не связанный с предыдущим. Здесь приведен фрагмент разговора (начало отсутствует) с императрицей Марией Федоровной. Речь идет в том числе о наследнике: «<…> я перевел разговор на цесаревича и воспользовался случаем высказать о близком ей члене семейства самые лестные отзывы, без тени лжи или подобострастия»[48]. Беседа происходит, пока Половцов, бывший в то время государственным секретарем, ожидает своей очереди «чтобы войти в кабинет Государя, где многоречивый Вышнеградский занимает хозяина своим еженедельным докладом»[49]. Далее передан разговор Половцова с императором Александром III – о скором отъезде государственного секретаря и о деле по ограничению судебной ссылки в Сибирь[50].

Следующий лист тоже не связан с только что описанным сюжетом. Однако если проанализировать дело подробно, станет очевидным, что далее по смыслу должны следовать листы из конца дела (л. 16–18). Здесь продолжается разговор с императором об ограничении ссылки и о несовершенствах российской судебной системы. Заканчивается запись информацией о чрезмерно пышных путешествиях великого князя Владимира Александровича и датой – 6 июня 1888 г. Получившийся отрывок (записи за 20, 22, 23 мая и 6 июня) – это листы из не сохранившегося полностью дневника за 1888 г. В публикации П.А. Зайончковского сведения, датированные июнем 1888 г., отсутствуют.

Вернемся к листам 3-15. Здесь имеется отрывок черновика записки Александру III об устройстве музея для рабочих[51]. Начало отсутствует, почти все зачеркнуто. На обороте – письмо императору о заседании Департамента экономии 6 декабря 1890 г., несколько писем из переписки Половцова с великим князем Владимиром Александровичем. Далее – опять с нового листа – письма К. П. Победоносцева, которые Половцов счел «любопытными»[52]. Внесены в дневник они были уже при Николае II, как отмечает сам автор дневника: «<…> бумаги эти были посланы им (Победоносцевым. – О. Г.) нынешнему Государю Николаю II»[53]. Как видно из сопроводительной записки[54], датированной 2 ноября 1890 г., императору переданы письма Победоносцева к фрейлине Е. Ф. Тютчевой с 1 марта по 29 декабря 1881 г., а также корреспонденция Александра III Победоносцеву за 1881 г., последнее из посланий от 31 декабря 1881 г.[55] Но в действительности в деле имеется лишь письмо Победоносцева к Тютчевой от 1 марта 1881 г., которое оборвано на полуслове[56], хотя очевидно, что Половцовым были внесены в дневник и другие письма, либо часть из них. Интересно, что подобная информация содержится в деле № 47, в записи за 13 декабря 1894 г.: «Победоносцев сообщает мне несколько любопытных писем и записок, полученных им от покойного Государя в первый год царствования»[57]. После чего следуют письма из переписки Александра III с Победоносцевым с 6 марта 1881 г. по 12 марта 1889 г. В том числе в этой тетради есть письмо от 31 декабря 1881 г., о котором, по-видимому, идет речь в сопроводительной записке Победоносцева Николаю II. Учитывая эти данные, можно предположить, что материалы дела № 39 были внесены в дневник в декабре 1894 г.

Перейдем к следующим единицам хранения. В соответствии с описью дело № 44 должно содержать дневник с 26 ноября 1892 г. по 1893 г. на 107 листах, тогда как в действительности в нем хранится дневник за осень – зиму 1892 г. (с 26 ноября по 31 декабря 1892 г. и за 1, 2, 4 января 1893 г.). Далее в тетради – недатированная запись весны 1897 г. в форме воспоминаний[58], а также за 19 апреля и 6-17 августа 1898 г. Всего в деле 64 листа. Эти материалы важны для восстановления полного текста дневника, так как по описи «Журнал Половцова» за 1897 г. отсутствует.

На обложке дела № 46 указано, что в нем – дневник с осени 1893 г. по осень 1895 г. При подробном анализе текста оказалось, что это не совсем так. Сначала следует дневник конца 1893 г. – с 17 сентября по 23 декабря[59]. Далее – первая половина 1894 г. – с 16 января по 1 мая[60]. На л. 54–77 об. – дневник осени 1895 г. Первая запись начинается со слов «проведя часть лета в Париже»[61] и не датирована, следующая – помечена 14 сентября. Заканчивается дневник за этот год 5 октября, после чего сразу следует 12 марта 1896 г., затем – 17 и 30 апреля, 7 мая 1896 г.[62]Подробно описаны ходынские события[63], главным виновником которых Половцов считает великого князя Сергея Александровича. Это дело продублировано в машинописной копии[64].

Содержание дела № 47 соответствует описи. В нем – дневник с 27 октября по 29 декабря 1894 г. и с 1 января по 6 марта 1895 г. Эти записи имеются также в машинописной копии[65]. Дневник 1894 г. из этого дела издан в «Красном архиве»[66]. В записях за 1895 г. подробно изложены интриги вокруг назначения преемника министра иностранных дел Гирса. Здесь же, узнав 25 января о смерти А. А. Абазы, Половцов счел нужным дать пространную характеристику его жизни и деятельности, так как эта «личность выдается среди <…> современников»[67]. Автор дневника приводит скандальные обстоятельства отставки Абазы с поста председателя Департамента экономии, которые описаны и в других источниках[68].

Дело № 48 по описи должно содержать только запись за 29 марта 1895 г. В действительности здесь представлен более обширный материал. На обложке тетради указано: «1895 г., март», – но внутри записи с 29 марта по 24 апреля 1895 г.[69] Заметки, датированные 29 марта и 21 апреля, опубликованы в «Красном архиве», но не полностью[70]. Далее (без заголовка) следует записка Половцова от 8 сентября 1895 г. по крестьянскому вопросу[71]. Затем Половцовым переписано письмо совещательного члена Морского министерства М.И. Кази Николаю II от 27 августа 1895 г., сопровождающее записку о преобразованиях русского флота[72]. Заканчивается дело № 48 письмом Половцова императору от 4 сентября 1897 г. с просьбой прочесть «прилагаемую книгу»[73] «любимца покойного Бунге»[74] П.-П. Леруа-Болье[75]. Это дело (правда, со значительными пропусками и опечатками) продублировано в машинописной копии[76].

Дело № 49 начинается с недатированной записи октября 1896 г. в форме воспоминаний: «<…> вот уже целый год, как я ничего не писал на этих страницах <…>»[77]. Здесь излагаются события апреля – мая 1896 г., о многих из которых Половцов уже рассказывал в другой тетради[78]. Затем говорится об июне[79] и августе 1896 г. вплоть до того момента, когда Половцов получил известие о смерти А. Б. Лобанова (умер 18 августа 1896 г.), после чего автор дает подробную характеристику жизни и деятельности скончавшегося министра иностранных дел[80]. Далее несколько листов пропущено, затем с нового листа следуют записи с 1 января по 6 февраля 1897 г.[81] Подавляющая часть имеющейся в этом деле информации за 1897 г. опубликована в «Красном архиве»[82].

Дело № 50 по описи должно содержать дневник за 1898 г. Материал начинается пространной недатированной записью о событиях лета – осени 1898 г.[83] Значительную часть занимает описание беседы Половцова с государственным секретарем В. К. Плеве, которая имела место в августе по поводу поздравления великого князя Михаила Николаевича с пятидесятилетием службы[84]. Информация подана в свойственной автору комической манере. Плеве предстает перед читателем аморальным ограниченным человеком. Заканчивается изложение ироничной ремаркой: «<…> после этих слов едва ли стоило передавать дальнейший разговор, так характерны слова этого человека, не имеющего ни чести, ни совести»[85]. В другой тетради содержится практически такая же запись (за 15 августа 1898 г.), в которой изложен тот же самый разговор с Плеве[86], но более подробно. Характерно, что здесь передан и «дальнейший разговор»: о вероятном назначении Плеве статс-секретарем Великого княжества Финляндского, которое состоялось 1 января 1900 г. Далее в деле № 50 приводится подробная детективная история об ограблении Половцова в гостинице Монте-Карло и о последующем расследовании случившегося[87]. Затем идет дневник с 4 января по 17 июля 1899 г.[88] Частично данные за 1899 г. опубликованы в «Красном архиве»[89]. В конце тетради, с оборотной стороны, – письмо Половцова императору из Монте-Карло по поводу Исторического общества и состояния здоровья автора от 29 января 1898 г.[90]

Дело № 51 (по описи – 1900 г.) начинается с выписок из книги У. Лекки «Демократия и свобода»[91] (л. 2-21). Далее идет письмо Николаю II о злоупотреблениях в России и во Франции [92], которое оборвано на полуслове и перечеркнуто карандашом. Затем помещены заметки для Государственного совета, датированные 19 февраля 1899 г., по делу о заповедности[93]. Следующие несколько дней – это краткие дневниковые записи начала марта 1899 г. После них в тетради находятся записки за 1900 г., с 12 января по 15 августа[94], которые выборочно опубликованы в «Красном архиве»[95].

В деле № 53 представлена дневниковая запись за 22 мая 1901 г., которая занимает 19 листов. Здесь изложены соображения Половцова по делу о завершении поземельного устройства единоверцев и старообрядцев в северо-западных и белорусских губерниях «в дополнение того, что изложено в департаментском журнале»[96]. Далее следует развернутый очерк царствования Александра II, в том числе подробно описаны обстоятельства последних дней жизни императрицы Марии Александровны. Половцов отмечает, что должен обязательно записать эти события, «надеясь, что таким образом сохранится еще одно свидетельское показание» всего произошедшего. В этой тетради рассказывается о последних месяцах правления Александра II, в том числе описаны обстоятельства женитьбы императора на княжне Долгорукой. По мнению Половцова, в последние годы Александр II, «поставив крест на заботах о ходе внешних и внутренних дел государственных», «сосредоточил свои интересы на княжне Долгорукой и прижитых с нею детях»[97], а действительная власть перешла в руки Лорис-Меликова[98]. Затем автор дневника рассказывает о ревизии Киевской и Черниговской губерний и излагает петербургские сплетни первых дней правления Александра III. После этого Половцов подробно анализирует реформы императора-освободителя, а также характеризует основных политических фигур эпохи Великих реформ.

Содержание дела № 54 совпадает с описью. Здесь дневник с 17 февраля 1901 г. по 31 мая 1902 г.[99]

Материалы дела № 56 – важное звено в восстановлении полного текста дневника Половцова. Эта единица хранения ошибочно датирована в описи 30 августа 1902 г. В действительности здесь содержится гораздо больший объем информации: дневниковые записи второй половины 1902 г. (с 30 августа по 31 декабря) [100], а также с 1 по 11 января 1903 г.[101]

По описи в деле № 57-248 листов, но на самом деле в нем всего 33 листа. Это специальная тетрадь для ведения дневника с напечатанными числами, православным календарем и памятными датами. В ней представлены записи с 29 января по 4 июня 1903 г.

Дело № 59, как и предыдущая единица хранения, является специальным дневником на 1904 г. с отмеченными числами. Первая запись датирована 3 января, последняя – 17 июля 1904 г. Это дело выборочно перепечатано в машинописной копии[102]. В 1904 г. автор регулярно обращается к теме русско-японской войны. В частности, пересказывает любопытные мнения на сей счет представителей высшей бюрократии: П. С. Ванновского, великого князя Владимира Александровича, С. Ю. Витте, А. М. Безобразова и др. Например, в записи от 8 февраля 1904 г. Половцов так комментирует слова великого князя Владимира Александровича: «Рассуждает весьма здраво о наших неудачах; не сомневается, что, хотя бы ценой огромных жертв, мы победим Японию, но что в результате никакой для России пользы и выгоды Европой допущено не будет»[103].

Дело № 67 по описи – машинописная копия дневника за 1892 г. В действительности здесь помещены материалы с 1892 г. по 1898 г., в том числе записная книжка Половцова за 1892 г. Сначала приведена копия дневника с 1 марта по 3 июля 1892 г.[104] Затем с новой страницы – 2 экземпляра дела № 44 (осень – зима 1892 г. и отрывки за 1893, 1897 и 1898 гг.)[105]. Далее следует записная книжка за 1892 г.[106] в трех экземплярах. Заканчивается дело копией дневника с 1 марта по 3 июля 1892 г. (копия дела 43. Л. 161–202).

В деле № 68 сначала идут две копии единицы хранения № 46, то есть отрывков из дневника за 1893–1896 гг.[107] Затем – копия дела № 48 (отрывки из дневника 1895 г.)[108]. Далее следует дневник за февраль 1889 г., который неожиданно обрывается (вероятно, один или несколько листов пропущены). После помещена запись (не сначала) за 16 марта 1891 г. и затем – дневник вплоть до 16 июня 1891 г.[109] После находятся записи за период с 27 октября 1894 г. по 6 марта 1895 г.[110] – то есть дело № 47. На следующих страницах перепечатано дело № 53 (запись в форме воспоминаний от 22 мая 1901 г.), но в странной последовательности: сначала вторая половина дела, а затем – первая. То есть начинается этот раздел со слов «1 марта 1881 г. поздно вечером»[111]. Далее – начало дела[112]. Затем листы 230–242 скопированы еще раз[113]. Потом идет дело № 49[114]. В следующем разделе – письмо Половцова Николаю II от 29 января 1898 г.[115]и частично дело № 51 начиная с заметок, озаглавленных «Для Совета»[116]. Этот раздел скопирован еще раз[117].

Наиболее трудоемкой оказалась работа с делом № 69 – машинописной копией за 1904–1908 гг., как указано в описи и на обложке дела. Оказалось, что машинописные копии тетрадей расположены не в хронологическом порядке. Более того, некоторые разделы датированы ошибочно. Крайние годы дела также указаны неверно, так как в него включен дневник за 1903 г., а повествование заканчивается 1909 г. Материалы этой единицы занимают особое место в реконструкции дневника Половцова, так как оригинал за 1905–1908 гг. не сохранился.

Дело начинается с двух копий единицы хранения № 59, то есть дневника за 1904 г., с 13 января по 17 июля[118]. Не совсем понятно, по какому принципу отбирались записи для копирования. Например, в оригинале дневник за январь 1904 г. представлен 3, 5-21, 23–31 числами, тогда как в копии – только 13, 15, 16, 19, 21, 23, 27 и 29 января (8 дней из 27, то есть скопировано менее трети дней).

Далее под заголовком «1904 г.» помещены два экземпляра дневника за январь – июнь 1903 г.[119], которые копируют оригинал (д. 57). Ошибочность датировки рукописи исключается, так как многие даты легко проверяемы. Например, дневник заканчивается июнем 1903 г., заметкой «похороны Дурново»[120]. Речь идет о смерти председателя Комитета министров И. Н. Дурново, скончавшегося 29 мая 1903 г. В записи за 27 февраля говорится: «<…> в газетах манифест, обещающий исполнять программу Александра III. Это на 9 году царствования?»[121]. Очевидно, что имеется в виду манифест Николая II от 26 февраля 1903 г.

Затем следует новый заголовок – «1905 г.»[122] Но на самом деле этот раздел содержит дневник за 1906 г., с 30 января по 10 августа. Приведем некоторые примеры атрибутирования дат. 11 марта – подробная запись о заседании Комитета финансов с конкретным указанием на датировку: «<…> началось с речи Витте, который настаивал на том, что важнейший теперь вопрос должен иметь предметом заключение займа, так как за 1905 год у нас дефицит в 188 миллионов], в 1906 необходимо израсходовать 488 миллионов] на ликвидацию войны»[123]. 25 апреля – информация о формировании нового кабинета Горемыкина[124], который в апреле 1906 г. получил пост председателя Совета министров. Вообще в апрельском дневнике одной из основных тем стала Государственная дума: «<…> заседание общего собрания Государственного] с[овета]. Торопливо разрешаются 45 дел ввиду быстро приближающегося открытия Государственной думы»[125]. 27 апреля – подробная информация об открытии Государственной думы[126] и далее – описания заседаний реформированного Государственного совета и Государственной думы вплоть до указа о ее роспуске в июле 1906 г.[127]

В следующем разделе обложка озаглавлена – «1906–1908 гг.» Но с первых же строк дневника очевидно, что события относятся к 1905 г.: «15 сентября, четверг. В 8 час[ов] утра возвращается Витте, успешно заключивший мир с Японией»[128]. Здесь находим информацию и об октябрьских событиях: 17 октября – сведения об обсуждении манифеста, 18 октября: «<…> в „Правительственном вестнике“ напечатан манифест, выражающий намерение Государя положить конец смуте, и, как средство к тому, учреждение объединенного министерства и назначение Витте первым министром»[129] и т. д. Эти сведения опубликованы в «Красном архиве» [130].

На следующих листах представлены отрывки из дневника за 1908 год, с марта (первая запись не датирована, следующая – 5 марта) по 31 мая[131]. В ГА РФ тетради с дневником за 1908 г. нет. Судя по манере изложения, записи за 30–31 мая – вероятно, копия записной книжки. Так, в заметке, датированной 31 мая, читаем: «Рез[ульта] ты свидания. Амурск[ая] дорога. Дума и Совет. Паралич Семенова. Петергофские похождения. Вечернее заседание. Грубость и невежество Акимова. Рассказ Хилкова. Отказ Гончарова»[132]. В ГА РФ записная книжка за 1908 г. также отсутствует. Записи за 5 марта – 30 мая с некоторыми сокращениями опубликованы в «Красном архиве»[133].

Далее следуют записи за 4, 6 и 7 мая 1907 г.[134] и два экземпляра дневника за май 1907 г., с 4 по 31 мая[135]. По манере изложения большинство записей за 4-27 мая напоминает записные книжки. Дневника за 1907 г. в ГА РФ нет, но описанные события подтверждают датировку. 31 мая Половцов записывает, что ему минуло 75 лет[136]. Он родился 31 мая 1832 г.

С нового листа – дневник за 1-26 июня 1907 г.[137] Почти ежедневно Половцов приводит факты, связанные с роспуском II Думы: «Государственная дума распущена к великому удовольствию всей публики»[138] (1 июня); «Обедает у нас, между прочим, Горемыкин, участвовавший в суждениях Совета министров относительно последнего роспуска Думы. Г[оремыкин] поражен нерешительностью и трусливостью членов кабинета»[139] (3 июня); «Навещаю Горемыкина, который сетует на теперешние порядки. В особенности на ту непростительную быстроту, с которой было написано положение о выборах. Писал его товарищ м[инистра] внутренних] д[ел] Крыжановский, который громогласно заявляет, что вся работа стоила ему один день и две ночи»[140] (14 июня); «<…> к последнему роспуску Думы население вполне равнодушно»[141] (26 июня) и др.

Также в деле представлены дневники за 24–31 декабря 1908 г. и 1-23 января 1909 г., после чего следует копия этих листов, которая завершает тетрадь[142]. Оригиналы названных дневников отсутствуют. Многие из событий, о которых идет речь, можно легко датировать. Например, в записи за 24 декабря содержится прямое указание на дату описываемых событий: говорится о смерти жены Половцова, скончавшейся, как уже отмечалось выше, 9 июля 1908 г.[143]

Отдельно стоит остановиться на издании отрывков из дневника в «Красном архиве». В 1920-1930-е гг. вышло четыре публикации: в 1923 г. – за 1901–1903 гг. (т. З)[144] и 1905, 1906, 1908 гг. (т. 4)[145], в 1931 г. – за 1895–1900 гг.[146], в 1934 г. – за конец 1894 г.[147]

Первая публикация 1923 г. содержит значительную часть дневника за 1901 г. (17 февраля – 30 декабря), 1902 г. (1 января – 29 декабря) и за 1-10 января 1903 г. В 1923 г. также были изданы записи за 15 сентября 1905 г. – 10 августа 1906 г. и 1 марта – 5 мая 1908 г. Публикация 1931 г. охватывает период с 29 марта 1895 г. по 15 августа 1900 г. Но напечатаны выборочно несколько дней: в соответствующих архивных материалах записей гораздо больше. В «Красном архиве» представлены 29 марта и 25 апреля 1895 г., 2, 6, 11 января и 6 февраля 1897 г., 4 января, 13 февраля, 16 марта, 11 июня и 17 июля 1899 г., 12 и 14 января, 4, 8, 10, 12, 14, 24 апреля, 1 мая, 13 и 15 августа 1900 г. Публикация 1934 г. содержит отрывки из дневника за 1894 г., в частности, события осени – зимы – с 27 октября по 29 декабря (отрывки из дела № 47). То есть в публикации вообще не вошли 1893, 1896, 1898, 1904, 1907 и 1909 гг. Большинство дневников за другие годы опубликовано не полностью.

Достоинством публикаций является наличие в каждом томе журнала именного указателя с краткими сведениями о личностях, упоминаемых в воспроизводимых фрагментах[148]. Но здесь встречаются опечатки. Например, в комментариях к отрывкам из дневника за 1894 г. указано: «И. И. Кази, помощник морского министра»[149]. Речь идет о Михаиле Ильиче Кази (1835–1896), общественном деятеле и совещательном члене Морского министерства.

Выборочные отрывки печатались в «Красном архиве» без ссылок на оригинал в тех случаях, когда они приводились не полностью. В публикации пропущены слова, предложения, иногда целые абзацы, либо из длинной записи воспроизведено лишь несколько строк. Нередко неточное изложение источника: ошибки в окончаниях, замена отдельных слов и т. д.

Для примера обратимся к записи за 22 июля 1901 г. Здесь рассказывается о «возлюбленном» министре внутренних дел Николая II – Сипягине – и о том, что некая группа лиц, имеющих доступ к императору, начала «гонение» против Витте – критикует его деятельность на посту министра финансов. В «Красном архиве» напечатано: «<…> во главе этого гонения ничтожный начальник охраны Гессе[150], сколько слышно, честный, но ограниченный пехотный офицер <…> теперь сделавшийся чем-то вроде министра внутренней политической оппозиции». В оригинале: «<…> политической полиции»[151]. Запись за 26 июля 1901 г. гласит: «<…> при Александре III Островский усиленно играл на ноте патриотизма, как будто патриотизм может быть частной собственностью и оружием (в оригинале: «орудием». – О.Г.) личного повышения»[152]. 2 января 1897 г. описано заседание Финансового комитета: «Нас проводят в угловую голубую гостиную, посреди коей стоит обеденный (в оригинале: „обычный“. – О.Г.) покрытый зеленым сукном стол»[153]. 1 января 1903 г. Половцов, рассказывая о назначении Э.Я. Фукса[154] членом Государственного совета, отмечает: «<…> тот самый Фукс <…> который попал, вероятно, вследствие дружеских сношений с Плеве, которому он мог понадобиться и для того, чтобы провести начальника почтового управления Петрова – дутую (в оригинале: «битую». – О.Г.) бездарность»[155].

В «Красный архив» преимущественно отбиралась информация, дискредитирующая самодержавную власть и всех, которые имели к ней хотя бы какое-то отношение. Поэтому в предисловии к публикации 1931 г. автор дневника представлен сановником с неудавшейся карьерой, озлобленным на всех и вся: «Накопившуюся горечь Половцов изливал в своем дневнике», где и разоблачал тайны двора[156]. Между тем он, напротив, неоднократно сообщает в дневнике о своих отказах от назначений на должности. Так, 13 января 1900 г. Половцов записывает, что намеренно опаздывает на заседание Государственного совета, на котором должен обсуждаться вопрос о его назначении председателем Департамента законов, так как «под этим кроется интрига Плеве»[157]. Через несколько дней, 17 января, он едет к великому князю Михаилу Николаевичу и просит назначить его рядовым членом Департамента законов[158]. В феврале 1900 г. министр юстиции Н.В. Муравьев предлагает Половцову председательствовать в комиссии для рассмотрения проектов изменений в судебных уставах, подготовленных Министерством юстиции. Половцов отказывается, считая, что его участие повредило бы реформе, подготавливаемой Муравьевым, так как «Катковы, мещерские, толстые убедили Государя Александра III» в том, что он либерал, и эта репутация сохранилась и в нынешнее царствование[159]. 19 февраля 1901 г. великий князь Михаил Николаевич предлагает автору дневника председательствование в Департаменте гражданских дел Государственного совета. Половцов снова отказывается «категорически и энергически» на том основании, что «никогда не занимался серьезно судебными делами», и считает, что с его стороны было бы «недобросовестно принимать на себя <…> обязанности», для которых он непригоден[160].

Видя свою задачу в обличении «хищнического строя»[161], издатели «Красного архива» считали, что дневники Половцова имеют историческую ценность, так как именно в них автор выступает в качестве летописца-разоблачителя, которому не хватило смелости «раскрыть подлинное лицо царизма» в своих исторических трудах[162]. Поэтому в публикации большое место отведено слухам, сплетням и скандалам. В предисловии к одному из фрагментов дневника прямо заявляется, что издателей интересовали «встречи (Половцова. – О. Г.) с С. Ю. Витте, А. Н. Куропаткиным, В. К. Плеве, К. П. Победоносцевым, Романовыми, беседы с ними, слухи и сплетни о них и других представителях бюрократического Олимпа»[163]. Стремление показать уровень моральной деградации правящего класса нередко становится критерием отбора материала для публикации. Так, в издании дневника за 1900 г. пропущены сведения о заседаниях Департамента законов, пространное изложение взглядов Половцова по дворянскому и крестьянскому вопросам и др.[164] Зато опубликована запись за 4 апреля – о заседании Финансового комитета, где, по-видимому, ключевым, с точки зрения издателей, является описание поведения великого князя Константина Константиновича. Он «все время молчит и забавляется тем, что зажигает спички и любуется этим увеселительным огнем или катает круглый карандаш по листу бумаги»[165]. Далее включена запись за 10 апреля: великую княгиню Александру Петровну и великого князя Николая Николаевича Старшего «перессорила из личных видов игуменья Митрофания, известная скандалезными процессами»; Николай Николаевич вступил в связь с танцовщицей Числовой, а Александра Петровна – со священником своей дворцовой церкви и т. д.[166] В то же время пропущено несколько апрельских записей, в частности, от 17 числа, где приводится любопытная информация о заседании Государственного совета по поводу представления министра государственных имуществ об «урегулировании землепользования». Здесь Половцов пытается доказать, «что провозглашение, что земля должна быть казенной на веки, а крестьяне должны только пользоваться ей, противно обещаниям, данным правительством при освобождении крестьян»[167].

В некоторых случаях пропущены сведения, дискредитирующие революционные силы. Так, дневник за 1905 г. напечатан практически полностью, но, например, в записи за 17 сентября опущен лишь один абзац: «<…> во время перерыва заседания Фриш рассказывает, что получил из Риги письмо, сообщающее ему невероятный пример анархистического зверства. Бедняга ремесленник, кормивший трудом свое семейство, за отказ прекратить работу был вытащен на улицу, посредине которой ему отрубили обе руки»[168].

Из публикации «Красного архива» нередко оказываются изъятыми отдельные слова и выражения, зачастую – характеристики, описывающие представителей верхов с положительной стороны. Запись за 17 июля 1899 г.[169], которая уже упоминалась выше, является ярким примером подобной редакторской цензуры. По содержанию она представляет собой подборку кратких характеристик некоторых великих князей и представителей высшей бюрократии (И. Н. Дурново, А. Н. Куропаткина, М. Н. и Н. В. Муравьевых, Н. П. Боголепова и др.). В резкой форме Половцов отзывается о каждом из них: в голове у председателя Комитета министров И.Н. Дурново «пусто, как в колокольне»[170], министр государственных имуществ А.С. Ермолов – «полнейшее ничтожество»[171], великий князь Сергей Александрович «в полном смысле слова дрянной человек, в душе коего нет ни единого возвышенного, чистого чувства»[172]и т. д. Естественно, какие-либо положительные характеристики представителей «бюрократического Олимпа» нарушили бы стройность картины, так ярко демонстрирующей разложение правящего класса. Видимо, по этой причине такие комментарии не попали в «Красный архив». Эта пространная запись напечатана полностью, за исключением трех определений: «юный император [преисполненный лучших душевных свойств]»[173], великий князь «Александр Михайлович <…> это ребенок [хотя и с добрыми намерениями]»[174] и «[мой добрый] Михаил Николаевич»[175].

Запись за 29 марта 1895 г. также опубликована не полностью. Здесь опять пропущена положительная характеристика. В оригинале читаем: «Бывший товарищ министра финансов [известный своей прямотой и честностью] Николаев рассказывал мне не одну грязную проделку Вышнеградского»[176]. Также исключено уточнение автора о том, что 29 марта – это среда на Страстной неделе[177]. Кроме того, полностью пропущены последние два абзаца записи. Не совсем понятно, по какой причине, так как за исключением нескольких положительных слов в адрес С. Ю. Витте, Н.В. Муравьева и В. К. Плеве в целом здесь представлена информация, компрометирующая правительство. Возможно, причина в том, что Половцов противопоставляет «пронырливых негодяев» «без прошлого, без образования, без политических видов, без нравственных начал», которые пришли к власти в эпоху Александра III, «людям иного пошиба», которые получили назначение при Николае II, – министру иностранных дел А. Б. Лобанову, министру путей сообщения М.Н. Хилкову, послу в Германии Н. Д. Сакену[178], членам Государственного совета П.Я. Голубеву и Н. В. Шидловскому и др.[179]

В «Красном архиве» в некоторых случаях пропущены документы, включенные автором в состав дневника. В первой публикации 1923 г.[180]отсутствуют речь, произнесенная статс-секретарем Половцовым на собрании Центрального училища технического рисования барона Штиглица 9 января 1902 г. [181], и рескрипт Половцову в честь 50-летия службы[182]. Письмо Половцова императору, сопровождающее биографии для словаря, напротив, напечатано полностью[183]. Возможно, потому что здесь Половцов, излагая свои взгляды на крестьянский вопрос, предупреждает императора, что за студенческими и фабричными беспорядками могут последовать аграрные, даже мысль о которых «страшна»[184].

Необходимо остановиться на проблеме материалов, не относящихся непосредственно к основному тексту дневника, но включенных автором в его состав из-за их исторической ценности. Некоторые из них помогают реконструкции дневника. Например, как уже отмечалось выше, переписка К. П. Победоносцева с Александром III способствовала установлению примерной датировки похожих материалов из дела № 39. Подобные материалы можно разделить на три основные группы: письма Половцова, письма других людей (Половцову или разным лицам, но представляющие, по мнению автора дневника, историческую ценность), записки и речи Половцова, а также иные документы[185].

Обратимся к письмам Половцова. В нашем распоряжении есть отрывок черновика письма императору об устройстве музея для рабочих. Он не датирован, не закончен, судя по тексту, письмо адресовано Александру III. Половцову представляется важным, чтобы «высокохудожественные образцы сделались <…> доступными русскому рабочему»[186].

Интересно письмо Половцова Александру III о заседании Департамента экономии от 6 декабря 1890 г.[187] Здесь много зачеркиваний и исправлений – очевидно, что это черновик. Он написан на обороте черновика записки Александру III об устройстве музея для рабочих. Затем в тетради переписаны два связанных между собой письма: великого князя Владимира Александровича Половцову и ответ, оба небольшие, о денежном долге[188].

Еще одно письмо – от 4 сентября 1897 г. Николаю II из Царского Села[189] – продолжает дневник 1895 г. Половцов советует императору прочесть книгу П.-П. Леруа-Болье «по части финансов и политической экономии». В письме говорится, что в этой книге Леруа-Болье «резюмировал прежде им сказанное, применяя выводы науки экономической к течению жизни политической»[190].

В конце тетради с дневником за 1898–1899 гг. с обратной стороны приведено письмо Половцова Николаю II из Монте-Карло об Историческом обществе от 29 января 1898 г., о котором уже говорилось выше[191].

В деле № 51 перед тем, как начинается дневник за 1900 г., содержится черновик письма Николаю II, датированный 29 января 1899 г., о злоупотреблениях чиновничества[192]. Как видно из текста послания, император спрашивал Половцова о том, где больше злоупотреблений – во французском чиновничестве или в русском. По мнению автора дневника, «уровень одинаковый», но «в высших французских правительственных сферах взяточничество сильнее», чем в России[193]. Черновик перечеркнут и не закончен.

В записи за 20 июня 1901 г. Половцов приводит свое письмо Николаю II, которое сопровождает посылаемые императору материалы для биографического словаря[194]. В этом письме автор излагает собственные взгляды на крестьянский вопрос. По его мнению, позиции крупного землевладельческого дворянства, которое «в течение ряда славных <…> столетий» было опорой правительства, поколебались реформой 1861 г. Поэтому крестьянская масса, некогда ведомая и поддерживаемая дворянством, попала под влияние «всяких пестрых лихих личностей, преследующих преимущественно свои личные, корыстные и в большей части случаев противоправительственные интересы». Для решения крестьянского вопроса Половцов предлагает «расчленить» «темную, густую крестьянскую массу» путем выдвижения оттуда трудолюбивых людей, которые станут особой прослойкой – опорой правительства, в противовес «падким на аграрную путаницу, буйным группам населения»[195]. Подобные взгляды уже высказывались автором в дневнике. Интересно, что в ходе одного из заседаний Государственного совета, которое было описано Половцовым 22 ноября 1893 г., он использовал в своей речи практически те же формулировки, что и в письме Николаю II[196].

В записи за 29 декабря 1902 г. приведена записка Половцова императору по поводу издания дипломатической переписки 1814–1816 гг. Эта дневниковая запись напечатана в «Красном архиве» полностью[197].

В тексте содержится значительное количество писем, написанных другими людьми. В дневнике за 1893 г. имеется письмо Александра III великому князю Владимиру Александровичу от 27 апреля 1881 г., в котором идет речь о знаменитом манифесте 29 апреля 1881 г. По словам Половцова, письмо это, несмотря на то, что «со дня получения <…> не выходило из ящика письменного стола (великого князя Владимира Александровича. – О. Г.)», каким-то образом попало в лондонскую печать[198].

Как уже упоминалось, в дело № 39 помещено письмо К.П. Победоносцева Николаю II от 2 ноября 1894 г. и отрывок из его же письма Е. Ф. Тютчевой от 1 марта 1881 г.[199] В первом (сопроводительном) письме Победоносцев говорит, что пересылает свою корреспонденцию, адресованную Тютчевой, Николаю II, а также ряд писем Александра III Победоносцеву. В послании Тютчевой описаны события убийства Александра II и личные переживания Победоносцева в связи с этим «страшным днем»[200]. Более полная подборка переписки Александра III с Победоносцевым была включена Половцовым в запись за 13 декабря 1894 г.[201] Всего здесь 11 писем и записок, девять из которых написаны императором, остальные два – Победоносцевым[202]. Последние – с пометками, сделанными Александром III.

Выше говорилось, что в дневник за весну 1895 г. включено письмо М.И. Кази Николаю II от 27 августа 1895 г., сопровождающее записку о преобразованиях русского флота Г Половцов не указывает, каким образом это письмо попало к нему, а лишь копирует текст[203]. Любопытно, что Кази практически никак не комментирует саму записку, в письме почти ничего нет о флоте. По его словам, он просто излагает свои «соображения» относительно задач, стоящих перед Российской империей и, следовательно, перед ее флотом. Взгляды Кази едва ли можно назвать оригинальными: говорится о необходимости сохранения в России монархической формы правления, об исключительности русского самодержавия, «которое одно способно обеспечить ей (России. – О. Г.) все блага будущего развития ее жизни»[204]. Интересно, что в другой тетради, в записи за 3 января 1895 г., Половцов, описывая визит к нему Кази, вкратце пересказывает его размышления относительно реформирования флота[205]. Автор дневника отмечает, что даже ему, «столь мало <…> знакомому с подобными вопросами, ясно, что на подобные теории можно бы премного возразить»[206].

Последняя группа источников представлена разными документами. Интересна пространная записка по крестьянскому вопросу, написанная Половцовым, судя по отметке, 8 сентября 1895 г. в Царском Селе. Она следует сразу после записи за 24 апреля 1895 г. и не озаглавлена, состоит из трех частей (пронумерованы: I–III)[207]. Записка не подписана, но можно с точностью говорить об авторстве Половцова, так как в другом деле в записи за 16 сентября того же года читаем: «<…> посылаю Владимиру] Александровичу] наскоро написанную мной записку, выражающую мой взгляд на необходимость направления крестьянского дела, в особенности землевладельческого вопроса»[208]. В тексте записки действительно содержится фактически программа аграрных преобразований, а также проанализирована крестьянская реформа 1861 г.

14 мая 1901 г. Половцов получил от императора рескрипт по случаю 50-летия службы. В «Красном архиве» запись за 14 мая 1901 г. напечатана полностью, но рескрипт пропущен[209].

В дневнике за 1902 г. содержится текст речи, произнесенной Половцовым на годичном собрании Центрального училища технического рисования барона А. Л. Штиглица 9 января 1902 г.[210] Запись за этот день напечатана в «Красном архиве», но без речи[211].

В записи за 20 апреля 1906 г. Половцов приводит пришедший ему «в голову проект речи, которую <…> придется произнести (императору. – О. Г.) при созыве Государственной думы и Государственного совета»[212].

К этой же группе можно отнести заметки Половцова для Государственного совета от 19 февраля 1899 г.[213]

В качестве итога проделанной работы ниже приведена сводная хронологическая таблица-реконструкция дневника за 1893–1909 гг.

А. А. Половцов (краткий биографический очерк)

Александр Александрович Половцов родился 31 мая 1832 году в небогатой дворянской семье. Он получил хорошее по тем временам образование – закончил в 1851 г. Императорское училище правоведения. В том же году Половцов поступил на службу в Сенат в чине титулярного советника, где начал весьма успешную карьеру. Уже в 1873 г. он был назначен сенатором. В 1880 г. он проводил ревизию в Киевской и Черниговской губерниях, о чем подробно рассказал на страницах дневника.

В 1861 году он женился на воспитаннице барона А. Л.Штиглица Н. М. Июневой. От этого брака родилось четверо детей – Анна, Надежда, Александр и Петр. Старшая дочь Анна вышла замуж за князя А. Д. Оболенского, младшая – за графа А. А. Бобринского. Сын Петр прославил имя Половцовых, став известным военачальником. Старший сын Александр служил в Министерстве внутренних дел. В 1906–1907 гг. занимал должность генерального консула в Бомбее, 1 января – 14 марта 1917 г. – товарища министра иностранных дел.

В 1866 г. автор дневника стал одним из основателей Императорского Русского исторического общества. В 1866–1879 гг. выполнял функции его секретаря, а с 1879 г. и до конца жизни – председателя. Половцов посвятил много времени организации деятельности общества. В дневниках 1893–1900 гг. встречаем информацию о подготовке ежегодных заседаний общества. Половцов, как правило, обсуждал вопросы организации очередного заседания с Николаем II. В большинстве случаев император, живо интересовавшийся делами общества, полностью соглашался с председателем, делая лишь небольшие уточнения. Эти аудиенции, как правило, описаны подробно в дневнике.

В 1869 г. Половцов был избран почетным членом Императорской Академии художеств. Много времени и средств Половцов потратил на организацию и содержание Центрального училища технического рисования имени А. Л. Штиглица. Свидетельством этому служат его многочисленные дневниковые записи о длительных заграничных поездках, во время которых он приобретал редкие вещи для музея. Записи Половцова изобилуют заметками о просмотрах различных коллекций, о визитах к антикварам и переговорах с ними о покупке различных произведений искусства. В 1881 г. состоялось торжественное открытие музея Училища технического рисования имени А. Л. Штиглица. Вскоре музей превратился в уникальное собрание прикладного искусства и приобрел самостоятельное значение. При училище постепенно сформировались художественно-промышленный музей и библиотека, что тоже во многом стало результатом усилий Половцова.

В 1884 г. он был избран почетным членом Императорской Петербургской Академии наук.

Пиком карьеры Половцова можно считать 1883–1892 гг., когда он занимал пост государственного секретаря. С назначением на эту должность он также получил звание статс-секретаря его величества. Как отмечает Половцов в дневнике, такое серьезное продвижение по служебной лестнице стало для него полной неожиданностью. Накануне он зашел к М.Х. Рейтерну, и когда разговор коснулся «служебных передвижений», «выразил весьма искреннюю надежду», что на должность государственного секретаря будет назначен П.А. Марков[214]. 1 января к Половцову приехал председатель Государственного совета великий князь Михаил Николаевич и сообщил ему «сюрприз». Как отметил новоиспеченный государственный секретарь, для него это был «громовой удар», но пост он принял[215].

Половцов энергично взялся за дело, деятельность его на этом посту также подробно описана в дневнике. В обязанности секретаря входило управление Государственной канцелярией, но вместе с этим Половцов получал уникальную возможность влияния на императора. Главным способом воздействия стало составление извлечений из меморий Государственного совета, которые готовились «для облегчения его (императора. – О. Г.) в многочисленных его занятиях». Такое положение составляло «секрет»[216], и вместе с тем особую привилегию государственного секретаря, обеспечивавшую не только прямой доступ к императору, но и возможность писать эти извлечения по собственному усмотрению.

Кроме того, Половцов в этот период состоял членом Комитета финансов, привлекался к работе в различных совещаниях и комиссиях[217]. В 1883 г. он принимал участие в заседаниях комитета, рассматривавшего вопрос об уничтожении гражданских чинов, в 1885–1886 гг. – в комиссии по пересмотру Учреждения об Императорской фамилии.

В апреле 1892 г. Половцов подал в отставку. Объясняя причины ухода, он писал, что его положение сделалось «невыносимым», поскольку великий князь Михаил Николаевич не был ни на что «способен», не защищал Государственный совет от «выходок» министров, стремившихся превратить этот орган в «пассивное место регистрации законодательных импровизаций»[218]. к Императору Половцов мотивировал свой уход плохим состоянием здоровья.

После отставки бывший государственный секретарь был назначен членом Совета, где стал одним из самых активных участников обсуждения проектов. Он сам себя причислял к категории членов, способных «произносить речи» и «участвовать в прениях». В марте 1895 г. Куропаткин записал со слов Витте, что Половцов играл «огромную и не полезную [?] роль в Государственном Совете»[219]. Многие свои речи Половцов подробно записал на страницах дневника. К выступлениям в Совете он готовился, о чем свидетельствуют многочисленные заметки (например, в 1899 г. – наброски для выступления по поводу законопроекта об учреждении срочно-заповедных имений).

Освободившись от многочисленных обязанностей в Государственной канцелярии, Половцов стал больше времени проводить за границей, особенно на французских курортах и в Монте-Карло. Зимой 1893–1894 гг. он был в Париже. Лето 1894 г. и 1895 г. провел по большей части на французских курортах Экс-ле-Бене и Эвиан-ле-Бене. В 1895 г. Половцов был увлечен интригами с целью назначения своего друга князя А. Б. Лобанова-Ростовского министром иностранных дел. В 1896 г. у него случился особенно сильный припадок подагры, и автор дневника провел во Франции и Монте-Карло еще и зиму[220]. В том же году за многолетнюю деятельность Половцов получил орден святого Владимира I степени. Также в 1896 г. он начал издавать на собственные средства «Русский биографический словарь». Интересно, что Николай II принимал непосредственное участие в работе над словарем. Половцов посылал императору готовые варианты словаря по буквам, а также отдельные статьи. Особо строгой цензуре подвергались биографии царских родственников. Статьи о них составлялись лично Половцовым. Так, например, 28 февраля 1900 г. имела место аудиенция по поводу очередного собрания Исторического общества, на которой обсуждался вопрос о биографии великого князя Николая Константиновича. Половцов предложил статью для прочтения императору, при этом попросил ее «цензировать» и «как можно строже»[221].

За 1897 г. в нашем распоряжении имеются всего несколько дневниковых записей (1 января – 6 февраля и недатированная запись весны). В 1898 г. Половцов пережил очередной жестокий припадок подагры, и снова провел, как он отмечает, зиму во Франции, вернувшись в Петербург только в середине апреля[222].

В январе 1900 г. Александр Александрович получил предложение быть назначенным председателем Департамента законов, затем в феврале того же года – председателем Комиссии для рассмотрения проектов изменений в судебных уставах, но отверг оба предложения под разными предлогами. В Департамент законов он попросился простым членом, куда и был назначен. Заседал в этой комиссии с 1901 по 1905 г. В феврале 1901 г. он отклонил еще одно предложение – стать председателем Департамента гражданских дел Государственного совета. В 1902 г. Половцов был назначен присутствовать в Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности. В 1905 г. он принимал участие в создании Совета министров, в 1905–1906 гг. – в совещаниях по разработке учреждения Государственной думы и реорганизации Государственного совета в верхнюю палату. После реформы он вошел в состав преобразованного Совета, где и заседал вплоть до своей кончины. Умер А. А. Половцов 24 сентября 1909 г.

От составителя

Дневник печатается в соответствии с современной орфографией и пунктуацией. Текст публикуется без сокращений, многоточия принадлежат автору. Абзацы даны согласно оригиналу. Подчеркивания, сделанные автором, выделены в тексте курсивом.

Заголовки дневниковых записей унифицированы. Названия месяцев, как правило, опущенные автором, восстановлены без уточнений. Дни недели приведены при условии их наличия у А. А. Половцова. Унифицируется написание числительных и слова «час». В отдельных случаях производится без оговорок изменение в порядке записей (если записи даны не по порядку в дневнике).

Общепринятые и очевидные сокращения раскрываются без примечаний, инициалы не раскрываются. Не оговаривается также исправление явных описок.

Пропущенные слова воспроизведены в прямых скобках, неразобранные – отмечаются многоточием, заключенным в квадратные скобки, с соответствующим примечанием под строкой. После слова, прочтение которого вызывает сомнение, ставится вопрос в квадратных скобках.

Стиль автора сохранен. Не приводились в соответствие с современной орфографией некоторые слова и выражения, соответствующие эпохе или присущие лично автору (присутствование, воспособление и др.), географические названия и названия мест (в Вильне, Ватерлоское поле, Троицко-Сергиевская лавра), имена собственные и фамилии (например, Сакен, а не Остен-Сакен). Сохранены также отдельные грамматические формы: на защиту (вместо в защиту), томы (вместо тома). Иногда Половцов изменяет окончания в несклоняемых фамилиях и не изменяет в склоняемых («письма Нессельрода», Дурново – Дурновым, Дурнову). Кроме того, без изменений воспроизведены различия в написании автором некоторых слов (feldjoger, feldjager[223]) или имен собственных, фамилий.

Перевод иностранного текста, а также текстологические примечания даны в подстрочных сносках звездочками. В отдельных случаях (по усмотрению составителя) в угловых скобках воспроизведены фрагменты, зачеркнутые автором в первоначальном тексте. Как правило, это моменты, которые могут уточнять представленную автором информацию, либо характеризовать его отношение к упоминаемому лицу.

Особенностью «журналов» Половцова можно считать наличие в тексте дневника внешних источников, как правило, переписанных от руки. Автор приводит собственные речи, записки, письма, а также письма других лиц, имеющие, по его мнению, историческую ценность. Подобные документы опубликованы в составе дневника в том виде, в котором они даны в оригинале. Кроме того, в тетрадях с журналами Половцова встречаются некоторые дополнительные материалы, например, заметки к заседаниям Государственного совета или выписки из книг. В том случае, если эти источники не включены автором в текст дневника и не относятся непосредственно к основному повествованию, они приведены в комментариях с соответствующим уточнением.

Комментарии к публикуемому тексту имеют общую нумерацию и даны в конце книги. Все даты приведены по старому стилю. К сожалению, ряд мест в тексте не удалось разъяснить вследствие отсутствия необходимых сведений.

В именном указателе приведены краткие биографические сведения о всех личностях, которые фигурируют в дневнике. В тексте упомянуты некоторые эпизодические персонажи, личность которых не удалось идентифицировать, либо информация о них не была найдена. Фамилии этих персон приведены в указателе с соответствующим примечанием. Также в приложениях имеется указатель географических названий, мест и сооружений и указатель государственных учреждений, административных единиц, обществ и должностей.

Текст, комментарии и указатели подготовлены О. Ю. Голенковой. Составитель выражает глубокую благодарность сотрудникам ГА РФ С. В. Мироненко, Е.Л. Луначарскому, К. Б. Ульяницкому за помощь в работе с оригиналами дневниковых записей, А. А. Лазаревой, а также научному руководителю Д. А. Андрееву за консультации при подготовке настоящего издания.

О. Ю. Голечкова.

1893

Январь

1 января. Пятница. В 11 часов обычный выход[224] в Зимнем дворце. Островский не скрывает своего неудовольствия по поводу назначения председателем Департамента законов. Еще в прошлый понедельник Островский имел свой обычный еженедельный доклад у Государя в Гатчине, на докладе ему не было сказано ни единого слова о его перемещении, а затем, в среду, председатель Государственного совета великий князь Михаил Николаевич поехал в Гатчину и оттуда приехал прямо к Островскому с объявлением высочайшего повеления о его перемещении[225].

Нельзя сказать, чтобы такой образ действия мог почесться любезностью.

Крупная награда дана одному Вышнеградскому – бриллиантовые александровские знаки[226]. Как видно, появление сопровождавшего это пожалование рескрипта[227] было небыстрое, не исполненное предупредительной поспешности. Утверждены министрами Кривошеин и Витте[228]. Последний расхаживает с важностью чуть не екатерининского фаворита.

Поклонившись проходившим в церковь Величествам и Высочествам, сажусь в карету и объезжаю великокняжеские передние, записывая свое имя в книге швейцаров[229].

2 января. Суббота. Продолжительное обсуждение с директором ниточной мануфактуры[230] Гамершмитом трудности иметь оседлых и искусных [?] для этого дела рабочих.

4 января. Понедельник. Завтрак у великого князя Владимира Александровича, который не едет в Государственный совет, потому что принимает у себя бухарского эмира[231]. В Совете по обыкновению ничтожные дела, тем не менее новый председатель Департамента законов находит случай отличиться, отстаивая против своих товарищей предложение военного министра о том, чтобы ташкентскому генерал-губернатору дано было неограниченное право высылки[232].

Сентябрь

17 сентября. Уезжаю из Петербурга вместе со старшим сыном[233]; едем до станции Грязи, где я сворачиваю по Царицынской линии и еду до станции Поворино, где сажусь в коляску, чтобы, проехав на лошадях 45 верст, достигнуть Ильменского [?] хутора, где меня ожидает младший сын[234] – студент Горного института.

Уже при выходе из вагона чувствую подагрическую боль в ногах. Боль эта вскоре усиливается до того, что ложусь в постели, где и остаюсь тринадцать дней подряд. На тринадцатый день меня сажают в носилки и обносят четыре этажа вновь построенной паровой мельницы, которая и была одной из главных целей моего путешествия [?].

На обратном пути останавливаюсь на один день в тамбовском имении (Кулики близ Моршанска), чтобы присутствовать при опытах Перье, изобретателя усовершенствованного производства спирта, и в среду 6 октября приезжаю в Петербург, еще с трудом опираясь на распухшие ноги.

Петербург застаю еще весьма пустым. Их Величества в Копенгагене.[235] Члены Государственного совета, присутствующие в департаментах, уже съехались, и при посещении меня некоторыми из них узнаю кое-какие правительственные сплетни. Всего более занимает моих сотоварищей положение, созданное себе моим приемником, государственным секретарем [236] Муравьевым. С закрытием Кодификационного отдела[237] служившие в нем лица перечислены в Государственную канцелярию, Муравьеву предоставлены все права и обязанности Фриша, то есть казенная квартира (которую он немедленно расширил), II класс должности, всеподданнейший доклад, присутствование в Комитете министров, участие в обсуждении дел Государственного совета под предлогом кодификационных справок. Ответственность в этой реформе Муравьев сваливает на меня, но не совсем справедливо. Дело было так: в начале моего секретарства, после смерти председателя Департамента законов князя Урусова[238] и назначении, если не ошибаюсь, на его место Старицкого с передачей Кодификационного отдела Фришу, был собран комитет под председательством великого князя Михаила Николаевича из Победоносцева, Сольского, Перетца, Бреверна и меня. В заседании этого комитета решено было закрыть Кодификационный отдел[239] после того, как окончено будет новое издание Свода законов[240]. Я писал журнал этого заседания и не упустил включить то, что говорилось о Кодификационном отделе. Вот и все мое участие. При этом мое предположение было: чиновников на время их занятий разместить в обширных оставшихся пустыми комнатах Мариинского дворца, а дом на Литейной[241] продать.

Покуда сижу в кресле с вытянутыми ногами, меня посещают товарищи по Совету.

Князь Имеретинский, умный, бойкий, способный человек, отличившийся в войне, неумолкаемо и остроумно рассказывающий анекдоты, в которых сильно достается ближним. На этот раз Имеретинский повторяет уже слышанный, но довольно любопытный рассказ.

Во время стояния в Сан-Стефано[242] великий князь Николай Николаевич призвал Имеретинского и сказал ему следующее: «Я очень хорошо чувствую, что потерял доверие брата, поезжай в Петербург, доложи Государю о положении дел, объясни ему, что нельзя было сделать ничего иного, как то, что я сделал, и если в заключение доклада убедишься, что тебе не удалось его разуверить, то скажи ему, что я нездоров и прошу увольнения от обязанностей главнокомандующего»[243].

«В эту минуту, как я собирался уйти», – говорит Имеретинский, великий князь меня остановил, прибавил: «Да, еще поручение: скажи Государю, что Игнатьев до того зажался[244] и заврался, что невозможно его долее оставлять в Константинополе»[245].

Имеретинский отказался принять это поручение исключительно словесно и под диктовку его записал в свою записную книжку эти слова.

По приезде в Петербург Имеретинский прямо с железной дороги поехал в Зимний дворец, где тотчас был принят императором, который, выслушав доклад Имеретинского, сказал ему: «Я более доверия к брату не имею, я решился назначить главнокомандующим Тотлебена, а тебя к нему начальником штаба. Приходи завтра на совет, который у меня соберется и пред которым ты повторишь то, что говоришь мне».

Прочтение слов об Игнатьеве никакого впечатления не произвело.

На совете этом присутствовали наследник (нынешний Государь), великие князья Владимир Александрович, Константин Николаевич, граф Милютин, князь Горчаков, Валуев, Тимашев, Рейтерн и др.

Имеретинский представил защиту действий великого князя Николая Николаевича, но, как сам говорит, защита была, конечно, ослаблена тем, что ему было известно решение Государя (при этом я вспоминаю сказанное мне по этому поводу Тимашевым, который от цесаревича слышал следующие слова: «Хорошего защитника прислал великий князь Николай Николаевич!..»).

Когда заседание совета было окончено и присутствующие начинали расходиться, то Государь спросил Имеретинского: «А ты сообщил князю Горчакову слова брата об Игнатьеве?» На отрицательный ответ последовало приказание сделать такое сообщение. Имеретинский вынул из кармана записную книжку и прочитал заявление о том, что «Игнатьев заврался и зажался».

Лицо князя Горчакова просияло; в выходных дверях он сказал Имеретинскому, которого видел в первый раз: «Мои Prince, le poste d’ambassadeur a Constantinople est vacant. Voulez-vous l’occupe?[246]».

Имеретинский, разумеется, отказался, понимая, вероятно, несерьезность такого предложения [247].

Через четыре года во время премьерства Лориса[248] весной 1881 года Имеретинский ужинал на вечере у Нелидовой, где Абаза и Лорис восхищались талантливостью проведенного ими в министры государственных имуществ графа Игнатьева.

Имеретинский рассказал то, что мной здесь записано, и возбудил против себя негодование сотоварищей графа Игнатьева по министерству.

Через несколько дней после этого ужина последовал знаменитый манифест, свергнувший Милютина, Лориса и Абазу и возведший Игнатьева на трон министра внутренних дел[249]; Имеретинский доставил себе удовольствие поехать к последнему и извиниться в том, что неделей слишком рано рассказал то, что произвело тогда против него столько незаслуженного негодования[250].

Маркус Владимир Михайлович, весьма милый, образованный и по части финансовой науки, можно сказать, ученый человек. Всегда любезен, весел, как обыкновенно бывают подобно ему тучные люди. Горько сетует на финансовую политику Витте – брать как можно более с народа, ничего не оставляя на разживу. Может ли поднять [?] экономический уровень страны при отсутствии сбережений?

Маркус, младший брат, занимавший место товарища главноуправляющего Кодификационным отделом и при уничтожении теперь этого отдела назначенный членом Совета[251]. Человек чрезвычайно скромный и даже застенчивый, но преисполненный обширных сведений в области науки права. Разговаривая с ним, я высказал мысль о том, что для меня представляется спорной мысль о необходимости издания Свода законов, вносящего поневоле и некоторую запутанность в произвольность, в формы, а тем самым и в сущность законодательства. В подтверждение правильности этой мысли Маркус сказал мне, что в Кодификационном отделе до сих пор сохранилось предание, будто бы Сперанский при изготовлении Свода законов сочинял статьи и затем приказывал своим подчиненным подыскать под написанную им статью исторические цитаты.

Дервиз, мой товарищ по Училищу правоведения[252], необыкновенно малого роста, но необыкновенно большого ума; прямой, простой, ясный, категорический, заключительный взгляд на все существенное, важное. Без всяких фраз всегда отзывчив на все хорошее, талантливый и в письменном, и в словесном изложении. С отвращением говорит о том, какие порядки заводятся в Государственном совете в видах низкопоклонства пред Государем и людьми, пользующимися его доверием.

Вышнеградский, только что вернувшийся из-за границы. Никогда со мной никаких сношений не имевший, но объезжающий город, чтобы показаться возможно большему числу людей и убедить их, что он полон здоровья и может быть при первой возможности назначен председателем Департамента экономии[253]. С этой целью был и в Гатчине.

Победоносцев. Совсем не тот Победоносцев, который в начале царствования раздавал портфели и после нескольких дней отсутствия в Аничковом дворце слышал от Государя: «Что Вас давно не видать?» Нет, теперь он совсем другой. С желчью говорит о всем, что делается, горько осуждает личный состав министерства и образ действий того, кто их выбирает. Победоносцев как будто удивлен, что после того, как он впал в немилость или по крайней мере лишился прежнего положения, я ни в чем в отношении его не переменился и, вероятно, под этим впечатлением заходит ко мне гораздо чаще прежнего. В один из визитов своих рассказывает мне, что в тот день, когда в Комитете министров докладывалось представление Вита[254] о приобретении в казну железнодорожных линий Главного общества [255], он, Победоносцев, сказал Виту: «Я здесь так давно сижу, что был свидетелем и того, как Московскую дорогу правительство продавало Главному обществу, и того, как объявлено было, что дороги будут строиться казной и принадлежать казне, и того, как вслед за тем частные общества стали строить дороги и покупать их от казны[256]»

Среди всего этого я не схватываю, какое правительство […][257] в этом вопросе оно намеревается держать направление, какой следовать линии[258].

Стоявший возле государственный контролер Филиппов, имеющий обыкновение всегда говорить в смысле угодном сильному, поспешил, хотя и не спрошенный, отвечать: «В этом-то, Константин Петрович, и мудрость правительства, что оно следует линии, хотя и кривой, но изящной».

Победоносцев: «Дай Бог, чтобы по пословице кривая вывезла».

Дурново в прежние времена, когда шла речь о том, чтобы ему попасть в Государственный совет, или когда его представления туда вносились, являвшийся ко мне по несколько раз в неделю, теперь, когда он живет возле меня, в шесть недель приехал один раз. Что за пошлое подобострастное ничтожество, подкупающее тех, кто выше его, своим подобострастием и лакейством.

Ермолов – новый министр государственных имуществ, неглупый и не лишенный образования человек, но всецело поглощенный радостью, что попал на высокий пост, и заботами о том, как бы сохранить такое приятное положение. Рассказывает как образчик регламентации, выведенной Островским в Министерстве государственных имуществ, что он, Ермолов, объезжая нынче летом государственные имущества на юге России, заметил где-то девять ив, у коих высыхали верхушки. Ермолов обратился к сопровождавшему его лесничему с замечанием о том, что верхушки эти следовало бы срезать. Оказалось, что представление о срезании этих верхушек по установленному порядку отправлено в Петербург.

Розенбах. Честный, прямодушный, благородный, израненный в последнюю войну, преисполненный лучших намерений, но весьма мало полезный член Государственного совета.

Князь Голицын[259] (по кличке Гри-Гри). Умный, сметливый, как говорится, себе на уме, толстый, вечно веселый, прегромко рассказывающий истории предпочтительно о себе самом; ловко прошедший из гусарских офицеров в члены Совета, страстный охотник, неутомимый путешественник. На этот раз повествует о своей поездке прошедшим летом на южную часть Сибири[260] и даже отчасти в пределах Китая. Сообщает подробности о Памирском вопросе[261], который много помог ему попасть в Совет[262], о переселенцах[263], о Сибирской железной дороге и так далее. Вообще Голицын охотник до модных вопросов.

Воронцов-Дашков – старинный мой приятель, превосходнейший человек, но не созданный ни для какого административного поста, хотя, разумеется, воображает совсем противное. Проводим вечер вдвоем, и чтобы не затрагивать современных личностей и вопросов, я направляю разговор на события последней войны[264]. Воронцов рассказывает ужасные истории о бездарности наших генералов, в особенности покойного великого князя Николая Николаевича. Немало достается и Банковскому, который был начальником штаба в отряде цесаревича[265].

Великий князь Михаил Николаевич заходит ко мне по преимуществу во дни заседаний Государственного совета. Очень доволен временем, проведенным в Шверине у дочери[266] в обществе сына[267] и морганатической невестки[268], от которой мой великий князь в восхищении. Грустит, что у него нет ни одного женатого сына[269], который мог бы жить с ним и несколько ослабить грустную сторону его одиночества. О Государственном совете и переменах невзрачного свойства, в нем совершающихся, не говорим. Он и равнодушен, и бессилен. Другое дело, приглашение к Государю на охоту или повышение чином одного из сыновей. Такие факты производят большое оживление.

Между другой категорией посетителей приезжает мой двоюродный брат Татищев[270], присутствовавший в качестве журналиста на парижском приеме наших моряков[271].

Рассказывает некрасивые вещи про Моренгейма, который уличен французским правительством в получении денег из панамской кассы[272]по чеку, выданному на имя Раф.[273], то есть Рафаловича[274].

Рибо проговорился об этом в палате[275] и слетел из министерства[276]. Моренгейм требовал от Рибо журнального о содержании сделанного им заявления опровержения. Рибо исполнил желание Моренгейма, который вслед за тем заявил, что не считает себя удовлетворенным, и стал поносить французское правительство и лиц, его составляющих, желая себя оправдать таким образом. Вследствие такого образа действий правительство стало в дурные, почти враждебные отношения к Моренгейму, так что во время угощения наших моряков в Париже у французского правительства постоянно был страх, чтобы Моренгейм не возбудил какого-либо неприятного для французского правительства инцидента.

Великий князь Владимир Александрович, вернувшись из Парижа, где мы за последние годы имели обыкновение встречаться осенью и проводить некоторое время, приезжает завтракать к нам на Большую Морскую[277] во вторник 9 ноября. Он в восхищении от своего путешествия по Испании и на Балеарские острова, очень доволен радушным приемом, оказанным ему в Париже, охотами у герцога Омальского, у Грефюля[278], у Сомье[279] в знаменитом замке Во[280]. В Берлине был он весьма любезно принят германским императором, который не принимает к сердцу оваций нашим морякам во Франции, но весьма недоволен тем, что в самый день входа русской эскадры в Тулон[281] наш Государь в подробности осматривал французское военное судно[282], прибывшее в Копенгаген. Наш Государь объясняет, что совпадение это вышло совершенно случайно, что на просьбу французского капитана осмотреть его судно Государь отвечал, что сделает это при первом удобном случае и исполнил свое обещание, послав из Фреденсборга в Копенгаген к обедне[283]. Судно было действительно интересно для […][284], потому что было построено с применением всех наипоследнейших изображений и усовершенствований.

При этом Владимир Александрович рассказывает, что Государь ему сообщал о письме, полученном из Америки от какого-то поселившегося там серба, который пишет, что рядом с его деревенским домом русские эмигранты, коих он поименовывает, делают над разными животными пробы действия вновь изобретенных ими бомб, чрезвычайно разрушительных и вместе с тем малообъемистых.

В разговоре с Владимиром Александровичем предваряю его о вновь вышедшей в Лондоне брошюре под заглавием «Конституция графа Лорис-Меликова»[285], в которой напечатано письмо, полученное великим князем от Государя по поводу знаменитого манифеста, вызвавшего отставку Лориса, Милютина и Абазы.

Великий князь отвечает, что письмо такого содержания он действительно получил, но никогда никому не показывал, и письмо это, как все письма от Государя, хранится у него в особом портфеле.

Вслед за тем великий князь присылает мне подлинник этого письма, вот его содержание:

«Гатчина 27 апреля

1881 г.

Посылаю тебе, любезный Владимир, мной одобренный проект манифеста; я желаю, чтобы вышел 29 апреля, в день приезда моего в столицу. Я давно долго[286] об этом думал, но многие отсоветовали, и министры все обещали мне своими действиями заменить манифест, но так как я не могу добиться никаких решительных действий от них, а, между прочим, шатание умов продолжается все более и более, и многие ждут чего-то необыкновенного, то я решился обратиться к К.П. Победоносцеву составить мне проект манифеста, в котором бы высказано было ясно, какое направление делам желаю я дать и что никогда не допущу ограничения самодержавной власти, которую нахожу нужной и полезной России. Кажется, манифест составлен очень хорошо; он был вполне одобрен графом С. Г. Строгановым, который тоже нашел своевременность подобного акта. Сегодня я лично прочел манифест А. В. Адлербергу, который тоже вполне одобрил его, и так, дай Бог, в добрый час!

Сегодня имел объяснение с графом А. В. Адлебергом, результатом которого было, что он просится сам оставить место министра. Несмотря на то, что он очень грустен, но все объяснение и весь разговор был самый дружественный, и расстались друзьями. Решили так, что он останется до выбора мной нового министра и до окончания им всех дел по завещанию Папа. При личном с тобой свидании передам все подробности и мои намерения.

До свиданья, Твой брат Саша

Пришли мне обратно проект».

В брошюре Лорис-Меликова второй части письма не существует, а первая изложена с некоторыми изменениями и перемещениями слов, как будто передавал содержание письма кто-нибудь на память, не имея под глазами оригинала[287]. Великий князь не понимает, как могло письмо это попасть в печать, когда со дня получения оно не выходило из ящика письменного стола.

Ноябрь

14 ноября. Обычный прием в Аничковом дворце по случаю дня рождения императрицы[288]. Сегодня в церкви наверху[289], во время коего поздравители собираются в залах. После обедни открываются двери большой гостиной, у которых стоит императрица, а возле нее император. Поодиночке к ней подходят и целуют руку сначала статс-дамы, жены, адъютанты Государя, когда он был наследником, гофмейстерины и фрейлины великих княгинь, потом члены Государственного совета, первые чины двора, государева свита, офицеры Кавалергардского[290], Гатчинского Кирасирского[291] полков и Гвардейского экипажа[292], в коих императрица состоит шефом[293]; после поздравления завтрак за круглыми столами при оглушительной музыке придворного оркестра; после завтрака прием (cercle[294]) в смежном зале, причем, Их Величества обходят присутствующих и расточают (не слишком) любезные присутствующим слова. Все оканчивается около 2-х часов.

22 ноября. Понедельник. Заслуживающее остаться памятным заседание общего собрания Государственного совета.

Слушается дело[295] по представлению министра внутренних дел о признании неотчуждаемой крестьянской надельной земли[296]. Представление это сделано было первоначально графом Толстым[297], но покуда я был государственным секретарем, я не давал хода этому представлению, находя в нем выражение идей современного государственного социализма. Дурново по глупости своей не понял этой стороны дела и, надеясь понравиться, продолжая начинания Толстого, внес это дело снова на рассмотрение Совета. В соединенных департаментах[298] признали единогласно необходимым учредить комиссию, которая рассмотрела бы многочисленные законодательные исправления, необходимые по отношению к крестьянскому быту, но вместе с тем единогласно признали невозможным и разорительным для населения допустить отчуждение крестьянских земель исключительно в пользу односельчан. Вместо того предложено установить, что отчуждение крестьянской земли может быть производимо в пользу лиц крестьянского сословия вообще. По этому вопросу произошло разногласие: многие, в том числе и я, доказывали, что таким образом будет запрещено покупать крестьянскую надельную землю дворянам и потомственным почетным гражданам, что всякий мещанин, всякий купец сохранят право покупки крестьянской земли. Делаясь по преимуществу теми кулаками, коих законодательство хочет избегнуть. Дурново и его союзники, или, скорее, потакатели, от сего потакания великие блага ожидающи, упорно и без всяких объяснений стояли на том, чтобы представление министра было утверждено. Точно так же произошло разногласие о праве крестьян закладывать свои земли, и в особенности сильно спорили о предложении министра внутренних дел уничтожить 165 статью[299] крестьянского положения[300], по которой с 1861 года разрешается крестьянам получать в собственность свой надельный участок по внесении причитающейся на участок этот выкупной суммы[301].

В общем собрании заседание началось[302] с того, что министр внутренних дел высказал несколько общих мест, как опасно обезземеление крестьян и распространение у нас земельного пролетариата. Потом министр финансов Витте, человек очень умный, но лишенный и первоначальных, и всяких государственных сведений, с невероятным нахальством отстаивал во что бы то ни стало мнение Дурново, потому что считает его сильным у Государя. В речи своей Витте говорил, что понятия о праве собственности, находящейся в Своде законов, составляют лишь остаток устаревших учебников римского права; что право собственности одно для частных лиц, а другое для государства в отношении частных лиц, что земля может быть отдана во владение, как это существует в казацком войске[303] и т. п.

По соглашению между членами меньшинства прежде всех должен был говорить Бунге, написавший прекрасную по этому делу записку, но он захворал, и с нашей стороны огонь открыл генерал Рооп, с большой энергией настаивавший на том, что подобными мерами подрывается доверие народа к правительству, к словам государева при освобождении крестьян манифеста.

После Роопа говорил я по общему вопросу о неотчуждаемости, речь моя была следующего содержания:

«Ваше Императорское Высочество[304]. Испрашивая разрешение представить соображения относительно подлежащего рассмотрению разномыслия касательно предлагаемой министром внутренних дел меры – установления неотчуждаемости крестьянской земли, – я прежде всего полагаю необходимым выяснить то значение, которое должно быть за этим мероприятием признано.

Есть ли это окончательный закон, изменяющий строй экономической и хозяйственной жизни крестьянского населения?

Или это временная мера впредь до устранения той обильной неурядицы, которая накопилась в крестьянской среде в продолжение тридцати трех лет, протекших со дня освобождения?

Или, наконец, не есть ли это провозглашение принципа для дальнейшей реформы, для направления ее в ту или другую сторону.

Последнего предположения я бы не сделал, если бы не читал на двенадцатой странице журнала комиссии, труды коей легли в основу рассматриваемого представления, что при настоящем положении вопроса неотчуждаемость может быть признана лишь как принцип, долженствующий служить исходной точкой предстоящих по этому предмету законодательных работ.

Такой взгляд, конечно, имеет значение, но так как я думаю, что задача законодательства заключается в том, чтобы установлять правила, а провозглашение принципов входит в область науки и литературы, то я и счел нужным выяснить могущее возникнуть по сему предмету недоразумение, чтобы затем, не возвращаясь более ни к каким принципам, остановить внимание собрания на проектируемом законодательном мероприятии.

Приступая к обсуждению того сомнения, временное ли сегодня издается мероприятие или утверждается окончательный закон, я нахожу основания этому сомнению в том, что министр внутренних дел в представлении своем 22 февраля 1891 года полагал нужным: а) впредь до признаваемого им необходимым пересмотра приостановить действие некоторых статей положения и б) подчинить отчуждение крестьянских земель некоторым временным правилам.

Очевидно, что министр внутренних дел предполагал установить лишь временный порядок, между тем как во мнении большинства членов категорически говорится: в изменение и дополнение подлежащих узаконений постановить следующее правило. Следовательно, без всякого о том в Соединенных департаментах обсуждения то, что предположено было ввести временно, вводится окончательно, навсегда, без всякой оговорки.

Итак, сегодня обсуждается закон, долженствующий получить значение окончательного.

Но как же поступит та комиссия[305], о возникновении коей высказывается единодушное желание? Достаточно ли Государственный совет убежден в непогрешимости этого принципа, чтобы сегодня связать руки комиссии во всем ходе ее работ без ближайшего ознакомления с тем, в чем работы эти будут заключаться?

Но, скажут мне, комиссия может, не стесняясь правилом о неотчуждаемости, постановлять, что захочет. Это значило бы допустить, что аграрное, поземельное законодательство может подлежать частым в форме ли временной меры или постоянного закона изменениям. Такой взгляд представляется мне в известной мере опасным.

Итак, в сегодняшнем заседании рассматривается окончательный закон о неотчуждаемости крестьянской земли без всякого соображения с другими вопросами, касающимися политического и экономического строя крестьянской жизни.

Какие же представляются главные поводы к такой спешности, к такому изолированию, выделению исключительно этого вопроса? 1) то, что площадь владеемой крестьянами земли тает, 2) что подобная мера предотвратит пролетариат.

Не стану повторять цифр, столь красноречиво изложенных в записке председателя Комитета[306], но не могу на основании его же авторитета не прибавить, что, покуда площадь крестьянского землевладения увеличивалась, дворяне из семидесяти семи миллионов десятин владеемой ими земли утратили двадцать два миллиона. Значительное количество этой земли, конечно, перешло к крестьянам. Сколько именно, это мы бы узнали, если бы комиссия, изготовлявшая настоящий проект, не отказалась запросить нотариусов о количестве купленной крестьянами помимо Дворянского банка дворянской земли.

Второе[307] основание настоящего проекта – надежда, что поземельный пролетариат будет предотвращен. Но, не вдаваясь в подробное рассмотрение, насколько такая надежда основательна, довольно остановиться на том, что в 1858 году Россия считала семьдесят пять миллионов жителей, а ныне насчитывает до ста двадцати. Если через тридцать пять лет прирост населения умножится еще на шестьдесят процентов и дойдет до ста девяносто миллионов, а земельная площадь останется все та же, то каким же образом избегнуть того неудобства, что для части населения не хватит материала к земледельческому труду? Да и что такое пролетарий? Человек, не имеющий средств к жизни за недостатком поприща, на котором мог бы трудиться. В России нет и еще долго не будет поприща, которое не нуждалось бы в тружениках. Дело в том, чтобы люди приучались думать, что труд есть закон жизни и что жить надо своим, а не чужим достоянием.

Господин министр внутренних дел заявил, что вопрос о неотчуждаемости имеет важность потому, что число бывших помещичьих крестьян увеличилось с 1861 года по настоящее время с семнадцати до двадцати трех миллионов.

Ваше Императорское Высочество, да не выйдут слова сии за двери этого собрания, потому что смысл их, хотя и в другой форме, повторяется повсюду крестьянским населением. Мне не раз доводилось слышать в деревне, что в 1861 году у отца был один надел, а теперь «народилось четыре сына, так и земли надо дать вчетверо»[308]. На вопрос же мой, откуда взять землю, ответ был всегда одинаков: «Коли царь прикажет, так земля будет».

Не стану повторять всех остальных доводов, изложенных в мнении меньшинства и касающихся основной мысли проекта, перейду к тексту окончательного заключения, который по содержанию своему представляется совершенно иным, чем первоначальные министра внутренних дел предположения.

Признаюсь, я очень сочувственно отношусь к мысли, служившей точкой отправления первоначального проекта. В чем заключалась эта

мысль? В том, чтобы по возможности сохранить на землях живущее на них земледельческое население. С землевладением связаны многие гораздо более возвышенные, чем съестные только, интересы. Угол земли, на котором человек родился, остается навсегда дорог ему, особенно когда к этому присоединяются воспоминания ранней молодости, впечатления возмужалого труда, уважения к мудрым заветам прародителей; все это сливается в одну гармоническую ноту любви к родной земле – первому основанию любви к Отечеству, той любви, которой сильна Россия, той любви, которая выручала ее в годины великих бедствий.

К сожалению, первоначальный проект министра внутренних дел признан единогласно угрожающим разорением крестьянству, а где разорение и нищета, Ваше Высочество, там нередко умолкают лучшие человеческие чувства.

И вот, первоначальный проект совершенно изменился. За невозможностью сохранить землю исключительно для тех, кто на ней живет ныне, решено ограничить право отчуждения исключительно лицами крестьянского сословия; но ведь к крестьянству могут приписываться и мещане, и купцы, следовательно, проектируемый закон в теперешнем его виде не есть более закон о неотчуждаемости, а лишь закон о воспрещении дворянам и потомственным гражданам покупать крестьянские земли. Появится мещанин из какого-нибудь отдаленного городишка, крестьянину говорят: ты можешь продать ему землю; придет купец, нажившийся в соседнем торговом центре, – то же самое; но пожелает помещик в видах улучшения хозяйства устройства какого-нибудь завода, дающего заработок населению, приобрести клочок земли, крестьянин должен отказать помещику в продаже: помещик исключительно угрожающий разорением крестьянину человек. Помещик отдал за дешевую цену свою землю при освобождении крестьян, помещик в качестве посредника устраивал крестьянскую жизнь на первых порах после освобождения, помещик в обязанности земского начальника, уездного предводителя продолжает служить прежде всего на пользу крестьян. Все равно, крестьянин, ты его одного опасайся!

Не проведет ли такой закон между двумя сословиями борозду недоверия, которая может превратиться в ров враждебности?

Независимо от общих этих сомнений самая редакция проектированного правила возбуждает много вопросов. Распространяется ли правило это на участки, выделенные и приобретенные в полную собственность по статье 165? Запрещается ли участки, о которых говорится в проекте, продавать только в целом их составе или даже по частям?

Наконец, указывают на необходимость поставить выкуп надельной земли в зависимости от согласия общества. Но в какой форме согласие это должно выражаться? Об этом в проекте не упоминается. Кроме того, остается неизвестным, в каких отношениях к общине будут состоять пришлые члены – покупщики надельных участков, какие им предоставляются права и какие на них налагаются обязанности? Не разъясняя этих вопросов, обсуждаемый законопроект производит впечатление чего-то отрывочного, неопределенного. В зависимости от этого он, в случае его утверждения, неминуемо должен повести к недоразумениям, всегда нежелательным в среде аграрных вопросов.

В виду всех этих соображений я полагал бы не установлять ныне никаких временных мер по обсуждаемому вопросу, а представить разрешение его проектируемой комиссии по пересмотру крестьянского законодательства».

Дурново, имея в кармане высочайшее утверждение своего мнения, не счел нужным отвечать мне единое слово. За него говорил вроде наемного адвоката Витте. Он сказал, что я напрасно опасаюсь за будущность дворянства, что он, Витте, ручается, что от этого нового закона дворянство никаких потерь не понесет. Что, впрочем, министры, отстаивающие проект, нисколько не противники дворянства, а готовы немедленно вслед за тем написать закон для улучшения быта дворянства.

На это я возражал, что, несомненно, новый закон ничего не изменит, потому что как со времени освобождения крестьяне продолжают покупать землю и увеличивать площадь своего землевладения, так дворяне утрачивают свои земельные владения, и это двойное движение увеличения и уменьшения будет, конечно, продолжаться и после нового закона; но что министр финансов не совсем прав, останавливаясь исключительно на материальных выгодах или невыгодах дворянства; для дворянского сословия существуют еще вопросы сословного достоинства, кои едва ли возможно игнорировать.

После меня говорил Дервиз о праве залога надельных земель, говорил очень хорошо, но исключительно с юридической точки зрения, почти не останавливаясь на экономической стороне вопроса, на необходимости существования кредита для производительной земледельческой деятельности.

В заключение Мансуров говорил против уничтожения 165 статьи, то есть права выкупа наделов отдельными членами общества. Мансуров говорил против обыкновения весьма хорошо, но три раза упомянул о том, что предложение Витте заставлять платить отдельных выкупающих наделы крестьян всю сумму выкупа, не принимая во внимание произведенных с 1861 года взносов, предложением «государственно-бесчестным», что весьма обидело господ Витте и Дурново, разумеется, без всяких дальнейших последствий[309].

Декабрь

23 декабря. Уезжаю в Париж, где жена моя выдерживает курс лечения у знаменитого мастера Мецгера.

1894

Январь

16 января. Воскресенье. Возвращаемся из Парижа. Проездом через Берлин вижу толпы народа, вышедшего навстречу Бисмарку, приезжающему в Берлин к императору для засвидетельствования происшедшей между ними мировой сделки[310]. В тот же день обедаю у Шувалова с Паленом и ведущим здесь торговые переговоры[311] Тимирязевым. Пред обедом, стоя у окна посольского дома, видим отъезд Бисмарка в закрытой карете, сопровождаемой двумя взводами кирасиров[312]. На улице опять толпа народа. Тимирязев сообщает об успешном ходе мирных для прекращения тарифной войны[313] переговоров.

Подъезжая к Петербургу, читаю в газетах о помолвке великой княгини Ксении Александровны с великим князем Александром Михайловичем, чего усердно добивался великий князь Михаил Николаевич. В Царском Селе встречают нас Саша и Пит[314].

Приехавший ко мне с визитом Манасеин рассказывает следующий интересный эпизод.

Когда был решен вопрос об увольнении его от обязанностей министра юстиции, то он на докладе сказал Государю, что имеет к нему сердечную всенижайшую просьбу о назначении сенатором Красовского, ближайшего его сотрудника в качестве директора Департамента Министерства юстиции.

Государь нахмурил брови, но тем не менее сказал: «Пожалуй».

Манасеин немедленно вынул из портфеля заранее приготовленный проект указа об этом назначении. Государь подписал указ, и обрадованный Манасеин тотчас вернулся в Петербург и объявил Красовскому о последовавшей милости. Вслед за Манасеиным взошел в государев кабинет Витте. Через час по возвращении в Петербург Манасеин получил телеграмму: «Назначением Красовского приостановиться. Александр».

На следующей неделе, явившись на доклад, Манасеин, по совету Победоносцева, не говорил ни слова о Красовском, и по окончании дел Государь начал сам разговор так: «Это вовсе не такой человек, которого можно было бы назначить сенатором».

Манасеин: «Он чрезвычайно даровитый человек, принесший большую пользу».

Государь: «Он имел историю в Чернигове». Манасеин: «Да. Он на выборах сказал подошедшему к нему в нетрезвом виде человеку: „Отойдите, мерзавец“».

Государь: «Он имел истории с Анастасьевым». Манасеин читает подлинный рапорт Анастасьева Сенату, в котором пьяница, о котором идет речь, изображается как мерзавец.

Государь: «Красовский – либерал. Все эти либералы получают казенное жалованье и бранят правительство… Пускай лишится жалованья. Вот посмотрим».

Молчание.

Государь: «Это, верно, Вас Половцов просил».

Манасеин: «Нет, Половцов мне ни слова не говорил».

Государь: «Это его любимый протеже».

Разумеется, все это результат наговоров таких дрянных людишек, как Дурново, раздосадованного моей речью по делу о неотчуждаемости крестьянской земли[315]; но любопытно при этом, что обвинение выставляется не в реакционаризме, а в либерализме. Что за спутанность понятий!

Около пяти часов заезжаю к великому князю Владимиру Александровичу, которого застаю весьма взволнованным болезнью Государя. Как передает великий князь, Государь уже три недели хворал инфлуенцией [316], но не принимал никаких врачебных предосторожностей, а продолжал выезжать в открытом экипаже, и в прошлый четверг, приняв горячую ванну, уселся для обычных занятий в маленькой, весьма холодной комнате Аничковского дворца. На другой день открылось воспаление легких. Врач Государя, весьма бездарный и ограниченный Гирш, не пользуется никаким пред своим пациентом авторитетом. Воронцов вызвал из Москвы доктора Захарьина и привез его в Аничков дворец. Захарьин объявил, что положение серьезное, что выздоровление во всяком случае будет продолжительное.

Передавая мне все это, великий князь возбудил вопрос о необходимости освободить Государя от заботы о том, что накопляются ежедневно присылаемые ему бумаги. Я сказал, что не вижу иного средства как передачи права резолюций на все эти бесчисленные доклады наследнику цесаревичу и при этом, как на подтверждение своего мнения, сослался на распоряжение, сделанное императором Николаем в 1844 году при отъезде в Палермо[317] о передаче управления цесаревичу Александру Николаевичу, имевшему тот самый двадцатипятилетний возраст[318], в котором ныне находится наследник престола.

Разговор наш по этому вопросу был прерван внезапно вошедшим великим князем Павлом Александровичем, который приехал на только что отмененный детский бал.

17 января. Понедельник. Еду по давнишнему обыкновению завтракать к великому князю Владимиру Александровичу, но застаю там многочисленный прием поздравителей по случаю дня рождения дочери Елены Владимировны; что я позабыл или, правильнее говоря, намеренно игнорирую, чтобы не усложнять частыми поздравлениями многочисленных членов императорской фамилии свою уединенную ныне жизнь.

К часу являюсь в Мариинский дворец (это наименование правильнее, чем слова «Государственный совет»). Иду по обыкновению надевать мундир в уборной государственного секретаря и разговариваю с Плеве, когда служитель приходит доложить о приезде великого князя Михаила Николаевича. Иду к нему на встречу, чтобы поздравить с помолвкой его сына. Одновременно с великим князем Михаилом Николаевичем приезжают Владимир и Алексей Александровичи. При входе их в залу Департамента экономии, служащую приемной председателя, начинается следующий разговор.

Михаил Николаевич, обращаясь к Плеве: «Вот братья Государя желали бы на время его выздоровления избавить его от всяких занятий. Александр Александрович (указывая на меня) приводит на справку передачу дел Николаем Павловичем во время путешествия. Может быть, Вы можете еще приискать справки?

Я указываю на пример осени 1844 года как наиболее мне памятный, и при том оставивший след в нашем законодательстве, потому что в Полном собрании законов[319] Вы можете видеть, что доклады утверждались так: «По соизволению Его Императорского Величества наследник цесаревич утвердить соизволил».[320]

Великий князь Алексей: «Но я помню, что Константин Николаевич во время отсутствия Государя исполнял эти обязанности при участии двух ассистентов».

Я: «Это было, Ваше Высочество, во время последней войны, когда наследник находился на театре военных действий».

Михаил Николаевич: «А я помню, что в 1861 году было поручено мне приглашать министров для обсуждения дел во время отсутствия Государя».

В это время приезжает наследник, и разговор сосредотачивается на здоровье Государя, несколько улучшившемся.

Во время заседания великий князь присылает мне приказание зайти по окончании заседания к нему в кабинет. По дороге туда встречаю Сольского и Перетца, сообщающих, что все мы приглашены для обсуждения вопроса о временном исполнении наследником обязанностей правителя.

Сольский настаивает на комиссии, я возражаю ему, что нет никакого основания оскорблять самолюбие молодого человека, который по нашим законам мог бы уже целые десять лет самодержавно над нами царствовать, что такими мерами накопляется в сердце горечь, творящая характер Павла Петровича[321], что смысл наших законов о направлении, в коем переходит власть, слишком ясен и что неуместно возбуждать вопрос, который даже и в Англии в XVIII столетия произвел смуты, а у нас мог бы иметь великие неудобства.

Тогда Сольский переходит на другую ноту и выражает опасение о том, что множество ежедневно вступающих бумаг может показаться обременительными для цесаревича. На это я ему возражаю, что он совсем не в тоне, что, напротив, цесаревич будет очень доволен получением занятий, ныне для него весьма недостаточных. Усматривая возможность таким путем понравиться, Сольский немедленно со мной соглашается.

В кабинете великого князя совещание пополняется присутствием Бунге, который участие свое выражает лишь обещанием собрать справки.

Великий князь Михаил Николаевич поручает ему переслать эти справки непосредственно цесаревичу, вероятно, чтобы избегнуть для самого себя малейшего прикосновения к делу, представляющему малейшую щекотливость.

Вернувшись домой, застаю у жены Владимира Александровича.

После его отъезда приезжают Победоносцев, получивший новое выражение императорского неблагорасположения в форме статс-секретарского знака, а не следовавшей ему Владимирской ленты[322], и Убри, украшенный Андреевским орденом[323].

Еженедельный семейный обед. В Государственном совете Плеве рассказывает подробности назначения нового товарища министра внутренних дел.

На другой день после того, как Государь объявил великому князю Михаилу Николаевичу о назначении Плеве государственным секретарем, был у Государя доклад министра внутренних дел Дурново, который просил о назначении к себе в товарищи Шидловского. Так как Государь отказал великому князю в назначении Шидловского[324] государственным секретарем под предлогом мнимой слабости его здоровья (повод этот был выставлен Шидловским при отказе от обязанностей товарища к Витте), то Государь опасался, что назначение Шидловского может обидеть великого князя, и поручил Дурново объясниться с ним. Дурново почитал дело решенным, не возвращался более к этому вопросу, собираясь поднести к подписанию указ к новому году. Между тем пред следующим докладом он получил записку Государя с приказанием не привозить указа о Шидловском и затем получил от Государя словесное приказание о назначении товарищем Сипягина.

Сипягин – недурной и неглупый человек, с весьма мягкими внешними формами. Его карьеру сделало сначала родство с графом Толстым, а потом особенное благоволение московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.

24 января. Понедельник. Заседание общего собрания. Дела пустейшие, но одно из них возбуждает оживленные прения. Посол Нелидов написал министру народного просвещения Делянову о необходимости учредить в Константинополе археологический институт. По побуждениям личного тщеславия ничтожный Филиппов упросил Витте пожертвовать на это ежегодно 12 тысяч золотых рублей. В заседании граф Игнатьев в качестве бывшего посла в Константинополе стал доказывать, что в подобном деле Россия должна явиться на Восток в сиянии могущества, то есть с большими средствами, или не соваться вовсе и не компрометировать своего престижа. Между тем больших денег на это тратить нельзя, а если бы и было возможно, то ни Турция, ни Европа не поверят, что мы тратим деньги в Турции на ученые цели, заподозрят тайные политические цели и начнут создавать нам преграды и затруднения, коих у нас и без того довольно.

Товарищ министра иностранных дел Шишкин, вполне соглашавшийся с Деляновым при рассмотрении дела в департаменте, заявил, что согласен с Игнатьевым, и дело убито под видом возвращения в департамент для нового рассмотрения[325].

После заседания беру в сторону Ванновского и передаю ему заявление, сделанное мне в Берлине Шуваловым, о сильном его желании получить пост варшавского генерал-губернатора. Ванновский отвечает, что Шувалов, по его мнению, единственный кандидат, но что Государь не хочет его назначить, потому что в нем польская кровь, так как его мать была полячка!..

Из двух других кандидатов: Имеретинский никогда не примет этих обязанностей, а Обручев – теоретик и больше на месте в Петербурге.

25 января. Вторник. В 11 часов у великого князя Владимира Александровича. Являюсь в ленте по случаю назначения членом академии[326]и предстоящего рассмотрения способов введения в действие нового ее устава. Забавно то, что я около 30 лет состою почетным членом академии, а теперь по случаю нового составления устава графом Толстым [327], назначившим себя вице-президентом, получаю бумагу о том, что я чрез 30 лет снова утвержден почетным членом академии[328]; забавно то, что устав написан Толстым с двумя-тремя подобранными им послушниками, а теперь созывают графа Строганова, Паскевича, меня и других для определения средств ко введению устава. Я отказываюсь ехать, но великий князь Владимир Александрович убедительно меня просит, и я обещаю исполнить эту нелестную для меня церемонию. Дело в том, что Толстому, весьма неприятно поступившему в отношении моего зятя Бобринского, которому он сломал шею, несмотря на то, что был всецело обязан своим назначением, Толстому весьма дорого мое присутствие. В одной роли со мной нахожу толпу тридцати неизвестных мне художников, а из известных мне лиц Строганова, Григоровича, Боткина и Жуковского.

Великий князь убеждает приехать еще и завтра в академию для заседания.

26 января[329]. Среда. В 2 часа заседание в Академии художеств. Толстой с юношеской развязностью, скажу, нахальством выскочки, читает речь, долженствующую исходить от великого князя, в которой говорится присутствующим, чего от них ожидает Толстой, чего до сих пор не делало правительство в отношении академии, которая должна захватить в свои руки все, имеющее в России какой-нибудь художественный оттенок, и т. п.

В заключение Толстой приказывает присутствующим возвратиться в академию чрез два дня для избрания совета и объявляет свою волю, чтобы выставки продолжались на будущее время, как было прежде. После этого все разъезжаются по домам, а я невольно вспоминаю пьесу, виденную в Париже и носившую заглавие: «Madame sans gêne[330] Сегодняшнее академическое представление можно бы назвать «Monsieur vans gêne[331]».

27 января. Четверг. Охота на лисиц в Коломягах. В одном загоне выбежало три лисицы.

28 января. Пятница. Заезжает Воронцов. Передаю ему виденные мной во Франции результаты электролизации меди. Он соглашается с тем, что устройство такого завода могло бы принести большую пользу для производительности Алтайского округа. Бедный Воронцов не может оправиться после смерти сына[332].

В 3 часа еду с графом Монтебелло посмотреть, насколько подвинулось сооружение музея моего Рисовального училища[333] за время моего отсутствия. Особенно удачны ватиканские Рафаелевы ложи, воспроизведенные нашими окончившими курс учениками.

29 января. Суббота. Заезжает граф Протасов-Бахметев и рассказывает историю, которую я уже слышал, которая сама по себе не имеет важности, но подробности коей столь живо характеризуют теперешний правительственный режим, что я решаюсь записать их целиком.

В Чернигове недавно был назначен губернатором Веселкин, человек во всех отношениях порядочный. С первых шагов своего управления он наткнулся на трудности вполне личного свойства.

Предместник его Анастасьев был прямо из губернаторов назначен членом Государственного совета. Уже во время службы в Польше на низших полицейских должностях Анастасьев был уличен в сребролюбии и любостяжании[334]. Оржевский, бывший в то время в Варшаве начальником жандармского управления[335], передавал мне в подробности обстоятельства, обнаружившие виновность Анастасьева. Тем не менее вследствие искательств Трепова, коего считали отцом Анастасьева, последний попал в вице-губернаторы, а потом в губернаторы сначала в отдаленную Пермскую губернию, а затем и в Чернигов. Здесь на его счастье оказался в числе помещиков И. Н. Дурново, который пожелал вырубить в своем имении лес наперекор постановлению лесоохранительного комитета. Анастасьев выхлопотал ему свидетельство о том, будто бы лес подточен червем, а одновременно приискал еврея Эпштейна, который за несоразмерную с ценностью леса продажную цену приобрел и лес, и покровительство министра внутренних дел. За этот доблестный поступок Анастасьев, выставляемый грязным Мещерским как образец царского служителя, был назначен членом Государственного совета. Уехав в Петербург, Анастасьев продолжал оттуда влиять на черниговскую публику и в особенности на своих креатур, а во главе их графа Милорадовича, губернского предводителя, с женой коего Анастасьев находился в связи.

Веселкину, одушевленному наилучшими намерениями, пришлось постоянно встречаться с мерзостями и восстановить против себя крупную кучку, собранную Анастасьевым с Милорадовичем во главе.

Во время болезни Веселкина произошло заседание губернского присутствия под председательством вице-губернатора де Карьера. Пришедший на заседание Милорадович стал громко бранить губернатора, прокурор составил об этом протокол, который и был подписан всеми четырнадцатью участвовавшими в заседании лицами. Милорадович поехал в Петербург жаловаться министру внутренних дел, который вызвал Веселкина и объявил ему, что он будет переведен в Херсон. Лишенный средств к независимому от казенного жалованья существованию, Веселкин должен был принять это перемещение, но так как Дурново поставил ему условием, чтобы он всем заявлял, что такое перемещение делается в интересах здоровья жены его, Веселкина, то последний, чтобы избегнуть необходимости лгать, начиная с императора, отказался от обычного высочайшего по случаю назначения приема.

Вице-губернатор де Карьер, получив от Дурново выговор за то, что допустил составление протокола, перешел со службы в Министерство внутренних дел.

Февраль

22 февраля. Вторник. Вечером в 9 часов по приглашению Сольского еду к нему в домик рядом с домом княгини Юрьевской на Гагаринской улице. Здесь происходит собрание нескольких членов Государственного совета по предмету торгового с Германией договора[336], который должен в пятницу рассматриваться общим собранием Государственного совета. Сольский, очевидно, желает, чтобы заседание Совета не прошло молчаливо, но чтобы разыграть маленькую комедию в угоду Витте.

Граф Игнатьев в качестве председателя Общества поощрения русской торговли нападает на сбавку в пошлине на железо, Ермолов читает курс овцеводства, Вышнеградский объясняет, что весь тариф в зависимости от курса, и что своей таможенной политикой он поставил Витте в возможность достигнуть результатов, осуществляемых теперешним соглашением с Германией. Витте, в свою очередь, восхваляя Вышнеградского, утверждает, что на основании не подверженных сомнению данных принятие германским рейхстагом нового соглашения не подвержено сомнению, что если он, Витте, просил Государя о передаче договора на рассмотрение Государственного совета, то он сделал это потому, что во время переговоров докладывал обо всем Государю, получал от него указания, благодаря коим и достигнуты нынешние счастливые результаты, но что теперь желательно, чтобы Государю была представлена общая картина всего дела (то есть чтобы Совет сказал Государю: «Видишь ли, какой Витте молодец»). С другой стороны, рассмотрение договора Советом будет иметь ту выгоду, что обессилит нападки общества и печати на невыгодность будто бы нового таможенного тарифа[337] для некоторых отраслей отечественной промышленности. То есть, что опять-таки ответственность Витте пред публикой будет вынесена на плечах Совета; этого несчастного Совета, который выставляется министрами и Витте во главе их чуть ли не как сборище революционеров.

Я, выслушав все это распределение ролей, для представления настаиваю лишь на одном – на том, чтобы заседание назначить как можно ближе к последнему дню прений в рейхстаге, с тем, чтобы из сказанного в стенах Государственного совета ни единое слово не могло сделаться орудием врагов договора в среде рейхстага. Мне удается убедить присутствующих перенести заседание с пятницы на понедельник.

26 февраля. Суббота. Прием в Аничковом дворце по случаю рождения Государя. Все то же целование руки императрицы и пожатие руки императора между обедней и завтраком. Завтрак за круглыми десятиприборными столами, завтрак весьма плохой. После завтрака cercle [338] императрицы, от которого удаляюсь, чтобы избегнуть какой-нибудь подчеркнутой нелюбезности.

Спускаясь по лестнице, вижу швейцара, тщетно силящегося остановить толпу выездных лакеев с шубами своих господ в руках, толпу, которая лезет вверх по лестнице. Невольно вспоминаю о том престиже и твердости власти, кои проповедуются нынешними бюрократическими властелинами.

28 февраля. Понедельник. В общем собрании Государственного совета заседание якобы для обсуждения условий нашего таможенного с Германией соглашения, а в действительности нечто вроде торжественного во славу Витте гимна[339]. Не возвышаю голоса, чтобы не числиться хористом.

Между прочим, на замечание Игнатьева о том, что значение таможенных ставок будет зависеть от повышения или понижения курса, Вышнеградский отвечает, что этим флуктуациям[340] можно противодействовать покупкой или продажей золота, то есть биржевой игрой.

Май

1 мая. В 11 часов мне докладывают, что посланный из Михайловского дворца приезжал оповестить о смерти великой княгини Екатерины Михайловны. Покойная была вполне добрая, благотворительная, честная женщина, но, к сожалению, узкость[341] ее взглядов, приемов в ведении дел и сношенья с людьми привели деятельность ее к ничтожным результатам. В ней чувствовалось постоянно желание сделать что-то достойное ее блестящей по уму и возвышенности стремлений матери – великой княгини Елены Павловны, и это желание как будто угнетало ее, заставляло искать деятельности, выходящей из обыденного круга повседневной жизни, а между тем на такой подъем духа, на такой нравственный подвиг у нее сил не хватало, и в конце концов деятельность ее приводила к самым небольшим результатам. Выдвигались люди посредственные, происходили столкновения и принципов, и самолюбий, словом, какая-то атмосфера неудачи и обычно связанного с ней неудовольствия царила вокруг преисполненной благими намерениями великой княгини. Правда, что продолжительное влияние на великую княгиню ее мужа герцога Георга Мекленбургского не могло в этом отношении оказать счастливого на нее воздействия. Он был человек весьма неглупый, но озабоченный исключительно достижением целей личного самолюбия и по возможности обогащения. До конца дней своих он оставался равнодушным к новому своему русскому отечеству, его всячески тянуло в Германию, в его возлюбленный замок Ремплин, украшение коего составляло одну из главных жизненных забот герцога. Живя в Петербурге, он разъезжал по гостиным, наслаждаясь непривычным для офицера немецкой службы, попавшим в русские полуимпериалы, [положением]; он следил за ходом политики и литературы в Европе, приятно разговаривал и играл в карты, но ко всему русскому, в том числе и занятиям жены своей, оставался вполне равнодушным. После смерти матери, после смерти мужа великая княгиня, вероятно, почувствовала свободу и подумала о необходимости направить свободную деятельность свою на пользу ближнего, к чему влекло ее от природы доброе сердце, но, увы, одних влечений в жизни недостаточно для успеха, успех этот и не дался великой княгине, но, сходя в могилу, она оставляет за собой память доброго, честного, чистого существа.

4 мая. Похороны великой княгини. По обыкновению безмерно продолжительные и для всех тяжелые церемонии. Собираются в Михайловском дворце к 9 ½ часам, гроб вывозят чрез сад (почему не чрез большие ворота парадного двора?), шествие чрез Садовую мимо Марсова поля по набережной и Троицкому мосту достигает крепости, где церковная служба длится чуть не до двух часов.

В 3 часа у меня заседание в Соляном городке. Комитет музея под председательством Островского продолжает по примеру Исакова отказывать мне в передаче центральной части Соляного городка, выходящей на Фонтанку против Летнего сада. Первоначально, когда зашла речь об устройстве рисовального училища среди других образовательных учреждений, помещенных в здании Соляного городка, то Исаков, председатель комитета музея и педагогического отдела, и Кочубей, председатель Технического общества[342], обещали отдать училищу всю центральную треть здания, но впоследствии, когда уже состоялось пожертвование покойного барона Штиглица, то выходящую на Фонтанку часть у нас отняли.

В этой части училище помещалось лишь временно, покуда строились для него архитектурные здания. После отстройки зданий помещение это занял Исаков под какой-то художественно-промышленный отдел, никогда не создавшийся, а лишь им предположенный. Своей властью, без обсуждения комитета, Исаков стал собирать в этом помещении каких-то девиц-рисовальщиц, а затем в 1890 году, опять помимо комитета, по соглашению с Островским, бывшим в то время министром государственных имуществ, поместил туда же Музей кустарных промыслов, учрежденный Островским при своем министерстве. По смерти Исакова великий князь Алексей Александрович, почетный попечитель комитета музея, просил Государя назначить председателем меня, но министр финансов Вышнеградский упросил Государя назначить Островского, который добивался этого назначения, чтобы укрепить свое детище – Кустарный музей.

Понятно, что при таких обстоятельствах я не мог овладеть первоначально обещанным училищу местом, но вот Островский замещен Ермоловым, и его чувства совершенно изменились.

Надо было воспользоваться такой переменой, и я сделал Островскому письменное заявление с требованием отдачи училищу помещения, настаивая на обсуждении этого требования комитетом.

Заседание вышло довольно комичное. Островский и Вешняков заявили, что с переменой пуговиц на их вице-мундирах они меняют свои взгляды и перестают быть приверженцами Кустарного музея во что бы то ни стало, что, несмотря на то, они видят препятствия в отдаче училищу помещения ввиду стеснения училищем других соседственных с ним учреждений. Учреждения эти – Техническое общество и Педагогический музей. Представители этих учреждений Кази и Макаров заявили, что они никакого стеснения не опасаются, а Кази прибавил, что, ознакомившись с училищем, он убедился, что ничего подобного нет ни в России, ни в Европе. Вешняков отвечал, что опасается, что Александр Александрович Половцов овладеет целым зданием Соляного городка. Кази возразил, что это было бы счастье для России. Решено отдать помещение училищу, предоставив Вешнякову уговориться с Ермоловым о сроке передачи помещения, занимаемого Кустарным музеем.

4 мая. Пятница.[343]

Октябрь

27 октября. Четверг. Возвращаемся из Парижа за несколько дней до прибытия погребальной процессии. Лето мы провели сначала в Париже; потом я съездил в Эвиан[344] в качестве предохранительной меры от повторения жестокого припадка подагры, которому подвергся прошлой осенью; потом мы прожили месяц в Лондоне, откуда я съездил в Шотландию, отчасти чтобы уладить в Глазгове [345] несколько вопросов с своими компанионами по ниточному делу, отчасти, чтобы поохотиться на грачов [?]; затем мы переселились Aix les bains[346], где прожили месяц и где я пользовался массажем с горячими душами. Сюда приехали графиня Келлер (фрейлина великой княгини Александры Иосифовны) и Лобанов, окончивший свое лечение к Контрэксвиле. Из Экса мы вернулись в Париж и по дороге осматривали Лионскую выставку[347] и несколько замечательных в Лионе музеев и фабрик. В Париже провели месяц, усердно продолжая курс лечения у знаменитого массажиста Мецгера, который еще десять лет тому назад в Амстердаме принес мне большую пользу.

Положительные известия о плохом состоянии здоровья Государя мы получили в сентябре от князя Н. С. Долгорукого, приехавшего из Красного Села, где он по обязанности свиты генерал-майора дежурил при императоре и был поражен его исхудалостью и ослаблением. Окружавшие Государя категорически заявили Долгорукому, что врачи удостоверили существование albuminerie[348] – отделения белковины.

По возвращении в Париж дурные вести стали умножаться, и скоро исчезла всякая надежда на выздоровление. Несмотря на то, великий князь Владимир Александрович и великая княгиня Мария Павловна приехали в Париж. В среду, 12/24 октября, мы должны были ехать вместе в Opera Comique[349], но в течение дня я получил из России телеграмму, гласившую: «Fin approche, question d’heures»[350]. Я немедленно поехал в hotel «Continental»[351] и великий князь с великой княгиней, несмотря на то, что получили в этот же день из Ливадии от императрицы депешу, утверждавшую, что Государю лучше, решили не ехать в оперу, а провести вечер в нашей скромной квартире, rue Cambon 41.[352] Я поскорее забежал в Jockey-club[353] и уговорил трех любезных французов, due de la Forte, Fredern, O’Connor[354], провести вечер у нас и своей болтовней несколько ослабить тяжесть угнетавшего нас впечатления.

На другой день получены весьма дурные известия, и великий князь с великой княгиней тотчас уехали в Ливадию. Двадцать четыре часа спустя за ними проследовал великий князь Алексей Александрович.

Уехавший из Парижа одновременно с ним Долгорукий обещал предуведомить нас о времени привезения в Петербург тела Государева, и, получив от него условленную депешу, выезжаем из Парижа в понедельник, 24, а достигаем Петербурга в четверг, 27 октября.

Проездом чрез Берлин вижу Шувалова, который не может нахвалиться германским императором, непрестанно восхищающимся достоинствами de son ami Nica[355].

Петербург еще довольно пуст, но, несмотря на это, переполнен сплетнями и выдумками.

Захожу к министру внутренних дел Дурново, который получил от молодого Государя такую телеграмму: «Если можете, приезжайте в Москву, где надеемся быть в воскресенье».

Дурново сообщает, что в Москве, а также в Петербурге были разосланы и расклеены по стенам прокламации, требовавшие от нового Государя конституции и угрожая в противном случае смертным приговором.

28 октября. Пятница. Навещаю больного и высокопочтенного Бунге, который, упоминая о молодом Государе, слушавшем его лекции политической экономии, говорит: «Он положительно очень умен и в высшей степени сдержан в проявлении своих мыслей». Обедаю в клубе, между прочим, с Паленом и Владимиром Бобринским, вспоминающих о временах их министерствования.

29 октября. Суббота. Узнав о приезде великого князя Владимира Александровича, еду к нему в 1 %.

Вот приблизительно сущность слышанного от него: смерть Александра Александровича была трогательна, умилительна и по чистоте, прямоте всех выраженных при этом чувств, можно сказать, возвышала, а не удручала дух. Государь умер, сознавая приближение кончины, он часто крестился, и, видимо, молился. Он говорил императрице, что оставляет духовное завещание, но до сих пор такового не нашли. Быть может, оно в столе аничковского или гатчинского кабинета; ключи от этих столов были в Ливадии. Ничего он наследнику не говорил в смысле политических наставлений. Наследник по вступлении на престол выражал Владимиру Александровичу, в какой степени положение его затруднительно вследствие его неприготовленности и отдаления от дел, в коем его доселе держали.

Владимир Александрович отвечал ему, что помнит вступление на престол и своего отца, и своего брата, что при каждом из этих событий Россия находилась в совсем ином, весьма тяжелом, смутном положении, что теперь, напротив, после тринадцатилетнего мира[356] все находится в ином положении. Без сомнения, течение государственной и народной жизни потребует изменений, но что торопиться [с] этими изменениями нет надобности. Не следует подать повода заключать, что сын осуждает порядки, установленные отцом, но даже выборы людей, призванных им к сотрудничеству; на первое время переменами[357] следует приостановиться, но, конечно, следовать тому, что было основой всей политики покойного: Россия для русских. Он мог ошибаться в подробностях, но основная, коренная мысль его была верна, и потому, что он неуклонно держался, смерть его как человека прямого, твердого, чистого, честного произвела такое глубокое впечатление в целом мире.

Молодой император весьма сочувственно принял слова своего дяди и тотчас передал их своей матери, которая тем более была тронута этими словами, что на основании некоторых прежних эпизодов ожидала иного мнения.

Передавая мне все это, великий князь прибавил всегдашнюю свою оценку достоинств своего покойного брата, останавливаясь особенно на том, что он как человек глубоко искренний готов был слушать всякое чужое мнение и нередко отступал от своего убеждения. При этом великий князь вспомнил, как в начале царствования он имел с своим братом продолжительные разговоры, умеряя его вспышки неудовольствия и раздражения то против Австрии, то против Пруссии, то против Англии, вспышки, тесно граничившие с воинственным задором.

Я мог ответить только, что великий князь может с покойной совестью наслаждаться мыслью о том, какое он доставил счастье современникам и потомству, схоронив в душе своей воспоминания о разговорах своих с братом и, не нуждаясь в людской славе, в похвалах, пригодных для какого-нибудь Скобелева[358], Бонапарта и им подобных проходимцев.

Вечером от достоверного повествователя слышу, что новый Государь – усердный поклонник императора Николая I (вероятно, потому, что плохо знает его царствование). Под впечатлением такого поклонения он относится с большим сочувствием к престарелой и недалекой великой княгине Александре Иосифовне, которой сказал, что ему надоели советы дядей и что он им покажет, как обойдется без этих советов.

Великий князь Михаил Михайлович чрез великую княгиню Марию Павловну просил о даровании ему прощения и позволения приехать в Россию ко дню похорон императора; императрица-мать предложила разрешить Михаилу Михайловичу приехать ко дню похорон и немедленно вслед за тем опять уехать из России, но молодой император категорически во всем отказал Михаилу Михайловичу.

Делая визиты, заезжаю в этот день к Витте, которого застаю дома. Завожу речь об училище и достопочтеннейшем директоре Месмахере, которого притесняют чиновники Департамента мануфактур и торговли. Обещает прислать ко мне директора департамента Ковалевского. Входит Муравьев, и они вдвоем рассказывают невероятные пошлости министра путей сообщения Кривошеина, который распорядился о взыскании с каждого, подписывающего в министерстве контракт, взыскивать многотысячную сумму на общеполезное по его, Кривошеина, понятиям дело.

Один из таких контрагентов – Юз, владелец обширных на юге каменноугольных копей и железоделательного завода, был обложен сбором в 50 тысяч; он согласился заплатить всего 10 тысяч, и когда ему отказано было в подписании контракта, то он пришел в Департамент железных дорог Министерства финансов и сделал сцену, вследствие которой дело и дошло до министра.

С другим подрядчиком произошла комическая сцена. Его фамилия Игнациус, и Кривошеин, принимая его, начал бранить его за то, что он не хочет вносить наложенного на него платежа, подобно всем, приезжающим из других государств иностранцам, кои преследуют лишь цель наживы и не хотят делать никаких на пользу России пожертвований.

Подрядчик отвечал, что он коренной русский подданный и отставной полковник Преображенского полка[359].

Заходит ко мне граф Константин Пален, бывший министр юстиции, и рассказывает еще хороший анекдот про того же Кривошеина. По докладу государственного контролера Государь сделал отметку, что Либавскую дорогу следует в видах экономии отапливать углем, а не дровами. Кривошеин отвечал, что это невозможно, потому что с подрядчиком заключен долгосрочный контракт. Тогда контролер выяснил, что контракт имеет силу всего на 8 месяцев и что в качестве топлива поставляются дрова из лесов, принадлежащих Кривошеину.

30 октября. Воскресенье. Продолжительное объяснение с генералом Шильдером, который написал для моего биографического словаря[360] статью об императоре Александре II и окончил ее самым недоброжелательным образом. Я прислал ему из Парижа программу того, что написать следует, и он, хотя плохим русским языком, но написал значительную часть того, что мной было намечено.

Продолжительный визит [к] старикам Бобринским. Передаем друг другу полученные известия о заре нового царствования, четвертого для нас. Ничего дурного, неодобрительного для личностей молодого Государя и его невесты не слышим, напротив, он умен и сдержан, она мила решительно во всех отношениях.

31 октября. Понедельник. Приезжает ко мне Муравьев. Рассказывает, что в анархистских кругах положено напомнить о своем существовании выходками спорадического террора. Намечены жертвами Победоносцев и Гурко. В Польше, с одной стороны, социальное, с другой, революционное движение подвигаются быстро. Пробыв в Варшаве 5 дней, Муравьев имел случай в том убедиться рассмотрением множества производящихся там политических процессов. Гурко – развалина. Его жена непозволительно захватывает власть.

Муравьев ожидает первого своего доклада у Государя, чтобы представить ему обширные документы относительно анархического движения. Иными словами, он рассчитывает на возможность этим путем пробраться в министры внутренних дел.

Я забыл записать, что, быв у Витте, я обратился к нему и присутствовавшему при этом Муравьеву с такими словами: «Вы оба, господа, умнее всех своих сотоварищей, вы жалуетесь на то, что при покойном Государе проскакивали такие непродуманные распоряжения, как учреждение Инспекторского департамента комментарий (или в указатель институций). Позвольте сказать вам, что для предотвращения этого в будущем одно средство: по возможности вести дела к тому, чтобы они обсуждались при участии нескольких лиц, а не решались с глазу на глаз в кабинете Государя с одним каким-либо лицом. Вам обоим это всегда будет выгодно, потому что вы сумеете в прениях победить других».

Они оба так были поражены смелостью моего заявления, что ни единого слова мне не отвечали.

При новом свидании Муравьев заявил мне, что он моей мысли вполне сочувствует, а относительно Витте прибавил, что он тоже против моей мысли ничего не имеет, но под условием, чтобы он, Витте, был приглашаем на всякое подобное совещание.

Я возразил, что без министра финансов едва ли может решаться какой бы то ни было серьезный вопрос.

Приезжает Велепольский, прибывший по случаю похорон. Рассказывает о невероятных по нелепости выходках Гурко. От нового Государя, которого близко видел в Спалево время охот, Велепольский в восхищении.

В 6 часов приезжает из Вены князь Лобанов и по обыкновению останавливается у нас в той части дома, что выходит на Мойку.

Ноябрь

1 ноября. Вторник. К девяти часам утра приезжаю на станцию Московской железной дороги. На меня возложена обязанность нести сибирскую корону[361], состоящую в том числе [из] регалий[362]. В 9 ½ часов церемониймемейстер устанавливает нас на Невском проспекте вблизи от Николаевской улицы, граф Пален несет скипетр[363], Набоков – императорскую корону[364], Poon – государев меч[365] и т. д. При каждом из нас два ассистента. Меня сопровождают гофмейстер Мицкевич и сенатор Гречищев, которым я от времени до времени и передаю подушку, на коей лежит мнимо сибирская корона, то есть шапка из золотой парчи, окаймленная соболем и покрытая эмалевыми украшениями в стиле XVI столетия с несколькими не очень драгоценными камнями.

По прибытии погребального поезда в 10 часов шествие трогается и достигает Петропавловской крепости в 2 часа. По обеим сторонам улиц (Невский, Адмиралтейская площадь, Английская набережная, Николаевский мост, Васильевский остров, Мытнинский мост, сквер) стоят войска и учебные заведения, а позади их публика. Порядок примерный. В соборе служат панихиду и поклоняются телу, лежащему в открытом гробе. Бальзамирование сделано чрез три дня после смерти и потому весьма удачно[366]. На несчастную императрицу тяжело смотреть, юный Государь в полковничьем Преображенского полка мундире, его невеста представляет восхитительное явление. Вся картина безмерно грустная, да к тому же еще истинно петербургская погода: темно, сыро, грязно, уныло. Возвращаюсь домой в 3 ½ часа.

2 ноября. Среда. В 12 часов в Аничковом дворце Государь принимает Государственный совет. В гостиной, что пред бальным залом, мы выстраиваемся по старшинству. Войдя в комнату и остановись недалеко от двери, молодой Государь говорит приблизительно следующее: «Нас постигла тяжелая утрата, мы потеряли Государя, благодетеля, отца. По воле Провидения мне суждено принять наследство отца моего преждевременно рано. Я не имел случая в последние дни жизни отца моего получить от него поручение благодарить вас, но, зная его чувства по отношению к Совету, я могу, не ошибаясь, передать вам, господа, его благодарность за труды ваши в его царствование. Возлагаю на Провидение надежду, что оно поможет мне исполнять лежащие на мне обязанности, надеюсь и на вас, господа, в том, что вы трудами своими поможете мне сделать все от меня зависящее для счастья России»[367].

После речи он подошел к старейшим членам – графу Гейдену, Абазе, Убри, Набокову, Палену, Сольскому, Гирсу – и пожал каждому из них руку; дойдя до графа Игнатьева, он сделал общий поклон и удалился.

Еду вечером на панихиду в Петропавловскую крепость[368]. Стоя рядом с Победоносцевым, спрашиваю его, он ли писал манифесты. Отвечает, что писал только второй – о крещении невесты[369], а первый[370] был представлен графом Воронцовым-Дашковым.

Сообщает, что в Москве имел продолжительный разговор с юным Государем, которому и написал слышанную Советом речь, причем сказал: «Ведь Вы никого не знаете. Ваш отец при вступлении на престол был в таком же положении, я один был около него. И теперь, если Вам что понадобится, то пошлите за мной, ведь мне ничего не нужно, я желаю только служить Вам».

3 ноября. Четверг. Приезжает завтракать Павел Шувалов, рассказывает о том, как горячо в отношении нового императора выражает свои чувства Вильгельм[371], который непременно хотел приехать в Петербург на похороны[372], но отказался от этой поездки вследствие настояний своих приближенных, находивших, что он и без того слишком усиленно и явно ухаживает за Россией. Великий князь Владимир Александрович мне говорил, что в депеше Государю Вильгельм пишет: «Je suis oblige de rester ici pour etouffer le socialisme»[373]. Шувалов в дополнение этому говорит, что Вильгельм сообщал ему, что в Магдебурге был открыт заговор анархистов, намеревавшихся взорвать укрепления Магдебурга, причем должно было погибнуть до 100 тысяч человек.

Шувалов забавляет нас рассказом о том, как он имел свидание с Гирсом и заявил ему о желании после десятилетней тяжелой в Берлине службы покинуть тамошний пост. На что Гире с обычным лицемерием отвечал, что он намерен просить об отставке и что ходатайство Шувалова должно быть заявлено его преемнику.

В 2 часов панихида в Петропавловском соборе.

4 ноября. Пятница. В 6 часов начинается для меня дежурство у гроба. Стою до 8 часов, покуда толпы простого народа прикладываются к телу, то есть кладут поцелуй на образ, лежащий на груди. Некоторые силятся целовать лицо покойного, в чем дежурные стараются им препятствовать. Опасаясь, что прикосновением они окончательно испортят слишком поздно и потому плохо набальзамированный труп[374].

Государь принимает в три часа Лобанова весьма любезно в Аничковском дворце, где он продолжает занимать свои великокняжеские комнаты.

Разговор продолжается 20 минут и не касается политики. Государь жалуется на продолжительность и множество церковных церемоний. «Мы все исплакались, – говорит он, – и присутствуем на панихидах как истуканы».

5 ноября. Суббота. Снова дежурю. На этот раз от 2 до 4, то есть во время панихиды. Число иностранных принцев огромно. Все они два раза в день присутствуют на панихидах и вместе с царским семейством подходят поклоняться праху покойного, выражая свое почитание весьма разнообразно. Некоторые ограничиваются отдаленным поклоном, другие прикасаются ко гробу, а некоторые, как, например, принц Балийский[375](впервые в русском мундире Киевского драгунского полка[376]), крестятся и целуют образ как самые безупречные православные.

Заходит ко мне Балашев, от Курска сопровождавший тело и дежуривший в вагоне. Рассказывает, что Драгомиров, начальник Киевского военного округа, на какой-то станции встречал Государя, который увидел, что почетный караул отдает ему военные почести, когда отдание почестей принадлежит одному покойному, сказал: «Кажется, это не по уставу, пожалуйста, распорядитесь, чтобы на следующих станциях этого не было».

Надо прибавить, что Драгомиров, бывший начальник военной академии[377], почитает себя первостепенным знатоком военной службы.

Разговаривая у себя дома вечером с несколькими приятелями по поводу выраженного одним из них убеждения о глубокой преданности царю русского народа, выслушиваю такой рассказ от князя Куракина, крупного симбирского помещика. Один из мужиков, запевал в его имении, узнав о смерти Государя, сказал Куракину: «Ведь у него, верно, наследник был?» – и на утвердительный ответ продолжал: «Знамо дело, они не переведутся».

6 ноября. Воскресенье. Завтракают сидящий при принце Балийском генерал Эллис и при принцессе Балийской госпожа Монсен. Оба знатоки искусства.

Заезжаю к Победоносцеву, который на вопрос мой о том, хранит ли он письма покойного Государя, отвечает, что послал молодому императору письма его отца за первый год царствования. В числе их есть любопытные, как, например, письмо от 31 декабря. Накануне нового года Александр III пишет, что лишь глубокое религиозное чувство, им питаемое, останавливает его от самоубийства, – до того ужасно его положение[378].

Среди современных драматических событий и положений слышатся любопытные в психологическом и историческом отношении рассказы, которые я и буду заносить сюда, ручаясь за их достоверность, но не выставляя имен тех, кому я обязан их сообщением.

Граф С.Д. Шереметев говорит, что нынешний Государь – человек весьма бессердечный, неспособный к увлечению. Дети графа Шереметева с детства были товарищами по играм, препровождению времени с наследником, но никто из них не может сказать, в чем заключается его образ мыслей. Во время предсмертной болезни Государя в Ливадии однажды граф Шереметев, разговаривая с наследником, выхвалял ему прелести Ливадии и жизни там сравнительно с Петербургом и петербургской жизнью. Наследник в ответ на такую оценку сказал, что жизнь в Ливадии скучна. Из чего граф Шереметев вывел новое доказательство его бессердечности.

Молодой государь чрезвычайно нежно обходится с матерью. День начинается с того, что он приходит к ней в уборную и, показывая ей все полученные им письма, советуется относительно всего предстоящего ему в тот день.

В течение дня, в то время как он читает в изобилии присылаемые ему бумаги, его невеста сидит за чтением или рукоделием в той же или соседней комнате.

13 ноября. Воскресенье. Министр иностранных дел Гире, гораздо более похожий на разлагающийся труп, чем на живого человека, при первом докладе Государю уклончиво пролепетал что-то о своей отставке; он утверждает, будто бы Государь отвечал, что просит его не покидать, что теперь настает время пожинать то, что отец его и Гире посеяли. Так ли это?

Я забыл записать, что в среду 9-го у нас завтракали принц Балийский с сыном герцогом Йоркским и несколько англичан (Карингтон, Эллис, Кетоль). После завтрака все отправились осматривать новое здание отстраивающегося музея нашего рисовального училища, которое вследствие темноты уже в третьем часу пришлось показывать при свете факелов.

Сегодня заехал ко мне Бунге и рассказывал, что, быв у Государя, чтобы переговорить о всемилостивейшем манифесте по случаю бракосочетания, спросил его, кому ему угодно будет поручить председательствование в Сибирском комитете[379]. На это последовал ответ: «Это дело так меня интересует, что я желаю сам остаться председателем».

Чрез несколько дней после смерти Государя императрица принимала графиню Воронцову-Дашкову, жену министра двора, которая, говоря о невесте – принцессе Алисе, – сказала: «При каких тяжелых обстоятельствах она начинает свою жизнь в России». «Et moi, – воскликнула Мария Федоровна, – c’était encore bien plus penible»[380], разумея смерть своего жениха Николая Александровича[381].

Получив известие о приближении смерти императора, старая великая княгиня Александра Иосифовна с дочерью королевой Греческой[382] отправились в Ливадию и повезли с собой по желанию императрицы кронштадтского священника Иоанна[383], пользующегося в глазах суеверных репутацией чудотворца.

На пути лежало имение великого князя Дмитрия Константиновича, где он устроил примерный конный завод[384]. Его мать и сестра решили остановиться там и провести день, развлекаясь осмотром завода. Узнав о том, находившаяся в Ливадии княгиня Оболенская (Сандра) телеграфировала сопровождавшей путешественниц фрейлине Озеровой, что конец может наступить ежечасно. Великие княгини с везомым ими попом тем не менее провели день на конном заводе, но по приезде в Ливадию королева Греческая сказала княгине Оболенской: «Votre télégramme nous a bien dérangé[385]».

14 ноября. Понедельник. В 11 ½ часов приказано съезжаться в Зимний дворец по случаю бракосочетания Государя императора. Между матерью императора и братьями покойного отца его были продолжительные споры о том, каким порядком должна совершиться церемония, то есть с обычной пышностью и блеском или в более скромных размерах. Первое мнение – мнение великого князя Владимира Александровича – восторжествовало, по счастью. Свадьба русского царя не семейное, а всенародное торжество.

И действительно, в залах Зимнего дворца собралось такое множество народа, что протискаться было трудно.

Приехав в 11 ½ часов, я вместе с членами Совета вошел в церковь, куда вскоре ввели дипломатический корпус. Митрополит с духовенством (сморкавшийся не в платок, а как простой мужик в пальцы) встретил царскую семью при входе в церковь. Впереди всех шла несчастная вдовствующая императрица с своим отцом – королем Датским, вслед за ним жених и невеста. Шлейф невесты поддерживали: Велепольский, Ламздорф, Скарятин и граф Шереметев, а конец хвоста держал обер-гофмейстер граф Сиверс. Затем следовало множество принцев и принцесс. Церемония бракосочетания с молебном продолжались около часа. Затем новобрачные возвратились во внутренние покои, причем Государственный совет выстроился в Концертном зале, где сверх того находились Сенат, почетные опекуны, офицеры Кавалергардского полка, фрейлины и статс-дамы. Императрица Александра Федоровна ослепила всех своей красотой, достоинством, вниманием, приветливостью. Восторг, очарование, надежды всеобщи. Дай Бог, чтобы неизбалованное исторической судьбой Отечество нашло в личности ее залог гражданского успеха, мирного счастья.

Из Зимнего дворца Государь проехал в карете с императрицей в Казанский собор, приказав отпустить войска и потому очутившись окруженным пустой толпой народа. Из Казанского собора молодые поехали в Аничковский дворец, пред коим собралась опять толпа, простоявшая до 2-х часов ночи, распевая «Боже, царя храни»[386] и оглушая воздух криками при появлении новобрачных у окна.

15 ноября. Вторник. Заезжает ко мне Имеретинский и с свойственными ему остротой и резкостью рассказывает следующее. Согласно давно существующему обычаю, решено послать к иностранным дворам генерал-адъютанта для оповещения о вступлении на престол нового Государя. Добрый, но глупый командующий Главной квартирой Рихтер в выборе долженствующих ехать с этим поручением лиц руководствовался исключительно желанием сих последних; так, например, на вопрос, сделанный Рихтером Имеретинскому, куда бы он желал поехать, последний отвечал: «Меня интересуют макароны и кастаньеты», – вследствие чего Имеретинский и назначен к поездке в Италию и Испанию. Вероятно, таким же порядком назначен в Берлин пошлый глупец Свечин, а в Париж и Лондон – ненавистный Европе вообще и Англии в особенности по своей предшествовавшей деятельности граф Игнатьев.

На церемонии бракосочетания Имеретинский увидал в одной из зал неподвижно стоявшего Гирса (которого унесли на кресле тотчас после того, как прошло шествие, так как он не имел сил ни войти в церковь, ни добраться на своих ногах до подъезда). Подойдя к нему, Имеретинский спросил, окончательно ли состоялось назначение генерал-адъютантов. Гире вспыхнул и сказал, что не понимает, как Рихтер осмелился сделать подобные распоряжения, не войдя в соглашение с ним, Гирсом, и что он пойдет жаловаться Государю и просить распоряжения об отмене.

Другой рассказ Имеретинского.

Воронцов сказал Победоносцеву, что сам писал первый манифест – о вступлении на престол, вслед за тем Вяземский, на скромность которого Воронцов напрасно рассчитывал, стал утверждать, что [манифест] написан им, а когда это известие распространилось, то один из подчиненных Вяземского – Ваганов – стал утверждать, что истинный автор манифеста никто иной, как он, Ваганов.

Лобанов дает нам обед в помещении нового клуба. Павел Шувалов сообщает мне, что комбинация о назначении его генерал-губернатором в Варшаву подвигается вперед.

После обеда в приятельском кружке (Пален, Убри, я) [он] поддерживает тему, что и ему принадлежит частичка того ореола «миротворца», коим исключительно поминают Александра III. Как образец того, в какой степени бывало трудно поддержать хорошие с Пруссией отношения, Шувалов передает следующий случай.

То было во время приготовления к памятному дню свидания императоров в Киле, где Шувалов уже ожидал съезда высочайших путешественников. Здесь он получил от Александра Александровича депешу, написанную немецкими словами, но русскими буквами, депешу, в грубых выражениях предписывавшую отменить все сделанные германским императором распоряжения о принятии наивозможно торжественнее и пышнее его русского коллеги. Времени до приезда оставалось слишком мало, чтобы начать телеграфную переписку, и Шувалов решился сесть на первый отходивший в Потсдам поезд и, не снимая поношенного пальто и потертой шляпы, отправиться прямо к императору Вильгельму. В Потсдаме оказалось, что император присутствует на каком-то торжественном параде, так что полицейские стражи не пропускали Шувалова, принимая его чуть не за анархиста. Наконец, ему удалось пробраться, и он стал на пути следования императора, ведшего под руку императрицу. Прочитав депешу, текст которой был несколько сглажен Шуваловым, Вильгельм тотчас, нисколько не задумываясь, сказал: «Отвечайте, что я на все согласен; войдите в кабинет мой и напишите там ответную депешу».

Графиня Шувалова рассказывает мне, что у нее в тот день была с визитом жена Гурко и заявила, что после оскорблений, испытанных ее мужем в Петербурге, он ни в каком случае не останется долее варшавским генерал-губернатором.

16[387] ноября. Среда. Обедающий у нас Велепольский, несший при бракосочетании шлейф императрицы, снимая этот шлейф, поцеловал руку Ее Величества. Государь при этом пожал руку Велепольского, который ему сказал: «Pardonnez, mon sire, de saisir ce moment pour vous dire que les members de la députation m’ont chargé de vous dire qu’ils avaient décidé de fonder en Rouvems [?] de la journée d’aujourd’hui une salle a l’hôpital d’enfants a Varsovie». «Remerciez-les, – отвечал Государь, – c’est une attention delicate».[388]

17 ноября. Четверг. В пятом часу еду к великой княгине Марии Павловне, которой еще не видал с приезда. В этот час она бывает дома и принимает. Застаю ее наверху в гостиной вместе с великим князем и мекленбургской ее приятельницей госпожей Петерс.

Чрез несколько времени входит княгиня Волконская, и я увожу великого князя в соседнюю комнату, чтобы держать ему приблизительно следующую речь: «Все, что слышится о новом Государе, утешительно и отрадно во всех отношениях, но есть несколько мелких обстоятельств, в коих вы можете оказать ему услугу. Например, Кшесинская продолжает вести себя неприлично, кричит окружающим ее: «Ну, еще увидим, чья возьмет, – Алиса или я» и т. п. Необходимо ее выслать из Петербурга и не давать в руки капиталов, а назначить пенсию, которую и выплачивать ежемесячно под угрозой отнятия в случае возвращения.

О поведении ее мне известно от директора театров Всеволожского.

Она чувствует поддержку в Михайловичах, которые ссудили Государю 400 тысяч рублей, чтобы рассчитаться с любовницей, когда покойный отец его не хотел давать более несообразно ограниченной суммы.

Вы говорили мне, что ляжете костьми, но не пропустите к молодому Государю хлыща, а между тем хлыщ уже проник туда и, как слышно, пользуется особым расположением, – это Плеве, человек весьма способный, но без всяких принципов, думающий исключительно о своих выгодах и одинаково пользовавшийся расположением и Лорис-Меликова, и Игнатьева, и Толстого, и Дурново. Не такие люди нужны Государю. Воспользуйтесь первым случаем, чтобы убедить его при первой возможности созывать несколько людей и выслушивать их взаимные прения. Пускай на докладе того или другого министра отложит одно или два дела, имеющие отношение к другому министерству, а затем созовет в один [день] всех подлежащих министров и выслушает мнение каждого». Великий князь сочувствует этой мысли и обещает сделать все, от него зависящее, для ее осуществления.

Великий князь: «II comprendra que je n’ambitionne rien». «Certainement d’autant plus que vous etes exempt d’ambition non seulement par naissance, mais aussi par temperament».[389]

19 ноября. Суббота. Делаю визит к Сольскому. Этот высшего сорта чиновник представляет из себя весьма любопытное явление. Будучи богато одарен от природы, весьма образован, в итоге исполнен добрых чувств, он мог бы принести своей службой несомненную пользу, но полнейшая его бесхарактерность, вознесшая его, правда, на высоту чиновничьего величия, сделала из него опасного и презренного покровителя всякой мерзости или пошлости, коль скоро мерзость эта исходит от сильного по положению человека.

На этот раз начинаю разговор с предстоящего в ближайшем заседании Финансового комитета обсуждения вопроса о выпуске новых билетов государственного казначейства (серий) взамен таких же, оканчивающих срок своего существования. Я высказываю мысль о необходимости вникнуть поглубже в оценку этой формы займа, формы приносящих проценты денежных знаков, формы, наиболее опасной при наступлении какого-либо кризиса. Сольский, в душе своей разделяющий взгляд мой, находит на словах, что форма эта прекрасна и возбуждаемый мной вопрос излишен.

Переходя к обсуждению всей финансовой политики Витте, я высказываю мысль, что столь широко проводимые им принципы безграничного вмешательства правительственных чиновников в мелочи частной промышленной деятельности и всякого рода предприимчивости убивают эту предприимчивость, делают невозможным сильное развитие труда, а с ним вместе и подъем экономического благосостояния; что та ужасная чиновничья опека, под которой мы живем, есть не что иное, как государственный социализм, приносящий нередко плоды еще более горькие, чем социализм отдельных граждан.

Что же отвечает мне на это Сольский? – «Да, это правда, но социализм делает повсюду такие быстрые шаги вперед, что нам остается лишь подчиниться этому движению».

На этом слове я встал и уехал.

20 ноября. Воскресенье. В 1 час уезжает к своему посту в Вену князь Лобанов, прогостивший у нас в Петербурге три недели. Он уезжает, опасаясь, что будет скоро вызван для занятия места Гирса. Опасается он этого потому, что видит всю трудность ведения дел при петербургских порядках, и потому, что в его годы желал бы прожить остаток дней, дыша во всех отношениях менее отравленным воздухом.

Лобанов – человек добрый, умный, простой в обращении, честный и твердый в сношениях, весьма образованный, быть может, иногда слишком легко принимающий события и подчас смотрящий на них несколько исключительно.

Несомненно, что он головой выше всякого другого кандидата, который мог бы попасть на этот наиважнейший в настоящую минуту для России пост.

21 ноября. Понедельник. На своей обычной утренней, в девятом часу, прогулке встречаю великого князя Владимира Александровича, который сообщает мне, что назначение П. Шувалова на место Гурки[390] в Варшаву дело решенное, что Гурко будет назначен фельдмаршалом. Я: «А в Берлин кого же?» Великий князь: «Мой кандидат был бы Н. Долгорукий». Я: «Против него будет Шувалов». Великий князь\ «Я не думаю, потому что Долгорукий ушел из военных в Берлине агентов, как скоро узнал, что его личность неприятна была Шувалову».

Поговорив о предметах безразличных, спрашиваю его, говорил ли он что-либо вдовствующей императрице о каких-то бриллиантах. Отвечает, что говорил два раза и будет говорить еще, потому что бриллианты эти, по завещанию императрицы Марии Александровны, должны были быть вручены новобрачной супруге императора в самый день ее свадьбы, а между тем Мария Федоровна этого не сделала; впоследствии это забудется, и воля матери его, великого князя Владимира Александровича, останется неисполненной. Я: «Но вы сказали это в присутствии Ксении Александровны. После Вашего ухода [она] и мать проливали обильные слезы, будучи обижены тем, что подверглись таким с вашей стороны подозрениям».

Владимир Александрович: «И все-таки я буду еще раз говорить».

Я: «Умоляю Вас этого не делать».

Владимир Александрович: «Да ведь то же самое было с кольцами, завещанными императрицей Екатериной для венчания императора или наследника престола. Я с величайшим трудом добился, чтобы они были возвращены по назначению».

Я: «Теперь расскажите, как Вы не встали во время провозглашения тоста за здоровье императрицы». Владимир Александрович: «Это было в день свадьбы. После отъезда Величеств был для всех членов семейства и иностранных принцев завтрак. За тем столом, где я сидел, великая княгиня Александра Иосифовна первая сказала, что хотя в этот день рождение вдовствующей императрицы, но что так как по причине траура не пили даже здоровья новобрачных и вообще всей церемонии придали исключительно религиозный, а никак не праздничный характер, то надлежит ограничиться тем, что выпьют здоровье втихомолку, не вставая, что и было за нашим столом сделано [?]. Великий князь Михаил Николаевич (хотя это и было ему сообщено) встал и провозгласил здоровье. Мы с женой, уже выпивши здоровье за нашим столом, не встали с места (sic).[391]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. 1883–1886 гг. Т. 2. 1887–1892 гг. Редакция, биографический очерк и комментарии П. А. Зайончковского. М., 1966. Переиздан в 2005 г. с предисловием Л. Г. Захаровой. Рецензии на первое издание: Эйдельман Н.Я. В предчувствии краха // Новый мир. 1967. № 7. С. 261–266; Захарова Л. Г. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова // Вопросы истории. 1968. № 5. С. 177–179.

Вернуться

2

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX в. Л., 1973; Кризис самодержавия в России, 1895–1917 гг. Л., 1984; Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996; Корелин А. П., Степанов С. А. С. Ю. Витте – финансист, политик, дипломат. М., 1998; Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Сергей Юльевич Витте и его время. СПб., 1999; Шепелев Л. Е. Чиновный мир России: XVIII – начало XX в. СПб., 1999 и др.

Вернуться

3

ГА РФ. Ф. 583. Оп. 1. Д. 69. Л. 118–119 (далее – ссылки только на номера дел и листы). Все ссылки на дневник Половцова даются по архивным делам.

Вернуться

4

В биографическом очерке о Половцове П. А. Зайончковского в качестве крайней даты ошибочно указан 1908 г.: Зайончковский П.А. А. А. Половцов. Биографический очерк // Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 2005. С. 16 (здесь и далее ссылки на издание 2005 г.).

Вернуться

5

Половцов А. А. // Исторический вестник. 1909. № 11. С. 773–774; Бартенев П.И. А. А. Половцов ⁄⁄ Русский архив. 1909. Вып. 11. С. 351–352; Непеин И. Г. Этот Половцов удивительный человек // Уральский следопыт, 1993. № 9. С. 75–76; Прохоренко Г.Е. Сановник, меценат и коллекционер Александр Александрович Половцов // Наше наследие. 2006. № 77. С. 24–27; биографическая статья в справочнике: Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи, 1802–1917: биобиблиографический справочник. СПб., 2002. С. 597–600.

Вернуться

6

Никитин С. А. Александр Александрович Половцов // Вопросы истории. 2008. № 7. С. 39–54, 53.

Вернуться

7

Житнева Я. В.Особняк А. А. Половцова (Санкт-Петербургский дом архитектора). СПб., 1997; Меньшикова М.Л. Половцовы как коллекционеры прикладного искусства Китая // Материалы научно-практических конференций. Самара, 1997. С. 175–184; Прохоренко Г.Е. Указ. соч. В 2007 г. по телеканалу «Культура» в цикле передач «Дворцовые тайны» была показана передача А. Д. Марголиса «Особняк Половцова».

Вернуться

8

Зайончковский П.А. А. А. Половцов. Биографический очерк // Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. С. 9–10; Прохоренко Г.Е. Указ, соч. С. 25; Непеин И. Г. Указ. соч. С. 75; Меньшикова М.Л. Указ. соч. С. 175.

Вернуться

9

Зайончковский 17. А. А. А. Половцов. Биографический очерк // Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. С. 17. В фонде Половцова сохранилось несколько тетрадей с записными книжками интересующего нас периода: за 1900, 1901 и 1903 гг. Обычно они представляют собой краткие заметки – будущий план для подробного описания произошедшего в тот или иной день. В некоторых случаях Половцов ограничивается несколькими словами, иногда запись занимает 1–2 страницы и выглядит более подробной. Например, в записи за 17 января 1903 г.: «Заседание] в соединенных] департамента] х. Куропаткин. Кадетские школы. Разногласия <…>» (Д. 58. Л. 9). Иногда дневник практически дублирует заметку. Так, в записной книжке за 3 января 1903 г. помечено: «Заезжаю к Владимиру] Александровичу]. Рисовальное училище. Шидловский. А[лексей] Оболенский. Баллотировка Ламздорфа. Приезд германского наследного принца» (Д. 58. Л. 2). В дневнике: «<…> заезжаю узнать о положении Владимира Александровича, больного воспалением легких, но благодаря вражде ко мне его супруги мне не удается его видеть. Осматриваю выставку ученических работ в нашем ученическом училище. Дело растет и двигается, несмотря на косность среды, в коей приходится трудиться. В новом клубе баллотируется министр иностранных дел Ламздорф, не без опасности быть забаллотированным. Приезжает наследный германский принц» (Д. 56. Л. 13 об.). Дневниковая запись за 17 января 1900 г. также практически полностью дублирует информацию из записной книжки, не получили распространения только последние заметки: «<…> заезжаю к Витте. Его рассказы о финансовом положении, о нашей воинствующей политике, о жел[езных] дорогах» (Ср.: Д. 52. Л. 5–5 об., д. 68. Л. 273–274). Нередко напротив несколько слов заметки превращаются в десятки страниц в дневнике. Например, фраза «в 10 ч[асов] у Плеве. Его заявление. Иллюстрации» (Д. 58. Л. 3) за 5 января 1903 г. была распространена до трех страниц (Д. 56. Л. 13 об. – 15 об.). Разговор с В. К. Плеве изложен очень подробно. Многие любопытные заметки не получили развития в дневнике, либо эти дневниковые записи не сохранились. Так, в записной книжке за 1903 г. (18 января) читаем: «<…> вечером у Куропаткина. Его записки. Отношения к Государю. Мир с Витте. Шансы войны. Деятельность В[оенного] м[инистерст] ва» (Д. 58. Л. 9 об.). Дневниковой записи за этот день в нашем распоряжении нет.

Вернуться

10

Имеется в виду П. А. Половцов.

Вернуться

11

Имеется в виду Н. А. Бобринская.

Вернуться

12

Д. 69. Л. 198.

Вернуться

13

Речь идет о второй внучке Половцова, Надежде Алексеевне Бобринской, скончавшейся 7 мая 1896 г. в возрасте 11 лет.

Вернуться

14

Д. 69. Л. 86.

Вернуться

15

Там же. Л. 121.

Вернуться

16

Там же. Л. 135.

Вернуться

17

Там же. Л. 13.

Вернуться

18

Д. 46. Л. 80–81; Д. 68. Л. 258. Подробнее о назначении князя Лобанова на этот пост см.: Голечкова О.Ю. Пустующее министерство, или Борьба вокруг назначения князя А. Б. Лобанова-Ростовского на пост министра иностранных дел // Клио. 2013. № 4 (76). С. 50–54.

Вернуться

19

Д. 69. Л. 126.

Вернуться

20

Д. 46. Л. 9 об.

Вернуться

21

Красный архив. Т. 6. 1934. С. 174.

Вернуться

22

Д. 69. Л. 135.

Вернуться

23

Д. 46. Л. 79 об.

Вернуться

24

Д. 51. Л. 31.

Вернуться

25

Д. 68. Л. 292.

Вернуться

26

Имеется в виду А. П. Иващенков.

Вернуться

27

Д. 47. Л. 75.

Вернуться

28

Имеется в виду Э. Ю. Нольде.

Вернуться

29

Речь идет о И. М. Кауфмане.

Вернуться

30

Д. 69. Л. 7.

Вернуться

31

Там же. Л. 8.

Вернуться

32

Информация о тех же фактах, о которых сообщает Половцов, встречается в дневниках и воспоминаниях других представителей высшей бюрократии. См.: Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000; Коковцов В. И. Из моего прошлого. Т. 1, 2. М., 1992; Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989; Витте С. Ю. Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1, 2. М., 2003; Дневник А.Н. Куропаткина // Красный архив. 1922. Т. 2. М., 1922; Мещерский В. И. Воспоминания. М., 2001 и др.

Вернуться

33

Д. 69. Л. 5. Слухи не оправдались – назначение В. А. Шильдера министром народного просвещения так и не состоялось.

Вернуться

34

Дневник А.Н. Куропаткина. С. 111.

Вернуться

35

Д. 39. Подробнее это дело будет описано ниже.

Вернуться

36

Кроме того, необходимо уточнить некоторые замечания, сделанные П.А. Зайончковским в биографическом очерке о Половцове в издании дневника за 1883–1892 гг. Так, сообщая о записях за 1895 г., исследователь указывает, что они относятся к январю, началу февраля, 8 марта, пяти дням сентября и одному дню октября (речь идет об информации из дел №№ 46 и 47). Получается, что дело № 48, в котором содержатся записи за 29 и 30 марта, а также за апрель, не было учтено П.А. Зайончковским, хотя заметки, сделанные 29 марта и 21 апреля, опубликованы в «Красном архиве» (Красный архив. 1931. Т. 3. С. ПО-111). За 1896 г. имеются четыре записи (12 марта, 17 и 30 апреля, 7 мая), а не три, как отмечает исследователь (Зайончковский П.А. А.А. Половцов. Биографический очерк. С. 17). Кроме того, в биографическом очерке говорится, что за 1897 г. Половцовым сделана «лишь одна запись, в форме воспоминаний, озаглавленная „Весна, 1897 год“» (Зайончковский П.А. А. А. Половцов. Биографический очерк. С. 17; Д. 44. Л. 19–38 об.). Но заметки за этот год содержатся также в деле № 49 (с 1 января по 6 февраля 1897 г.). По описи оба эти дела датированы неверно (Д. 44-1892-1893 гг., Д. 49-1896 г.). Поэтому создается впечатление, что П. А. Зайончковский дело № 44 учел, а дело № 49 – нет. (Снова заметим, что записи за 2,6, 11 января и 6 февраля 1897 г. опубликованы в «Красном архиве».)

Вернуться

37

См., например, запись за 6 января 1909 г. – о переменах в составе Государственного совета (Д. 69. Л. 205–206).

Вернуться

38

По первой описи: д. 65 – 1905 г., д. 66 – 1906 г., д. 67 – 1907 г., д. 68 – 4 мая 1907 г., д. 69 – июнь 1907 г., д. 70 – 1908 и 1909 гг.

Вернуться

39

Дело фонда № 583. Л. 5–6.

Вернуться

40

Материалы данного дела опубликованы в конце книге в качестве приложения.

Вернуться

41

Д. 39. Л. 1–1 об.

Вернуться

42

По-видимому, речь идет о П. С. Банковском – военном министре в 1882–1897 гг.

Вернуться

43

Д. 39. Л. 1.

Вернуться

44

Там же.

Вернуться

45

Там же. Л. 1 об.

Вернуться

46

Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. С. 49, 103.

Вернуться

47

Там же. С. 214.

Вернуться

48

Д. 39. Л. 2.

Вернуться

49

Там же.

Вернуться

50

Имеется в виду законопроект 26 февраля 1888 г., предполагавший прекращение общеуголовной судебной ссылки в Сибирь (его исполнение в итоге было признано неосуществимым). Дело слушалось в Государственном совете с 26 февраля по 14 июня 1888 г. См.: Отчет по Государственному совету за 1888 г. СПб., 1889. С. 747; Опись дел архива Государственного совета. Т. 10. Дела Государственного совета с 1883 по 1888 г. СПб., 1913. С. 339.

Вернуться

51

Д. 39. Л. 3–5.

Вернуться

52

Там же. Л. 13.

Вернуться

53

Там же.

Вернуться

54

Там же. Л. 13–14 об.

Вернуться

55

Там же. Л. 14–14 об.

Вернуться

56

Там же. Л. 14 об.-15 об.

Вернуться

57

Д. 47. Л. 50 об.

Вернуться

58

Д. 44. Л. 19–38 об.

Вернуться

59

Д. 46. Л. 1-28.

Вернуться

60

Там же. Л. 28 об.-53.

Вернуться

61

Там же. Л. 55.

Вернуться

62

Там же. Л. 77 об.-92.

Вернуться

63

Там же. Л. 87–92.

Вернуться

64

Д. 68. Л. 1-50; копия – л. 51-100.

Вернуться

65

Там же. Л. 185–229.

Вернуться

66

Красный архив. 1934. Т. 6. С. 169–186.

Вернуться

67

Д. 47. Л. 88 об.

Вернуться

68

Ср.: д. 47. Л. 90–90 об.; Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 204–212; Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 187.

Вернуться

69

Д. 48. Л. 2-22.

Вернуться

70

Красный архив. 1931. Т. 3. С. 110–111.

Вернуться

71

Д. 48. Л. 22 об.-37.

Вернуться

72

Там же. Л. 37–42.

Вернуться

73

Там же. Л. 42.

Вернуться

74

Там же. Л. 42 об.

Вернуться

75

Там же. Л. 42–43 об.

Вернуться

76

Д. 68. Л. 100–127.

Вернуться

77

Д. 49. Л. 2.

Вернуться

78

Ср.:д. 46. Л. 77об.-92.

Вернуться

79

Д. 49. Л. 4–4 об.

Вернуться

80

Там же. Л. 4 об.-11 об.

Вернуться

81

Там же. Л. 12–35.

Вернуться

82

Красный архив. 1931. Т. 3. С. 112–118.

Вернуться

83

Д. 50. Л. 1-17 об.

Вернуться

84

Там же. Л. 4–7 об.

Вернуться

85

Там же. Л. 7–7 об.

Вернуться

86

Д. 44. Л. 51–55.

Вернуться

87

Д. 50. Л. 8-17 об.

Вернуться

88

Там же. Л. 17 об.-54 об.

Вернуться

89

Ср.: д. 50. Л. 17 об. – 54 об.; Красный архив. 1931. Т. 3. С. 118–124.

Вернуться

90

Д. 50. Л. 55–55 об.

Вернуться

91

Уильям Эдвард Хартпол Лекки (William Edward Hartpole Lecky) опубликовал двухтомный историко-политический труд “Democracy and Liberty” в 1896 г., в 1899 г. вышло новое дополненное издание.

Вернуться

92

Д. 51. Л. 21–22.

Вернуться

93

Там же. Л. 22 об. 23 об. Речь идет о заповедных имениях – дворянских имениях, которые являлись собственностью рода и не могли разделяться между наследниками.

Вернуться

94

Д. 51. Л. 26–89.

Вернуться

95

П. А. Зайончковский ошибочно указывает, что дневник опубликован по 13 августа, так как и в оригинале, и в «Красном архиве» эти две записи следуют не по хронологии (сначала 15 августа, а затем – 13-е). – Зайончковский П.А. Указ. соч. С. 16.

Вернуться

96

Д. 53. Л. 1–2.

Вернуться

97

Там же. Л. 4.

Вернуться

98

Там же. Л. 8.

Вернуться

99

17 февраля – 30 декабря 1901 г. Д. 54. Л. 1-34 об.; 1 января – 31 мая 1902 г. Д. 54. Л. 34 об. – 88 об.

Вернуться

100

Д. 56. Л. 1-12.

Вернуться

101

Там же. Л. 12 об.-18.

Вернуться

102

Д. 69. Л. 1-33,34–66.

Вернуться

103

Д. 69. Л. 7.

Вернуться

104

Д. 67. Л. 1-42.

Вернуться

105

Там же. Л. 43–72, 73-102.

Вернуться

106

Там же. Л. 103–159.

Вернуться

107

Д. 68. Л. 1-50,51-100.

Вернуться

108

Там же. Л. 100–127.

Вернуться

109

Там же. Л. 130, 133-184

Вернуться

110

Там же. Л. 185–229.

Вернуться

111

Ср.: Д. 53. Л. 11–19; Д. 68. Л. 230–235.

Вернуться

112

Ср.: Д. 53. Л. 1-11; Д. 68. Л. 235–242.

Вернуться

113

Д. 68. Л. 243–254.

Вернуться

114

Там же. Л. 255–269.

Вернуться

115

В деле № 68 ошибочно указан 1899 г.

Вернуться

116

Д. 68. Л. 270–304.

Вернуться

117

Там же. Л. 305–336.

Вернуться

118

Д. 69. Л. 1-33,34–66.

Вернуться

119

Там же. Л. 67–87, 88-109.

Вернуться

120

Д. 57. Л. 33.

Вернуться

121

Там же. Л. 9.

Вернуться

122

Д. 69. Л. 110–144.

Вернуться

123

Там же. Л. 115–116.

Вернуться

124

Там же. Л. 126.

Вернуться

125

Там же. Л. 122.

Вернуться

126

Там же. Л. 127–128.

Вернуться

127

Там же. Л. 129–140.

Вернуться

128

Там же. Л. 145.

Вернуться

129

Красный архив. 1923. Т. 4. С. 77–78.

Вернуться

130

Там же. С. 63–89.

Вернуться

131

Д. 69. Л. 174–182.

Вернуться

132

Там же. Л. 182.

Вернуться

133

Красный архив. 1923. Т. 4. С. 122–128.

Вернуться

134

Д. 69. Л. 183.

Вернуться

135

Там же. Л. 184–187, 188–191.

Вернуться

136

Там же. Л. 187.

Вернуться

137

Там же. Л. 192–197.

Вернуться

138

Там же. Л. 192.

Вернуться

139

Там же.

Вернуться

140

Там же. Л. 195.

Вернуться

141

Там же. Л. 197.

Вернуться

142

Там же. Л. 198–225.

Вернуться

143

Там же. Л. 198.

Вернуться

144

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 75–172.

Вернуться

145

Там же. 1923.Т. 4. С. 63–128.

Вернуться

146

Там же. 1931.Т. 3. С. 110–132.

Вернуться

147

Там же. 1934.Т. 6. С. 168–186.

Вернуться

148

См.: Красный архив. 1934. Т. 6. С. 168; Там же. 1923. Т. 3. С. 319–326; Там же. 1923.Т. 4. С. 435–442.

Вернуться

149

Там же. 1934.Т. 6. С. 136.

Вернуться

150

Речь идет о П. П. Гессе.

Вернуться

151

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 99. Ср.: Д. 54. Л. 26.

Вернуться

152

Там же. С. 101. Ср.: Д. 54. Л. 27 об.

Вернуться

153

Красный архив. 1934. Т. 6. С. 112. Ср.: Д. 49. Л. 14.

Вернуться

154

Имеется в виду Э.Я. Фукс.

Вернуться

155

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 167. Ср.: Д. 56. Л. 12 об.

Вернуться

156

Там же. 1934.Т. 6. С. 167.

Вернуться

157

Д. 68. Л. 273.

Вернуться

158

Там же. Л. 273–374.

Вернуться

159

Там же. Л. 276.

Вернуться

160

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 77.

Вернуться

161

Там же. 1934.Т. 6. С. 167.

Вернуться

162

Там же.

Вернуться

163

Там же. 1923.Т. 3. С. 75.

Вернуться

164

Д. 68. Л. 274–276.

Вернуться

165

Красный архив. 1931. Т. 3. С. 125.

Вернуться

166

Там же. С. 126.

Вернуться

167

Д. 68. Л. 288.

Вернуться

168

Д. 69. Л. 145. Ср.: Красный архив. 1923. Т. 4. С. 63–64.

Вернуться

169

Красный архив. 1931. Т. 3. С. 121–124.

Вернуться

170

Красный архив. 1931. Т. 3. С. 122.

Вернуться

171

Там же. С. 123.

Вернуться

172

Там же. С. 122.

Вернуться

173

Д. 50. Л. 47 об. Ср.: Красный архив. 1934. Т. 6. С. 121.

Вернуться

174

Д. 50. Л. 48. Ср.: Красный архив. 1934. Т. 6. С. 122.

Вернуться

175

Д. 50. Л. 48 об. Ср.: Красный архив. 1934. Т. 6. С. 122.

Вернуться

176

Д. 47. Л. 3–3 об. Ср.: Красный архив. 1931. Т. 3. С. 110.

Вернуться

177

Ср.: Д. 47. Л. 2. Красный архив. 1931. Т. 3. С. 110.

Вернуться

178

Речь идет о Н. Д. Остене-Сакене.

Вернуться

179

Д. 47. Л. 4 об.-5.

Вернуться

180

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 75–172.

Вернуться

181

Д. 54. Л. 37–38.

Вернуться

182

Там же. Л. 17 об.-18.

Вернуться

183

Ср.: Красный архив. 1923. Т. 3. С. 97–99; Д. 54. Л. 23 об.-25.

Вернуться

184

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 98.

Вернуться

185

Далее проанализирована большая часть источников, входящих в состав дневника исследуемого периода.

Вернуться

186

Д. 39. Л. 4.

Вернуться

187

Там же. Л. 5 об.-10 об.

Вернуться

188

Там же. Л. 10 об.-12 об.

Вернуться

189

Д. 48. Л. 42–43 об.

Вернуться

190

Там же. Л. 43.

Вернуться

191

Д. 50. Л. 55–55 об.

Вернуться

192

Д. 51. Л. 21–22 об.

Вернуться

193

Там же. Л. 21 об.

Вернуться

194

Д. 54. Л. 23 об.-25.

Вернуться

195

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 98.

Вернуться

196

См.: Д. 46. Л. 18–28.

Вернуться

197

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 106.

Вернуться

198

Д. 46. Л. 17.

Вернуться

199

Д. 39. Л. 14–15 об.

Вернуться

200

Там же. Л. 14.

Вернуться

201

Д. 47. Л. 50 об.-58.

Вернуться

202

Преимущественная часть переписки Александра III с К.П. Победоносцевым была издана в 1920-е гг., но отдельные письма, которые приводит Половцов (Д. 47. Л. 50 об.-56), не попали в публикацию. Ср.: Победоносцев К. П. и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.-Пг., 1923. С. 44–68. Записка от 23 ноября 1881 г. Письмо Александра III Победоносцеву от 12 марта 1889 г. (Д. 47. Л. 57–58) не вошло в это издание. Ср.: Победоносцев К.П. и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 2. Не опубликовано также единственное в подборке Половцова письмо Победоносцева Александру III от 13 мая 1882 г. (Л. 56 об.-57). Ср.: Победоносцев К.П. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1.М., 1925.

Вернуться

203

Д. 48. Л. 37–42. Записка о состоянии и перспективах развития русского флота была составлена М. И. Кази по личной просьбе Николая II.

Вернуться

204

Там же. Л. 26.

Вернуться

205

Д. 47. Л. 77–78.

Вернуться

206

Там же. Л. 78.

Вернуться

207

Д. 48. Л. 22 об.-37.

Вернуться

208

Д. 68. Л. 63.

Вернуться

209

Красный архив. 1923. Т. 3. С. 92.

Вернуться

210

Д. 54. Л. 37–38.

Вернуться

211

Ср.: Красный архив. 1923. Т. 3. С. 110.

Вернуться

212

Д. 69. Л. 125.

Вернуться

213

Д. 51. Л. 22 об.-23 об.

Вернуться

214

Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. С. 23.

Вернуться

215

Там же.

Вернуться

216

Там же. С. 24.

Вернуться

217

Зайончковский П.А. А. А. Половцов. Биографический очерк // Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. С. 9.

Вернуться

218

Там же. С. 477.

Вернуться

219

РГВИА. Ф. 165. Оп. 1. Д. 1852. Л. 34 об.

Вернуться

220

ГА РФ. Ф. 583. Оп. 1. Д. 46. Л. 77 об.

Вернуться

221

Там же. Д. 47. Л. 37.

Вернуться

222

Там же. Д. 44. Л. 40.

Вернуться

223

Фельдъегерь (нем).

Вернуться

224

Выходом называлось торжественное шествие членов императорской фамилии из внутренних апартаментов в дворцовую церковь или в Тронный зал (в Зимнем дворце – Георгиевский). Выходы разделялись на большие и малые. Их порядок был установлен «Положением о выходах при высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении Их Императорским Величествам, о приглашениях на балы и другие при дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий» (см.: Волков Н. Е. Двор русских императоров в его прошлом и настоящем. СПб., 1900. С. 130–136). Большие выходы назначались по случаю «больших церковных праздников и в торжественные дни», когда процессия направлялась в собор Зимнего дворца, малые – в те же дни (по назначению), а также «в обыкновенные праздники и воскресные дни» – в Малую церковь дворца. К числу праздников относились именины членов императорской фамилии. Во время пребывания царской семьи в других дворцах большие и малые выходы следовали в церкви этих дворцов. В Зимнем дворце перед началом шествия члены императорской фамилии собирались в Малахитовом зале, затем по старшинству (в соответствии с правом на престолонаследие) шли в церковь. В малых выходах в шествии принимали участие только члены императорской фамилии, в больших – еще придворные чины, кавалеры и дамы. Кроме непосредственных участников процессий, на выходы приглашался точно установленный круг лиц. На малых выходах присутствовали придворные дамы, первые чины двора, генералы и офицеры свиты, а из вторых чинов двора – лишь некоторые (среди них обер-церемониймейстер и гофмаршал). До 1908 г. приглашались также члены Государственного совета, министры и находившиеся в Петербурге генерал-губернаторы и командующие военными округами. Круг приглашаемых на большие выходы был значительно шире. В залах по пути шествия собирались по особым повесткам в строгом соответствии с рангами лица, имевшие высшие гражданские звания, генералы и офицеры свиты, гвардии, армии и флота, а также гражданские сановники первых пяти классов. Их жены и дочери могли присутствовать на выходе, если были представлены императрице. В особо торжественных случаях приглашались высшее духовенство и дипломатический корпус.

Присутствие на выходах по бытовавшему мнению считалось изнурительным, поэтому имели место случаи, когда обязанные участвовать в церемонии уклонялись от этого. См.: Шепелев. С. 178–180. Половцов здесь упоминает очередной выход в честь Нового года, который происходил в Зимнем дворце. Он совершался ежегодно, за исключением особых случаев. Например, 1 января 1892 г. торжественного выхода не было из-за болезни императрицы Марии Федоровны. См.: Половцов. Т. II. С. 433.

Вернуться

225

Речь идет об отставке М.Н. Островского с поста министра государственных имуществ.

Вернуться

226

Имеется в виду орден святого благоверного великого князя Александра Невского – один из высших орденов Российской империи (по иерархии орденов, которая сложилась к середине XIX в., занимал четвертое место после орденов святого апостола Андрея Первозванного, святого великомученика и Победоносца Георгия первой степени и святого равноапостольного великого князя Владимира первой степени). В полном варианте каждый из орденов состоял из трех главных элементов: креста (знака), звезды и ленты. Звезда ордена носилась на груди, лента – через плечо, а концы ее скреплялись орденским знаком. В центре креста (знака) помещался круглый медальон с изображением святого, в данном случае – святого Александра Невского. Знак ордена мог быть инкрустирован бриллиантами, что считалось особо почетным. Орден святого Александра Невского имел золотой крест с двуглавыми орлами, красную ленту и серебряную звезду. См.: Шепелев 2. С. 340–342.

Вернуться

227

Рескрипт в России в XVIII – начале XX вв. – публикуемое письмо монарха высокопоставленному лицу (учреждению) с каким-либо поручением или объявлением благодарности, сообщением о награждении, новом назначении и т. д.

Вернуться

228

1 января 1893 г. С.Ю. Витте был утвержден в должности министра финансов (с 30 августа 1892 г. – управляющий министерством), А. К. Кривошеин – в должности министра путей сообщения (с 15 февраля 1892 г. – управляющий).

Вернуться

229

Книги швейцаров – журналы в знатных домах XIX – начала XX в., в которые записывались посетители в праздничные дни. Чаще визиты наносились людям более высокого положения (начальникам, членам императорской фамилии, родственникам старшего возраста). Постепенно личный визит стал необязателен и нередко заменялся формальной записью в книге, так как это позволяло выразить почтение к хозяину дома и вместе с тем сэкономить время.

Вернуться

230

Невская ниточная мануфактура была основана Половцовыми в 1888 г. В конце 1890-х гг. фабрика стала собственностью крупного английского ниточного треста.

Вернуться

231

Имеется в виду правитель Бухарского эмирата в 1885–1910 гг. Сейид Абдул Ахад Бахадур Хан. Он прибыл в Москву 27 декабря 1892 г. для встречи со своим братом – принцем Сейид Мир-Мансуром. После этого эмир направился в Петербург, где встречался с Александром III.

Вернуться

232

С 16 декабря 1892 по 15 марта 1893 г. в общем собрании Государственного совета в Департаменте законов рассматривалось дело «О предоставлении туркестанскому генерал-губернатору права высылать на родину из пределов Бухарского и Хивинского ханств неблагонадежных и порочных русских подданных». См.: Опись дел архива Государственного совета. Т. II. Дела Государственного совета с 1889 по 1894 гг. Пг., 1914. С. 274 (также в описи имеется примечание о том, что дел общего собрания за 1893 г. в архиве Государственного совета нет).

Вернуться

233

Речь идет об А. А. Половцове.

Вернуться

234

Имеется в виду П. А. Половцов.

Вернуться

235

Осенью 1893 г. Александр III, императрица Мария Федоровна и цесаревич Николай Александрович посетили Копенгаген. Они пробыли там с 29 августа по 6 октября 1893 г.

Вернуться

236

А. А. Половцов занимал этот пост с 1883 по 1892 г.

Вернуться

237

Кодификационный отдел Государственного совета был упразднен именным указом от 18 сентября 1893 г. в связи с передачей дела кодификации законов в ведение Государственной канцелярии.

Вернуться

238

С. Н. Урусов скончался 13 января 1883 г.

Вернуться

239

Половцов подробно описал эти события в дневнике за 1883 г. Упомянутое совещание у великого князя Михаила Николаевича собралось 2 марта. В нем приняли участие Половцов, Э. Т. Баранов, М. X. Рейтерн, Д. М. Сольский, Е. П. Старицкий, Е. А. Перетц, Д. Н. Набоков и Е. Г. Бреверн. Все присутствовавшие говорили о невозможности соединения должностей государственного секретаря и управляющего Кодификационным отделом. При этом Сольский высказал мысль, что после издания Свода законов не будет необходимости для самостоятельного существования Кодификационного отдела. На это Половцов возразил, что, принимая во внимание предстоящую обширную деятельность отдела, «не может идти речи» об его объединении с Государственной канцелярией. Подробнее см.: Половцов. Т. I. С. 60–62, 64–65, 67.

Вернуться

240

Свод законов Российской империи – официальное собрание действующих законодательных актов Российской империи, расположенных в тематическом порядке. Первое издание было подготовлено II отделением Государственной канцелярии в 1832 г. Это и последующие издания 1842 и 1857 гг. состояли из 15 томов. Между изданиями Свода законов выходили ежегодные и сводные (за несколько лет) продолжения Свода законов с указанием на упраздненные и измененные статьи. После 1857 г. Свод законов полностью не переиздавался, а выходили лишь отдельные тома (так называемые неполные издания Свода законов).

Половцов имел в виду неполное издание 1892 г. (в нем был добавлен 16 том – Судебные уставы 1864 г.).

Вернуться

241

Речь идет о здании Государственной канцелярии, которое располагалось на Литейном проспекте, в доме № 44.

Вернуться

242

Стояние в Сан-Стефано – заключительный период в ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Успешные военные действия русской армии подтолкнули турецкое правительство к началу мирных переговоров, в результате которых был подписан предварительный договор в Адрианополе (19 января). Между тем Англия, опасаясь усиления России на Балканах, направила эскадру в Дарденеллы. В дальнейшие планы британского правительства входило ввести войска и в Константинополь. В ответ русское командование по согласованию с турками заняло местечко Сан-Стефано близ столицы Османской империи. Туда же была перенесена Главная квартира. Русское правительство, чтобы опередить англичан, начало переговоры с турецкими властями о занятии Константинополя. В итоге конфликт с Англией был урегулирован, но России не удалось закрепиться в этом регионе.

Вернуться

243

Об этих событиях писали в дневниках Д. А. Милютин и М. А. Газенкампф. Милютин, занимавший пост военного министра, участвовал в совещаниях на высшем уровне, где обсуждались военные проблемы. Газенкампф был одним из приближенных Верховного главнокомандующего. В дневнике он передавал подробности происходившего в Главной квартире русской армии и приводил письма и телеграммы из корреспонденции великого князя Николая Николаевича. В марте 1878 г., во время стояния в Сан-Стефано, в правительственных кругах утвердилась идея о необходимости занятия Босфора. Великий князь Николай Николаевич находил, что в той ситуации подобные планы никак не могли быть реализованы из-за позиции Англии, готовой в любой момент начать войну против России. Ситуация усугублялась тем, что турецкое правительство усиливало оборону Константинополя. Главнокомандующий имел основания полагать, что турецкие власти могли в разорвать мирный договор и выступить в войне на стороне Англии. К тому же, описывая состояние русских войск, великий князь Николай Николаевич отмечал изнеможение солдат, их нежелание возобновлять боевые действия. Между тем, по сообщению Газенкампфа, великий князь не высказался категорично против захвата Босфора: «Не решившись сразу <…> отвергнуть фантастический план захвата Босфора, он дал этому плану возможность развиться и укрепиться в Петербурге» (Газенкампф. С. 540). В результате, когда 17 марта великий князь получил от военного министра телеграмму с приказанием разместить артиллерию на берегах Босфора (с. 540), он не исполнил сразу требование, понимая ошибочность такого шага. После того, как было приказано осуществить «фантазию» о захвате Босфора «немедленно», – комментировал ситуацию Газенкампф, – великому князю все-таки «придется объяснить, что это немыслимо, и он же останется виноват» (с. 540–451). Верховному главнокомандующему действительно пришлось изложить «местные препятствия» к выполнению приказа более определенно. В ответ 21 марта Александр II высказал предположение, что здоровье князя подорвано и не «позволяет» ему «продолжать командование армией с должной энергией» (с. 549). По сообщению Газенкампфа, «вопрос этот, подвергая сомнению способность великого князя исполнять царские указания, глубоко задел его за живое» (с. 553). «Злополучная идея захвата Босфора поставила бедного великого князя в безвыходно-трагическое положение. Теперь он будет виноват, что этого не сделал; а если бы беспрекословно исполнил повеление – был бы виноват, что не сумел», – отмечал автор дневника (с. 584). Попав в столь сложную ситуацию, великий князь Николай Николаевич отправил к императору А. К. Имеретинского с объяснением положения дел и «поручением» (с. 560–561). Великий князь возлагал «большие надежды на действительно мастерское уменье князя Имеретинского говорить и убеждать», но, по мнению Газенкампфа, главнокомандующий «по добродушию своему напрасно» рассчитывал «на его (Имеретинского. – О.Г) личное к себе расположение: князь Имеретинский его адвокатом не будет» (с. 560). По всей видимости, Половцов верно передал эту историю со слов самого Имеретинского, поскольку, не дождавшись прибытия посланника в Петербург, 27 марта великий князь отправил Александру II телеграмму, в которой он просил об отставке, ссылаясь на тяжелое состояние здоровья. «Я вижу, – писал он, – что при всем желании в таком положении теперь не могу быть полезным тебе слугой. С нетерпением буду ждать твоего решения о замене меня кем-либо другим и вызове скорей отсюда» (с. 562–563). В данном контексте выглядит весьма убедительной информация о том, что Имеретинский не мог должным образом защищать великого князя Николая Николаевича, так как решение о его отставке было принято еще до прибытия посланника к императору. Интересно, что Милютин записал в дневнике 2 апреля: «Вчера вечером приехал князь Имеретинский с поручением от великого князя Николая Николаевича». Благодаря его умению «хорошо и правильно говорить», рассказ Имеретинского «произвел сильное впечатление на Государя». Император «увидел, что дело это (захват Босфора. – О.Г) не только нелегкое, но даже едва ли возможное» при сложившихся обстоятельствах (Милютин. С. 404). В итоге Александр II отказался от идеи овладения проливом. Тем не менее просьба великого князя Николая Николаевича была исполнена: «Увольняя тебя, согласно твоему желанию, от командования действующей армией, произвожу тебя в генерал-фельдмаршалы в воздаяние столь славно оконченной кампании», – написал ему император в ночь с 15 на 16 апреля (Газенкампф. С. 593).

Вернуться

244

Так в оригинале.

Вернуться

245

Речь идет о Н. П. Игнатьеве.

Вернуться

246

«Мой князь, пост посла в Константинополе свободен. Не хотели бы Вы его занять?» (фр.).

Вернуться

247

Пост чрезвычайного и полномочного посла в Константинополе 20 апреля 1878 г. получил А. Б. Лобанов-Ростовский.

Вернуться

248

Имеется в виду период 1880 – начала 1881 гг., когда М. Т. Лорис-Меликов был назначен начальником Верховной распорядительной комиссии, фактически получив при этом диктаторские полномочия. Вскоре по инициативе самого Лорис-Меликова комиссия прекратила работу, но вслед за тем он получил посты министра внутренних дел и шефа жандармов. В данный период полномочия Лорис-Меликова были настолько обширными, что Половцов назвал его «премьером».

Вернуться

249

Речь идет о манифесте Александра III «О призыве всех верных подданных к служению верой и правдой Его Императорскому Величеству и государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России» от 29 апреля 1881 г. (в историографии он известен как «О незыблемости самодержавия»). В манифесте говорилось о «мученической кончине» Александра II и стремлении «к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую» и приведшей к убийству императора. Главный акцент был сделан на необходимости «утверждать и охранять» самодержавную власть «для блага народного от всяких на нее поползновений» (ПСЗ. Собр. III. Т. 1. С. 53–54. № 118). Министры либерального направления – Лорис-Меликов, Милютин и Абаза – после издания манифеста подали в отставку. М. Т. Лорис-Меликова на посту министра внутренних дел сменил Игнатьев.

Вернуться

250

Далее Половоцов продолжил перечисление «товарищей по Совету», которые посетили его во время болезни.

Вернуться

251

Речь идет о назначении Ф. М. Маркуса членом Государственного совета, которое состоялось 18 сентября 1893 г.

Вернуться

252

Д. Г. фон Дервиз окончил Императорское училище правоведения в 1850 г., Половцов – в 1851 г.

Вернуться

253

С весны 1892 г. И. А. Вышнеградский серьезно болел, вследствие этого в августе того же года был вынужден оставить пост министра финансов. В Петербурге распространились слухи, что болезнь отразилась на его умственных способностях. А. В. Богданович писала: «Дурново говорил у Селифонтова, что Вышнеградский смотрит безучастно, не видит входящих в комнату и находится все время в полусне». Одним из виновников подробного рода слухов был С. Ю. Витте, претендовавший на пост министра финансов и занявший его после отставки Вышнеградского. Та же Богданович отмечала в дневнике: «Витте кому-то сказал, что уже два года он замечал, что Вышнеградский ненормален, а что уже полгода, как он совсем сумасшедший». В обществе распространился слух о том, что министр на одном из докладов Александру III не узнал его. В кабинете императора стояли два кресла друг напротив друга. В одном обычно сидел император, второе предназначалось для министра-докладчика. Вышнеградский, войдя в кабинет, по привычке низко поклонился императору, но поклонился он пустому креслу, так как «царь в эту минуту стоял у окна и удивленно на него смотрел». Когда Вышнеградский начал читать доклад, то «у него двоились строчки, он все извинялся и, наконец, совсем спутался и начал говорить по-английски» (Богданович, 8 апреля 1892 г. С. 174). Факт поклона пустому креслу подтверждается и в других источниках. В. А. Грингмут привел в одном из писем следующую информацию. Витте, присутствовавший на докладе, попросил у императора позволения закончить доклад, что и сделал «блестящим образом», «к удивлению и удовольствию Государя». «Одним этим шагом С[ергей] Ю[льевич] сразу выдвинулся вперед и считается теперь наиболее серьезным кандидатом», – комментировал происшедшее Грингмут. Вышнеградский же «впал в полусознательное, сонливое состояние, так что не мог последовать приглашению Государя принять участие в завтраке». Эти события произвели «страшный переполох в Гатчине» (Письмо В. А. Грингмута В. А. Петровскому. 30 марта 1892 г. // ОР РГБ. Ф. 224 (С. А. Петровский). Карт. 1. Д. 39. Л. 7–7 об.). В данном контексте становится понятным, что, как сообщал Половцов, Вышнеградский делал многочисленные визиты, чтобы опровергнуть слухи о собственном нездоровье. 1 января 1894 г. он был назначен присутствовать в Департаменте законов.

Вернуться

254

Имеется в виду С. Ю. Витте.

Вернуться

255

Имеется в виду Главное общество российских железных дорог.

Вернуться

256

Вопрос о передаче Николаевской дороги в частные руки на 85 лет был поднят в 1867 г. министром финансов М.Х. Рейтерном.

Вернуться

257

Слово неразборчиво.

Вернуться

258

Так в тексте.

Вернуться

259

Речь идет о Г. С. Голицыне.

Вернуться

260

Так в тексте.

Вернуться

261

Памирский вопрос – проблема урегулирования ряда спорных территорий между Россией и Англией в области Памира. Этот вопрос был тесно связан с проблемами англо-российского соперничества и утверждения России в Средней Азии. Впервые он возник в 1876 г. после окончательного покорения Россией Кокандского ханства, в которое входил и Памир. Некоторое время данный вопрос оставался открытым. Англия после войны с Афганистаном (1878–1880 гг.) побудила афганского эмира к захвату ряда памирских ханств (Шугнана и Вахана). Одновременно русские и англичане под видом научных экспедиций стали направлять разведчиков и посланцев к правителям этих ханств. В 1890 г. в Кашгар прибыла из Индии английская миссия для переговоров с китайскими властями о разделе Памира. Чтобы не допустить такого раздела в 1891–1895 гг. русские войска совершили серию военных экспедиций на Памир. Основная цель походов – утверждение в этой высокогорной области российского владычества и ослабление в ней английского влияния. Успехи русских на Памире вынудили Англию начать дипломатические переговоры. В результате обмена нотами между правительствами соперничавших государств в начале марта 1895 г. р. Пяндж стала пограничной между русскими и афганскими владениями. С июля начались разграничительные работы между Россией и Афганистаном.

Вернуться

262

Назначение Голицына членом Государственного совета состоялось 1 января 1893 г. Вопрос о его включении в состав членов Совета поднимался еще в 1890 г., о чем Половцов рассказал в дневнике. В декабре 1890 г., когда возникла необходимость расширить состав членов Гражданского департамента Государственного совета, великий князь Михаил Николаевич и Александр III считали необходимым назначить разных кандидатов. В качестве компромисса великий князь предложил кандидатуру Голицына, которая получила поддержку императора. Но Половцов, который должен был составить указ о соответствующем назначении, убедил Александра III, что в связи с отсутствием у Голицына юридического образования от его деятельности в Гражданском департаменте не будет пользы. Соответствующий указ так и не был составлен. Подробнее см.: Половцов. Т. II. С. 357–360.

Вернуться

263

В рассматриваемый период действовал закон 13 июня 1889 г., ограничивавший переселение крестьян. В соответствии с этим законом переселение допускалось только с предварительного разрешения, которое выдавалось министрами внутренних дел и государственных имуществ лишь при наличии обоснованных причин (которые в законе не были установлены) и в том случае, если имелись свободные земельные участки. Самовольные переселенцы должны были отправляться местной администрацией на прежние места жительства. Несмотря на это, количество переселенцев росло с каждым годом. Начавшаяся в 1891 г. постройка Сибирской железной дороги поставила на повестку дня вопрос о заселении Сибири. Переселением в Сибирь занимался Комитет Сибирской железной дороги, который облегчал устройство переселенцев на новых местах жительства, а также выделял им ссуды и земли вдоль строившейся железной дороги.

Вернуться

264

Имеется в виду русско-турецкая война 1877–1878 гг.

Вернуться

265

Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. П.С. Ванновский с 27 июня 1877 г. занимал должность начальника штаба Рущукского отряда, во главе которого стоял наследник цесаревич Александр Александрович (будущий Александр III).

Вернуться

266

Дочь великого князя Михаила Николаевича Анастасия была замужем (с 1879 г.) за герцогом Фридрихом Мекленбург-Шверинским.

Вернуться

267

Второй сын князя Михаил Михайлович в феврале 1891 г. без согласия родителей и императора Александра III женился на внучке А. С.Пушкина С. Н. Нассауской, графине Меренберг де Торби. За этот морганатический брак ему был запрещен въезд в Россию. Жил в Лондоне, последние годы – на французской Ривьере. В 1909 г. был прощен, но в Россию не вернулся.

Вернуться

268

Имеется в виду С. Н. Нассауская.

Вернуться

269

В 1893 г. у великого князя Михаила Николаевич было шестеро сыновей: Николай, Михаил, Георгий, Александр, Сергей и Алексей. Из них женился к тому времени только упомянутый Половцовым великий князь Михаил Михайлович.

Вернуться

270

С.С. Татищев специально приехал во Францию в качестве корреспондента от журнала «Русский вестник».

Вернуться

271

Речь идет о посещении контр-адмиралом Ф. К. Авеланом с морскими офицерами Парижа в октябре 1893 г. в ходе визита русской эскадры в Тулон (подробнее см. комментарий 52).

Вернуться

272

Здесь Половцов затрагивает события неудачного строительства Панамского канала французской компанией и последовавшего затем крупного коррупционного скандала. В 1879 г. Парижское географическое общество учредило Всеобщую компанию межокеанского канала под председательством Ф. Лессепса для строительства Панамского канала. Акции компании приобрели свыше восьмиста тысяч человек. В феврале 1881 г. начались работы по сооружению канала. К 1888 г. на строительство было истрачено почти в два раза больше средств, чем предполагалось, между тем выполненной оказалась только третья часть всех работ. Компания была вынуждена приостановить сооружение канала, прекратила платежи. Крах предприятия вызвал банкротство, разорение десятков тысяч мелких держателей акций. В ходе судебного разбирательства дела в 1889–1893 гг. выяснилось, что члены компании, оказавшись в трудном финансовом положении, систематически подкупали влиятельных должностных лиц и политических деятелей, редакторов газет и т. д.

Половцов имеет в виду, что русский посол в Париже А. П. Моренгейм оказался причастным к этим событиям. Не вполне понятно, соответствует ли данная информация действительности.

Богданович 24 декабря 1892 г. записала в дневнике: А. П. Коломнин «говорил, что получают депеши из Парижа, что Моренгейм замешан в панамском деле, что получил деньги через Флоке [имеется в виду Ш.Т. Флоке – О.Г.]. Цензура это зачеркивает. Вообще панамское дело сильно разгорается и заденет еще немало лиц» (Богданович. С. 180). В то же время историк А. А. Керсновский утверждал, что участие Моренгейма в панамском деле основано на домыслах. «В списке „панамистов“, – отмечал он, – значился загадочный инициал, М“», вследствие этого «часть французского общественного мнения, не без участия русских нигилистов, заподозрила российского посла в Париже барона Моренгейма». Император Вильгельм II выступил в поддержку Моренгейма, пытаясь с помощью этого инцидента спровоцировать конфликт между французским и русским правительствами и, таким образом, не допустить оформление союза между государствами (Керсновский А. А. История русской армии. Т. 3. С. 8–9).

Вернуться

273

Так в оригинале.

Вернуться

274

Имеется в виду один из представителей банкирского дома Рафаловичей.

Вернуться

275

Речь идет о палате депутатов Национального собрания Франции. По Конституции 1875 г. законодательная власть в государстве принадлежала парламенту – Национальному собранию. Собрание состояло из Палаты депутатов и Сената. Сенат избирался на девять лет и каждые три года обновлялся на одну треть. Палата депутатов избиралась на четыре года.

Вернуться

276

А. Рибо занимал должность премьер-министра Франции с 6 декабря 1892 по 4 апреля 1893 г. Министерство Рибо пало вследствие несогласия между Палатой депутатов и Сенатом по вопросу о бюджете.

Вернуться

277

Имеется в виду особняк Половцова в Петербурге на Большой Морской улице (д. 52). Семье Половцовых дом принадлежал с 1864 г. Особняк был куплен на деньги приемных родителей жены Половцова Н. М. Июневой. Этот дом богатством интерьеров и количеством редких вещей напоминал музей. Подробнее см.: Житнева Н. В. Особняк А. А. Половцова (Санкт-Петербургский дом архитектора). СПб., 1997. 28–29, 44–64, 73-128.

Вернуться

278

Речь идет о герцоге Генрихе Омальском, принце Орлеанском, и парижском знакомом Половцова и великого князя Владимира Александровича неком Грефюле. У обоих Половцов и великий князь неоднократно бывали, как правило, с целью поохотиться. Краткие упоминания об этом встречаются на страницах дневника Половцова, когда он был государственным секретарем. См.: Половцов. Т. I. С. 127, 153, 159, 269, 371, 463, 478. По-видимому, Половцов также интересовался историческими работами герцога Омальского, так как 5 февраля 1886 г. записал, что получил в подарок его книгу «Histoire des princes de Conde» (См.: Histoire des princes de Conde pendant les XVIe et XVIIe siecles. Paris, Calmann Levy, 1863–1896, 7 v. – «История принцев Конде в XVI и XVII вв.») (Половцов. С. 419).

Вернуться

279

Имеется в виду А. Сомье.

Вернуться

280

Имеется в виду замок Во-ле-Виконт.

Вернуться

281

Визит русской эскадры в Тулон в октябре 1893 г. под командованием контр-адмирала Авелана стал ответом на посещение французскими военными кораблями Кронштадта в июле 1891 г. Обе встречи состоялись в рамках мероприятий по заключению русско-французского союза в 1891–1893 гг. 1 октября 1893 г. эскадра в составе броненосца «Император Николай I», крейсеров «Адмирал Нахимов», «Память Азова» и «Рында» и канонерской лодки «Терек» прибыла в Тулон. Французское правительство организовало торжественный прием. На пристани русских моряков встретили представители французского Главного морского штаба и старшие офицеры тулонского порта. Прозвучал гимн Российской империи «Боже, царя храни», раздавались крики: «Да здравствует царь!», «Да здравствует Россия!». В ходе визита Авелан и пятьдесят моряков, выбранных по жребию, посетили Париж, где были устроены празднества в честь русских флотоводцев. Они встретились с президентом Франции С. Карно.

Вернуться

282

1 октября 1893 г., в тот день, когда русская эскадра вошла в Тулон, Александр III, Мария Федоровна и цесаревич прибыли из Фреденсборга в Копенгаген. Император с семьей принял участие в церемонии закладки новой яхты «Штандарт», затем Александр III с наследником и свитой посетил французский броненосец «Isly». Когда император покидал судно, яхта «Полярная звезда» отсалютовала «Isly» тридцатью выстрелами, и в тот же день президент Франции С. Карно и Александр III обменялись телеграммами. Это событие подняло значение тулонского визита.

Вернуться

283

Так в тексте.

Вернуться

284

Слово неразборчиво.

Вернуться

285

Эта анонимная брошюра издана Фондом вольной русской прессы и представляет собой апологию М. Т. Лорис-Меликова. Возможно, автором ее был ученый М. М. Ковалевский, об этом пишет Б. Э. Нольде (см.: Нольде Б. Э. Совет Министров 8 марта 1881 г. Рассказ графа Лорис-Меликова В. А. Бильбасову // Былое. 1918. № 4–5 (32–33). С. 187). Брошюра содержит биографические сведения о Лорис-Меликове, рассказывает о его деятельности на Кавказе, в ходе русско-турецкой войны, на постах харьковского генерал-губернатора, начальника Верховной распорядительной комиссии и министра внутренних дел. В тексте приведено письмо Лорис-Меликова, характеризующее русско-турецкую войну 1877–1878 гг., текст его доклада 6 марта 1881 г., содержащий изложение плана преобразований, предложенных Александру II 28 января 1881 г., и некоторые другие документы (Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон: Издание вольной русской прессы, 1893. С. 36–41). Брошюра неоднократно переиздавалась за границей. В издании 1904 г. в Берлине в качестве приложения помещены личные письма Лорис-Меликова. См.: Конституция графа Лорис-Меликова и его частные письма. Берлин: Г. Штейниц, 1904.

Вернуться

286

Слово «долго» вписано над строкой, вероятно, «давно» должно быть зачеркнуто.

Вернуться

287

В брошюре приведенное в дневнике письмо изложено практически слово в слово. Маловероятно, чтобы с такой точностью его можно было пересказать по памяти. Но, как верно отмечает Половцов, выпущена вторая часть послания со слов «Сегодня имел объяснение с графом А. В. Адлебергом» (Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон: Издание вольной русской прессы, 1893. С. 34).

Вернуться

288

Речь идет об императрице Марии Федоровне.

Вернуться

289

В верхнем этаже северного бокового флигеля Аничкова дворца находилась домовая церковь во имя святого благоверного князя Александра Невского, сооруженная в 1817–1818 гг. во время перестройки интерьеров здания под руководством архитектора К. И. Росси.

Вернуться

290

Кавалергардский полк (гвардейский кирасирский полк) был сформирован в Петербурге в 1800 г. из Корпуса кавалергардов, существовавшего с перерывами с 1724 по 1797 гг. Участвовал в войнах с Францией 1805, 1806–1807 и 1812–1814 гг., в подавлении восстания в Польше 1830–1831 гг. Кавалергардский полк считался одним из самых привилегированных в гвардии, являлся непременным участником всех торжественных церемоний при дворе и в столице. Его офицеры были, как правило, выходцами из богатых и знатных дворянских семей. Служба в кавалергардском полку зачастую создавала благоприятные предпосылки для успешной карьеры по военной или гражданской части. Императрица Мария Федоровна состояла шефом этого полка с 1881 г.

Вернуться

291

Кирасирский полк (полное название – лейб-гвардии Кирасирский полк Ее Величества государыни императрицы Марии Федоровны) был сформирован как драгунский (конный, способный действовать и в пешем строю) полк. В 1733 г. переименован в лейб-кирасирский (кирасиры – тяжелая кавалерия), шефом полка стала сама императрица Анна Иоанновна. Полк принимал участие в швейцарской кампании 1799 г., в Отечественной войне 1812 г., в подавлении польского восстания 1830–1831 гг. и венгерских событиях 1849 г. Будущая императрица Мария Федоровна стала шефом полка в 1880 г.

Вернуться

292

Гвардейский экипаж – военно-морское формирование в составе Русской Императорской гвардии. Учрежден в 1810 г. Участвовал в Отечественной войне 1812 г., Заграничных походах 1813–1814 гг. Гвардейцы действовали при осаде Варны в 1828 г., подавляли восстания в Польше в 1830–1831 и 1863 гг., были в венгерском походе 1849 г., отличились при обороне Кронштадта в Крымскую войну и др. Мария Федоровна была назначена шефом Гвардейского экипажа в июле 1892 г.

Вернуться

293

После 1815 г. шеф полка – почетное звание, которое, как правило, получали члены императорской фамилии, иностранные монархи и принцы и т. д.

Вернуться

294

Круг (фр.).

Вернуться

295

Здесь рассказывается об обсуждении в Государственном совете представления министра внутренних дел И.Н. Дурново о мерах по предупреждению отчуждения крестьянских наделов. Дело слушалось с 22 ноября по 23 декабря 1893 г. Подробнее см.: Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1893–1894. С. 27–38.

Вернуться

296

Система надельного землевладения образовалась после крестьянской реформы 1861 г. Она существовало в двух формах – общинного (земля находилась в собственности общины) и подворного землепользования (в собственности отдельных дворов, то есть принадлежала отдельной семье и распределялась между ее членами). Ни общинное, ни подворное землевладения не являлись частной собственностью. Каждый крестьянин должен был быть членом общины или двора, в этом случае он получал земельный надел (участок земли) в пользование. Крестьяне не имели права продавать, закладывать, дарить надельную землю. Землей, находившейся в общинном пользовании, распоряжалась община, которая регулировала ее распределение, определяла порядок пользования общими угодьями – выгонами, пастбищами, устанавливала севообороты. На большей части территории Российской империи надельное землевладение существовало в виде общинной собственности, в Литве, Правобережной Украине и Молдавии – подворной.

Вернуться

297

Имеется в виду министр внутренних дел Д. А. Толстой.

Вернуться

298

Дело обсуждалось в департаментах в предыдущую сессию 1892–1893 гг.

Вернуться

299

Речь идет о 165 статье «Положения о выкупе крестьянами, вышедшими из крепостной повинности, их усадебной оседлости и о содействии правительства к приобретению сими крестьянами в собственность полевых угодий», которое являлось частью «Положений» об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Указанное положение определяло порядок выкупа крестьянами земли у помещиков и т. д. Упомянутая Половцовым статья 165, или, точнее, вторая ее часть, разрешала члену крестьянской общины (статья касалась только бывших помещичьих крестьян) получать свой надел в собственность по внесению выкупной суммы в уездное казначейство. См.: ПСЗ. Собр. II. Т. 36. Отдел 1. 1861. СПб., 1863. С. 174–202. № 36659.

Вернуться

300

Освобождение крестьян от крепостной зависимости было провозглашено Манифестом 19 февраля 1861 г. «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей». Практические условия освобождения крестьян были определены в семнадцати актах – «Положениях» о крестьянах. Основной акт – «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» – содержал главные условия крестьянской реформы. Крестьяне получали личную свободу и право свободно распоряжаться своим имуществом, но при этом помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, однако обязаны были предоставить в пользование крестьянам «усадеб оседлость» и полевой надел. За пользование надельной землей крестьяне должны были отбывать барщину или платить оброк и не имели права отказа от земли в течение девяти лет. Размеры полевого надела и повинностей должны были фиксироваться в уставных грамотах, которые составлялись помещиками на каждое имение и проверялись мировыми посредниками. Крестьянам предоставлялось право выкупа усадьбы и по соглашению с помещиком – полевого надела, до осуществления этого они именовались временнообязанными крестьянами. Крестьянин обязан был немедленно уплатить помещику двадцать процентов выкупной суммы, а остальные восемьдесят вносило государство. Крестьяне должны были погашать ее в течение сорока девяти лет ежегодно выкупными платежами. Также манифестом определялась структура, права и обязанности органов крестьянского общественного управления (сельского и волостного) суда.

Вернуться

301

Выкупная сумма или выкупные платежи – деньги, которые бывшие крепостные, удельные или государственные крестьяне платили государству по условиям крестьянской реформы 1861 г. Эти деньги выплачивались в рассрочку на 49 лет для погашения ссуды, предоставленной государством бывшим владельцам в качестве выкупа за надельную землю. Фактически включали и выкуп за личность крестьянина, так как сумма выкупных платежей определялась исходя не из рыночной цены на землю, а из дохода помещика с имения. Ежегодно выплачивались 6 процентов от этой суммы.

Вернуться

302

Здесь и далее в записи за 22 ноября Половцов несколько сумбурно, но достаточно точно изложил основные вопросы, которые были представлены на рассмотрение Государственного совета. Члены Совета должны были высказать свое мнение относительно следующих мер:

– о продаже надельной земли целыми сельскими обществами;

– об ограничении круга лиц, которым разрешено приобретать участки надельной земли, принадлежащие отдельным крестьянам;

– о запрещении залога надельных земель;

– об отмене второй части статьи 165 «Положения о выкупе».

Относительно первого вопроса разногласий не возникло, о нем Половцов не упомянул. Члены Государственного совета предложили допустить продажу надельной земли сельскими обществами при соблюдении двух условий. Первое: решение о продаже принималось на сельском сходе с большинством не менее двух третей голосов. Второе: решение сельского схода должно было утверждаться губернским или губернским по крестьянским делам присутствием (для участков земли не дороже 500 рублей), кроме того, предполагалось получить разрешение Министерства внутренних дел при согласовании вопроса с министрами финансов, земледелия и государственных имуществ (для более дорогих участков).

Второй вопрос вызвал серьезные прения в Совете, которые красочно описал автор дневника. Представители меньшинства (девятнадцать членов Совета, в том числе Половцов) полагали, что изменять Положение от 19 февраля 1861 г. не было необходимости, то есть крестьяне должны сами решать, кому продавать землю. Запрещение продавать участки лицам, не принадлежавшим к одному и тому же обществу, ограничивало крестьянскую свободу. Кроме того, по мнению меньшинства, данная мера должна была вызвать понижение спроса на наделы, тогда как предложение оставалось бы неизменным, что вызвало бы ухудшение положения крестьянства. Обезземеливание сельского населения могло стать явлением общим, так как многие продавали участки для приобретения земли в других районах, в частности, на окраинах государства, что способствовало бы заселению отдаленных областей Российской империи. К тому же крестьянство начало бы более активно переориентироваться на другие занятия (в частности, на ремесла и промыслы). В любом случае ограничение свободы распоряжения землей не могло предотвратить обезземеливание крестьянства (оно неизбежно из-за роста населения).

По мнению большинства (тридцать членов Совета, в том числе председатель Государственного совета великий князь Михаил Николаевич), данное мероприятие не составляло нарушения установленного в 1861 г., напротив, ограничение продажи земли должно было бы способствовать сохранению земли в руках крестьянства, что отвечало бы замыслам составителей Положения. В России представление о земле как о товаре преждевременно, поскольку малообразованное неопытное крестьянское население не было готово к ведению рыночных отношений и могло легко стать жертвой людей, быстрее адаптировавшихся к новым реалиям.

Главный вред, по мнению большинства, – это скупка земли лицами, не принадлежавшими к сельскому населению, так как их цели не совпадали с нуждами обществ. Поэтому следовало запретить приобретение наделов лицами некрестьянского сословия. В то же время ограничение возможных покупателей представителями одного и того же общества нежелательно. Наиболее целесообразным считалось предоставить право покупки земли лицам крестьянского сословия, принадлежавшим к какому-нибудь сельскому обществу, либо потенциальным покупателям, приписавшимся к тому обществу, в котором они планировали приобрести участок. Против последнего особенно горячо выступал Половцов, как видно из его речи, которая приведена в тексте дневника ниже. Он считал, что разрешение покупать землю лицам, которые приписывались к обществам, было бы равнозначно запрещению дворянству и потомственным гражданам приобретать крестьянские наделы. Половцов как защитник интересов землевладельческого дворянства старался этого не допустить.

Третий вопрос также стал причиной разногласий. Тринадцать членов Совета высказались за то, чтобы залог наделов со стороны сельских обществ допускался не иначе, как с разрешения местного губернского присутствия или губернского по крестьянским делам присутствия. Председатель и тридцать шесть членов Совета выступили за запрещение отдавать надельные земли в залог на основании того, что результатом подобных сделок повсеместно становилась бы принудительная продажа участка, так как крестьянин оказывался бы не в состоянии выплатить залоговые обязательства. Таким образом, опять же возникала опасность массового обезземеливания сельского населения, которое следовало предотвратить.

По вопросу об отмене второй части 165 статьи члены Совета также не пришли к единогласному решению. Меньшинство в составе двадцати одного члена выступило за сохранение этого пункта. Они доказывали, что установленное этой статьей право досрочного выкупа надельных участков из общинного владения представлялось весьма существенным для крестьян преимуществом, утрата которого была бы для них едва ли не более заметной, чем лишение возможности отчуждать участки и закладывать их. Выкуп этот, по мнению меньшинства, представлял единственный способ освободиться от зависимости общества для более трудолюбивых и деятельных крестьян и способствовал бы улучшению ситуации в деревне.

Председатель и двадцать семь членов считали, что представляемое 165 статьей право отдельным домохозяевам выкупать досрочно участки надельной общественной земли без согласия общества противоречило основным началам крестьянского землепользования. Поэтому они предлагали изменить вторую половину статьи 165 таким образом, чтобы производство досрочных выкупов было поставлено в зависимость от согласия общества. Кроме того, последнему следовало предоставить право определять и размер выкупаемого участка, и его стоимость.

Против этого положения, как видно далее по тексту, решительно выступил Половцов. В частности, он обратил внимание на то, что в проекте не говорилось, в какой форме должно выражаться согласие общества. Как опытный юрист Половцов критиковал не только содержание проекта, но и его изложение. Он заострял внимание на недоработках проекта, чтобы не допустить его утверждения, призывая возложить рассмотрение большинства вопросов на комиссию, которая должна была заниматься усовершенствованием и дополнением Положения 1861 г. Но министр внутренних дел, как отметил автор дневника, «имея в кармане высочайшее утверждение своего мнения», даже не счел своим долгом отвечать на пламенную речь Половцова. Старания оратора были напрасны: 14 декабря 1893 г. Александр III утвердил мнение большинства Государственного совета. Подробнее см.: Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1893–1894 гг. С. 27–38.

Вернуться

303

Система землевладения в казачьих областях определялась Положением от 21 апреля 1869 г. о поземельном устройстве в казачьих войсках. Положение закрепляло общинное владение станичными (юртовыми) землями, из которых производилось наделение казаков «паем» в 30 десятин на казака (на практике наделы составляли в среднем от 9 до 23 десятин). Остальные земли составляли войсковой запас, предназначавшийся главным образом для пополнения станичных участков по мере роста казачьего населения. Казачьи офицеры и чиновники наделялись землями в полную собственность взамен пенсий; размер их наделов в различных войсках отличался, а в каждом войске был разным для генералов, штаб-офицеров и обер-офицеров.

Вернуться

304

Половцов обращался к великому князю Михаилу Николаевичу.

Вернуться

305

Государственный совет пришел к единогласному мнению о том, что Положение о крестьянах 1861 г. должно быть пересмотрено (Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1893–1894 гг. С. 38). Эту миссию решили возложить на особую комиссию. Постановление Совета так и не было исполнено, поскольку, как утверждал Половцов, министр внутренних дел Дурново убедил Александра III, что «никакой комиссии не надо» и что «все необходимое будет сделано самим министром внутренних дел» (Подробнее см.: дневник Половцова за 6 августа 1898 г.). Тем не менее Министерство внутренних дел не занималось этим вопросом. По мнению М.С. Симоновой, внимание императора на неустроенность крестьянского положения обратил в 1900 г. во всеподданнейшем отчете генерал-губернатор М. И. Драгомиров. В январе того же года его доклад был заслушан в Комитете министров (Симонова. С. 10). Он предлагал срочно пересмотреть законы, определявшие личные и имущественные права крестьян и строй их общественного управления. Эти предложения были одобрены (См.:Памяти В. К. Плеве. СПб., 1904. С. 12–13). Последовал запрос Николая II Министерству внутренних дел о состоянии работы по пересмотру крестьянского законодательства. 14 февраля 1901 г. министр внутренних дел Д. С. Сипягин представил императору доклад, в котором содержалась история разработки вопроса с 1893 г. Оказалось, что Министерство внутренних дел сумело провести только сбор документов по данной проблеме. В итоге 22 января 1902 г. было учреждено Совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности под председательством министра финансов Витте из министров земледелия и государственных имуществ, внутренних дел и других лиц по назначению императора (Симонова. С. 15).

Вернуться

306

Имеется в виду записка Н. X. Бунге, упомянутая выше.

Вернуться

307

В данном случае в качестве «первого» Половцов рассматривает вопрос о сокращении площади крестьянской земли.

Вернуться

308

Такой же аргумент автор дневника привел в письме к Николаю II, сопровождающем биографии для словаря Половцова. См. запись от 20 июля 1901 г.

Вернуться

309

В итоге 14 декабря 1893 г. был принят закон «О некоторых мерах к предупреждению отчуждения крестьянских земель». В соответствии с этим законом продажа надельных крестьянских земель целыми обществами допускалась только с согласия не менее двух третей домохозяев. Кроме того, сделка должна была утверждаться губернским или губернским по крестьянским делам присутствием. В том случае, если цена участка превышала пятьдесят рублей, то разрешение следовало получить от министра внутренних дел и министра финансов, а если земля приобреталась для горнопромышленных целей – и министра государственных имуществ. Взамен статьи 165 было постановлено, что до уплаты выкупной ссуды выдел отдельных домохозяев и досрочный выкуп ими участков допускался не иначе, как с согласия общества и на условиях, указанных в приговоре соответствующего схода. Крестьянским обществам и отдельным домохозяевам запрещался залог принадлежавшей им надельной земли частным лицам и учреждениям, хотя бы выкупная ссуда по этим землям была погашена. Участки надельной земли, приобретенные отдельными домохозяевами или состоявшие в подворно-наследственном их пользовании, могли быть отчуждаемы посредством дарения, добровольной или принудительной продажи только лицам, приписанным или приписавшимся к сельским обществам. См.: ПСЗ. Собр. III. Т. СПб., 1897. № 10151.

Вернуться

310

О. Бисмарк занимал пост германского канцлера почти двадцать лет; все это время он играл ведущую роль в правительстве. Ситуация изменилась вскоре после вступления на престол императора Вильгельма II в 1888 г. Конфликт между двумя лидерами привел к отставке канцлера в марте 1890 г. (Оба участника событий рассказали об этом в своих мемуарах. См.: Бисмарк О. Мысли и воспоминания. Т. 3. М., 1941. С. 69–87; Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878–1918. М., 1923. С. 17–19). Тем не менее до самой смерти Бисмарк оставался важной политической фигурой, и, несмотря на то, что находился в отставке, имел определенное влияние. Он регулярно выступал в прессе, критикуя правительство и его мероприятия. Вследствие этого Вильгельм неоднократно грозился отправить бывшего канцлера в тюрьму, но вскоре был вынужден признать, что конфликт с создателем Германской империи негативно сказывался на репутации монарха. Поэтому когда в январе 1894 г. Бисмарк серьезно заболел, император отправил ему письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления. Бисмарк, удовлетворенный тем, что Вильгельм сделал первый шаг для урегулирования отношений, в ответном письме выразил желание приехать в Берлин, чтобы лично поблагодарить императора. 13 января Бисмарк торжественно прибыл в столицу Германской империи, где его встречали толпы народа. Эта встреча символизировала примирение между отставным канцлером и императором, что и дало повод Половцову назвать ее «мировой сделкой». Три недели спустя Вильгельм нанес Бисмарку ответный визит в его имение в Фридрихсруэ. Подробнее см.: Lamar Cecil. Prince and Emperor, 1859–1900. Wilhelm II. London, 1989. P. 218–223.

Вернуться

311

Речь идет о переговорах в ходе тарифной войны между Россией и Германией в 1893–1894 гг. См. ниже.

Вернуться

312

Кирасиры – род тяжелой кавалерии; снаряжались кирасой (вид защитного снаряжения, предназначавшийся для предохранения груди и спины воина от холодного и огнестрельного оружия) и каской, имели на вооружении палаш (прямая и длинная тяжелая сабля в широким лезвием), карабин (укороченное и облегченное ружье) и пистолет.

Вернуться

313

Таможенная война 1893–1894 гг. – экономический, требуется определение конфликт между Россией и Германией, сопровождавшийся резкими повышениями таможенных пошлин друг для друга. В июне 1891 г. в России был утвержден протекционистский таможенный тариф. Германия, стремясь закрепить свое влияние в важнейших отраслях российской промышленности, пыталась добиться отмены этого тарифа. Российское правительство предложило организовать конференцию для обсуждения спорных вопросов и поиска компромиссов. Немецкая сторона отказалась. Тогда 20 июля 1893 г. Россия ввела закон о двойном таможенном тарифе, что фактически стало объявлением торговой войны. Согласно тарифу, товары из стран, отказавших России в предоставлении льготных условий для ввоза или транзита российских товаров, облагались пошлинами на 15–20 процентов превышавшими обычные ставки. В ответ пошлины для русского ввоза в Германии возросли на 50 процентов. Россия, в свою очередь, увеличила таможенное обложение германских товаров еще на 100 процентов. После нескольких месяцев изнурительной таможенной войны Россия и Германия пришли в начале 1894 г. к соглашению и 29 января подписали торговый договор сроком на 10 лет. Приложенный к этому договору «конвенционный тариф» 1894 г. частично смягчил систему протекционизма. Пошлины были понижены на 10–33 процентов. Подробнее см.: Иванов К. Е. Русско – германская таможенная война 1893–1894 г.: причины экономической конфронтации // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. История. Вып. 3. СПб., 2005. С. 48–51. Также о таможенной войне писал в мемуарах Витте: Витте. Т. Г Кн. 1. С. 343–350.

Вернуться

314

Речь идет о сыновьях Половцова – Александре и Петре.

Вернуться

315

Подробнее см. запись от 22 ноября 1893 г.

Вернуться

316

Так в XIX в. называли грипп.

Вернуться

317

В 1844–1845 гг. у императора Николай I ухудшилось здоровье: у него болели и опухали ноги, поэтому он поехал лечиться в Палермо. Александр Николаевич (будущий император Александр II) начал постоянно замещать отца во время его отъездов с 1842 г. (Выскочков Л. В. Император Николай I: Человек и государь. СПб., 2001. С. 688).

Вернуться

318

В то время Александру II было уже 26 лет.

Вернуться

319

Полное Собрание Законов Российской империи – наиболее полный сборник законодательных актов Российской империи, расположенных в хронологическом порядке. Первое издание Полного собрания законов было осуществлено в 1826–1830 гг. под руководством М.М. Сперанского. В него вошли законы за период с 1649 г. по 12 декабря 1825 г. (от Соборного уложения царя Алексея Михайловича до конца царствования Александра I) в 45 томах. Второе издание выпускалось ежегодно в 1830–1884 гг., оно содержит более 60 тысяч законодательных актов с 12 декабря 1825 г. по 28 февраля 1881 г. (55 томов). Третье издание выходило ежегодно до 1916 г. В него вошло более 40 тысяч законодательных актов, изданных с 1 марта 1881 г. до конца 1913 г. (33 тома).

Вернуться

320

Действительно, такая формулировка встречается в законах осени 1844 г. Например, 10 сентября 1844 г. в конце указа «О назначении жалованья двум адъютантам начальника штаба войска Донского» имеется следующая фраза: «Его Императорское Высочество наследник цесаревич с соизволения Государя императора таковое положение Военного совета 10-го в день сего сентября соизволил утвердить» (ПСЗ. Собрание 2. Т. XIX. Отд. 1. 1844. С. 555. № 28210). Эта формулировка периодически встречается вплоть до 27 октября 1844 г. (С. 55 -557,561,565,570, 596, 603, 649, 667, 899).

Вернуться

321

Имеется в виду Павел I.

Вернуться

322

Имеется в виду орден святого Владимира – один из высших орденов Российской империи (по иерархии орденов считался вторым по значению после ордена святого апостола Андрея Первозванного), имел четыре степени и мог жаловаться за военные отличия и за гражданские заслуги. Знак ордена – золотой крест, покрытый красной эмалью, лента – красно-черная, звезда – восьмиугольная с серебряными и золотыми лучами. Кавалеры ордена получали потомственное дворянство.

Вернуться

323

Орден святого апостола Андрея Первозванного – высшая награда Российской империи. На знаке ордена изображался распятый на голубом кресте святой Андрей Первозванный на фоне золотого двуглавого орла, лента – голубого цвета, звезда – серебряная восьмилучевая.

Вернуться

324

Половцов сам активно добивался назначения Н. В. Шидловского на должность государственного секретаря. См.: Половцов. Т. II. С. 473, 476, 489.

Вернуться

325

Тем не менее дело было «убито» не окончательно. В общей сложности оно рассматривалось Государственным советом с 25 октября 1893 по 23 мая 1894 г. (см.: Опись дел архива Государственного совета. Т. II. Дела Государственного совета с 1889 по 1894 гг. Пг., 1914. С. 341. № 478). Дело было пересмотрено, и Совет поддержал мнение Делянова, считая «целесообразным оказать содействие <…> ученым в деле изучения археологических богатств Востока» (Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1893–1894 гг. СПб., 1894. С. 20). Александр III утвердил устав и штат института. 26 февраля 1895 г. в Константинополе состоялось торжественное открытие Русского археологического института.

Вернуться

326

Речь идет об Императорской академии художеств.

Вернуться

327

Имеется в виду И. И. Толстой.

Вернуться

328

Половцов был почетным членом Императорской академии художеств с 1869 г.

Вернуться

329

В оригинале указано 25 января, но, очевидно, что это ошибка, так как средой в 1894 году было 26 января.

Вернуться

330

Беспардонная мадам (фр.).

Вернуться

331

Беспардонный месье (фр.).

Вернуться

332

1 апреля 1893 г. скончался сын И. И. Воронцова-Дашкова Роман.

Вернуться

333

Речь идет о Музее прикладного искусства при Центральном училище технического рисования барона Штиглица.

Вернуться

334

Любостяжание – алчность к деньгам, корыстолюбие.

Вернуться

335

Имеется в виду Варшавское губернское жандармское управление Отдельного корпуса жандармов – политической полиции Российской империи.

Вернуться

336

Речь идет о русско-германском торговом договоре, подписанном 29 января 1894 г. и завершившем таможенную войну 1893–1894 гг. Текст договора см.: Таможенное дело в России, X – начало XX в. СПб., 1995. Т. 3. С. 420–435.

Вернуться

337

Имеется в виду «конвенционный тариф» 1894 г. (подробнее см. комментарий 4).

Вернуться

338

Круг (фр.).

Вернуться

339

Речь идет о подписании договора о торговле и мореплавании между Россией и Германией (29 января 1894 г.), завершившем таможенную войну 1893–1894 гг. Договор был полностью одобрен Государственным советом. Отмечалось, что он «должен принести немалую пользу торговле и промышленности обеих стран» и российскому земледелию, а также, что «общая экономия уступок, произведенных по ввозному и вывозному тарифам, не только определяет взаимные торговые отношения стран на началах финансовой справедливости, но, несомненно, представляет выгоды отечественной промышленности» (подробнее см.: Всеподданнейший отчет председателя Государственного совета за сессию 1893–1894 гг. СПб., 1894. С. 42–43).

Вернуться

340

Флуктуация – колебания обменного курса.

Вернуться

341

Так в тексте.

Вернуться

342

Речь идет об Императорском Русском техническом обществе.

Вернуться

343

Так в оригинале.

Вернуться

344

Имеется в виду Эвиан-ле-Бен.

Вернуться

345

Так в тексте дневника, автор имеет в виду г. Глазго.

Вернуться

346

Экс-ле-Бен (фр.).

Вернуться

347

Имеется в виду промышленная выставка в Лионе (Франция) 1894 г. На ее открытии 24 июня 1894 г. был убит французский президент С. Карно.

Вернуться

348

Albuminurie (альбуминурия) – наличие белка в моче.

Вернуться

349

Опера Комик, Театр комической оперы (фр.).

Вернуться

350

Кончина приближается, вопрос нескольких часов (фр.).

Вернуться

351

Отель «Континенталь» (фр.).

Вернуться

352

Улица Камбон (фр.).

Вернуться

353

Жокей-клуб, Жокейский клуб (фр.).

Вернуться

354

Герцог Форте, Фредерн, О’Коннор (фр.).

Вернуться

355

Своего друга Ника (фр.).

Вернуться

356

Во время правления Александра III (1881–1894 гг.) Российская империя не участвовала ни в одном вооруженном конфликте.

Вернуться

357

Так в оригинале.

Вернуться

358

Современники обвиняли М. Д. Скобелева в чрезмерном честолюбии.

Вернуться

359

Лейб-гвардии Преображенский Его Величества полк – старейший и один из наиболее элитных полков гвардии Российской империи. Сформирован Петром I в 1691 г. из потешных села Преображенского, от которого и получил свое наименование. Полк принимал участие в Азовских походах 1695–1696 гг., в Северной войне 1700–1721 гг., в Прутском походе 1711 г., в Персидском походе 1722–1723 гг., русско-турецкой войне 1735–1739 гг., в Отечественной войне 1812 г. и др.

Вернуться

360

Под общим руководством А. А. Половцова как председателя Императорского Русского исторического общества издавался Русский биографический словарь. Всего было подготовлено 25 томов (выходили с 1896 по 1918 гг.), при жизни Половцова вышли 22 тома.

Вернуться

361

Сибирская корона – одна из корон русских монархов, выполненная в виде шапки из золотой парчи (конец XVII в.).

Вернуться

362

Регалии – знаки императорской власти. В России: корона, скипетр, держава, государственный меч, государственное знамя, большая государственная печать и государственный щит.

Вернуться

363

Скипетр – символ власти. В состав атрибутов русской царской власти вошел в 1584 г. при венчании на царство Федора Иоанновича.

Вернуться

364

Большая императорская корона Российской империи – главный символ власти российских монархов; имперская регалия с 1762 до 1917 г. Императорская корона изготовлена придворным ювелиром Г.-Ф. Экартом и бриллиантовых дел мастером И. Позье для коронации императрицы Екатерины Второй в 1762 г.

Вернуться

365

Государственный меч – одна из регалий российских монархов. Впервые был использован при коронации Елизаветы Петровны.

Вернуться

366

Богданович, напротив, записала 28 октября, что «тело царя уже начало разлагаться» поскольку «бальзамирование сделано поздно» (Богданович. С. 195).

Вернуться

367

Половцов передал речь императору весьма близко к тексту: «Волей Всевышнего тяжкое горе обрушилось на всех нас: безвременно скончался дорогой родитель мой, император Александр III. Покойный Государь не успел перед смертью передать мне свою волю о выражении благодарности членам Государственного совета за их верную ему службу. Но, зная, как незабвенный мой родитель был всегда доволен трудами Государственного совета, я смело могу взять на себя право благодарить вас от имени почившего. Да поможет мне Бог нести тяжесть государственного служения, преждевременно на меня возложенного. Надеюсь, господа, на ваше полное содействие». См.: Полное собрание речей императора Николая II. 1894–1906. СПб., 1906. С. 5.

Вернуться

368

Имеется в виду собор святых первоверховных апостолов Петра и Павла.

Вернуться

369

Речь идет о манифесте от 21 октября 1894 г. «О восприятии ее великогерцогским высочеством, принцессой Алисой Гессенской, православной веры». См.: ПСЗ. Т. XIV. СПб., 1898. С. 626–627. № 11015.

Вернуться

370

Здесь говорится о манифесте от 20 октября 1894 г. «О восшествии его императорского величества, Государя императора Николая Александровича на Прародительский Престол Российской империи и нераздельных с ней Царства Польского и Великого княжества Финляндского». См.: ПСЗ. Т. 14. СПб., 1898. С. 625. № 11014. В. С. Кривенко писал в воспоминаниях, что этот манифест «поручили написать храброму князю» Л. Д. Вяземскому (Кривенко. С. 226).

Вернуться

371

Речь идет о германском императоре Вильгельме II.

Вернуться

372

В письме Николаю II от 8 ноября 1894 г. Вильгельм II действительно выразил дружеские чувства по отношению к русскому императору: «<…> Что касается меня, то во мне ты встретишь всегда неизменную дружбу и любовь к тебе. Мы оба прекрасно знаем, каковы наши политические взгляды <…> я могу только повторить, что питаю к тебе безусловное доверие и что буду постоянно поддерживать старинные дружеские отношения с твоим домом <…>». Относительно своего приезда на похороны Вильгельм отметил: «<…> Я бы лично приехал помолиться с вами на похоронах, но у меня дома столько дела по управлению, что это совершенно невозможно <…>» См. Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894–1914. М.-Пг., 1923. С. 3. Немного ранее, 17 октября, Вильгельм сообщал в телеграмме немецкому послу в России Б. Вердеру: «<…> В связи с происшедшей здесь (в Германии. – О.Г.) сменой министерства я отказался от намерения присутствовать на погребении Его Величества царя в случае его возможной смерти». По сообщению Ламздорфа, еще до получения телеграммы Вердер высказывался против приезда немецкого императора в Россию, «опасаясь, что его монарх, никогда не знающий меры, сумеет все испортить с самого же начала нового царствования» (Ламздорф. С. 77).

Вернуться

373

Я должен остаться здесь для того, чтобы задушить социализм (фр.).

Вернуться

374

Так в оригинале (Половцов противоречит собственной записи от 1 ноября).

Вернуться

375

Имеется в виду Альберт Эдуард, принц Уэльский (впоследствии Эдуард VII).

Вернуться

376

Имеется в виду 27-й драгунский Киевский Его Королевского Высочества Принца Валлийского полк (это название носил с октября 1894 г. по 1901 г.); ведет свою историю с 1668 года, когда он был сформирован как Киевский казачий полк, драгунский – с 1882 г.

Вернуться

377

Имеется в виду Академия Генерального штаба.

Вернуться

378

Это письмо Половцов приводит ниже, (письмо Победоносцеву от 31 декабря 1881 г.).

Вернуться

379

Имеется в виду Комитет по сооружению Сибирской железной дороги.

Вернуться

380

«А мне, – воскликнула Мария Федоровна, – было еще тяжелей» (фр.).

Вернуться

381

Будущая императрица Мария Федоровна была невестой старшего сына императора Александра II Николая Александровича.

Вернуться

382

Здесь говорится о великой княжне Ольге Константиновне.

Вернуться

383

Речь идет о протоиерее Иоанне Кронштадтском.

Вернуться

384

Имение великого князя Дмитрия Константиновича находилось под Полтавой; там он занимался разведением лошадей.

Вернуться

385

«Ваша телеграмма нас очень расстроила» (фр.).

Вернуться

386

«Боже, Царя храни!» – официальный гимн Российской империи с 1833 г.

Вернуться

387

В оригинале указано 15 ноября, но, очевидно, что это ошибка, поскольку предыдущий день, вторник, датирован этим числом.

Вернуться

388

«Извините, Государь, что я воспользовался этим моментом, чтобы сказать, что члены депутации уполномочили меня сообщить Вам, что они решили основать в Рувеме [?] с настоящего момента комнату в детском лазарете как в Варшаве (?)». «Благодарите их, – отвечал Государь, – за такую заботу» (фр.).

Вернуться

389

Великий князь: «Он поймет, что я ничего не домогаюсь». Я: «Конечно, тем более, что Вы лишены честолюбия не только по своему происхождению, но и по темпераменту» (фр.).

Вернуться

390

Так в тексте.

Вернуться

391

Так, именно таким образом (лат).

Вернуться