Наталья Сатошкина
Ловец заблудших душ

Хвостом плеснула рыба,

Иль камень кто-то бросил,

Иль мысли плещутся волной,

Иль облака роняют облик – отраженьем?

Рябь – на реке.

Найра

© Наталья Самошкина, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Глава первая

Его видения были смутны и раздражающе-податливы. Он в очередной раз брёл среди тумана, который выталкивал из себя двери, словно подобранные любителем розыгрышей в лавке старьёвщика или на свалке, куда свозят обшарпанные, заляпанные краской или обшитые дешёвым дерматином останки человеческих судеб. Едва его пальцы прикасались к дверной ручке, чтобы опередить неуловимое время, как мираж таял, чтобы заманчиво вспыхнуть на расстоянии затаённой мысли. Это повторялось уже несколько лет, воздвигая стену между привычной реальностью и желанием разобраться в себе. Алекс был твёрдо уверен, что случайно попал на Землю, вернее, выпал ненароком из своего мира и наглотался при рождении чужой воды, отбившей память, но не истребившей голос крови, взывающий из глубин подсознания.

Он вынырнул из очередного блуждающего хаоса и уставился на стол, где дремал кот и отмокал в чае разбухший ломтик лимона. В дверь стучали, назойливо вторгаясь в пространство, называемое неприкосновенным. Алекс неспешно натянул джинсы и босиком пошлёпал к входу. Мельком взглянул на себя в зеркало, скривил опухшему отражению страшную рожу, взъерошил русые с едва заметной сединой волосы и повернул ключ в замке.

– Войди же во Врата рая! – шутовски возгласил он, отвесив земной поклон.

– Вот ещё выдумал! – недовольно буркнула пожилая женщина, развязывая на шее пёстрый шарф. – С каких же пор твоя берлога стала прибежищем для святых и прощённых?

– А с тех пор, как я перестал искать своё место среди ловкачей, раздающих индульгенции направо и налево, наискосок и по диагонали, по средам и воскресеньям, – бросил Алекс и турнул кота со столешницы.

– Всё бы тебе языком молоть, – ответила мать, отбирая пробу среди залежей пыли, подобно эксперту из криминального отдела. – У тебя тут что, песчаная буря прошлась, ежели из этих барханов получилась марсианская пустыня? Или целый месяц кукуешь один, без очередной забегающей или налетающей пассии? Обычно твои «жёны на полгода» дружно поддерживают порядок. А нынче дом смахивает на предбанник ада, где грешники дожидаются распределения и смачно грызут семечки, швыряя шелуху мимо урны, чтобы злорадно хихикать за спиной у чёрта-уборщика.

«Женщины!» – подумал Алекс, задёргивая штору на окне, чтобы не слышать, как будет причитать мать над мощами очередного бесславно погибшего мученика – фикуса, засушенного до такой степени, что требовался палеонтолог, способный определить с точностью эру зарождения экспоната, приближающегося к возрасту динозавров.

«Женщины! – опять всплыла мысль. – Такие разные на вид и такие одинаковые по сути. Сколько их перебывало в моём доме! Пухленьких, словно не расставшихся с детством; тонких, как хлыст; любительниц поджарых псов или разъевшихся кошек; последовательниц здорового питания, йоги или очередного гуру; домохозяек, определяющих по запаху чистоту тюля и срок годности абрикосового йогурта; спортсменок с каменными грудями и накачанной задницей; высоких и от этого обожающих модельную обувь на шпильках; миниатюрных, управляющих с высоты своего величия; состоявшихся в профессии и личной жизни; пропадающих “на корню” от непонимания близких; жгучих брюнеток, соломенных блондинок, рыжих бестий и русых всех оттенков. И все они стремились – рано или поздно – пристроиться рядом со мной, льстя своему вековечному, всосанному с молоком матери, отрепетированному и отлакированному знанию о мужчине: тщеславном, в меру умном, похотливом и абсолютно не разбирающемся в ЖЕНЩИНЕ».

Он усмехнулся. Они играют, чтобы заставить им поверить; манипулируют, чтобы обвинить в этом другого; страдают до слёз и желудочных колик, чтобы увидеть вместо взрослого мужчины прыщавого подростка с кучей комплексов; возлагают цветы на могилу своих надежд и заодно приносят венки к постаменту избранного идола; носятся с чистящим средством, способным отбелить «чёрного кобеля» или унитаз с ржавыми потёками; загораются от страсти и имитируют оргазм, прославляя силу члена, чтобы утвердиться на занятом плацдарме. Они – богини, пьющие коньяк от разочарования; королевы, выпрашивающие хоть толику внимания; русалки, тонущие из-за того, что обрели ноги; анчутки[1] с разноцветными прядями в волосах и стойкими запросами. Они ломают комедию, чтобы выстроить гнездо, и всё равно, кто выведется из отложенных в нём яиц – Гаруда[2] или аллигатор, химера или прирученный оловянный солдатик.

Мать, успевшая сварить кофе в джезве и сотворившая на ходу бутерброды с колбасой, покосилась в его сторону и тихо спросила:

– Опять зеленоглазая?

Да, тысячу раз – да! – едва не крикнул Алекс, но лишь приподнял «домиком» брови и, как за спасательный круг, вцепился в горячую чашку.

Обжёгся, едва не облившись крепким кофе, отхлебнул горечь и пришёл в себя.

– «Зе… ле… но… гла… за… я», – пропелосьунеговнутри, вызывая подёргивания в животе и лёгкие спазмы в сердце.

Женщина из его видений – ускользающая Тень, кошкой гуляющая из одного миража в другой, открывающая двери и пахнущая терпко и непонятно. Она не торговала ужимками, но влекла к себе, словно к амброзии, случайно забытой богами в Междумирье. Её не просто хотелось – желалось сожрать до последней косточки, выпить кровь, подобно вампиру, и при этом стать для неё чем-то большим, нежели самцом с двумя высшими образованиями и способностью притягивать женщин. Алекс надеялся, что однажды она проявится во плоти, зачарованная его Хаосом и «чёрными дырами».

Глава вторая

Она заказала капучино и пирожное с тремя пухлыми вишнями поверх разводов белого и шоколадного крема. Платиновая блондинка, коротко стриженная, с той долей беспорядка в волосах, которая свидетельствует о фантазии мастера и о характере женщины, соединившей элегантность с особым взглядом на происходящее. Кафе на канале Грибоедова было полно, и только за столиком, где устроилась с удобством незнакомка, пустовали два места.

«Странно, – удивился Алекс, решивший выпить глинтвейна по случаю прохладного питерского вечера, норовившего соскользнуть в почти осеннюю стылость. – За другими столиками тесно, как в чреве у арбуза, а возле этой красотки будто граница обустроена. Под электрическим напряжением!»

Он негромко хохотнул, принял стакан с горячим напитком и устремился к блондинке, благословляя всех ангелов и демонов, сидящих в этом кафе, за предоставленный повод уединиться, пребывая среди толпы.

– Разрешите, сударыня?

Его глубокий баритон не завис в воздухе, подобно гигантскому вопросительному знаку, а лёг на ставшее осязаемым пространство картой. То ли визиткой, на которой мелкий шрифт многообещающе делится секретами, а крупный снисходительно помалкивает. То ли банковской, чьи реквизиты намекают на самодостаточность и отсутствие глупого ухарства. То ли королём пик, решившим не использовать крап в делах куртуазных, чтобы не спугнуть червонную даму наглым шулерством. То ли куском пергамента, в который завернули золотого жука, обветренный череп и сундук старика Кидда[3]. То ли бескрайней чёрной пустотой, в которой сталкиваются галактики и разбегаются кометы, умирают планеты и рождаются звёзды, болтают о пустяках боги и важничают бабочки-однодневки.

– Извольте, сударь! – незнакомка легко подхватила игру, словно край длинного платья – шёлкового, цвета тёмного янтаря, заставляющего женское тело жмуриться от удовольствия.

Алекс быстро засунул под стол длинные ноги, стараясь не прижиматься чёрно-белыми кроссовками к туфелькам, которые не стояли чинно и благопристойно, а покачивались на скрещенных в лодыжках стройных ножках. Он решил было начать общую трепотню, которую не раз преподносил под грифом «Только для тебя, любимая» очередной претендентке на роль «полугодовой жены». Но слова застряли у него в горле, запершили крошками зачерствевшего сыра, оползли студнем, в котором, кроме плотного жира, не наблюдается ни лохмотьев говядины, ни кружков варёной моркови, ни аппетитно-прозрачного бульона. На него в упор смотрела женщина из его видений. Глаза, чья зелень менялась ежесекундно, переходя от свежести майского тополиного листа к темноте морских глубин, от переливов полярного сияния к колумбийскому изумруду, были откровенны и насмешливы. Казалось, они говорили: «Ещё один бегун на короткую дистанцию! Воспарит над невежеством мира, стряхнёт пыль странствий с пропеллера и лаковых штиблет, обналичит у финиша-банкомата средства на спасение Сократа от цикуты и устремится к следующему стадиону. Ха!» Она прижала чашку с кофе к губам, медленно сделала глоток и улыбнулась.

– Да вы пейте свой глинтвейн, – сказала певуче, – а то остынет и превратится в жуткий компот, искусанный специями. Чувствуется, что вы обожаете погорячее. Я права?

Алекс же смотрел на алую полоску помады, прижившуюся на краешке белой чашки. Казалось бы, след косметики и ничего больше. Но ему захотелось совпасть своими губами с этим сочным изгибом на кофейной посуде.

– Фелитта, – голос звучал нежно, словно скрипка в руках маэстро. – Можно чуть короче – Литта. Но никаких Фелечек, Фелюсей, Феечек. Моё имя чувствует себя оскорблённым, когда им манипулируют невежи. А как же вас зовут? Погодите! Я угадаю сама! Обычно мне это удаётся.

Она слегка наклонилась вперёд, и её глаза стали опасными, будто за зелёными лианами сельвы притаился чёрный зверь, смыкающий челюсти на горле жертвы молниеносно и бесшумно; зверь, гибкий и пластичный, пожирающий луну и рождающий солнце; зверь, трущийся загривком об индейские тотемы и входящий Духом в сердца шаманов.

– Ага! – прозвенело, словно ударили серебряной ложечкой по краю хрустального фужера. – Вы и попались! Теперь я знаю, кто вы, и смогу распоряжаться вашей жизнью не только по средам и воскресеньям, а… всегда.

Фелитта перевернула его левую руку ладонью вверх и пальчиком написала: «Алекс».

– Я удивлён. Мало того, я ошарашен, озадачен, шарахнут пыльным мешком из-за угла! Даже не из-за того, что моё имя перестало путешествовать инкогнито между стаканом с глинтвейном и блюдцем с пирожным. Вы повторили мои слова, которые я сказал неделю назад своей матери.

Он заглянул ей в глаза, безмятежные, как дымка, обволакивающая ранней весной верхушки берёз:

– Вы – иллюзия, которая мне снится. Сейчас проснусь, и не будет запаха миндаля, громких голосов по соседству и… тебя.

– Зачем же так преувеличивать, Алекс? Иллюзия! Ещё скажите – туманность, слепое пятно, мёртвая зона. Ха!

Она опустила греховные, влекущие глаза вниз, но не от смущения, как подумал Алекс, а лишь для того, чтобы целиком и полностью отдаться чувственному распознаванию и смакованию пирожного. Литта отломила ложечкой небольшой кусочек, полюбовалась на вишенку, втянула аромат и, прикрыв веки, отправила в рот. Замерла, чуть причмокнула губами, разложила сладость на атомы послевкусия и проглотила. Алекс, как заворожённый, смотрел на её горло, по которому метнулся сгусток удовольствия. Ещё кусочек, ещё один шабаш сладострастия, творимый у всех на виду, но понятный только им.

– Я ведьма, – тихо произнесла Фелитта и опустила пальчик в стакан с глинтвейном. – Надо же, совсем остыл. А я предупреждала!

Хлопнула входная дверь, и любительница сластей скрылась за ней. В городе уже горели фонари. В канале плюхала и слегка потрескивала вода. По Невскому бродили кошки, музыканты и влюблённые.

– Встречи назначаются на границе миров, – возбуждённо сказал очередной поклонник эзотерики, терзающий листы «Агни-йоги» у входа в Дом Зингера.

«Я назначаю тебе встречу, зеленоглазая», – подумал Алекс и услышал, как ветер с Невы ответил:

– Приду…

Глава третья

Ночь приволокла в коробке чёртову дюжину серых кошек и вывалила их посреди гостиной. Вопя, они расползлись по углам и затаились там плоскими тенями, чихая от пыли, которую Алекс так и не удосужился вытереть. Два дня, миновавшие после странной встречи в кафе, были затяжными, словно знаменитая питерская непогода, о которой синоптики гордо сообщают: «Переменная облачность. Ожидаются короткие дожди».

– Короткие, знаете ли, – буркнул Алекс, подвесив синий зонт на крюк – тройную башку Цербера, торчащую из балконной стены.

С зонта закапало, и вскоре на полу образовалась лужица, в которой при желании можно было пускать бумажные кораблики, не страшась, что они налетят на рифы или напорются на трезубец Посейдона. Шмякнув швабру в воду, Алекс проворно растёр её по всему балкону, посчитав сие деяние за начало грандиозной уборки.

– На сегодня всё, – он демонстративно встряхнул руками, не разрешая грядущему Орднунгу[4] посягнуть на конституционное право гражданина – дрыхнуть без задних ног.

Сотворив кофе, Алекс плеснул в него грамулю бальзама, привезённого приятелем из Карелии, загрузил музыку и разлёгся на диване, подсунув под локоть рыжую, лохматую подушку. Саксофон всхлипнул, разуверился в смысле жизни, вновь воскрес, чтобы слиться с хриплым голосом старого негра. Они раскачивали сумрак, будто качели, состряпанные из покрышки и верёвки, привязанной к толстой ветке вяза. Мир расплывался, переворачивался, хлопал крыльями и зарывался в землю. Мелодии сменяли друг друга. К саксофону добавились труба и флейта. За окном взвыла сирена скорой, доказывающая почти пустому проспекту значимость каждой секунды. Жёлтым совиным глазом замигал светофор, вообразивший себя Циклопом, повелевающим не козьим стадом, а достоянием Кроноса – временем.

Кошачья тень выросла на стене, вздыбила спину китайским мостиком, напружинила хвост и… вышла под скромный свет ночника женщиной.

– Я хотела было пройти мимо, – мурлыкнула она, сбрасывая на ходу туфли, – но меня окликнул Армстронг, который не мог допустить, чтобы мужчина в одиночестве слушал джаз и поглощал алкоголь, подменяя им хороший секс.

«Опять видение началось», – подумал Алекс и приготовился к тому, что сейчас замелькают ускользающие дрянные двери и судьба, словно турникет, ударит под коленки, заставив почувствовать себя лакеем, не ведающим, что можно ожидать от властного хозяина.

Фелитта, пританцовывая, прошлась по комнате, почесала за ухом дремлющего кота, поменяла местами Эдгара По и Джованни Боккаччо, наклонила влево абстрактную картину и вновь обратила внимание на хозяина.

– Ты что такой кислый, будто тебя приговорили к поеданию винегрета, который запасли тазиком на все новогодние каникулы? Кстати, терпеть не могу эту повальную одинаковую готовку: оливье, винегрет, селёдку под шубой. А также всеобщие радости: роллы, икру, устриц, вонючие сыры и коньяк. К ним же отношу однообразный секс, чулки, пустые разговоры и призывы к спасению.

Её озорные глаза потемнели, когда Алекс наконец-то поверил в реальность происходящего и уселся на диване.

– Потанцуем? – она протянула тонкую, изящную руку.

И не двигалась с места, пока Алекс не оказался рядом с ней. Прижавшись к нему бёдрами, она немного отклонилась назад, чтобы не отрываться взглядом от его лица. Красное облегающее платье, скрывающее её сверху, демонстрировало стройные ноги, обтянутые колготками цвета мокко.

«Костёр, – подумал он. – Нет, пожар, огненный дьявол, рыже-красное безумие, которые она выплёскивает на меня, сжигая своей Силой и заставляя ответно гореть, желая не привычного расслабления и утоления похоти, а взрыва атомной станции, от которого мы станем ничем и всем».

Алекс повернул Литту спиной к себе и расстегнул молнию на платье. Она повела плечами, и платье соскользнуло вниз. Кружевной бюстгальтер, хитроумно закреплённый на четыре ряда петель, Алекс размыкал не спеша, целуя между лопатками, ощущая, как дрожь пробегает по её позвоночнику снизу вверх. Его руки легли на упругие ягодицы, и он, слегка досадуя на помеху, стащил кофейные колготки. Оба уже не могли сдерживаться – за кресло упорхнули её трусики и следом его клетчатая рубаха с джинсами. Опёршись на стену, она прогнулась и застонала, когда Алекс вошёл в неё. Литта не была девственницей, но и не оказалась подобием сибирского тракта, по которому издревле гнали колодников и шалили гулящие, шли рудознатцы и безземельные крестьяне, двигались орды завоевателей и артели строителей новых поселений. Она была тугая и горячая, позволяющая ему стать одержимым, дразнящим своим фаллосом фарисеев и правоверных, задающим ритм неутомимого хвастовства, захлёбывающимся от оргазма и желающим повторения.

Они заснули под тигровым покрывалом, продолжая прижиматься друг к другу обнажёнными телами. Ночь разогнала по чужим домам серые тени, а сама уселась в кресло, чтобы гладить кота, очумевшего от пережитого потрясения.

Утром Фелитты уже не было в квартире, но на столе лежала записка: «Следующая дверь – жёлтая. Ищи!»

Глава четвёртая

Жёлтая дверь, местами обшарпанная до тёмной ржавчины на металле, распахивала своё нутро, зависала над трещинами в паркете и падала обратно, впечатывая свои откровения в незыблемость стены. Видение началось так внезапно, что Алекс едва успел втиснуть машину в узкий прогал между синей «Тойотой» и чёрно-красным монстром – байком, оскалившимся драконьими мордами. Вишнёвая «Рено-Меган», обворожительная Лейя, недовольно фыркнула, когда он не заглушил двигатель, оставив работать на холостых оборотах. Но Алекс, втащенный неведомой Силой в бездну, пляшущую на чужих костях и путающую пороги с предлогами, не заметил намёков своей любимицы и в очередной раз побежал по коридору, проваливаясь в чужие следы на цементе, на дубовых плахах, на гравии, на синей глине, цепляясь за хромоту карлика и корни секвойи, за мёртвый оскал волчьего чучела и красные губы гетеры, за рюмку с рябиновой наливкой и тридцать второй день декабря. Дверь, жёлтая, как хранилище сумасшедших или яичный желток, мелко порубленный для салата с креветками, ощерилась перед ним до самой глотки, готовая пожрать или, наоборот, отрыгнуть ранее проглоченное. Скрежет, и она замкнулась в себе чугунно и самонадеянно. Алекс замер, вспомнив слова Фелитты: «Следующая дверь – жёлтая. Ищи!»

«Что же там? – лихорадочно подумал он. – Чистилище для неврастеников, распевающих мантры, вой луппы[5], подманивающей очередного голодного мужика, или пустыня, рождающая кошмары для "пророков", комья перекати-поле и стихи о вечности? Что?»

Стена выдавливала неподатливость двери, борясь с её гаргульями, прочно разместившими свои хвостатые задницы – Нотр-Дамы и их копии – на углях для мангалов. Ещё немного, ещё… Алекс разглядел железную кровать с тряскими пружинами, полосатый тощий матрас и бородатого старика, сложившего узловатые кулаки на коленях. Байковая рубаха и ветхие кальсоны дополняли этот беспросветный облик – отражение отсутствия в жизни.

– Кто это? – крикнул Алекс и захлебнулся своим вопросом.

– Эй, братан! – кожаный байкер стучал костяшками пальцев по стеклу, озабоченно хмуря брови. – Ты там живой или уже в долину предков топаешь, обожравшись лофофоры?

Алекс с недоумением уставился на бородатую рожу, повязанную банданой.

– Фу, – с облегчением выдохнул он. – Вернулся!

Байкер ухмыльнулся и посоветовал:

– Лучше уж надраться вискаря в хорошей компании, чем гулять по дорогам заблудших душ. Смотри, в следующий раз не ломись туда, где воняет дурной смертью. Ну, будь!

Драконовый байк взревел, будто его тёзку отпустили из разноликой толпы – свиты Хуанди[6], лихо вписался в поток, толкающий Невский проспект к Московскому вокзалу, и исчез. Алекс выбрался из машины и обнаружил, что стоит напротив книжного магазина «Буквоед».

«Зайти, что ли, проветрить мозги от мистической чехарды? Купить любовный романчик для дамочек, поржать вволю и стать нормальным, взъерошенным, тридцатилетним дуралеем, глазеющим на попки, соблазнительно обтянутые тесными юбками? А, где наша не пропадала!»

Но собственные ноги почему-то шустро миновали стеллажи, на которых тесно прижимались друг к другу герои Норы Робертс и Даниэлы Стил, Джоанн Харрис и Элизабет Гилберт, и затормозили у Лабиринта, в котором новообращённые Тесеи превращались в Минотавров, а беспечные Одиссеи бродили сталкерами по мирам, заселённым по самые крыши людьми и нелюдями, торгующими остатками могущества и громадьём бессилия.

Как же, как же, опознал Алекс. «А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало. Что осталось на трубе?» Сплошное «бе, бе, бе, бе». Стругацкие, некогда зачитываемые им до дыр; Прометеи, подсадившие печень в рваных, кухонных разговорах; кулинары, перемоловшие небожителей в кабачковую икру, чтобы намазать на ломоть заварного хлеба и схарчить сие под стопку-другую ледяной водки.

Он снял книгу с полки.

«Град обречённых». Индийцы до сих пор мудрят с реинкарнацией, а вот же она – быстротекущая, как чахотка, твердолобая, как уверенность в справедливости, мелочная, как хорёк, грызущий горло не от голода, а ради практики.

Засунул «Обречённых» обратно, растёр виски, чтобы выгнать из себя грядущего старика, истекающего жёлчью и мочой на матрас чужого успеха, непонятой радости и азартного таланта.

«Сейчас бы и, правда, как советовал байкер, дерябнуть вискаря и отделаться от "жёлтой двери”. Эх, Литта, Литта, всё твои проделки, твои чудесины, твоя чёрная кошка!»

Жгучие ладони закрыли его глаза, но он знал, чья грудь лакомо слилась с его спиной.

– Помогите! Хулиганы зрения лишают! – отчаянным шёпотом выдал Алекс и засмеялся.

Фелитта вспыхнула перед ним алым восточным маком, не до конца раскрытым, росно мокнущим сморщенными лепестками и покалывающим нетерпеливые пальцы шерстинками. Она прислонила к стеллажу два холста на подрамниках и ответила на его невысказанные вопросы:

– Да, я художник. Нет, на заказ морды лица не пишу. Да, творю картины, чтобы они жили, как люди, к которым попадут. Нет, не нуждаюсь в чужих осознаниях. Да, ловлю суть человека и дарю её обратно, но пропитанную магией преображения. Хочешь, создам для тебя Стихию? А, впрочем, пока рано. Ты ещё не все двери открыл, не всего себя нашёл. Не всю затхлую вонь от смерти почуял. А в бутылку с вискарём залезть несложно. Ап – сальто двух шутов – и ты на песке, где рассыпаны опилки и грошики. Выбирай, что тебе нужно на самом деле. И помни, я ангельские крылья не приделываю, чужую ношу на себе не тащу, обетов глупых не даю. Мне это неинтересно!

Литта обхватила его лицо ладонями и впилась в сжатые губы. Острый язычок коснулся его языка, взлетел к нёбу и прижался к шершавостям. Её поцелуй, словно укус королевской кобры, поражал до мозга костей, перекрывал дыхание и уничтожал в нём очередную часть человека, чтобы дать большее – тайну, ради которой ведьмы приходят к избранным.

Глава пятая

Тюльпан, похожий бело-зелёными разводами на полярное сияние, качнулся в руках Фелитты и ткнулся пёстрой бахромой в её губы. Она вдохнула его горьковатый аромат и прошептала:

– Что ночь для кошки?
Женщина в зелёном,
Что гладит воздух
Сомкнутым цветком.
Что ночь для женщины?
Всё девять жизней кошки.
И смотрят в тьму бесстрастную втроём.

Тень ягуара зашевелилась на стене, зацепила выпущенными когтями тень Алекса, растопырившуюся на полу, подтянула её к своему носу, старательно обнюхала и лизнула.

– Ты меня на вкус пробуешь? – ухмыльнулся Алекс. – Или выказываешь благосклонность?

– Всего понемножку, – улыбнулась зеленоглазая ведьма, играя с цветком. – Пока не куснёшь – не узнаешь о цвете крови. Не распробуешь, разве захочешь быть рядом?

Она провела пальцами по подбородку Алекса, заставляя его откинуть голову на спинку дивана. Кадык на его шее напрягся и выпятился сильнее обычного. Литта положила на него ладонь, вызывая в глотке жжение, которое поднялось вверх и ударилось о нёбо, словно о своды средневекового замка.

– Какое странное ощущение, – хрипло проговорил он, – будто во рту всё распирает.

Жжение усилилось, и Алекс схватил свою мучительницу за руку.

– Тише, дружок, тише, – мурлыкнула она. – Я могу с лёгкостью выдрать тебе глотку, но не сделаю этого. Поскольку… поскольку ты ещё не все двери открыл! Прогуляемся?

Алекс с ужасом понял, что тьма рыкающе завладевает его сознанием, чтобы бросить тварью дрожащей на свинцовый пол, похожий на обшивку груза 200.

– Девять жизней! – пропел голос Фелитты. – Столько раз мы с тобой сталкивались в прошлом. Пришло время вспомнить.

– Изгоняешься ты, Велеслав, из дома своего, от любого порога городища, от пира и от тризны, от матери, родившей тебя, и от той, что принесла бы детей тебе. Нет на тебе больше оберегов предков и защиты ратной! Иди прочь, лихоимец, отрешившийся от богов, от их гнева и милости! От этого дня и поныне твоё имя под запретом. Ни одно дитя не получит его, ни одна жёнка не позовёт, ни один воин не признает родным.

Волхв полоснул юношу по правой руке ножом, собрал в миску кровь, смешал с молоком и дал выпить грязной, тощей псице.

– Теперь ты чужой. Никогда не рождался здесь и никогда не упокоишься среди своих.

Ратники вытолкали Велеслава за ограду и закрыли на засовы ворота. До зимы ещё было далеко, но осень уже запирала лужи заморозками по ночам, кричала вещуном-филином и зажигала в торфяниках огни для бесприютных душ.

«Изгой, – подумал Велеслав. – Всё ж таки удалось Палёному Стригору отобрать у меня любимую! Купить не сумел ни меня, ни её, сломать не получилось в честной схватке, так волхва натравил. Раззвонил, будто я супротив богов балакаю, желаю святилище осквернить обрядами мерзкими, которые в ходу у инородцев. А я всего-навсего обмолвился однажды, что богам не нужны наши кумирни, потому как считают они себя Старшими, а не Владыками. Первыми среди равных, мудрыми среди умных, зоркими среди видящих, отважными среди смелых, даровитыми среди умелых, празднующими жизнь среди тех, кто просто жизни радуется. Вот пройдёт ещё множество вёсен, а люди наверняка будут продолжать приносить жертвы да выпрашивать, взваливать на богов своё ярмо да избавляться от инакомыслящих».

Он перевязал ладонь тряпицей, оторванной от низа рубахи, запахнул овчинный полушубок и побрёл к роще, где уже давно вырыл землянку и припас в ней еды на первое время.

«Выжить-то я всяко смогу, – он огладил русую молодую бородку. – Чай, не лаптем шит. Всё умею, благо в роду нашем косоруких никогда не водилось. Да знаю, что задержаться мне здесь надолго не дадут. Я ж для них, как сорина в глазу, правдой своей колю да надоедаю. А посему надо бы лыжи вострить куда подальше: хошь к мирянам, хошь за море, хошь в дебри к зверью».

Разжёг в очажке огонь, закутался в одеяло и стал жевать ломоть ржаного хлеба. Перед глазами встала, будто и впрямь рядом с ним была, Пенежа, та, что стала его первой женщиной, та, что любила его больше отца-матери, та, что обрюхатела от него. Её голос мягко коснулся его памяти:

– А животок-то пока мал! Даже старуха Каплиха не распознала, по всем домам весть не растащила. Вот поженимся под листопад, а дитятко к черёмухову цветению на свет и заявится. Чую, что сынок будет. Огненный пёс мне недаром снится.

Её образ растаял, но желание уйти из родных мест вместе с нею окрепло. Велеслав, зная о способности любимой ощущать тех, кто о ней думает, успокоил сумбур своих мыслей и отправил Пенеже послание – незримое, не писанное на куске бересты, которое не прочтёт никто, кроме внучки обавницы Вилхлы.

Он подстрелил глухаря и зажарил на угольях его тушку; засунул в мешок берёзовый туесок, миску и ложку; припрятал лоскуток с землёй от завалинки – последний дар матери и стал дожидаться ночи.

Ночь выдалась звёздная, яркоглазая. Небесная Лосиха стояла высоко, позволяя Лосёнку сосать густое молоко. Лес подрагивал в темноте густо-зелёной листвой, которая ещё не окрасилась луковой шелухой. В глубине чащобы подвывал бирюк – одинокий волк, ещё не потерявший надежду обрести пару. Молодые рябчики вспорхнули на ветки клёна и затаились до рассвета. В траве шуршала мышь, затаскивающая в норку клочья белого мха. Тявкнула лисица, пересекла полянку длиннохвостой тенью, и снова всё замерло. Обострённый слух охотника уловил лёгкие шаги, шорох ткани и нежный перезвон колокольчиков. Велеслав помнил, что Пенежа никогда не снимает предсмертный дар своей бабки – пять серебряных колокольчиков, доставшихся той от восточного купца. Невеста как-то обмолвилась, что Вилхла уберегла иноземца от татей, а тот оставил ей на память амулет со своей родины.

– Как ты, сердце моё? – приглушённо сказала Пенежа, прижавшись головой к плечу Велеслава.

Тот отметил в мыслях, что она не назвала его, как прежде, суженым.

– А что я? – ответил. – Живу-хлеб жую.

– Что решил?

– От тебя зависит, – буркнул он, заметив, что она отстраняется. – Со мной пойдёшь, так можно к мирянам в Колочьем бору пристроиться. Они хоть и не изгои, да сами верви давно оборвали, чтобы жить по своему разумению. А ежели здесь останешься, женой Палёного, то я лучше на Руян или подальше отправлюсь. Варяги у себя молодых да сильных привечают. Стану по морю на лодье ходить, прибрежных дураков грабить.

Пенежа всмотрелась в его лицо, усмехнулась и выдала:

– А ступай к бродягам морским! Тут тебе делать нечего.

Она зажмурилась:

– Пока нечего. Живи так, как сложится, только опасайся брать в руки красный яхонт; брать в жёны черноглазую; да брать клятву у того, кого спас. А как минет срок в тринадцать вёсен, вернёшься ко мне.

Велеслав угрюмо насупился:

– Вот ещё! За каким лешим мне вертаться к чужой жёнке, поистасканной да старой? Неужто себе бабу не найду – гладкую, молодую, ласковую?

– Будут у тебя бабы, а жены и семьи не обретёшь, – улыбнулась Пенежа. – Почто нам словами кидаться, как репьём? Найдёшь меня САМ.

Она поклонилась ему до земли и пошла в темноту легко и почти неслышно.

Тринадцать лет. От проклятой осени – на службу к варягам. Драккары, пьющие морскую воду и кровь полоняников[7]. Меч, доставшийся в наследство от ярла[8] Хартига, принявшего Велеслава в сыновья. Так изгой-славянин, выброшенный в юности из-за высокого тына, окончательно потерял своё имя, став Яаарвиком по прозванию Молчун. На исходе тринадцатого года, когда товарищи предлагали в очередной раз навестить саамов, он внезапно забеспокоился, перестал спать и заметался по дому, словно зверь, почуявший запах течки.

– Пора! – билось в его висках. – Не то опоздаешь.

Драккары доставили его к балтийским славянам, оттуда он конно добрался до мест, которые перестали быть родными. Многое изменилось. Городище разрослось. Во главе старейшин стоял Стригор-Калита. Приезжего никто не опознал. Да и как узнаешь в рослом, осанистом и богатом чужаке юнца, у которого не было ничего, кроме овчинного полушубка! Шрам от меча пересекал его левую бровь, кривил щёку и задирал вверх уголок рта, создавая впечатление, что человек глумится над окружающими. Миновал день, и ввечеру он столкнулся на улице с женщиной, немного раздобревшей телесами, раздобывшей у времени прядь седых волос и морщинки возле глаз. Но лёгкость движений и сопутствующий звон колокольчиков подсказали Яаарвику истину.

– Пе-не-жа, – с характерным скандинавским акцентом прошептал он.

– Вот ты и вернулся, моё сердце, – отозвалась бывшая его невеста, нынешняя жена главы старейшин, мать Изяслава-Лиса. – Не время нам зубоскалить да вспоминать былое. Этой ночью приведи трёх коней к той рощице, где мы встретились в последний раз.

– Трёх? – удивился варяг.

– Для трёх седалищ одного коня будет маловато. Сын, твой сын, должен уехать, а не то волхвы да старейшины принесут его этой зимой в жертву Морене, чтобы защитить остальных от чёрной болезни. Калите он так и не стал родным, хотя других детей я ему не дала.

Она отвернулась, и тогда Велеслав обхватил её за плечи и прижал к себе, закрыв солидной бородой белую прядь в волосах женщины.

– Я буду ждать.

Когда луна расплылась в небесах комком коровьего масла, возле обвалившейся землянки топтались кони с поклажей и маялся от неизвестности человек. Вдали ударило било, загудело, созывая и поднимая тревогу. Велеслав бросился на шум и столкнулся с Пенежей, за которой следовал русоволосый отрок.

– Бегите, – крикнула женщина, подталкивая сына к настоящему отцу. – Беги…

Стрела вылетела из темноты и вонзилась ей под левую лопатку. Пенежа зашаталась, колени её подогнулись, и она упала.

– Сердце моё, – прошептала она, сдёргивая с шеи бусы с колокольчиками. – Сохрани.

Её глаза остановились.

– Потом будем горевать! – крикнул владелец драккара «Яростный», выхватил амулет Вилхлы, подсадил сына в седло, вскочил сам, и они – вдвоём – навсегда оставили русскую землю.

Прошло ещё двенадцать лет. Яаарвик остепенился, женил сына на белокосой Нильте из рода своего побратима Рыжего Фарольга, выстроил ещё пять драккаров, которые увеличивали его богатство и разоряли хитроумных кельтов. Настала очередная осень, залившая дождями, как слезами троллихи, ельники и огромные валуны, заросшие лишайниками. Ярл велел приготовить жареную рыбу, до которой был большой охотник. Черноглазая рабыня поставила перед ним тарель и грохнула здоровенной кружкой с пивом.

– Фуф, костлявая! – сморщил Яаарвик перебитый нос. – Да ладно уж, помусолю!

И он отправил кусок рыбьего тулова в рот.

– Отец! – вбежал в комнату Ингун, бывший Изяслав. – Жена родила девочку.

– Назови её, – улыбнулся ярл, – Пенежей.

Рыбья кость вонзилась ему в горло. Он заперхал, стараясь выбить её, но засаживал всё глубже. Жжение, словно раскалённый уголь, распёрло его нёбо. Удушье. Смерть. Больше не было Велеслава-Яаарвика.

– Очнись, – прохладная женская рука гладила его по шее, убирая жгучую боль. – Теперь я вытащила рыбью кость из твоего прошлого.

Алекс открыл глаза. Фелитта в атласном зелёном халатике растирала покрасневшие ладошки, уничтожая своей Силой его былую смерть.

Он потянул за плетёный шнур, и халатик распахнулся, демонстрируя обнажённое тело хозяйки. Алекс отбросил его в сторону и посадил Литту себе на колени. Под её левой лопаткой он обнаружил припухшую коричневую родинку с сеткой лопнувших капилляров.

– Стрела… – выдохнул он, гладя осторожно по коже.

– Вытащи её, – голос зеленоглазой ведьмы окутал его.

И тогда Алекс прижался к родинке жаждущими губами.

Глава шестая

Они лежали на кровати, похожей белизной и бескрайностью на Антарктиду.

– Мы как два королевских пингвина, заглядевшихся на пролетающий вертолёт и лишившихся от восторга, присущего умным птицам и глупым прямоходящим, равновесия и жизненного смысла, – сказала Фелитта, устроив подушку поудобнее. – И, если верить ехидному от отчаяния Задорнову, нам срочно требуется «подниматель пингвинов», работающий на полставки, а в остальное время совмещающий спуск в расщелины – с целью обнаружения замёрзшей от всеобщего равнодушия доисторической медузы – и мистику «Аненербе».

– Вот ещё! – ответил Алекс, целуя её в пупок. – Зачем нам какие-то заледеневшие незнакомцы, если мы сами умелые исследователи расщелин, гротов и пещер? Можно даже сказать, спелеологи со стажем!

Его ладонь легла ей на низ живота, слегка надавливая и покачивая, распласталась на «холме», лишённом всякой растительности, и обхватила покрасневшие «губы». Массирующие движения заставили Литту стонать, сгибая ноги в коленях. Алекс нащупал её клитор и начал ласкать его, касаясь нежно или теребя в ритме, известном только ему. Зеленоглазая ведьма извивалась, изливая нарастающую чувственность на мужчину, разгораясь и вздрагивая. Она раскрылась ещё сильнее, и тогда пальцы Алекса погрузились в её раскалённость, мягкость и влажность, замедлились на миг, чтобы с новой силой разбивать придуманные ею преграды и дарить наслаждение. Опрокинув её на бок, он снова ввёл в расщелинку указательный палец – символ утверждения и продолжал до тех пор, пока она не закричала, стискивая длинными ногами его руку.

Дверь была дубовая, с семью серебряными гвоздями, вбитыми поверху.

– О, сеньор Рикардо! – томно сказала женщина, одетая в ярко-синее платье. – Как мы ДАВНО не виделись!

– Как же давно, Марианна? – усмехнулся гость, целуя её в пышные рыжие волосы, спрятанные под кружевной сеткой. – Всего два дня прошло с тех пор, как мы «читали труды святых отцов». Углублённо читали!

– Ах, сеньор, – засмеялась кокетка, подняв очи долу. – Когда жизнь переполнена событиями, каждый день кажется вечностью.

Она провела сеньора Вентруччи в гостиную, где их ожидал ужин, и продолжила:

– Например, ваша жена, сеньора Лючия, что-то зачастила за моими снадобьями. То сама заглянет, то служанку пришлёт, то мальчонку, что у вас на побегушках.

– Интересно! – удивился Рикардо, отложив двузубую вилку. – Что же понадобилось моей уважаемой и признанной всеми людскими законами супруге? Неужели понос замучил или икота не отпускает?

– Если бы! – хохотнула Марианна. – Несколько раз брала средство, чтобы не забеременеть. Я её понимаю. Вы мужчина пылкий, в кого угодно своё семя запихнёте и зачать заставите.

Он тщеславно улыбнулся и похлопал её по аппетитной попке:

– И…

– Как-то заказала зелье, чтобы член мужской долго торчком стоял и не думал заваливаться, как Пизанская башня. От этого мужчины как безумные становятся, с похотливостью, равной сатирам козлоногим.

Марианна хихикнула в сторонку, заметив озадаченное выражение лица гостя.

– Что ещё? – буркнул он.

– А ещё, буквально сегодня утром, прикупила средство, лишающее мужчину всякого желания, делающее его вялым, равнодушным, скучным. Со всеми вытекающими последствиями! «Конь» его в стойле, «меч» в ножнах, «очаг» с потухшими углями!

Лицо Рикардо побагровело, и он стукнул кулаком по столу. Графин опрокинулся и разбился.

– Это она мне? Это она для меня…

– Конечно, для вас, сударь! – азартно подтвердила Марианна. – Другого мужчины у неё, в отличие от меня, про запас нет. Да вы не тревожьтесь! Вместо сильных снадобий я ей в пузырьках отпускала вино и настой шалфея. К тому же вино прекрасное, десятилетнее, из ваших же погребов. Помните, как подарили мне восемь бутылок на Пасху?

– Моими деньгами она расплачивалась за моё же вино? – заржал в голос Рикардо и усадил рыжеволосую проказницу себе на колени. – Теперь я твой вечный должник! Что ты хочешь: новый дом, паломничество в Испанию к мощам святого, три сундука с нарядами? Или желаешь занять должность моей супруги, чтобы иметь возможность родить ребёнка – не байстрюка, а вполне законного?

Марианна покачала ножкой, обутой в красную атласную туфельку.

– Дом у меня есть, и второго пока не нужно. У мощей святого толпится слишком много болтунов, повторяющих: «Боже, дай!» – а мне не нравится, когда моя благодарность смешивается с мольбами нищих. На наряды я как-нибудь и сама заработаю: снадобьями да советами, лаской да жёсткостью. И быть вашей супругой, прошу прощения, мой сеньор, не велика почесть. Да, она стоит в первых рядах во время церковных праздников, а я – поближе к выходу. Зато я свободна в желаниях. Да, её возит четвёрка лошадей, запряжённая в карету с гербами, а я езжу верхом на её муже, знатном, богатом и обретающем удовольствие только со мной. Да, она родила шестерых сыновей – наследников рода – потому, что ей пришлось исполнять супружеский долг. А я зачну дитя от любимого мужчины, и не по случайной оказии, а в тот день и час, когда захочу этого.

Рикардо смотрел на неё со странным чувством, которое так и не смог осознать.

– Что же тебе надо, чертовка?

– Я хочу перстень с левой руки сеньоры Лючии, тот, который она не снимает даже перед сном.

– Вот это хватила! – удивился гость. – Этому колечку несколько веков, оно, по слухам, приносит удачу. Отобрать его я не могу, похитить честь не позволяет. Как?

– А как хотите, сударь! – усмехнулась рыжая. – Да только перстень должен быть у меня. И с условием! Если попаду в большую беду, я возвращаю драгоценность обратно, а взамен вы спасаете меня. Уговорились?

– Клянусь! – твёрдо пообещал сеньор и с облегчением ухватился за жареного курёнка.

Спустя два дня семейная реликвия сеньоры Лючии перекочевала к любовнице её мужа. А ещё через две недели дама увидела перстень на руке Марианны. Она не стала, как торговка рыбой, доказывать свою правду посреди шумного рынка, а попросила совета у своего духовника. В полночь стража доставила обеих женщин на суд инквизиции. Монах, сластолюбиво уставившийся на груди Марианны, вопрошал:

– Нам донесли, что ты дочь дьявола, совращающая убелённых сединами и юношей, раздающая женщинам средства богомерзкие, исторгающие из них кровь вместо ребёнка. Что твоя красота выпрошена на пороге ада, а сила пополняется от ведьмовских шабашей. Признавайся, негодная! Покайся, и тогда тебя сожгут с очистившейся душой!

– Ах, брат мой во Христе! – нежно ответила Марианна, потупив взор. – Хотя мы, дочери Евины, и грешны от своего рождения, но нами управляет не тот… который с рогами – тьфу-тьфу! – а сам сеньор епископ, чью власть на земле не сможет разрушить никакой хвостатый, козлоногий, ах, не могу выговорить…

– Как же не можешь, дерзкая?! – возмущённо крикнула сеньора Лючия. – Когда я своими ушами слышала, как ты обозвала мясника племянником Сатаны!

– Слышала? – повернулся к ней монах. – И не донесла? И приняла в себя имя бесовское? На дыбу её!

Со знатной дамы сорвали украшения и богатое платье. Вскоре она висела с вывернутыми из суставов руками в метре над заплёванным полом.

– Признавайся, что ты ведьма, вступившая в союз с дьяволом, – помощник палача стегал её кнутом по спине и груди.

– Нет, нет, – рыдала несчастная. – Я всего лишь хотела избавиться от соперницы!

– Врёшь, – укоризненно покачал головой монах. – От соперницы избавиться просто. Следует нанять сплетников, или подговорить громилу, или подкинуть кошелёк. На худой конец, всегда можно отравить! А ты обвиняешься в святотатстве!

Пока сеньору уговаривали «примерить ведьмин колпак», Марианна подсела к палачу, лениво поедающему белый хлеб с апельсинами.

– Братец, – прошептала она, – не изволишь ли выслушать меня?

Палач, вытирая ладони о фартук, кивнул.

– Отнеси этот перстень сеньору Вентруччи. За твою услугу я приголублю тебя двумя кошельками с золотом.

Палач опустил кольцо в карман и вышел. Через час их освободили: истерзанную, впавшую в истерию сеньору и лукавую чертовку, способную откровенничать как с Богом, так и с дьяволом, получая удовольствие от всего, что натворила ради себя и вокруг себя.

Дверь с семью серебряными гвоздями захлопнулась.

– Тебе понравилась моя игра? – спросила Фелитта, подбрасывая перстень с лучистым камнем. – Видишь, как интересно ОТКРЫВАТЬ двери вместе с женщиной?

– Не просто с женщиной, – сказал Алекс, он же сеньор Рикардо, – а с зеленоглазой Ведьмой.

Глава седыиая

Пена на волнах была не белой, а серо-сизой, и поэтому казалось, что Балтийское море насквозь пропахло котовником – растением с мягкими листьями, на ощупь напоминающими шубку дымчатой кошки. Терпкий запах смешивался с солнечностью сосен, вознёсших чешуйчатые стволы из песка, и освежал мысли горожан, привыкших к разновидности погоды, именуемой питерским бабьим летом. Алекс и Литта сидели на здоровенном валуне, похожем на небольшую крепость, и пускали по воде «блинчики». Плоская галька, звонко шлёпая, ныряла под очередную волну, а ей вслед уже скакал следующий претендент на звание лучшего.

– О, у меня семь раз прохлопало! – со смешной горделивостью сказала Фелитта и задрала вверх нос.

– Куда уж мне до ваших достижений? – поддакнул Алекс, запуская в мировые просторы «блинчик». – Ага, девять! Кто чемпион? Я чемпион!

– Хвастунишка! – засмеялась Литта и поцеловала его в щёку.

Прошло уже три дня, как они, приехав в Литву, не озадачили своим присутствием площади, мостовые и храмы, а рванули на побережье, где их ожидал арендованный дом. Хозяйка, голубоглазая Вилма, вручила им простецкий ключ от рая, включающего в себя два этажа, огромные окна и длинную террасу с плетёными креслами, уселась в серый «Фольксваген» и укатила в Вильнюс.

– Ты заметил, как она ПОНИМАЮЩЕ на нас смотрела? – спросила Литта.

– По-моему, только слепой не разглядел бы в нас любовников, – ответил Алекс, слезая с валуна. – От нас так и прёт желание: испытанное, нарождающееся и грядущее.

Зеленоглазая покачала головой:

– Не только это. В её взгляде сквозило одобрение, которое может подарить одна ведьма другой.

– Да пусть все местные тётки окажутся викканками, мы же сюда забрались не для шабашей. По крайнем мере, в нашем мини-шабаше будут участвовать всего двое – ты и я.

Он сграбастал Литту в охапку и поволок домой. Решили не утруждать себя солидной готовкой и посему нарезали в стеклянную миску пекинской капусты и руколы, натёрли сельдерея, добавили сладкого перца и кукурузы, сбрызнули лимонным соком и маслом, чуток выждали и быстро смели, заедая зерновым хлебушком. Перед сном вышли на берег, поцеловали луну, решившую заполонить мир своей оранжевой сочностью, вдохнули подсоленный ветер и – счастливые – отправились на второй этаж, чтобы мирить свои возможности с устойчивостью кровати. А их прошлая, третья жизнь уже продиралась сквозь тернии запретов, не позволяющие людям вернуться к самим себе.

– Закрой дверь, Янис! – прикрикнула мать, жарившая рыбу. – Нанесёт с ветром хворей, кто тогда в море будет выходить? Соседка сказывала, что у Анны, той, что вышивает знатно, муж проболел пять дней и помер. А такой был силач – зубами мешок с мукой поднимал с земли.

– Хорошие зубы, однако! – поддакнул белобрысый Янис, копия своего покойного отца.

– Что? – не расслышала мать.

– Говорю, как теперь вдова-то жить станет? – ответил сын, нарезая от груди каравай. – Она ж ещё молодая, и детей нет.

– А тебя, что, на вдовиц потянуло? – сурово сказала Ирма, раскладывая рыбу по тарелкам. – Ежели просто погулять с ней, то весь сеновал ваш. А жениться на ней не смей! Девушку тебе найдём – смирную, работящую, чтобы честь мужнину блюла. А за вдовами смерть по пятам ходит.

«Кто бы говорил? – подумал Янис. – Сама в двадцать пять годков овдовела и меня одна вырастила. И в шторм я попадал, и в штиль, всё одно – домой возвращался».

– Зачем ты пришла? – холодно взглянула Лалия на вошедшую. – Здоровье поправлять нет нужды, жизнь у тебя будет долгая. А покойников я не оживляю!

Анна присела на лавку возле двери, поставила у ног корзинку с дарами и умоляюще уставилась на ведунью.

– Сестрица, прошу тебя! Невмоготу мне одной век куковать. Хозяйство ладное, да без мужской руки порушится через год-другой. И постель холодна, как могила. Приворожи ко мне парня, а я тебе за это скатерть праздничную вышью, чтобы всяк смотрел да завидовал.

– Уж не на Яниса ли, сына старой Ирмы, засмотрелась?

– На него, сестрица! – вздохнула Анна. – Может, и детишек народим.

– Детишек, говоришь? Ну-ка, оставь в покое корзинку, возьми ведро и принеси воды из колодца.

Вскоре вода, ледяная, как поцелуй упыря, была всклянь налита в чашу. Лалия разбросала по столу зёрна ячменя и пшеницы, сохлые рыбьи скелеты, кусочки янтаря и васильки.

– Смотри! – велела она. – Думай о рыбаке.

Анна со страхом воззрилась на воду. Руки её подрагивали, сотрясая стол.

– А ну, тихо! – прикрикнула ведунья.

Она сняла кольцо с агатом и бросила его в миску. Свет вспыхнул, померцал и потух, сменившись густой чернотой на дне.

– Мастерица ты знатная, – скривила Лалия губы, – а душа у тебя завистливая. От жадности твоей Валдис на погост раньше времени отправился. И бесплодна, как сеть рыбачья, что на берегу сохнет. Сколько ни закидывай её, улова не дождёшься. Не буду я никого привораживать! Честно говоря, я людей насильно друг к другу не привязываю. Дурно это! Ступай!

Анна вскочила, и гнев перекосил её красивое лицо:

– Врёшь ты всё! По округе давно слухи ходят, что к себе мужиков привораживаешь! Барон-немчин за тобой целый год таскался, и другие, кто попроще, тоже кобелями у твоего порога крутятся.

– Дура ты, – улыбнулась Лалия. – Мне и колдовать для этого не надобно. Мужчина сам чует, с кем ему прибыток будет, а кто станет для него вечной прорехой. Прощай!

– Знаю я, знаю! – завопила кружевница. – Ты на МОЕГО Яниса сама глаз положила! Разлучница! Ведьма! Пускай преисподняя под тобой раскроется!

– Вон! – И Анна не заметила, как оказалась на дороге, ведущей к рыбачьему посёлку.

– Горькую весть я тебе принесла, матушка, – прикрыв глаза ладонью, сказала Анна.

– Горькую? – подхватила Ирма. – Неужто поросёнок у меня в сараюшке околел, а я и не заметила? Или всем поутру манну небесную раздавали, а мне, нерасторопной, не досталось? Или совсем великое лихо – староста приказал бабам старше пятидесяти лет цыплят высиживать по ночам – несушек подменять?

– Нет, – разрыдавшись, ответила кружевница. – Яниса, твоего Яниса…

– Да говори же! Не тяни из меня жилы! Янис к завтрому должен с путины вернуться. Море спокойное. И кот, растянувшись, спит, значит с сыном всё в порядке.

– Яниса околдовала Лалия. Правда, правда! Ольгерка и Марта слышали, как она хвалилась, что приворожила твоего сына. К себе, ненасытной! Да сказывала, что приворот тот до смерти. А уж до чьей смертыньки и ужу понятно.

Ирма тяжело опустилась на лавку.

– Как же это? Единственное дитя ведь.

– А ей, стерве окаянной, того и хочется – чужими бедами грех свой полакомить. Может, и моего Валдиса зубами волчицы-лихорадки загрызла? С неё станется!

Выйдя на улицу, Анна быстро сбросила плаксивую маску и усмехнулась:

– Посмотрим теперь, кому Янис достанется: тебе, кровопийце, или мне, смиреннице?

– Ох, сынок, живой! – кинулась к Янису Ирма.

– С чего мне мёртвым-то быть? – удивился сын. – Рыбы нынче столько взяли, что чуть лодки ко дну не пошли. Старый Денкас говорит, что такого и не упомнит, а он пожил немало. Хватит на продажу и себе – на засолку. Радуйся, мать!

– Это она творит…

– Кто она? Лайма, богиня судьбы и удачи, которой наши предки поклонялись, или богоматерь христианская? Неужто рыбачьим потом прельстились?

– Лалия, ведьма с Рябинового хутора.

– Глупости!

– Бабам известно стало, что она тебя облюбовала, чарами окрутила, на цепь чёрную посадила. А чтобы завлечь к себе, подкупила уловом великим. Пусть подавится хвостом рыбьим, негодница! Нам ничего чужого не надо. Свали рыбу в овраг, может, так от смертной тени избавимся.

– Не для того я в море жизнью рисковал, чтобы меня бабьими сказками пугали, – взорвался Янис. – Сам к ней пойду. Она хоть и ведьма, а дурного я про неё не слышал. И мне правду скажет.

Он оседлал гнедого жеребчика, укрощённого настолько, чтобы хозяин не мечтал о конской колбасе, и в равной степени – свободолюбивого, чтобы восхищать мир своей резвостью. Тутуй стучал копытами по дороге, ведущей в лес, а Янис любовался яркоокрашенными клёнами, оранжевыми корзинками рябин, уверенностью вязов и дубов. Вскоре они добрались до луга, заросшего клевером. На дальнем конце его стоял просторный дом с пристройками. Молодой рыбак, чувствуя, что краснеет, пригладил непослушные вихры и повторил про себя заготовленную речь:

– До меня слухи дошли, что ты на меня колдовское ярмо напялила. А я тебе, Лалия, по возрасту в сыновья гожусь!

Пока он раздумывал о том, что за этим последует, дверь скрипнула и хозяйка появилась на пороге.

– Да она совсем как моя ровесница, – удивился Янис. – Ни седого волоска, ни морщинки. Вот и верь людской болтовне!

– Отпусти коня, пусть травы сочной пощиплет. А сам пожалуй в дом, я ждала тебя.

«Всё-таки околдовала, раз ждала», – лихорадочно подумал рыбак.

– Садись, поешь с дороги, – пригласила Лалия за стол. – Ирма своими страхами тебя накормила, а от них сытости не дождёшься.

– Не буду есть, – заупрямился Янис, – пока не пойму, что за чертовщина вокруг меня творится.

– Ты похож на Тутуя, когда ему одновременно хочется лететь по полю и жевать овёс из торбы, – улыбнулась ведунья. – Не буду тебя дразнить ожиданием. Я на тебя привороты не ставила. Можешь жить спокойно ещё восемь лет.

– А потом помру? – нахмурился рыбак.

– Нет. В шторм попадёшь, который унесёт тебя далеко от дома и назад ты уже не вернёшься. Станешь своим среди другого народа, а воду будешь видеть только в колодце, озере да дождями-снегами.

– Значит, кровь наша исчезнет с побережья? Или…

– А посмотрим! – отозвалась Лалия. – Приходи в ближайшее полнолуние на поляну, мимо которой сегодня проезжал. Она внутри, будто миска, пустая, а по краям ивняки густые растут. Не побоишься, узнаешь о себе больше. А ежели труса спразднуешь, то достанешься Анне. Она как раз и упрашивала приворожить тебя, чтобы ты был как заяц лесной, которого с крольчихой свести хотят.

– Я приду, – набычился Янис и пододвинул к себе тарель с сельдью.

Глава восьмая

Полнолуние выдалось странное. Закат долго кидал багряные всполохи над морем, словно им управлял древний Перкунас[9], держащий в кулаке связку дротиков-молний. А потом ночь пала на мир, оставляя людей с их новыми богами, запрещающими неистовствовать в радости и горе. Золотисто-рыжая луна выплыла из-за леса и повисла ярмарочным блином, вызывая у окрестных собак приступы взлаивающего воя.

– Ох, не к добру! – всполошилась Ирма. – Неужто опять костлявая за новой жертвой придёт?

Она заметила, что сын в последние дни был погружён в свои мысли и оттого рассеян. Попытки выведать о разговоре с Лалией ничего не дали. Сын упорно отмалчивался, напомнив Ирме о столь же упёртом характере её покойного мужа. Тот, бывало, в ответ на её беспокойные расспросы уходил на двор, где принимался вырезать из маленьких чурочек забавных существ: то ли очеловеченных зверюшек, то ли людей, оборотившихся в жизнерадостную нечисть.

– От такой луны, – вредным голосом продолжила она, – у НОРМАЛЬНЫХ людей страх за свою судьбу возникает, хочется обратиться к Высшему с молитвами, дабы он даровал спасение.

– Значит, я по другой дороге хожу, – отозвался Янис. – Не ищу спасения потому, что живу по совести. Свечками иль жертвами не задабриваю, а трачу монеты, честно заработанные, на снасти да на дом. Вот и тебе подарочек привёз из города – шаль с кистями. Примерь-ка, матушка!

– Ох, такую красоту да на плечи молодухе, а не мне, старой брюкве! – сказала Ирма, завернувшись в цветастую ткань. – Поистратился, а я в сундук положу – для смертного.

– Вот ещё! – насупился Янис. – Носи, пока жива. Что за дурость, хорошие вещи откладывать для гроба! Под землёй покойники друг к другу в гости не ходят, нарядами не хвалятся, хороводы не водят.

– Насмешил! – улыбнулась мать. – Коли так, завтра же оденусь понаряднее, шаль твою повяжу и навещу Илгу. Подумать только, с детства друг друга знаем, а в последние годы видимся на бегу. Возьму горшочек со сливками. Они у меня отме-е-е-е-е-е-нные!

Она ещё долго не могла уснуть, но, наконец, угомонилась и засопела. Янис, словно тень, выбрался за дверь, вывел со двора Тутуя, копыта которого заранее обмотал тряпками, и отправился в лес, не зная, что его ожидает: шабаш, где ведьмы пляшут голышом, наводят порчу чёрными свечами из пёсьего жира, сношаются с колдунами и бесами, пьют кровь невинных, или… Об этом «или» стучало сердце, подсказывая правду, далёкую от людских измышлений.

Возле небольшого костра, пахнущего можжевельником, сидела Лалия, закутанная в широкий тёмно-зелёный плащ. Увидев Яниса, она откинула с льняных волос капюшон и приветливо улыбнулась.

– А где? – рыбак вопросительно повёл рукой.

– Крутобёдрые ведьмы и их обтрёпанные мётлы? – расхохоталась женщина. – Азартные демоны и пьяные древние божества? Пиво во славу «сорока мучеников» и копчёная селёдка? Зачем нам эта толпа, если встреча назначена не с ними? Садись пока, не труди ноги – им ещё предстоит этой ночью за двоих потоптаться.

Она щёлкнула пальцами, и огонь вырос, ярко осветив поляну. В кроне ивы пискнула проснувшаяся птица, слетела на плечо Л алии, взволнованно задавая вопрос: «Чей? Чей? Чей?!»

– Всё-то тебе скажи! – ведунья пересадила птаху на пенёк. – Ничей он, свой собственный.

Она протянула Янису пузырёк с коричневой жидкостью:

– Пей, милый! Одним быстрым глотком, чтобы не сомневаться.

Рыбак проглотил зелье и поморщился от терпкого вкуса:

– Листа брусничного, что ль, натолкла?

– Нет, – легкомысленно отмахнулась Лалия. – Это отвар спорыньи. Не слишком крепкий, чтобы ты умом не тронулся, но и не чересчур слабый, чтобы смог со мной в Пограничье перейти. Сперва у тебя голова закружится, и весь мир за ней следом. Потом увидишь себя со стороны – тело и душа станут наособицу. Почуешь в себе Силу нездешнюю, которая призовёт тех, кто родится спустя века, кто открывает Врата токмо ради игры, затеянной любовниками. А когда новый рассвет коснётся моря, взвоешь ты диким зверем от тоски, свойственной лишь человеку; вопьёшься пальцами в землю, пытаясь затолкать в неё беспричинное отчаяние; умрёшь на этой поляне, чтобы не думать о том, что тебе досталось.

– Ты хочешь принести меня в жертву? – на удивление спокойным голосом спросил Янис.

– Я хочу научить тебя ЛЮБИТЬ, – тихо сказала Лалия. – Нет ничего слаще для ведьмы, чем встретить вновь того, чья волна пахнет дикой мятой, напоминая о звёздах, проросших сквозь песок побережья.

Земля вздрогнула и завертелась, как колесо, в котором, стрекоча, бежит ручная белка. Ведунья взяла Яниса за руку и велела закрыть глаза. Исчез лес и беспокойная птичка, верный Тутуй и пламя костра. Золотисто-зелёные полосы, похожие на водоросли, заскользили среди теней, заставляя забыть о рыбацкой доле, о хлопочущей матери, о монетах, припрятанных на чёрный день, о планах на удачную женитьбу, о ссоре с приятелем – обо всём, что было единственной жизнью Яниса.

– Милый… – донёсся голос ведуньи, и она, сияя молочно-белой кожей, вышла ему навстречу. Её тело, лишённое угловатости юности, притягивало взгляд зрелой женственностью. Полные груди не напоминали татарские бурдюки, из которых слили весь кумыс, а влекли к себе позабытым – с младенчества – желанием сомкнуть губы на сосках, подтолкнув их языком, чтобы соединить себя, крохотного, с собою же, взрослым мужчиной, способным пробудить в женщине беспокойное и такое лакомое ощущение. Янис погрузил руки в свет, исходящий от Лалии, и повёл ими сверху вниз, повторяя плавность изгибов. Огромная луна заполонила пространство, вспыхнула, как десять солнц, и взорвалась. Пустота – чёрная и ледяная – опрокинулась на двух обнажённых людей.

«Вот и всё! – успел подумать Янис. – Смерть!»

– Нет, – отозвалась Лалия. – Рождение. Жизнь.

Густую темноту отодвинули, словно штору на окне, и рыбак увидел берег моря, сосны, синие валуны и луну, накрасившую себе щёки кармином. Мир казался немного шатким и призрачным, будто на него смотрели свозь воду.

– Где мы? – прошептал Янис.

– Это граница между явью и потусторонним, между прошлым и грядущим, между бесконечным волшебством и конечным знанием, – улыбнулась ведунья.

Она ступила на песок и запела:

– На встречу со мной приходи издалёка,
Из тесных проулков на берег морской,
Сюда, где не хвалится солью толока,
Где только любовь управляет судьбой.

Сойди по ступеням, покрытым листвою,
Чтоб стойкость границы шагами стереть.
Сегодня ты станешь счастливою мною,
А я для тебя соглашусь умереть.

Мы станем одной – в череде повторений,
Чтоб дверь в Междумирье без страха открыть.
Любимые с нами – строкой Откровений,
Которую нам невозможно забыть.

Впереди высветился контур двери, и двое людей, шлёпая босыми ногами по мелководью, вступили в золотистое облако: зеленоглазая женщина с короткими светлыми волосами и высокий мужчина, удивлённо разглядывающий пару, взявшуюся невесть откуда.

– Литта, – спросил он, обернувшись к спутнице. – Кто это?

– Это мы, жившие несколько веков назад, умершие в своё время, а нынче пришедшие, чтобы почувствовать ветер Границы с двух сторон одновременно.

Зеленоглазая сложила узкие ладони лодочкой, и между ними возник оранжевый шар, в глубине которого метались чёрные и красные пятна. Она подбросила его вверх, и шар завис в воздухе, потрескивая, словно шаровая молния. Лалия поманила его к себе, словно голодного зверька, и живой огонь поплыл к ней, ускоряясь с каждым мгновением. Он коснулся её лба, заполнился ярко-синими разводами и исчез. Лалия и Литта вспыхнули, словно сосновые ветки, до которых добрался верховой пожар, осыпались чёрным пеплом и были развеяны на тысячи пылинок.

– Господи! – упал на колени Янис. – Зачем ты соединил мою душу с ведьмой? Чтобы убить её на моих глазах и заставить мучиться до конца дней? Не об этом ли отчаянии предупреждала Лалия?

Море вздохнуло, будто отпускало кого-то с сожалением, и на мелководье возникла фигура женщины. Она была похожа на обеих ведьм сразу и в то же время не являлась ими. Вода упруго змеилась вокруг её коленей, оставляя на них пену и запах мяты.

– Вот это выверт! – сказал Алекс, гадающий, что же ещё выкинет разудалая суть Фелитты.

Обнажённая женщина выбралась на берег, тихонько ойкнула, наступив на край раскрытой ракушки, потёрла ступню и решительно уселась на прохладный песок, чтобы поманить к себе мужчин, застывших, как соляные столбы из ветхозаветных историй.

– Мужчина приходит к морю, чтобы доказать ему значимость своего существования, – чуть хрипловатым голосом сказала «Афродита». – Море же приходит к женщине, чтобы вместе петь о Жизни.

Алекс опустился на колени рядом с ней и провёл пальцами по её лицу, замечая, как меняются черты. Женщина улыбнулась и облизнула языком губы – раз, другой, приглашая распробовать их мягкость. Янис ужом подполз к ней и прижался к её бедру. Ведьма опрокинулась всем телом и заложила руки за голову, отчего её груди округлились и напряглись. Алекс раздвинул ей ноги и провёл напряжённым фаллосом по её промежности. Головка запульсировала, наполняясь кровью. Он нажал сильнее на её половые губы, раскрывая их. Клитор набух и остро реагировал на прикосновение головки. Алекс нащупал точку, называемую «Вратами рая», и стал растирать её большим пальцем, чтобы влага выступила из влагалища. И тогда он ввёл фаллос и, повинуясь ритмам, задаваемым луной, стал двигаться, погружаясь глубоко в песню моря. Янис накрыл ладонью грудь «Афродиты», массируя сосок, вытягивая его кончиками пальцев и одновременно целуя припухшие губы и длинную шею. Волна оргазма прокатилась по телу ведьмы, наполняя Алекса энергией – обжигающей, красной, возбуждающей, дикой. Он отодвинулся, чтобы не взорваться от пережитого. Женщина легла на бок, и молодой рыбак вошёл в неё, подобно лодке, готовой к щедрым уловам. Луна плясала над ними, громоздя их желания, словно валуны после схода ледников.

– Янис, возвращайся! – голос Лалии разорвал золотистое марево, вернув сына Ирмы на лесную поляну.

– Ты жива! – он схватил ведунью за руку. – А как же чёрный прах? И та… женщина?

– Это была я, вобравшая все лики времени, все чувства неприкрытые, все знания древние, всех женщин, которые ХОТЯТ и МОГУТ ЛЮБИТЬ.

Действие спорыньи завершалось, и Янис завыл от тоски, выламывающей из него опыт богов, чтобы оставить лишь щепотку пепла от рассуждений человека.

– Потерпи, – смягчал боль голос Лалии. – Скоро…

Литта и Алекс сидели на здоровенном валуне, похожем на небольшую крепость.

– Не знал, однако, что ты мастерица устраивать оргии, – усмехнулся он. – Сто очков дала вперёд последователям «красных и чёрных шапок»!

– Да куда этим искусствоведам до настоящей Магии – страстной, не обезличенной обрядами и подгонкой ведьмовской сути женщины под мужские поиски пути, – отозвалась зеленоглазая. – Они забивают Двери, а мы их с удовольствием распахиваем, чтобы показать жизнь по обе стороны.

– Пойдём домой, а? – лукаво спросил Алекс.

– А то! – хихикнула Литта, проводя ладошкой по плотной ткани его джинсов, которая не могла скрыть характерное вздутие внизу живота.

Глава девятая

Лимонно-жёлтая бабочка выпорхнула из шёлкового платка, покружилась над залом и устремилась на запах, сводящий её с ума. Ажурные крылья распахнулись над коричневой мушкой, приклеенной с намёком на левой груди венценосной дамы.

– Да ты шалунишка, милсударь! – засмеялась Елизавета, стараясь не двигаться, чтобы не вспугнуть очаровательное создание. – Подарить лето среди зимы не каждому мужчине под силу.

– Шарман! Вундербар! Прелестно! – загомонили придворные, сами похожие на экзотических бабочек яркостью платья и количеством пудры на париках.

– Ви есть кёнигин, э-э-э-э-э, кралева поэтов, зольдатен унд политикер! – поклонился австрийский посланник фон Борх. – Ви соблазняйт ляйхьт, э-э-э-э-э, легко, как дизе шмэтерлинк.

– В ваших устах, барон, это высший комплимент, – улыбнулась Елизавета. – Правда, за моей легкомысленностью скрывается знатно обученная армия.

Бестужев проворно выхватил кружевной платок из-за манжеты, чтобы скрыть за покашливанием усмешку.

– Ай да государыня! – одобрил он.

– Бабочка хороша, – подал голос Иван Разумовский. – Но где мой перстень с жёлтым камушком? Или господин фокусник приделал ему не только крылья, но и ноги?

– Я думал, ваше сиятельство, – ответил маг, – что страсть к женщине выше корысти. По-видимому, в этом обществе считают иначе!

Скользящей, танцующей походкой он подошёл к Елизавете, щёлкнул пальцами, и бабочка исчезла.

– Ваш перстень – в табакерке у господина канцлера, – подсказал Альберт ван Хоттен. – Проверьте!

Озадаченный Бестужев вытащил из кармана изящную коробочку слоновой кости, раскрыл её, и все ахнули – драгоценный камень подмигивал из тёртого табака.

– Надеюсь, что я вне подозрений, – ухмыльнулся канцлер. – А то граф решит ещё, что я на пару с кудесником его колечко попёр!

– Эх, граф, граф, неужто тебе мало перстеньков в жизни перепадало, что ты меня радости нынче лишил? – отвернулась Елизавета от Разумовского.

Первый сеанс магии был завершён.

– Альби, тебе так нравится дёргать русского медведя за хвост? – сказала Клео, положив руку ему на плечо. – Не боишься, что за твои намёки он отправит нас на Белое море – стирать подштанники святой братии?

Даже в пышном платье она больше походила на мальчишку-подростка, чем на взрослую женщину. Узкобёдрая, с почти неразличимой талией и тонкой шеей, Клео не привлекала мужского внимания, оставаясь в тени великого чародея, развлекающего высший свет. Их принимали во многих странах, восхищались игрой невозможного, старались вызнать заранее о недовольстве судьбы и откупались от грядущего золотом, знаниями и связями. Альберт подобрал Клео в одном из притонов Парижа, где девчонку дразнили Гастоном и подсовывали застоявшимся матросам, залившим глаза дешёвой подделкой рома. На удивление всем тощая, как выброшенный на помойку котёнок, юная проститутка оказалась живучей и жадной до жизни. Она драла острыми ногтями спины похотливых мужиков, кусала за языки, зажимала их члены кольцом натренированных мышц, вынуждая самцов отказываться от соития с плоскогрудым дерзким бесёнком. Маг искал в трущобах следы чернокнижника Арвина, в очередной раз ускользнувшего от полиции, когда ему под ноги выбросили дёргающийся грязный мешок, из которого неслись отборные ругательства. Взлохмаченная рыжая голова высунулась из отверстия, проделанного острым ножом, и ломкий голос спросил:

– Чего глазеешь, выкидыш старой сводни?! Если проделал дыру в мешке, так режь дальше. Неужто думаешь, мне в удовольствие в нём сидеть?

Альберт вытащил крикливое существо, пристально посмотрел в голубые азартные глаза и увёл с собой, забыв о чёрных мессах, на которые так падки придворные французского короля. С тех пор прошло три года, в течение которых сложилась эта странная связь, не подкреплённая половыми сношениями, но закалённая в горниле магических занятий и настоящей дружбы между Учителем и Учеником. Клео легко впадала в транс, и под воздействием гипноза творила чудеса, от которых бросало в дрожь кардиналов и полководцев, хитроумных финансистов и роскошных королевских любовниц, астрологов и фальшивомонетчиков. Далёкая и холодная Россия привлекла их не только возможностью увеличить своё состояние, но и противоречивой сутью – припудренной, подкрашенной, слегка подогнанной под рамки чванливой Европы и остающейся при этом дикой, спонтанной и нелогичной. В таких условиях вполне можно было стать новым пророком или… государственным преступником. Импровизация служила залогом познания жизни, у которой не было любимчиков и изгоев, ибо любой мог с лёгкостью перешагнуть тонкую грань, отделяющую богатея от нищего, здорового от поражённого чумой, свободного от узника, счастливого от безутешного.

– Нас пригласили к Каховским, – сказал Альберт за завтраком. – Главу семьи заботит нежелание супруги обзавестись потомством.

– Надеюсь, ты не внушишь ей, что нужно стать копией свиньи, рожающей детёнышей от залезшего на неё хряка? – хмыкнула Клео, намазывая мёд на ломтик ржаного хлеба.

– Неужто я похож на падре, вещающего с церковной кафедры о трёх ОБЯЗАННОСТЯХ для женщины: кирхен, киндер, кухен? – ответил маг, склонив голову к плечу. – Ты же знаешь, что я помогаю людям не соглашаться с тем, что им претит. И в случае с мадам Каховской я сперва поговорю с её душой. А дальнейшее решение придёт само – устраниться или же вмешаться в ход истории.

– За это я тебя и люблю, – наливая ему крепкий кофе, сказала Клео. – Ты никогда не завязываешь на шее другого человека атласную ленту, чтобы прикрепить орден, или верёвку, чтобы вздёрнуть на осине.

Елена Каховская оказалась миловидной особой двадцати трёх лет. Бледно-голубые глаза ускользали от взгляда, перебегая с предмета на предмет.

«Беспокойные очи – издёрганная душа», – подумал ван Хоттен и предложил её мужу оставить их наедине, дабы тонкими разговорами подобрать ключ к её тайнам.

Каховский, бурча что-то о супружеской чести, отбыл в кабинет, где занялся мемуарами, скомпонованными из всем известных хроник, житейских историй и дневников денщика, умершего год назад от старых ран. Иноземный маг предложил хозяйке самой выбрать комнату, где чужие уши не станут ходить дозором по границе откровений, устроился напротив неё и бархатным голосом промолвил:

– Сударыня, я не соглядатай, которого нанял ваш муж. Ничто из того, что поймёт мой разум, не будет передано ему или иному лицу. Я хочу помочь вам обрести покой, но не забвение, радость, но не утоление глупых прихотей. Особенно если эти прихоти исходят от… нелюбимого человека. Итак, расслабьтесь, положите руки на колени и смотрите на этот красивый медальон. Мне он достался от женщины, которая была для меня всем, – от моей матери.

Золотой медальон закачался на ажурной цепочке, а завораживающий голос продолжал обволакивать, заставляя Каховскую закрыть мечущиеся глаза и отдать сознание во власть ван Хоттена.

– Вам хорошо и уютно. Где вы сейчас находитесь?

– Я в поместье моих родителей, – ответила женщина. – Горничная Таисия принесла мне новое летнее платье из розового муслина с цветочками. Ах, до чего же оно нарядное! Сегодня у нас будут гости – троюродный брат отца с сыном. Говорят, что младший невероятно хорош собой: черноволосый, кареглазый, стройный, как пирамидальный тополь. Матушка уже с утра загоняла дворню, хочет принять Павла Викентьевича и Евгения с должным уважением. А я предоставлена сама себе! Может, почитать французский роман? Или побродить по саду? Вишня в этом году уродилась столь обильная, что даже скворцы ею обожрались и брезгуют.

– Вы наклоняете ветку и обираете вишню прямо губами. Вам вкусно, сок скапливается во рту и брызгает красным на подбородок.

– Да, – засмеялась Елена. – Горничная суетится вокруг меня, чтобы я не замарала ягодой светлое платье. Ну, как же, указание барыни! А мне скучно ожидать…

– Вечер. Карета подъехала к крыльцу. Что вы ощущаете?

– Не знаю. Какое-то томление. Хочется убежать и спрятаться и в то же время взять его за руку.

– Евгения?

– Да. Мне кажется, что я люблю его.

– Прошёл год. Где вы теперь?

– Церковь. Свечи горят перед иконами. Я плачу и прикрываю лицо тафтой, чтобы никто не видел покрасневших глаз. Священник бормочет молитвы, а я слышу, как набат грохочет в моём сердце – бум, бум, бум! Боже мой, как больно! Больно хоронить того, кто любил тебя больше самого себя!

Слёзы потекли по её бледному лицу.

– Что случилось?

– Он погиб. Как сказали, шальная пуля. В его полку офицеры по пьяни развлекались стрельбой. Так глупо умереть – не на войне, не на дуэли, даже не на охоте, а по вине своего же товарища.

– Что было дальше?

– Через полгода меня выдали замуж за Алексея Каховского. Он уважаемый человек и желает мне блага, но мне… тошно быть рядом с ним. А когда он требует выполнения супружеского долга, я лежу, как бревно. Или как могильный камень. Ничего не чувствую, смотрю в потолок, жду, пока муж утолит свою страсть и слезет.

– Вы хотите стать матерью?

– Очень. Но, видимо, я прогневала Бога своим равнодушием к Алексею, и он наказывает меня бесплодием.

– А если бы на месте Каховского был Евгений? Какой тогда вы были бы с ним? Тоже каменной?

– Нет, нет, нет. Его прикосновения смущали меня, хотя и были невинными, но я хотела большего. И получила бы! За что Бог забрал его на небеса, за что?

– Вы слышите мой голос. Раз, два, три – просыпайтесь!

Елена открыла глаза и уставилась на мага.

– Сударыня, я помогу вам, – улыбнулся Альберт. – Послезавтра перед сном проследите, чтобы двери не были закрыты на засов. И постарайтесь эти дни удерживать в себе ощущения, от которых хочется быть ЖЕНЩИНОЙ, а не столбом, которым размечают дорогу. Я слышал, что русские придумали какую-то коломенскую версту.

– Да, сударь. Она длиннее обычной версты.

– Надо же. Прощайте. И до встречи.

«Я не Иисус Христос, – думал он, возвращаясь в гостиницу. – Но чудо для Каховской сотворить способен. Не зря я так обожаю женщин!»

Глава десятая

Кто ветром не дышал,
Тот женщины не знает,
Тот жизнь не целовал в округлости грудей.

Обнажённая женщина, оживающая на картине, прорастала зелёными побегами, растягивала время, словно осеннюю воду, взламывала желанием бесстыжесть небес, пропахших яблоками и корицей, влюбляла в себя смерчи, добивающие молотом Тора последнего из великаньего племени, разбрасывала по миру детей – кукушатами, лососями, солнечными пятнами и кентаврами. Фелитта творила соитие Стихий, брачную ночь хинного дерева и смуглой женской кожи, кисти и холста, кедрового стланика и расщелины, садовой скамьи и кленового листа. Алекс терпеливо ждал, пока совершится очередное чудо по созданию чьей-то будущности и он усадит свою кудесницу на колени. И, возможно, не только на них. Литта прислонила картину к четырёхуровневой этажерке, вымыла кисти и засунула в синюю вазочку на подоконнике. Почему-то она никогда не оставляла творимую картину на мольберте, приземляя её паркетным полом.

– Должно быть, интересная личность, – сказал Алекс, уставившись на изображение. – Но среди моих знакомых вряд ли найдётся такая. Я не говорю о присутствующих.

– А она не из нашего времени, – откликнулась Литта. – И ты с нею очень близко знаком, теснее некуда.

– Понял, это ты в прошлом, – обрадовался Алекс. – С кем мне ещё крутить амуры и завязывать узлы, как не с тобой?

– Ты ошибаешься. В той жизни, четвёртой, мы никогда не опустошали друг друга страстями. Но там, за дубовой дверью, покрытой красным лаком, тобой была изменена судьба дворянского рода. И этот узел придётся развязывать сегодня.

Она постелила рядом с картиной мохнатое покрывало, налила в бокалы красного вина и стала неторопливо раздеваться, пригласив Алекса проделать то же самое. Отпив по глотку, они опустились на белый мех. Алекс сел, сложив ноги по-турецки, а Литта оседлала живое кресло, обхватив его ногами.

– Не думай сейчас о сексе, – сказала зеленоглазая ведьма. – Ощущай, как энергия поднимается из копчика вверх, расширяясь до темени.

Алекс почувствовал, как горячее заполняет его ноги и бёдра, закручивается в солнечном сплетении, вспыхивает зелёными огнями в сердце и колотится в макушку.

– А теперь переливай эту Силу в меня – осторожно, словно молодое вино в бутылку.

Нежные соски уже затвердели и цеплялись за волосы, растущие на его груди. Фаллос не выдержал сладкой муки и настойчиво потребовал впустить его в обитель отшельницы из индийского эпоса.

– Что ж с тобой делать? – признала сей факт Фелитта. – Хоть ты и не Кришна, отнимающий покой у женщин, но и не ракшас[10], ворующий чужих жён. Входи!

– Тебе придётся переодеться мальчишкой-рассыльным, – сказал Альберт. – Нужно будет отнести письмо Каховскому.

– Решил сэкономить, чтобы не тратить гривенник на гостиничного служку? – ответила Клео.

– Я готов купить тебе глиняную кошку-копилку, чтобы ты складывала туда гривенники, – засмеялся ван Хоттен. – Ты должна передать записку из рук в руки, не через лакея или горничную. Я хочу, чтобы Каховский запомнил тебя именно в облике мальчика, а не женщины. Вечером он придёт к нам на ужин, и ты поможешь мне заглянуть в его прошлое.

– Затеваешь игру? Что ж, я согласна. В дорожном сундуке полно нарядов, способных изменить возраст и пол.

Каховский тщеславно решил, что его персона заинтересовала знаменитого мага, и поэтому не раздумывая принял приглашение на сугубо мужскую вечеринку. Клео, всё ещё в костюме отрока, прислуживала за столом, ожидая условленного знака от Учителя.

– Я предлагаю выпить за прекрасных дам, которые скромны до тех пор, пока им не встретится настоящий мужчина, – изрёк Альберт и выразительно посмотрел на Клео.

Та оступилась и уронила тарелку с жарким рядом с креслом гостя. Зайчатина шлёпнулась на сапог Каховского, заставив того дёрнуться и наклониться над измазанной обувью.

– Откуда у тебя руки растут, недомерок? – рыкнул он и замер, поскольку Клео быстро нажала на точку за его ухом.

– Хорошо, – похвалил ван Хоттен. – А теперь сядь передо мной.

Он уставился Клео в глаза, чтобы ввести в транс.

– Слушай меня, девочка! Сейчас ты подойдёшь к Каховскому, возьмёшь его за руку и прочитаешь его мысли о жене и обо всём, что касается их совместной жизни. Стань им на краткое время!

Он подставил стул к креслу, и Клео послушно ухватила гостя за широкую ладонь. Её веки дёрнулись, глазные яблоки выперли под ними сильнее.

– Вот ведь дурища досталась! – брюзгливым тоном выдала она. – Малахольная, как юродивая Глашенька, отирающаяся в царской свите среди таких же уродцев. Три года прошло со дня венчания, а она до сих пор пуста, точно погреб у солдатки. В постели с такой рожей лежит, что хочется скинуть её на пол да хорошенько отколошматить. По сусалам кровушку размазать! Сапогом – под дыхало! Глядишь и ожила бы от такой ласки! А то долблю её каждую ночь, и хоть бы порадовалась, хоть бы обняла да поблагодарила. От модистки из салона мадам Эльхен больше страсти да почитания, нежели от моей законной. Ух, какие там цыпочки! Глазками стреляют, что твой гвардеец на учениях. Волосья на лобке напомаживают, чтобы клиенту приятнее было. А уж под членом крутятся, точно колесо на колдобинах – прыг-прыг!

Клео заржала, распялив похабно рот:

– Да и горняшка у нас игрунька! Сколько раз я её проведывал после своей кулёмы. И ножки-то раздвинет с готовностью, и в плечико поцелует, и постонет от удовольствия, и подарочку малому рада. Надо будет ей серебряный рубль пожаловать – за усердие! Есть же бабы сговорчивые, а мне досталась сучка, которая на течку исходит, а кобеля подпустить не желает. Вон псарь Ермила сказывал, что у нас в поместье борзую Лакомку ни с кем повязать не удаётся, зубы скалит, хвост меж задних лап подворачивает, стервенится вся. И моя супружница из таких, разве что не кидается.

Она нахмурилась и потёрла лоб:

– Выходит, что зря я грех тяжкий на себя взял. Женьку, её женишка, подстрелил. До чего удачно всё тогда сложилось! Офицеры загуляли, нажрались винца, что я им поставил на дармовщинку, да давай по галкам в потёмках стрелять. И – ай-ай-ай! – угораздило Евгения Павловича оказаться подходящей мишенью. Никто и не заметил, что я устранил соперника! И за невестой взял приданое, другим на зависть – дочь-то единственная. А теперь мыкайся с ней. Давно бы избавился, да папенька её обещал сто тысяч после своей смерти. А сам крепок, как дуб.

– Я так и думал, – сказал Альберт, с неприязнью глядя на гостя. – Что ж, кабанчик сам подставился под выстрел. Клео, просыпайся!

– Узнал, что хотел? – устало спросила она.

– Да. Возвращай гостя в прежнее состояние, но сделай так, чтобы он ощущал себя слабым и измождённым.

– Готово!

Каховский видел хозяина в дымке, словно после похмелья. Маг раскачивал перед ним золотым медальоном и приговаривал:

– С этого дня ты немощен, будто старик восьмидесяти лет. Ты сторонишься женщин, ибо член твой вял и сочится кровью. Твоя супруга живёт так, как ей хочется. Ты не мешаешь ей растить ребёнка и любить другого мужчину. Молись, чтобы Бог простил тебя, непотребного, день и ночь в часовне, которую построят по твоему указанию на окраине Петербурга. А теперь поднимайся и уходи отсюда. Ты уносишь только мои последние слова, но не помнишь, кто тебе их сказал. Раз, два, три, просыпайся!

Каховский поднялся из кресла, надел шляпу и вышел. Клео проследила, чтобы он сел в карету, и вернулась.

– Жёстко ты с ним, – удивлённо сказала она. – Раньше за тобой таких проделок не водилось.

– Гнусный тип, – передёрнулся ван Хоттен. – Поделом ему! А завтра я навещу Елену. Прекрасную!

Глава одиннадцатая

Снег хрустел под сапогами, словно сырая картофелина, в которую вонзается острый нож. Ван Хоттен оставил кучера с возком за углом и теперь шёл к дому Каховских, внутренне подстраиваясь под внешность и характер Евгения. Мимо протопал сторож с колотушкой, оглядел позднего прохожего, убедился по шубе в его благонадёжности и хрипло заорал:

– Спите, люди! Ночь на дворе!

Альберт выждал, пока сутулая фигура не скроется в будке, возле которой горел костёр, и толкнул дверь.

«Не усомнилась во мне Елена, – с удовлетворением подумал он. – Ждёт!»

Шубу повесил у входа, и осторожно двигаясь, отправился в спальню к Каховской. Его обострённое обоняние ощутило запах воска от зажжённых свечей, и вскоре он стоял перед дверью, покрытой красным лаком. Он сконцентрировался на нужном облике и вошёл. Елена в белом пеньюаре и кружевном чепчике сидела у изящного столика и писала. Гусиное перо окуналось в чернильницу, чтобы, вернувшись к листу, пополнить ряды слов, украшенных виньетками и завитушками. Каховская была так погружена в сочинение послания, что не сразу почувствовала присутствие другого человека. Но когда тень ван Хоттена легла на край стола, женщина испуганно обернулась, прикрывая ладонью письмо. Её глаза расширились, и она бросилась на грудь мужчины, стоявшего перед ней.

– Евгений! Женечка! Милый мой! – воскликнула она. – Я знала, что ты ко мне вернёшься. Отовсюду: хоть из райских кущ, хоть из Кощеевой вотчины, хоть из Тартара. Сердце моё, что же ты молчишь?

«В эту ночь нет на земле мага с танцующими журавлями на спине, – подумал Альберт. – Целиком и полностью я – Евгений, любящий беззаветно и этим победивший смерть».

Он подхватил Елену на руки и отнёс на кровать, разобранную для сна. Снял чепчик, чтобы освободить тёмно-русые волосы. Вдохнул их аромат – мягкий, с ноткой душицы. Покрыл поцелуями лицо, залитое слезами, прижал женщину к себе, утешая и расслабляя. Распустил пояс у пеньюара и осторожно снял его и ночную сорочку. Обхватил колени Елены и прижался к ним, ощущая, что ей нужна именно такая близость – доверительная, заботливая и позволяющая не вторгаться, а прорастать друг в друга.

– Мне так не хватало тебя, – прошептала Каховская. – Четыре года я не жила, а чудилась себе и окружающим. Призрак прежней Леночки Аксаковой, одетый в мнение чужих людей! И все от меня чего-то хотят: муж – постельных игр и наследника, родители – внука, которому можно будет передать поместье; общество – соблюдения законов и правил. Даже горничная ожидает, когда мой супруг перестанет окучивать меня и целиком переключится на её огород. Я всем должна! Разве это правильно? Ещё немного, и я выпила бы макового настоя, чтобы уснуть навеки и встретиться с тобой на полях, заросших лилиями. Знаю, что это грех, но тащить на себе огромный крест я больше не в силах. Ты понял это и пришёл сам. Я люблю тебя, сердце моё.

Альберт быстро разделся, бросив одежду прямо на пол, уложил Елену поверх одеяла и стал ласкать, целуя её в уголки губ и в глаза, поглаживая шею и спускаясь к полным грудям с маленькими сосками, не вытянутыми ещё жаждущим младенцем. Он не торопился, чтобы не оглушить женщину своей страстью, а подарить ей блаженство. Прошёлся языком по ложбинке между рёбрами, по животу, податливо мягкому, пропустил пальцы в руно, покрывающее лобок, и стал играть с женственностью, ещё зажатой, но раскрывающейся от обилия взаимных чувств. Елена вздрагивала, убеждаясь в том, что её тело живо, молодо и отзывчиво.

«Во мне нет холода», – успела подумать она перед тем, как провалиться в бездну или взлететь в небо.

Ван Хоттен, опираясь на сильные руки, навис над нею, чтобы войти осторожно, не причиняя боли и неудобства. Она приняла его со стоном удовольствия и обхватила ногами. Движения его ускорились, фаллос до самого основания заполнял собой женщину, заставляя желать ещё больше. Альберт перевернул её на живот и распластался поверх, придавив к перине. Снова вошёл, уже не заманивая, а утверждая свои права на это горячее тело, отвечающее на его натиск откровенно и ликующе. Обладать, отдавая всего себя без остатка, – благо для мужчины, тот стержень, которому не требуется подпитка ложью и подобострастием. Мужчина и женщина стали одним существом, соединившись в утолении пустоты, созданной смертью, чтобы продолжать жить полнокровно и осмысленно. Альберт исторг сперму в расслабленное тело, сознавая, что нынешней ночью будет зачат ребёнок, носящий фамилию Каховского, любимый матерью, как продолжение Евгения, и сотворённый Силой заезжего мага. Елена, утомлённая ласками, уснула, а ван Хоттен заглянул в кабинет её мужа. Тот стоял на коленях перед иконой Николая Угодника и истово молился, ударяя перстами себя в лоб и плечи. Его лицо резко постарело всего за сутки и напоминало античную маску, символизирующую скорбь.

«Бог нуждается в равновесии, – подумал Альберт, – и поэтому предлагает людям выбор. Прямой или тайный, навязанный или принятый по собственному желанию».

Мороз вызвездил небо, и оно сверкало, словно рождественская ель, обвешанная шарами, пряниками, позолоченными орехами и атласными лентами. Кучер находчиво перебрался к костру сторожей и балагурил, приняв на грудь по маленькой. Ван Хоттен свистнул, и возок шустро подкатил к нему. Время было хрустально-застывшее, отделяющее прошлое от грядущего.

– Не хочешь узнать о судьбе своего подкидыша? – сказала утром Клео, нарочито серьёзно размешивая сахар в чашке с чаем. – Неужто любопытство не кусает тебя за пятки?

– Ещё как кусает! – согласился Альберт. – Если ты готова, то приступим.

Он погрузил своего «рыжеволосого чертёнка» в транс и приступил к расспросам:

– Ты видишь, кто родится у Елены?

– Да. Сын. Окрестят его в часовне, построенной на Охте, и имя дадут – Аркадий.

– Что ожидает его мать?

– Через два года Каховский-старший переберётся в иной мир, а молодая вдова будет растить сына в поместье родителей. Ещё через два года она выйдет замуж за полковника Икримова и проживёт с ним в любви и согласии тридцать лет. Родят троих детей. О маковом настое Елена и думать забудет.

– Славно! – потёр руки ван Хоттен.

– После разбитной Елизаветы недолго поцарствует курносый Пётр, поклоняющийся королю Фридриху и солдатской муштре. Его свергнет собственная жена, которой надоест быть приживалкой при любовницах супруга. «Золотой век дворянства» – так нарекут её правление, обожжённое амбициями полководцев и самозванцев, желающих занять трон, расцветшее науками и искусством, смешавшее немецкую рассудительность с русской азиатчиной. Её сын, Павел, начнёт ломать то, что напоминало дела матери, и погибнет в замке, который не убережёт от хладнокровия заговорщиков и от гордыни наследника.

– Зачем мне знать о русских царях, – недовольно буркнул Альберт, – если мы не останемся в России?

– Я иду по дороге твоих потомков, служащих своим императорам.

– Тогда продолжай.

– После Александра наступит время междуцарствия. Наследник, брат Константин Павлович, откажется от престола, и младшему, Николаю, придётся спешно перехватывать упавшие вожжи. И вновь бунтари из дворянских родов решат поставить шах и мат случаю, приведшему к власти не того, кем хотелось бы управлять. Декабрь 1825 года – странная битва, превратившаяся в избиение. Твой потомок, Каховский, должен будет совершить покушение на царя, но в последний момент откажется. Его и ещё четверых приговорят к четвертованию. Надеюсь, ты помнишь, что это? Но милостиво повесят. Да, я вижу! Грохот барабанов, оглашение приговора, намыленные верёвки и… пять болтающихся тел, судорожно дёргающих ногами. Один сорвался! Помилование и каторга? Но нет! Его вновь заталкивают в мешок и отправляют в петлю. Вешали пятерых, и покойников должно быть ровно столько же – для отчётности. Всё, на этом прерывается твоя связь со страной богачей и нищих, церковной благодати и ловкой распущенности, живых людей и марионеток.

– Просыпайся, девочка. Хватит бродить среди теней.

– Четвёртая дверь закрылась, – сказала Фелитта, обнимая за шею Алекса. – За нею мы оставили себя – мага ван Хоттена и его ученицу, непокорную Клео.

– Ты так и не полюбила меня, девочка? – спросил Алекс, целуя Литту в висок. – Неужто я не сумел обольстить тогда твоё лохматое Высочество?

– Я любила тебя, ван Хоттен, но понимала, что должна быть другом, которому доверяют до последней капли крови, а не любовницей, которой рано или поздно найдут замену. Ты вспомни, до какой степени Клео-Клеопатра не подходила для роли искусительницы!

– Да уж, отроки и похожие на них девицы меня никогда не прельщали, – ухмыльнулся Алекс. – Зато сейчас со мной великолепная, страстная Королева, рядом с которой я ощущаю себя не регентом, а Королём, которого никто не может свергнуть.

Глава двенадцатая

– Не молись Лакшми, – проскрипела старуха, рисуя в пыли знаки и тут же их стирая. – Взывай к богине Кали! К той, что дразнит раздвоенным языком самого Брахму и забирает кровь у трупов, сложенных для сожжения. К той, что трясёт обнажёнными бёдрами, на которые нанизаны оскаленные черепа и первые цветы, родившиеся после великой засухи. К той, что разрушает шёпотом и создаёт, бряцая ожерельями, криком Камы и рыком белых тигров. К той, что видит, закрывая глаза, и ослепляет жрецов, заливших раскалённый воск в уши любознательным. К той, что дышит глубоко, достигая убежища Нагов, и запрещает апсарам[11] плясать для богов. Чёрная Кали – твоя мать, и нет для тебя пути иного, чем продолжить играть с огнём её похоти, алчности и желания убивать.

Гангашвари, протестуя, выставила перед собой ладони, умоляя не навлекать на неё древнее проклятие. Но бормотание бывшей девадаси[12], отдавшей годы служению властным жрецам, только ускорилось.

– И я была молода и хороша собой, – прошипела она. – Танец был для меня всем: отцом и мужем, лепёшкой и глотком воды, жгучим перцем и золотистой куркумой, слоном и мышью, Сати и Драупади, храмом и глубоким колодцем, верёвкой и тонкой нитью. Мелькали мои ладони, отсчитывая кальпы[13] между пляшущим хаосом и поющими гандхарвами[14], между Марутами, несущимися бурей над землёй, и вкусом амриты[15], между раджой, меняющим изумруд на признание чужеземцев, и коровой, лениво бредущей вдоль дороги. Я снимала сари, чтобы обнажённой исполнять древние обряды. Меня одаривали бирюзой и рубинами, но я знала, что знак замужней женщины никогда не появится на моей переносице. Я могла оплакивать недолговечность мужского признания, но при этом белое сари и сломанные браслеты вдовы не грозили мне.

Она хихикнула и плюнула, оставив бетельный красный след.

– Любовь! Я так гордилась тем, что посвящена в великие тайны и моё тело соединяет мужчину с богами, что далеко не сразу почувствовала, как скатываюсь с вершины Гималаев к грязным ногам неприкасаемого. Брякнулась, как статуя луноликой Тилоттамы, побеждённая варварством и женскими шепотками. И тогда я выгнала Лакшми из своего сердца, омыла его едким соком и позвала Кали. Я стала убийцей, подсыпающей яд владыкам и метельщикам, подкладывающей колючки под седло коня и спаивающей до безумия слонов, всаживающей иглы в основание шеи и излечивающей от жизни. Но и это прошло! А теперь я терпеливо жду, кому бы отдать тёмно-красное сари и венок из лотосов, в которые Брахма нарядил смерть. Посмотри на меня, девушка!

Гангашвари нехотя взглянула на старуху и увидела своё отражение в её глазах. Безумие, мутью застилавшее сознание бывшей девадаси, исчезло, и она запела, бросая в пыль разноцветные бусины:

– Пусть воды твои, о великая Ганга,
Сольются с земною кровавой рекой!
Не будет в них голоса круглого ханга,
Лишь гулкость кувшина со смертной золой.

Пусть Агни твои растирает колени,
Сжигая их хрупкость бесстрастной рукой,
Чтоб Кали входила по смраду и пене
Рассветом, рожденьем, гранатом, чумой.

– Чумой! – дикий вскрик эхом ударился о каменного льва, обхватил влюблённую пару, замершую навеки у входа в храм стараниями зодчего, и нырнул в прохладную тьму, чья чернота и таинственность схожи с Багиром – индийским леопардом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анчутка – злой дух, чертёнок.

Вернуться

2

Гаруда – царь птиц в индуизме и буддизме, получеловек-полуптица.

Вернуться

3

Уильям Кидд – английский пират XVII века.

Вернуться

4

Орднунг – от нем. Ordnung, порядок, правила.

Вернуться

5

Луппа (от лат. Lupus – волк) – так называли в Античности женщин древнейшей профессии, которые, зазывая мужчин, выходили за порог и выли.

Вернуться

6

Хуан-ди – легендарный правитель Китая.

Вернуться

7

Полоняник – пленник (устар.).

Вернуться

8

Ярл – высшее сословие в средневековой Скандинавии.

Вернуться

9

Перкунас – в балтийской мифологии бог-громовержец.

Вернуться

10

Ракшасы – демоны в индуизме, ракшаси – демоны женского пола.

Вернуться

11

Апсары – полубогини в древнеиндийской мифологии, духи воды и облаков.

Вернуться

12

Девадаси – девочка, посвящённая божеству при рождении или по обету, храмовая танцовщица.

Вернуться

13

Кальпа – единица времени в индуизме.

Вернуться

14

Гандхарвы – полубоги в индуизме, небесные певцы и музыканты.

Вернуться

15

Амрита – напиток богов, делающий их бессмертными.

Вернуться