Михаил Лебедев
Бур-Ань. Повесть из древне-зырянской жизни

По благословению Архиепископа Пермского и Соликамского АФАНАСИЯ

© М.Н. Лебедев, текст, 1902

© «Сатисъ», оригинал-макет, редактирование, 1996

I

В то далекое время, когда на московском престоле сидел великий князь Дмитрий Иванович, прозванный впоследствии Донским, в глухом уголку зырянского края жила удивительная женщина, известная под именем «Бур-Ань»[1]. Много добра принесла она своим соплеменникам. Она умела говорить по-русски, а это было очень важно: зырянская страна находилась под властью русских князей, наложивших на нее тяжелую дань; московские и новгородские сборщики податей взыскивали эту дань очень строго, действуя подчас не совсем беспристрастно. Зыряне же не умели говорить по-русски, сборщики не понимали их объяснений, а переводчики не заботились о зырянских интересах, хотя сами они происходили из тех же зырян, но получали жалованье от русских. В результате случалось, что сборщики взыскивали установленную дань вдвойне, разоряя бедных зырян. Вот тут-то и приходила на помощь Бур-Ань и так убедительно говорила с русскими сборщиками, что они невольно ограничивали свои требования и довольствовались законным размером дани.

– Вы слуги русских князей, – говорила Бур-Ань, заступаясь за своих соплеменников, – вам указано собирать дань с нашего народа: вы и собирайте сколько следует, сколько вам велели князья, а лишнего не требуйте.

Ваши князья не желают разорять народ, они по числу людей дань наложили, ее уплатить можно, хотя и тяжела она. А вы вдвойне требуете. Мы послушны княжеской воле и платим то, что назначено, а лишнего не можем платить. Вы не смеете требовать лишнего!..

– Однако, и зырянка эта! Занозистая! Такие словеса говорит! – качали головами озадаченные сборщики и отзывались с досадой на слова Бур-Ани:

– Ну, ну! Не надо нам лишнего! Не надо! У нас, чай крест на вороту есть, не то, что у вас, нехристей!.. Не надо нам лишнего! Не надо! Отдайте только то, что следует!.. И отколи ты такая появилася?..

– Спасибо на добром слове, господа милостивые! – с улыбкой отвечала Бур-Ань по-русски и удалялась в свое селение, усовестивши алчных сборщиков.

Иногда Бур-Ани приносили известие, что с низовьев Вычегды[2] поднимаются в лодках вооруженные люди, по-видимому – новгородские ушкуйники[3], не признававшие над собой никакой власти – ни князя московского, ни веча новгородского. Это была большая напасть для зырянского края. Новгородские ушкуйники грабили и опустошали привычегодские селения, мучили и убивали жителей, и вообще, причиняли много зла зырянам, не считая их за людей, потому что они были «некрещеным народом». Бур-Ань знала, с кем имеет дело, но это не останавливало ее, и она отважно шла навстречу ушкуйникам, будучи уполномочена своими земляками разделаться с ними мирно, то есть предложить такое количество шкурок дорогих пушных зверей, которым пришельцы могли бы удовольствоваться и воротились бы обратно без опустошения зырянских селений.

– Я иду к вам без опаски, добрые молодцы, – говорила она удалым ушкуйникам, встречая их узкие лодки, легко поднимавшиеся против течения, – и стыд вам будет, если обидите меня! Недобрая слава пойдет о добрых молодцах, если они обидят слабую женщину!

– Так, так! – кричали новгородские удальцы, окружая Бур-Ань. – Красно ты говоришь, молодка! По одеже-то зырянка, кажись, а по обличью-то да по осанке-то, что твоя боярыня! И по нашему так щепетко говоришь! Что же ты за человек? Уж не княгиня ли здешняя зырянская?

– Я простая зырянка, – с улыбкой отвечала Бур-Ань и подробно рассказывала о себе, о своем народе, объясняла, зачем она пришла и, в большинстве случаев, достигала цели. Удалые ушкуйники слушали, рассматривали ее, удивлялись, что среди зырян нашлась такая «чудная баба», которая мужчин смелее, и, обладая своеобразным качеством «разбойничьей чести», не трогали ее и соглашались на ее условия, если они были выгодны. Тогда Бур-Ань заручалась их честным словом, что они не сделают никому никакого вреда, при условии получить полное удовлетворение, и ушкуйники выходили на берег около какого-нибудь селения, дружелюбно разговаривали с зырянскими старшинами и, получивши условленный откуп, обращались вспять, не делая зла жителям.

В других жизненных обстоятельствах Бур-Ань являлась не меньшею благодетельницею для зырян. Возникали ли между ними какие смуты или неустройства, а это бывало не в редкость, – она водворяла мир и тишину; постигало ли их какое бедствие, например, селения погорят или водою их снесет при весеннем половодии, – она помогала потерпевшим, призывая и других к тому же; чувствовался ли недостаток в съестных припасах, угрожая в будущем голодом, – она заботилась об этом, настаивая на посылке известного числа лодок в Устюг за хлебом; встречались ли между ними какие-нибудь недоразумения, затруднения и прочее, – она и тут давала совет, указание, что и как следовало делать по известному делу, так что и сомнений не могло быть, что она рассуждает неверно. Вообще же Бур-Ань пользовалась громкою известностью в привычегодском крае, всем делая добро и пользу, и зыряне говорили, что она дочь великого бога Войпеля[4], посланная с небес заботиться о бедном зырянском народе.

Откуда она пришла в привычегодский край – этого никто не знал. Знали только одно, что она настоящая Бур-Ань – добрая хорошая женщина, подобной которой не было на свете (так говорили зыряне), и даже сам великий жрец Пама Княж-Погостский[5] приезжал посмотреть на нее. Но Пама остался недоволен Бур-Анью. Некоторые очевидцы их свидания говорили, что Пама желал построить большое капище во имя Войпеля в том селении, где жила Бур-Ань, а Бур-Ань поставить в жрицы, но она не согласилась на это. «Боги, дескать, не нуждаются в наших капищах, в наших жертвах; наши жертвы им не нужны, им нужны добрая жизнь и добрые дела…». Подобное суждение так поразило великого жреца, что он не нашелся, что сказать на это и уехал недовольный.

Наружность Бур-Ани была очень привлекательная. Она имела от роду лет двадцать пять, не больше, и потому красота и здоровье ее были в полном цвете и силе. Лицо ее отличалось миловидностью и каким-то особенным величавым спокойствием, а в больших темно-карих глазах светилось столько ума, доброты и кротости, что сразу становилось понятно, почему она любила людей и почему люди любили ее. По внешнему виду ее нельзя было принять за зырянку, но некоторые особенности ее разговора и движений доказывали, что она чистокровная зырянка. Но, не смотря ни на что, знавшие ее люди утверждали, что она дочь великого бога Войпеля и не хотели верить ее человеческому происхождению.

Живя в небольшом селении Вадор, стоявшем на берегу реки Вычегды, она всех удивляла своими делами, – до того они были необычайны по тому времени. Доброта и любовь к ближнему были качествами, совершенно неизвестными для зырян; между тем, она именно этими качествами и отличалась невольно вызывала предположение, что она дочь великого бога Войпеля, пославшего ее на землю для облегчения участи бедного зырянского народа.

Участь зырянского народа, действительно, была очень горькая. Он был совершенно беззащитен перед всеми, начиная с новгородских ушкуйников и, кончая свирепыми вогулами, набегавшими на «Старую Пермь» из пределов «Перми Великой»[6] кроме того, зыряне не занимались земледелием, существуя одной охотой, и нередко распространялся между ними такой голод, что они были принуждены питаться древесной корой, чтобы не умереть голодной смертью; наконец, – и это самое главное – они не знали, кто над ними истинный господин: московский ли князь или новгородское вече? Обе стороны действовали независимо друг от друга, считали зырян своими подданными, и хотя Новгород Великий признавал верховную власть московского великого князя, но на деле выходило иначе и новгородцы не задумывались оттягать зырянскую сторону от Москвы. Но Москва не любила уступок. По воле ее князей была наложена дань, которая и взыскивалась очень строго. Но Новгород поступал так же. Не в его обычае было оставлять что-либо добровольно. И он тоже наложил свою дань. Таким образом, от обеих сторон приезжали тиуны, или чиновники и сборщики податей, и убеждали зырян, что они подданные Москвы или Новгорода. Тиуны и сборщики были поддерживаемы сильным вооруженным конвоем и, волей-неволей, приходилось повиноваться: платить дань и московскому князю, и новгородскому вечу. Иногда случалось так, что после отъезда московских сборщиков тотчас же наезжали новгородские сборщики (или наоборот) и собирали новую дань. Тут уже никаких рассуждений не принималось и со стороны Бур-Ани, потому что сборщики действовали по указанию своих правительств, и зыряне платили дань и тем, и другим, не зная в то же время, кто над ними истинный господин, Москва или Новгород.

Таково было положение зырянского народа в то время, когда в верховьях Вычегды жила удивительная женщина Бур-Ань, а в низовьях появился проповедник Слова Божия, Стефан, будущий незабвенный епископ Пермский.

II

Даже и в настоящее время зырянский край считается (и не без основания) захолустным краем, затерявшимся в необозримых северных лесах, наполненных разным зверьем и птицей. Но теперь он уже не имеет того сурового, дикого вида, когда зыряне были язычниками. Тогда было не то. Леса были мрачны и непроходимы; дорог среди них не было, да и некому было пролагать их; огромные сосны и ели, величественные кедры и лиственницы горделиво высились, являясь истинными стражами-великанами могучего северного леса. Между ними белелись березы, виднелись черемуха и рябина, желтыми пятнами выступала осина. Глухо, темно, сыро было в этом лесу, раскинувшемся на необозримом пространстве.

Деревья росли и валились сами собою от старости, образуя иногда настоящие завалы, усиливавшие непроходимость леса. Сквозь громадные груды валежного леса пробивались новые деревья, медленно разрастались и тянулись в вышину, и на месте упавших великанов древесного царства являлись новые великаны, становясь все гуще и теснее. Человек мог пробираться сквозь эту дебрь только с топором в руках, да и то по сухим борам, где почва была тверже и устойчивее. Боры тянулись широкими полосами верст в 10–20, и вот по этим-то борам, по едва заметным тропинкам, зыряне ходили на охоту, собираясь небольшими партиями. Тропинки эти имели такое значение, что для охотников они были как бы компасом; зыряне знали куда ведут эти тропинки, какие места захватывают и какое зверье и птица обитают по сторонам их. Но существовали в зырянских лесах такие обширные болота, топи и зыбуны, что ни один самый смелый охотник не решался проходить через них. Такие места называли зыряне злыми, недобрыми местами.

И раздолье же было в этих лесах зверью! Тут было всего много: медведей, волков, лисиц, куниц, соболей, горностаев, рысей, выдр, белок, зайцев, были лоси и олени, а из птиц – тетерева, куропатки и рябчики; на реках же и озерах водились гуси, утки и лебеди, прилетавшие в весеннее время и улетавшие с наступлением поздней осени. Леса были нетронутые, девственные. Зыряне бродили в них, но их было так мало в сравнении с неизмеримым пространством лесов, что находилось много таких мест, куда еще не ступала нога человека. Охотники отыскивали зверя без труда, но горе им, если они ранили могучего медведя. Рев его потрясал своды леса, глаза наливались кровью; стремительным движением бросался он на оплошавших охотников, ломал их самодельное оружие, подминал, калечил их самих и с глухим ворчанием рвал их окровавленные трупы, торжествуя свою победу… Подобные несчастия случались нередко, но это не останавливало зырян, потому что в охоте заключалась вся их жизнь.

Без охоты они не могли существовать. Убивая медведей, волков, лисиц, куниц и прочих, зырянин снимал с них шкуры и приготовлял их к продаже или для уплаты дани. В лесу добывал и мясо. После окончания промысла, охотники собирались большими артелями, строили поместительные лодки и, нагрузивши их звериными шкурами и мехами, отправлялись в Устюг. Там они продавали добытое и, купив хлеб, соль, топоры, ножи, наконечники для рогатин и прочие нужные в хозяйстве вещи, возвращались домой. Хлеба было мало, трудна была его доставка, питались, преимущественно мясом добытой дичи и рыбой. Мяса и рыбы было много, их заготавливали в большом количестве впрок, на год, но иногда выпадали года, когда леса пустели: зверь уходил, весной птицы прилетало мало, а свои, лесные птицы (глухари, тетерева, рябчики и куропатки) становились редки, рыба не ловилась, – тогда среди зырян распространялся голод. Старые запасы выходили скоро, новых достать было неоткуда… Начиналась голодная жизнь, которая поддерживалась только тем, что зыряне пекли хлеб из древесной коры, чтобы хотя этим обмануть голод…

По берегам рек и речек, преимущественно же по берегам Вычегды, поросших густым, непроходимым лесом, стояли зырянские селения, располагавшиеся у самой воды. У воды зыряне селились потому, что реки служили им единственным удобным путем сообщения с другими селениями. У каждого семейства была своя лодка, сделанная из цельного дерева. В лодке зырянин ездил ловко и быстро, несмотря на ее вертлявость. Вода не пугала его, он был искусным пловцом с детства и легко мог проплыть несколько верст. Рыболовство требовало ловкости и сноровки, но так как все зыряне промышляли рыбу, то и на воде они чувствовали себя так же уверенно, как и на суше.

Несмотря на обилие леса, жилища зырян были малы и тесны. Состоя из одного сруба, избушка зырянина не имела ни пола, ни окон, ни дверей. Полом была голая земля, только около стен прикрытая звериными шкурами, вместо окон – маленькие отдушины, затянутые бычачьим пузырем, а вместо двери – лосиная или оленья шкура, прикрывающая входной проем. В углу находилась неуклюжая каменка – подобие печи, сложенная из больших камней. Трубы не имелась, печь топилась «по-черному». Эту каменку топили несколько раз в день, если дело было зимой, и тогда все живое должно было выбираться из избушки, потому что дым заполнял ее до земли. После топку избушку закрывали наглухо, и в ней становилось так жарко, что обитатели ее вынуждены были снимать с себя одежду. Но скоро все тепло улетучивалось и делалось снова холодно, ввиду чего топка повторялась. Обитатели опять выгонялись на улицу, – так несколько раз в день. Одни зыряне способны были переносить такую жизнь.

Никем не стесняемые в своих лесах, зыряне, тем не менее, ставили свои избушки вплотную одна к другой и выбирали места для селений около самого речного берега, так что почти ежегодно случались такие «неожиданности», что то или иное селение сносилось водой при весеннем половодии, а в сухое время года порой свирепствовали лесные пожары, при которых часто горели и деревни. Но это не вразумляло зырян. Они упорно снова и снова строились на своих обжитых местах и, конечно, снова терпели те же бедствия. Но бедствия шли своим чередом, не имея никакого влияния на упрямых дикарей, не хотевших отставать от старых привычек и жестоко за это платившихся… Такова зырянская натура.

В один из ясных летних дней того года, в который святой Стефан, просветитель зырянского края, выступил на проповедь, – из небольшой реки Локчима[7] быстро вынеслась на Вычегду длинная узкая лодка и круто повернула кверху, держась того берега Вычегды, у которого течение было слабее.

В лодке сидело шесть человек зырян, усердно работающих веслами, а на средней беседке помещалась высокая красивая женщина, одетая в простой черный шушун[8], с белою ширинкой или платком на голове и задумчиво глядела вперед, сложивши на коленях свои руки.

Это была Бур-Ань, ездившая в локчимские селения, где произошла какая-то смута между жителями, воспротивившимися платить дань московскому великому князю, и только одна Бур-Ань могла уговорить их не раздражать грозную Москву.

Зыряне работали веслами молча, изредка поглядывая на Бур-Ань, но вот, один из них обратился к ней, выразивши на своем лице самую глубокую почтительность: – А вот, что я скажу тебе, матушка Бур-Ань, русские люди слишком большую власть над нами забрали! Не смеешь против них слова сказать – молчи, хотя они зарежь тебя! Отдай последнюю шкурку!.. Недобрые люди они… недобрые князья русские! Не жалеют нас бедных…

– И мы не жалеем других, – тихо отозвалась Бур-Ань, внимательно посмотревши на говорившего, – И мы не лучше русских. Да вот, хотя тебя к примеру взять: ведь, если бы мог ты русских покорить, то наверно, не пожалел бы их? Ведь правда?

– Правда, правда, матушка Бур-Ань! – воскликнул зырянин, злобно блеснув глазами. – Тогда бы потешился я! Не пожалел бы ни одного русского! Всем головы бы топором бы отрубил!..

– Вот видишь, какой ты человек, а еще русских осуждаешь! – сказала Бур-Ань, укоризненно покачав головою. – А русские не рубят голов. Они только дань наложили. Князья же ихние справедливые люди, не желают нам конечного разорения. Они неповинны в том, что слуги их, эти тиуны да сборщики, нас притесняют. Они добрые справедливые люди…

– А ты-то почему знаешь? – спросил зырянин, но тотчас же подумал, что дочь великого бога Войпеля (какою все почитали Бур-Ань) может все знать и вопрос его более чем неуместен и поспешил прибавить к своим словам:

– Да ты не гневайся на меня, Бур-Ань. По глупости своей спрашиваю. Ведь ты, вестимо, все знаешь…

– Нет, многого я не знаю, вокой[9], а о справедливости русских князей знаю. На Москве сидит добрый князь, да слуги-то у него всякие есть – худые и добрые. Вот худые-то и обижают нас…

– Худые люди, вестимо, всегда худо и делают, да вот зачем еще из Новгорода сборщики приезжают да новую дань справляют? Разве подобает так – по две шкуры с одного зверя драть?..

– А Новгород не слушается Москвы. У него свой князь есть, да и своего-то князя новгородцы не слушаются. Вот, и собирают они дань, собирают в свою суму, а не московскую, а Москва им указать не может.

– Да, ведь новгородцы-то русские же люди? А русские все под рукою московского князя состоят.

– Это не так, вокой. Московский князь, конечно, сильнее других князей, да те, все-таки, по своей воле живут и не слушают его. Вот и Новгород тоже!

Зырянин помолчал немного и сказал:

– Ненавижу я этих русских! Недобрые люди они! Не жалеют нас, горемычных… да и мы, вестимо, их не пожалели бы, да горе, что сил у нас нет! А то показали бы им себя… на куски всех изрезали бы!..

– Да, горе, что сил у нас нет! – повторили другие зыряне и дружнее налегли на весла, потому что начиналась сильная быстрина, увлекавшая лодку книзу. Глубоко вздохнула Бур-Ань и ничего не ответила на последние слова своих спутников. Действительно, горе большое, что сил нет, да главное горе было в том, что не знали они ни любви, ни жалости, ни малейшего сострадания к ближним – даже к своим же зырянам, не говоря уже о русских, – и заботились единственно о себе, только о себе и не в состоянии была Бур-Ань вселить в них эти чувства. Она была одна, а их много. Она не могла, конечно, с каждым поговорить и каждого научить. Только в своем Вадоре достигла она того, что обыватели его жили между собою мирно и дружно, следуя во всем ее советам, и не даром же жители окружающих селений завидовали вадорцам: они жили в полном довольстве и благополучии, отличаясь большим добродушием. Но Вадор был редкостью. Ни одно из других селений не было похоже на него. В Вадоре жила Бур-Ань, и он жил и управлялся ее умом, но в других местах подобного человека не было, и зыряне не могли отстать от старых привычек, да и трудно это было. Жизнь зырянина представляла собой вечную борьбу за существование, вечную заботу о том, чтобы не умереть с голода, и не до подобных чувств было бедному дикарю, ожесточенному постоянной нуждою. Для него было одно важно: как пропитать себя и свою семью? Как отделаться от русских сборщиков? Думал он еще о том, что хорошо было бы избавиться от платежа дани, хорошо бы не бояться никаких разбойников! – но дальше этих дум дело не шло, потому что перед всяким собранием вооруженных людей зырянин страшно робел и не имел духу оказать сопротивление. Характер его в этом отношении был очень странный: на охоте он смело шел на медведя, подвергая себя большой опасности, но против вооруженных врагов идти не решался и в трепете спасался бегством или же давал откуп дорогими шкурками, чем и обнаруживал свое малодушие… Бур-Ань понимала причину этого, понимала, почему зыряне несчастны, но как облегчить их участь?.. И тем более ей было грустно, что она не могла сделать счастливыми своих соплеменников, несчастных не потому, собственно, что они находились под властью русских князей, а потому что сердце их было недоступно для добрых чувств, дающих облегчение самому обездоленному человеку.

– Да, тяжела наша жизнь, но как же помочь горю? – тихо прошептала она и глубоко задумалась над этим вопросом.

Впереди показалось селение.

Лодка повернула к нему.

III

В многолюдном селении Важ-горт, к которому приближалась Бур-Ань, царило необычайное оживление. На берегу собралась большая толпа народа, преимущественно взрослых мужчин и о чем-то совещалась между собою, громко выкрикивая ругательства и размахивая руками. Женщины перебегали с места на место, сходились, сообщали друг другу какие-то новости и, поговоривши, расходились снова, спеша к другим товаркам. Между ними сновали ребятишки, галдя что-то и бросая друг в друга грязью, – но вот, один из мужчин заметил приближающуюся лодку, в которой сидела Бур-Ань и радостно закричал во все горло:

– Бур-Ань плывет! Бур-Ань из Локчима возвращается!.. Тише, тише все! Встречайте ее, нашу матушку родимую! Она нам все объяснит…

Шумевшие сразу стихли. Толпа привалила к берегу. Все поснимали шапки.

– Будь здорова, наша вечная радетельница! Добрые боги несут тебя к нам! Постоянно ты за нас печалишься! – раздались громкие голоса; все собравшиеся на берегу, теснились к воде, чтобы первыми встретить гостью.

Бур-Ань подняла голову. Лодка подплывала к берегу. Навстречу ей несся радостный гомон важгортцев, приветствовавших свою благодетельницу. По лицу Бур-Ани разлилась улыбка. Она ласково кивнула головою, но вот глаза ее пробежали по фигурам встречающих ее людей, по почерневшим избам деревни, по всему окружающему, и ей стало грустно. Картина была не из привлекательных.

На низменном берегу Вычегды, громоздясь друг подле друга, стояли почерневшие обывательские избы. Многие покосились на бок, некоторые готовы были развалиться, но ни поправок, ни следов заботливости о них хозяев не было заметно. Этого не любили зыряне – заботиться о своих жилищах. Напротив, все строения Важ-горта носили на себе отпечаток крайнего убожества и запущения, и даже встречались избы, у которых не было крыш. Неподалеку от жилых построек чернелись житницы и помещения для скота, состоящего из коров и овец, лошадей же не было в зырянском крае, да и надобности в них не представлялось, потому что при отсутствии дорог, нечего было и думать о езде на лошадях. Почва была вязкая, болотистая, и после каждого дождя в селении становилась невылазная грязь, так что при неимении полов в избах, такая же грязь делалась и в жилых помещениях. С трех сторон Важ-горт был окружен густым хвойным лесом, придававшим селению еще более невеселый вид, а с четвертой стороны протекала Вычегда, заключенная в крутых берегах, поросших тем же лесом. В общем же виде, Важ-горт был очень некрасив и мрачен, как и все зырянские селения, и наводил своею внешностью самую невыразимую грусть; но еще большую грусть наводила наружность зырян, облаченных в звериные шкуры. Это была настоящая северная одежда, незаменимая для зимнего времени, но зыряне должны были носить ее и зимою и летом, потому что зырянские женщины не имели понятия о приготовлении холста и шили одежду из звериных шкур, выделанных особенным образом, так, что их можно было шить без затруднения. Но некоторые имели и холщевую одежду, приобретенную при поездках в Устюг; впрочем, таких счастливцев было немного, и Большинство ходило в звериных шкурах, придававшим зырянам тот вид получеловека, полузверя, который вызывал в русских людях такое презрение к зырянскому племени.

Облаченные в подобную одежду, приземистые, неуклюжие, грязные, не смея посмотреть на свет Божий, а глядя как-то пугливо, исподлобья, важгорцы толпились на берегу и радостно приветствовали Бур-Ань. Но тяжело было на душе благодетельницы зырянского края. Грустно смотрела она на зырян и с глубоким вздохом вышла на берег, когда лодка пристала к нему.

– Будьте здоровы, вокъяс[10]! – сказала она, вступая в толпу важгортцев, – как Небо хранит вас?

– Живы покуда, матушка Бур-Ань, – отвечали зыряне, падая перед ней на колени. – Великий Войпель милует нас. Зверя и птицы пока довольно, не как в прошлом году, когда мы древесную кору ели. Дань русским сборщикам уплатили. Теперь только в Устюг сплавать нужно, – продать лишние меха, да хлеба немного прикупить. А так, все благополучно…

– Вижу, что благополучно, вокъяс! – вздохнула Бур-Ань, поглядев на лица зырян и затем продолжала, слегка махнув рукою, чтобы все поднялись с колен:

– А о чем же вы шумели теперь? Я слышала крик большой и слова разные ругательные…

– А это мы весть получили с низовьев, так рассуждали промеж собой, как новую беду встречать. Да, вот, ты приехала, ты и объяснишь нам…

– Какая же беда ваша?

– Беда не для нас одних, а для всего народа зырянского… Пусть Кузь-Ныр да Сед-Син[11] все расскажут.

Они прибыли сегодня с низовья, так знают, что и как… Изволь войти в чукэрчан-керку[12] там они и расскажут тебе, что видели и слышали в низовье.

– Ладно, послушаю, что скажут они! – кивнула головой Бур-Ань и направилась к сборной избе, которая находилась неподалеку.

Это была такая же грязная, полутемная изба, как и все остальные, только немного больше других и уставленная около стен короткими обрубками дерева, на которых сидели старики во время общественных собраний. В углу стояло изображение Войпеля – грубое подобие человеческого лица, сделанное из дерева. Ни рук, ни ног у него не было, была одна голова, раскрашенная красками; туловище означал круглый ствол дерева, на котором была водружена эта голова. Перед ним висело много шкурок пушных зверей, принесенных ему в жертву. Жреца в Важ-горте не было и потому обязанности его исполнял старшина селения, называемый по-зырянски юр-морт, что означало главный или первый человек. Перед изображением Войпеля стоял небольшой деревянный табурет, покрытый шкурой медведя, это было почетное место для гостей, посещавших чукэрчан-керку.

Вошедши в сборную избу, Бур-Ань села на табурет, а важгортцы столпились перед нею, сохраняя почтительную тишину. Старшина стал возле нее, а вызванные им Кузь-Ныр и Сед-Син вышли из толпы народа и начали свой рассказ о виденном и слышанном в низовьях.

Первым заговорил Кузь-Ныр.

– Ведомо тебе, матушка Бур-Ань, – начал он, – что в низовьях Эжвы[13] есть селение Котлас, – и Пырасом его называют, – а этот Котлас – последнее наше селение вниз по Эжве. Далее наших селений нет. Так вот, мы и были в этом Котласе: я да Сед-Син, по своим делам ездили. Пристали мы к берегу у Котласа, а там уж суета стоит: все бегут на зеленую лужайку около селения и кричат: «Московский человек приехал! Новую веру вводит! Не оставим своих богов!» – а сами рогатины да дреколье с собой на случай захватывают. Ну, побежали и мы за ними. Прибежали, смотрим: сидит на перевернутой лодке посреди лужайки не старый человек, одет в черную одежду, с длинными русыми волосами, с небольшой бородой, а лицо такое доброе, простое. В одной руке перпа[14] блестит, а другою на небо указывает и говорит о московской вере. Не посмели тронуть его котласские люди, сильно уж кротким он показался, руки не поднялись на него. А говорит он по-нашему, по-зырянски, все понимают его слова. Послушали, послушали его котласские люди, а он говорит, говорит… Как вдруг и подступил к нему юр-морт Котласа да закричал: «Как ты смеешь смущать нас? Какое тебе дело до нашей веры? Ведь мы убьем тебя!» – Топором на него замахнулся. Да не испугался этого московский человек, только посмотрел на него с укоризной да сказал: «Что я тебе худого сделал, что ты хочешь убить меня? Разве убивают человека за доброе слово? А я вам добрые слова говорю и желаю, чтоб спаслись вы в правой вере. Не обижать, не грабить я вас пришел, а выводить из тьмы к свету»… И опустил топор юр-морт, и спросил уже со смирением: «А какой ты человек есть? И как тебя по имени зовут? И есть ли при тебе грамота княжеская? – «А зовут меня Стефаном, – отвечал московский человек, – и иду я из града Москвы, а уроженец я устюжский. А грамота княжеская при мне» – и показал он грамоту княжескую, что была за большой печатью. И отступил от него юр-морт, и снова начал Стефан о московской вере говорить. И все слушали его… Обольстил он всех своим добрым видом да словами ласковыми: непривычно ведь, нам от московских людей добрые слова слышать. А он все добром да лаской. Вот и прельстились все…

Тут Кузь-Ныр замолк, предоставляя говорить Сед-Сину, и тот продолжил рассказ: – Дерзкие слова молвил он, матушка Бур-Ань. Вот что сказал он: «Боги ваши – не боги и никакой силы в них нет. И их нет вовсе, а есть один Бог, которого почитают русские люди. Бог христианский велик, а ваш Войпель – одно измышление жадных жрецов, которым нужно обирать вас. И нет в вашей вере спасения, нет надежды и утешения, а есть только гибель, горе и мучение. И не видать вам будет счастия, если не обратитесь к правой христианской вере»… И долго говорил он, а все слушали его и разумели, а многие дослушались до того, что сказали: «Воистину, правдива русская вера! Не хотим покланяться Войпелю и другим богам! Научи нас Стефан-москвитянин, как вступить в твою веру?..» И они поклонились ему, прося утверждения в вере. И он начал поучать их… Так обольстил их Стефан-москвитянин добротою!.. Долго еще слушали мы, а потом пошли в селение справлять свои дела. Тут увидели мы жреца котласского. Собрал он стариков в чукэрчан-керку и просил их, чтобы они изгнали из селения пришельца московского, но не смели старики изгнать Стефана, ибо он имел грамоту княжескую. А жрец говорил им, что Стефан подослан от русских князей мутить народ зырянский, а как только будет смута, то придут воины московские, разорят, сожгут наши селения, а людей в Эжве-реке потопят. Да не смели старики восстать на Стефана-москвитянина: грамоту княжескую он имел. И рассердился жрец на стариков и, и пригрозил им, что к самому Паме Княж-Погостскому поедет, а нас попросил он довезти его до первого селения, которое выше Котласа стоит, и мы поплыли с ним из Котласа, справивши свои дела… Вот какое дело случилось в Котласе, матушка Бур-Ань. Московская вера у нас вводится…

Беда всему зырянскому народу…

– Беда нашей вере! – подхватил Кузь-Ныр, перебивая Сед-Сина. – Не надо пускать сюда Стефана-москвитянина! По виду он добрый человек, а по сердцу – злой обольститель. Лицо его доброе, простое, а на сердце никто не бывал! Не знаем мы думы его… Не надо пускать его! Не нужна нам московская вера! Мы в старой вере хорошо проживем. А если мы отступимся от нее, то быть нам во всяких бедах и напастях – и конец зырянскому народу! Не жить нам на белом свете! Это жрец котласский сказал, а его словам верить можно.

И оба рассказчика замолчали, кончивши свое повествование. Зыряне смотрели на Бур-Ань, ожидая, что она скажет, но долго молчала благодетельница зырянского края. Известие поразило ее. Грудь ее заволновалась, на лице блеснула радость… Глубоко задумалась она и не видела ничего окружающего, но вот подняла она голову и светлым, ласковым взором окинула важгортцев.

– Люди зырянские, тепло и задушевно зазвучал ее голос, – напрасно страшитесь вы! Стефан-москвитянин не обманщик, не обольститель, я знаю его. Он человек правдивый. Он не обольщает нас, а добра нам желает. Но добра многие не понимают, и мы не понимаем его… Напрасно страшитесь вы! Стефан не насильно в нашей земле христианскую веру вводит, а добрыми словами увещает. А доброе слово – не беда. Кто не желает слушать – не слушай. Это никому не заказано. А если наша вера лучше русской, то пусть жрецы наши докажут это Стефану и нам – и мы не склонимся к русской вере. А если русская вера лучше нашей, то почему же не быть в лучшей вере, чем в худшей?.. Вы верите, что Стефан подослан от русских князей мутить народ зырянский, но какая же польза в этом? Ведь русские князья и без смуты могут разорить наши селения и нас потопить в Эжве, если пожелают. Но они не желают этого, они не настолько жестокие… Так, вот что я скажу вам, вокъяс: – Живите спокойно, мирно, не бойтесь Стефана-москвитянина, ибо не разбойник он и не верьте разным слухам, если разнесутся они, а там – воля Неба. А теперь я отдохнуть хочу. Ступайте все по домам и помните мои слова. А завтра я еще потолкую с вами.

И она поднялась с места, чтобы идти в избу старшины, где обыкновенно отдыхала, а собравшиеся зыряне тихо вышли из чукэрчан-керки и медленно разошлись по домам, рассуждая о слышанном от Бур-Ани.

Безусловно поверили они словам своей благодетельницы и почувствовали большое облегчение, но одного не могли понять: почему же Бур-Ань заступается за Стефана-москвитянина, когда он враг ее отцу, великому Войпелю и почему она так легко относится к этому делу, когда оно самое важное для зырянского народа? Но это было выше их разумения и они ограничивались тем, что говорили:

– Это ее дело. Она знает, что говорит, и не нашему уму понимать все. Она худому не научит. Так пусть же будет так, как она сказала, а там воля богов…

И на этом их рассуждения кончились.

Дальше они не решались идти, из опасения оскорбить Бур-Ань. А этого они боялись пуще всего на свете.

IV

Теплая летняя ночь опустилась на Важ-горт, приютивший Бур-Ань, которая осталась ночевать в нем. На небе сиял месяц, заливая своим мягким светом убогие избушки зырян, проникая в таинственную глубину леса и отражаясь в водах Вычегды, тысячами искр переливавшихся на текучих струях реки. Царила тишина, не раздавалось ни звука. Только время от времени, с некоторых дворов доносился вой полуголодных собак, нарушавший ночное безмолвие. Зыряне безмятежно спали. Вообще они не любили бодрствовать ночью и ложились спать рано, с заходом солнца, чтобы хорошенько выспаться до утра. Не то – во время охоты. Тогда они спали мало, проводя дни в погоне за добычей, а большую половину ночей – приготовляя стрелы для своих луков и обдирая добытых зверей. Теперь же было свободно: весенняя охота (преимущественно на птиц) закончилась, от зимы осталось много запасов, которыми можно было дожить до осени, а осенью – новая охота, продолжающаяся до самой весны. Осенью и зимой было не до сна: тогда добывались самые дорогие меха, служившие для уплаты дани и для продажи устюжским купцам, летом же зыряне отдыхали – конечно, если обстоятельства позволяли это, – и безмятежно спали по ночам, не упуская случая поспать и днем. То же было и теперь. Важгортцы сладко спали, наполняя избы громким храпом, и никто не подумал о том, что не лишним было бы поставить на берегу Вычегды караульного, который наблюдал бы за тем, не покажутся ли снизу удалые вольные ушкуйники или сверху – свирепые вогуличи, приходившие из Перми Великой и страшно опустошавшие привычегодские селения. Об этом никто не позаботился, и селение стояло никем не дозираемое и не хранимое (кроме десятков двух костлявых собак, еле живых от постоянного голода), а между тем, время подошло такое, что во вражеском набеге ничего не могло быть удивительного. Это было излюбленное время у разбойников, набегавших на зырянский край.

В селении все спали. Не спала только одна Бур-Ань, взволнованная вестью о Стефане-москвитянине и беспокойно ворочалась на мягкой шкуре огромного медведя, постланной ей в избе старшины, как особенно почетной гостье. В голове ее проносились мысли и радовавшие, и пугавшие ее, сердце билось неровно, грудь высоко поднималась, по телу пробегала дрожь. Она повторяла себе рассказ Кузь-Ныра и Сед-Сина о появлении Стефана-москвитянина и мысленно рассуждала сама с собой:

– Это он появился. Я сразу узнала его. Другой человек не смел бы напуститься в наш народ – один, без оружия, без охраны. Народ наш робок, но жестокосерд. Не щадит он безоружного человека. Но Стефан укротил и его, укротил своею добротою… Сдержал он слово свое – пришел спасти народ зырянский. Но если убьют его? Да нет, сохранит его христианский Бог. Сохранит и спасет в опасностях. Так пусть же продолжает он начатое дело, а я буду продолжать свое, пока наши дороги не сойдутся. А там – воля Бога, великого христианского Бога, Который завещал людям любить и миловать друг друга… Великое дело начал он, дело спасения бедного зырянского народа! Недавно я думала об этом, не знала, как помочь горю – и забыла я о словах устюжского человека, которого встретила в Вологде. Но он не забыл своих слов. Это был Стефан-москвитянин. Совет его я с радостью исполнила, отдала себя на службу родному народу, но не в силах я растопить лед в сердцах своих собратий, не в силах сделать их добрыми и хорошими, а без этого нет счастья… Воистину спасительна русская вера. Немного я знаю ее, а уже понимаю, что худо, что хорошо. Напрасно не окрестилась я в Вологде, не захотелось мне быть в другой вере от моего народа, да вижу, что напрасно это. Не могу я покланяться Войпелю, знаю, что нет его… Нет, а меня его дочерью почитают!.. Несчастные, бедные люди! Не знают они истинного Бога, без которого нет спасения! Не знают, что доброта душевная лучше закоренелой жестокости… Но вот, идет Стефан-москвитянин, идет и несет свет истинной христианской веры!.. А если убьют его? Ведь наши жрецы возненавидят его пуще всего на свете, подговорят убить его… Особенно Пама Княж-Погостский…

И она представила себе всю злобу этого сурового жреца, встретившего в Стефане-москвитянине неожиданного обличителя своих мнимых сношений с небесными силами, и ей стало страшно: этот человек казался ей опаснее всех жрецов зырянских. И, действительно, это было так: волхв Пама отличался тяжелым и мрачным характером. Зыряне боялись его. Они почитали его за неизменного любимца Войпеля – главного своего божества – и верили, что ему все позволено на земле. И он пользовался этой верой. Рука его совершила немало расправ над своими соотечественниками, чем-либо не угодившими ему, и только одно господство русских удерживало его от настоящей тирании над родною землею. А тут – проповедь Стефана, убеждающего оставить старую веру и перейти в христианство! Это могло погубить всех жрецов зырянской земли, и Бур-Ань хорошо понимала, что Пама станет бороться с московским пришельцем до последней крайности и даже не остановится перед убийством… Это волновало ее. Она поднялась с постели.

– Нет, нет, этого не может быть! – зашептали ее губы, в то время, как руки ее быстро завязывали на голове платок, а сама она тихонько двинулась к выходу из избы. – Сохранит его христианский Бог. Не на то он пришел в нашу землю, чтобы погибать от руки Памы…

Она вышла на берег Вычегды, чтобы немного освежиться на воздухе. Река спокойно несла свои воды, озаренные бледным сиянием месяца. На берегу лежало много перевернутых лодок. Бур-Ань села на одну из них, поплотнее укутавшись в свой платок.

Тишина, господствующая кругом, располагала ее к размышлениям, и она задумалась о своем прошлом, которое было не из радостных.

Кто были ее родители она не знала, потому что с того момента своего детства, когда стала помнить себя, она не видала ни отца, ни матери, ни родных, которые бы заботились о ней и жила в крошечном зырянском селении, стоявшем на безымянной речке, среди глухого непроглядного леса, причем, селение это даже не имело названия. Люди называли ее не иначе, как «шибитом морт» – брошенный человек – и обращались с нею пренебрежительно, грубо, не признавая в ней человеческое достоинство. Никто не ласкал ее, не говорил ей доброго слова, и она выросла с мыслью, что жизнь на то и создана, чтобы терпеть и мучиться до смерти. Еды ей давали мало, держали почти постоянно впроголодь, часто даже выгоняли на улицу среди ночи зимою, а она терпела и молчала, не жалуясь на свои невзгоды. Так дожила она до пятнадцати лет. И вот, в это-то время, когда ум ее начал понимать многое, она с удивлением заметила, что жизнь ее не на много хуже жизни окружающих ее людей. Она страдала от их бессердечия, а они страдали от всего, что только было худого на свете: от холода, от голода, от лютости диких зверей и от каких-то неизвестных людей, которые приходили в их селение и забирали у жителей шкурки, приготовленные ими на продажу или на уплату дани. Это были русские люди, как она слыхала. Но русских людей она не знала и думала, что все они такие злые и несправедливые, как эти. Но она, конечно, ошибалась. И вот с этого времени она стала жалеть своих соплеменников-зырян, жалеть их всем сердцем, всем помышлением и стала задаваться вопросом: как им помочь? Это была нелегкая задача, ее было трудно разрешить, непонятно, как можно было помочь людям, облегчить их жизнь. Возможно, Бур-Ань так бы и прожила в безвестности в приютившем ее селении, если бы не случилось событие, изменившее всю ее жизнь.

Однажды летом она пошла в лес, побродить на свободе и подумать без помех о жизни. Внезапно надвинулась туча, засвистел ветер, полил дождь и разразилась страшная буря. Бур-Ань забилась под дерево, пережидая непогоду. Когда буря прошла, наступила ночь. Девушке пришлось провести ее в лесу. Наутро она отправилась домой, но заблудилась и пять дней брела, не зная куда, ночуя под деревьями и питаясь незрелыми еще ягодами, которыми пыталась заглушить голод. Однако, ягоды не очень-то помогали и она постепенно ослабевала. Наконец, она вышла на берег широкой реки, где от изнеможения и упала без чувств.

Эта река была Вычегда, по ней часто плавали лодки. С одной из них заметили лежавшую на берегу девушку. На той лодке плыл великокняжеский чиновник Иван Беляк, возвращавшийся с верховьев Вычегды, куда он ездил за данью. Родом он был из Вологды. Человек уже не молодой, добрый, он пожалел Бур-Ань…

Ее привели в чувство, напоили и накормили, а когда Беляк узнал, что она сирота и не знает даже в какой стороне находится селение, в котором жила, он предложил ей ехать с ним в Вологду и быть у него вместо дочери, на что она и согласилась.

До Вологды они добрались нескоро, потому что Беляк заглядывал в некоторые зырянские селения, стоявшие по берегам Вычегды и собирал установленную дань или ясак. Наконец, они прибыли в Вологду. Тут девушке пришлось привыкать к русскому обиходу, учиться русскому языку, – и она с жаром принялась за это. По-зырянски Беляк знал порядочно и при его помощи Бур-Ань не более чем через год научилась говорить по-русски. Жена Беляка полюбила ее, как родную дочь; своих детей у них не было и она с радостью говорила, что Бог послал им дитя. Девушку так и стали называть богоданною.

Однако Бур-Ани было неспокойно. Она полюбила Беляка и его жену, ей нравилась сытая, безопасная и привольная жизнь в большом городе, но сердце ее порой щемило и мысли уносились к своему лесному народу, жившему в дикости, бедности и трудах – спутниках зырянской жизни.

Много нового узнала она в Вологде: узнала какова русская земля, каковы обычаи русских, каково число и могущество их, какова их христианская вера, и, тем не менее, ее тянуло назал, к зырянам, туда, где ничего этого не было…

Много дум передумала Бур-Ань, пока жила в Вологде. В голове у нее появлялись мысли и удивлявшие, и смущавшие ее. Ей думалось, что стыдно ей жить в богатом городе, в семействе великокняжеского чиновника, в сытости и довольстве, в то время, когда зырянский народ страдает от голода и холода, вечно борясь с нуждою. Ей думалось, что она – зырянка по рождению – не должна отвертываться от своего народа, а должна сочувствовать и помогать ему по мере возможности. И она не помнила уже того времени, когда этот же самый народ, в лице жителей селения, где она когда-то жила, мучил и притеснял ее. И она думала о том, каким путем послужить своему народу, и, наконец, этот путь был ей указан.

Однажды, это было весною, на третий год ее жизни в Вологде, в доме Беляка, явился молодой человек с добрым, кротким лицом, в монашеской одежде и пожелал увидеть хозяев, но их дома не оказалось, и он разговорился с Бур-Анью. Девушка рассказала ему о себе, рассказала, что она думает и никак не может придумать, как бы помочь своему народу, как облегчить его участь, и при этих словах слезы огорчения выступили у нее на глазах. Потом она объяснила, что еще не крещена в христианскую веру и желает быть пока в одной вере со своими единоплеменниками…

И многое еще рассказала она, а молодой монах слушал ее и молчал, раздумывая над ее словами. Наконец, заговорил и он, заговорил – и долго внимала ему Бур-Ань, пораженная его речами. Имя ему было Стефан, родился он в городе Устюге и с раннего детства возымел охоту к церковному служению. Еще ребенком начал он обучаться грамоте и, при помощи Божией, скоро постиг книжную премудрость. После этого изучал он Священное Писание, читал творения святых отцов и, наконец, поступил в монастырь св. Григория Богослова, называемый «Затвор», что в городе Ростове. И все это он делал для того, чтобы приготовить себя для великого подвига, который решил совершить во дни своей жизни, если Бог благословит его намерение. Он возымел мысль идти в к народу зырянскому, просвещать его светом истинной веры – христианского учения…

– Трудное дело затеял я, но Бог мне помощник и покровитель, – сказал он, заканчивая свою речь.

– С малых лет встречал я людей зырянского племени в Устюге, учился говорить на их языке. А теперь уж зырянскую речь я хорошо знаю. И напрасно русские говорят, что зыряне не люди, а дикари, что они поклоняются идолам, а посему псам подобны… Зыряне такие же люди! Разве виноваты они, что никто не просветил их цветом Христова учения, не учил жить по христиански? Зыряне – несчастный народ. Нет ему ни утешения, ни радости. Я старался познать их и, кажется, немного познал. Но пока еще я не смею идти в ваш край. Многому мне еще нужно поучиться в святой обители, многое нужно знать. Надеюсь я на милость Божию, надеюсь, что Бог поможет мне прославить имя Его святое!.. А тебе вот что я скажу, сестра моя. Слушайся вещаний своего сердца, и если оно велит тебе идти в твой народ, облегчать участь его, то иди, служи ему. Это хорошее дело – отдавать себя на службу ближнему. Ты говоришь, что не окрестилась еще? Что же, такова воля Божия. Христос Бог не оставит тебя без святого крещения, иди и служи твоему народу. Не говори, что ты творишь добро именем Христа, это может сказать только тот, кто принял святое крещение, а твори добро ради добра и жди моего прихода, если Бог благословит меня. А когда наши дороги сойдутся, то приди и упади к подножию креста Христова и просветится твоя душа святым крещением… И еще раз я скажу тебе, сестра моя, иди делай добро: умягчай ожесточенные сердца, мири ссорящихся, заступайся за правду, помогай бедным и слабым, заботься о сирых и убогих, пекись о всем народе зырянском без всякой корысти и тщеславия, и это будет для тебя таким трудом, который весьма приятен Богу! Иди, да хранит тебя Господь Иисус Христос! А мой черед еще не пришел!..

– Иду, иду, брат мой! – воскликнула девушка и хотела упасть к его ногам, но он не допустил ее до этого, удержал и поцеловав ее в лоб кротким братским поцелуем, прибавил:

– Иди, сестра моя, и если Господь допустит меня грешного до великого дела проповеди, то мы еще увидимся с тобой. Прощай, Бог да благословит тебя!

И он ушел, провожаемый благословениями девушки, а Бур-Ань в ту же ночь скрылась из Вологды, одевшись в мужское платье и нанявшись в услужение к одному «гостю» или купцу, отправлявшемуся на большой лодке в зырянскую сторону за мехами.

Много трудностей перенесла Бур-Ань в этом плавании, длившемся около сорока дней, но, наконец, желание ее исполнилось: она возвратилась к своим. Земляки отнеслись к ней поначалу недоверчиво, не зная, что она за человек, но со временем, познакомясь с ней лучше, стали смотреть на незнакомку ласковее и, наконец, совершенно полюбили ее, покоренные ее добротой.

Девушка поселилась в селении Вадор. Вадорцы предоставили Бур-Ани для житья старую избушку, считая, ей и этого достаточно. Однако, вскоре все изменилось. Незнакомка прожила в Вадоре около полугода. За это время вадорцы успели понять, как им повезло с пришелицей, явившейся неизвестно откуда. С ее появлением сборщики ясака или дани перестали требовать лишнего, опасаясь обличений девушки; разбойники-новгородцы смягчались от ее слов, соглашаясь на более мягкие для зырян условия откупа. От прихода голода стали спасаться заблаговременною посылкою в Устюг за хлебом, чего ранее зыряне не делали; старые и больные стали призреваться, между тем, как раньше они оставлялись на произвол судьбы. Словом, делались какие-то неслыханные для зырян дела – дела бескорыстного добра и пользы для всех. Вскоре жители Вадора решили, что стыдно им будет, если их благодетельница останется жить в старой полусгнившей избе и живо выстроили для нее новую избу – большую, чистую, с полом и потолком, чего в зырянских домах не водилось, с окнами, забранными пластинками слюды и печью, сбитой из глины и с трубою, что было сделано по указанию самой Бур-Ани.

И вот, пошла по всей Вычегде молва, что среди зырян поселилась дочь великого бога Войпеля, Бур-Ань, слетевшая с высокого неба (так говорили зыряне), и многое множество людей потянулось к ней, прося ее помощи.

Шесть с небольшим лет прожила Бур-Ань в родном крае и немало добра сделала для окружающих. Зыряне боготворили ее и считали действительною дочерью Войпеля, а Бур-Ань никому ничего о себе не рассказывала, не подтверждая и не отрицая, что она дочь зырянского бога. Она решила молчать о своей прежней жизни до тех пор, пока свет Христова учения не проникнет в зырянский край…

Такова была жизнь этой удивительной женщины, не жалевшей себя ради своего народа… Но не в силах она была растопить лед в сердцах своих собратий, не в силах сделать их «добрыми и хорошими» – и глубокий вздох вырвался у нее из груди, когда она вспомнила эти слова.

Она поднялась с лодки.

– Нет, не могу я сделать этого, – прошептала она, задумчиво глядя на реку. – На это нужна большая сила, сила такого человека, как Стефан… Да, он умягчит ожесточенные сердца, сделает всех добрыми и хорошими, я верю в это! – уверенно произнесла она и повернулась назад, чтобы идти к избе старшины, как вдруг, скрипучие звуки пронеслись над рекой, прилетев откуда-то снизу.

Это заинтересовало Бур-Ань.

– Кажется, лодки плывут, веслами скрипят, – подумала она прислушиваясь. – Какие же люди это?

Она остановилась на берегу, желая узнать, кто это путешествует ночью. На сердце у нее стала тревожно.

Скрип весел и плеск воды под плывущими лодками приближался. Бур-Ань устремила взгляд вниз по реке, блестевшей в лунном свете, и вдруг, вздрогнула.

Она услышала русскую речь.

«Ушкуйники, ушкуйники!» – мелькнула мысль, но она не тронулась с места, а стала спокойно ожидать приближения лодок.

V

Глухо скрипели весла, и русский разговор на лодках делался все слышнее. Из-за речного поворота показались темные силуэты ушкуев, приближаясь к Важгорту, легко преодолевая противное течение. В селении залаяли собаки, но это никого не встревожило, да зыряне и не обратили внимания на собак, лаявших как-то лениво и неохотно. На лодках в свете луны что-то поблескивало, вероятно оружие.

– Да, да, это новгородцы, ушкуйники. И опять грабеж будет, а если не грабеж, то большой откуп отдать придется… Какие же христиане это? И как христианский Бог терпит такую неправду?

Она подошла к самому берегу и услышала, как хриплый голос на передней лодке говорил: Приготовьтесь, братцы! Видать, что к жилью подходим. Неровен час, эти зырянишки вздумают нас стрелами да дрекольями встретить. Бог знает, что может им в башку взбрести…

– Это зырянишки-то? Ха-ха-ха! – презрительно рассмеялся кто-то другой, – да они нас пальцем тронуть не посмеют! Трусы они, это не татары проклятые…

Горечь поднялась в душе Бур-Ань. Она выждала, когда передняя лодка поравнялась с нею и звонко крикнула по-русски:

– Не дело надумали, добрые молодцы, бедных людей грабить! Бог вас накажет за это! Попомните мое слово!

И она выпрямилась во весь рост на высоком берегу Вычегды, освещенная бледным светом луны. Ушкуйники опустили весла. Внезапное обращение к ним неведомой женщина и при том на их родном языке, видимо, поразило их. Несколько минут продолжалось молчание. Но недолго безмолвствовали добрые молодцы: люди они были опытные, всякое повидали… Живо оправились они от замешательства, и с передней лодки раздался грубый голос:

– Какое тебе дело до нас? Кто ты и откуда взялась, что по-нашему говорить умеешь?…

– Да это, никак, баба, – выкрикнул кто-то другой, – видите, ширинка – платок на голове и одежда длинная! Здорово, здорово, голубушка, спасибо тебе, что встретила!..

– Эй, вы, там! Тише! – послышался третий голос, и все смолкли, снова взявшись за весла. – Нечего по-пустому глотки драть! Живее гребите к берегу! Посмотрим, что это за человек? Быть может и хороший человек. А хороших людей просмеивать не годится, особливо, кто по-русски бает. Не так ли, братцы?

– Так, так, атаман, – загудели голоса, и ушкуи подошли к берегу, на котором стояла Бур-Ань.

Спокойно смотрела отважная девушка на длинные узкие лодки, одна за другой пристававшие к берегу и тоскливо думала о том, что опять новая тягота наваливается на зырян. Ушкуйники могли согласиться на ее просьбу не грабить и не убивать зырян, но без откупа они не уйдут. Бур-Ань боялась, что откуп этот будет весьма тяжел и обременителен для зырян и разорит их до крайности.

Ушкуйники всыпали на берег. Первым на берег вышел атаман (так его называли остальные). Он направился к Бур-Ани.

При бледном свете девушка увидела, что это был довольно молодой человек с небольшой бородкой, в кольчуге, и двинулась ему навстречу.

– Я вижу перед собой атамана, – сказала она, – но не знаю, какой он человек: добрый или злой? Можно ему говорить правду или нет?

Атаман почтительно снял шапку с головы.

– Правду я всегда слушаю! – ответил он, любуясь красотою девушки, поразившей его своею смелостью, – без правды и мы не живем, хотя и считаемся разбойниками. Так что же, говори, какое дело твое? Я слушаю.

– Я хочу сказать вам, русские люди, что стыд вам великий обижать и обирать таких людей, которые и без того с голоду умирают. А вы еще русские люди, христиане, носите на себе знамение креста Христова! Какая же правда в вас? И какая совесть в вашем сердце? И чему же вас учит ваша вера, когда вы проливаете кровь человеческую? И разве Христос завещал вам обижать и мучить таких людей, которые слабее вас? Стыдитесь, стыдитесь, добрые молодцы! Сражайтесь с врагами вашей родины, а не нападайте на наш бедный народ, который и без того обижен всеми! Да и корысти вы здесь немного получите. Люди все бедные, убогие, поживиться вам мало чем будет. Лучше ворочайтесь-ка назад без греха…

– Вишь, чего захотела! – крикнул один из ушкуйников, стоявших около атамана, – видать, что бывалая баба: словами так и сыплет…

Но атаман оборвал его: «Молчи!» и обратился к Бур-Ани:

– Знаю, знаю, что негожие мы люди, да что же делать прикажешь: такова уж жизнь наша! Сызмальства привыкли к лихим делам, а теперь и невтерпеж стало: все бы колобродили по местам незнаемым да добывали всякую добычь… Так-то, так-то, моя голубушка. А ты-то, не Бур-Анью ли будешь? Вельми многое слышал я о тебе от одного устюжского гостя (купца) и, признаться, желал того, чтобы ты встретилась на нашем пути. А вот и повстречались мы… Да только неласково ты принимаешь нас… Оно и вестимо так, да охота пуще неволи, говорится, и не можем мы отстать от дурных повадок. Уж ты прости нас, грешных, а мы твое селение не тронем, пускай оно стоит в целости, а другие селения придется пощупать. Нельзя же без добычи ворочаться…

И атаман надел шапку на голову, как бы считая, что дань уважения чудной зырянской женщине отдана. Ушкуйники громко заговорили:

– Так что ж, не трогать нам это селение, атаман? Коли так, прикажи, хотя б откуп небольшой взять! Нельзя же без откупа отваливать…

– Откуп возьмем с других селений, а это не троньте, – строго сказал атаман и подумав, велел:

– А теперь разводите огни. Отдохнем здесь до утра, а с солнцем двинемся далее. Не вздумайте шарить по избам, не обижайте здешних жителей, а не то я расправлюсь с ослушниками. У меня расправа коротка, сами знаете. Слышали?

Ушкуйники разбрелись по берегу Вычегды собирать сушняк для костров. Им не очень понравился приказ атамана не трогать селение, кажущееся довольно порядочным, но нарушить его они не смели и, поневоле как бы превратились в великодушных людей, жертвующих своей корыстью делу милосердия.

Между тем, сон важгортцев был прерван. Собаки их заливались лаем все сильнее и злее, уж очень бесцеремонно шумели ушкуйники, нарушая ночной покой. Проснувшиеся зыряне были поражены видом множества вооруженных людей на берегу и тут же бросились будить остальных. Между избами замелькали жители, срочно угоняющие скотину в лес. Коровы мычали, овцы блеяли, женщины и дети кричали, увидев незваных гостей…

Мужчины-важгортцы не смели даже подумать о сопротивлении, но видя, что страшные пришельцы не собираются нападать на них, некоторые из зырян осмелели и крадучись между избами пробрались к берегу. Тут они к своему изумлению и радости они увидели, что их всегдашняя печальница Бур-Ань беседует с одним из разбойников, по-видимому, самым дружелюбным образом, – это наполнило их сердца надеждой на благополучный исход… Поспешно вернулись они к своим прячущимся и сказали:

– Слава великому Войпелю! Матушка наша Бур-Ань говорит с разбойниками. А коли они не трогают ее, то, видно, и нас не тронут. Она умеет говорить по-русски, она усовестит их… Слава Войпелю!

Селение немного успокоилось, хотя скот потихоньку продолжали выводить из деревни и прятать, на всякий случай.

Все надеялись на Бур-Ань и надежда не обманула их.

В это время Бур-Ань спокойно стояла напротив атамана и говорила:

– Дивлюсь я на вас, русские люди. Зачем вы наезжаете сюда? Кажется есть у вас места для потехи воинской; есть где крылья развернуть, где добычу добыть, а вы на наш народ нападаете! А у нас что есть? Ни золота, ни серебра у нас нет, есть только шкуры звериные… Негоже, негоже вы делаете, из-за звериных шкур человеческую жизнь губите…

– Это какую же человеческую жизнь? – с усмешкой спросил атаман.

– А жизнь людей зырянского племени…

Да разве зыряне-то люди?! – презрительно сказал атаман, – да мы их людьми-то не считаем! По нашему только те люди, кто во Христа верует да еще кто по-русски говорить разумеют. Зыряне совсем не люди, не в обиду будь сказано тебе это. Вот тебя, вестимо, можно назвать человеком: ты разумеешь русскую речь, а остальные так себе – ни люди, ни звери, наподобие татар нечестивых…

– А как же Христос сказал, что все люди – братья, – возразила Бур-Ань на слова атамана, она слышала подобные уже не раз, – ведь так по словам Христа выходит, что все люди: русские ли, татары ли, зыряне ли, – все должны любить друг друга… Не обижать один другого…

Атаман громко рассмеялся.

– Да ты совсем на нашего попа Парфения смахиваешь! Только откуда ты такой премудрости набралась? Ну, правду мне сказал устюжский гость, что Бур-Ань зырянская любого мудреца за пояс заткнет. Видать, что оно так и выходит. Это даже весьма удивительно и похвально – баба, а такие словеса умеет говорить. Не видал я такой даже средь боярынь новгородских.

И долго еще веселился атаман, находивший весьма забавным слышать подобное от зырянской женщины, но вдруг пришло ему на ум, что быть может, эта женщина – какая-нибудь христианская подвижница, скрывшаяся в зырянский край, и он переменил тон.

– А ты меня прости, – сказал он, снова сняв шапку, – таков уж характер мой: не могу без смеха часу пробыть. А своим людям зырянским ты скажи, чтобы они не полошились понапрасну: мы их и пальцем не тронем. А то вон они уже скотинку в лесу попрятали, от нас схоронить думают, да мы не станем это селение трогать. Таково слово мое, а мое слова крепко!

И он опять надел шапку.

– Спасибо тебе, атаман, – просто сказала Бур-Ань, – а на смех твой я не сержусь: мало ли когда человеку посмеяться захочется! Так что ж сказать здешним людям, – что вы их не станете трогать?

– Скажи, скажи.

– Ладно. А как же другие селения? Неужели вы их грабить станете?

– Об этом речь впереди, голубушка! – уклончиво ответил атаман и о чем-то заговорил с подошедшим к нему ушкуйником. Бур-Ань, видя, что он желает уклониться от неприятного для него разговора, пошла к селению, чтобы успокоить своих соплеменников.

Ушкуйники развели костры. Забулькала похлебка в походных котлах, подвешенных на треножниках, а сами ушкуйники расположились вокруг костров, переговариваясь, в ожидании готовящегося варева. Воздух заметно посвежел, потянуло сыростью с реки, а восток начал светлеть, предвещая наступление утра. Похлебка сварилась и беззаботные искатели приключений весело принялись за еду.

Атаман отказался от пищи, говоря:

– Ешьте, ешьте на здоровье, братцы, а мне что-то не хочется. Мне поспать охота, а еда на ум не идет… Не до еды мне как-то теперь…

И действительно, ему было не до еды. Голова его была занята мыслями о чудной зырянской женщине, поразившей его своим видом и словами. «Неужели это простая зырянка?» – думал он, прилегши в стороне от своих сподвижников, и в его ушах словно так и звучали обличительные слова девушки, говорившей так, будто она знала – и очень хорошо знала – сущность христианства. Поначалу он отнесся к ее словам с насмешкою, привыкши ко всему относиться легкомысленно, но теперь в его душе совершался какой-то переворот и он невольно думал, что стыдно и грешно смеяться над той, которая говорит одну только правду.

Глубоко задумался атаман. Происходя из рода новгородских бояр, известных под прозвищем Отпетых, он славился своею удалью, увлекавшей его на самые рискованные предприятия. Особенно любил он пускаться в походы в «земли незнаемые», сопровождаемый толпою удалых добрых молодцев и смело шел навстречу самому опасному врагу, не зная пределов своей храбрости. По Волге знали его все прибрежные жители, трепетавшие от имени Отпетого, но, к чести его надо сказать, что он щадил людей безоружных, не могущих противустоять ему с оружием в руках, хотя это почти никогда не распространялось на татар. Татары были исконными врагами и угнетателями земли русской, и ушкуйники их не щадили. Не так обстояло дело с зырянами и прочими инородцами, покоренными ранее русскими. Зыряне находились «под рукой» московского князя, хотя, в то же время их земли считал своей волостью и Господин Великий Новгород. И напрасно теперь убеждал себя атаман, что набежав со своей ватагой на зырянский край, он ничего худого не сделал, что так поступают и прочие новгородские удальцы-ушкуйники, слова Бур-Ани оказали свое действие, и он думал теперь о том, что, пожалуй, не стоило ходить за добычей к зырянам и без того всеми обижаемым, что это поставится ему в вину и со стороны новгородского веча, и со стороны московского князя, хотя последнее его не очень-то и беспокоило.

Однако это было еще не все. И не только об этом думал атаман. Еще молодой человек, он находился под сильным впечатлением от встречи с Бур-Анью, от ее красоты и ума и с волнением думал о том, что «эта Бур-Ань вельми хороша лицом, а сердцем, должно быть, еще лучше…». Словом атаман Отпетый не мог отогнать от себя чарующий образ зырянской красавицы и, продолжая думать о ней, незаметно заснул.

Внезапно кто-то осторожно коснулся его руки, и он услышал:

– Атаман, атаман! Вставай! Дело есть до тебя! Вставай, вставай скорее, да прости, что я тебя обеспокоила!

Отпетый открыл глаза и увидел, что на востоке уже поднимается солнце, освещая верхушки деревьев, а перед ним стоит Бур-Ань.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По-русски значит – добрая или хорошая женщина (прим. авт).

Вернуться

2

Приток Северной Двины. По Вычегде стояли главные зырянские селения, сообщавшиеся между собой единственно по реке, потому что сухопутных дорог не было (прим. авт.).

Вернуться

3

Люди, занимавшиеся разбоями, появлялись, преимущественно, по рекам Волге и Каме с их притоками, но часто они появлялись и на Северной Двине, откуда поднимались в Вычегду Ушкуйник – название, происшедшее от особенного вида лодки «ушкуя», на которых ушкуйники совершали свои передвижения по рекам (прим. авт.).

Вернуться

4

Главное пермское божество, которого зыряне-язычники считали своим покровителем (прим. авт.).

Вернуться

5

Жрец, или кудесник Пама, жил в селении Княж-Погосте, бывшей столице Вымских князей, преемником которых он почитал себя (прим. авт.).

Вернуться

6

Эти вогулы жили в верховьях реки Колвы, впадающей в Вишеру, которая, в свою очередь, впадает в Каму, – в пределах тогдашней Перми Великой (где ныне Чердынский уезд Пермской губернии); привычегодский же край назывался Старой Пермью.

Вернуться

7

Приток Вычегды с левой стороны, впадает в нее в 60 верстах выше нынешнего г. Усть-Сысольска Вологодской губернии (прим. авт.), сейчас – г. Сыктывкар – столица респ. Коми. (прим. ред.).

Вернуться

8

Род сарафана (прим. авт.).

Вернуться

9

Братец (прим. авт.)

Вернуться

10

Братцы (прим. авт.).

Вернуться

11

Зыряне-кочевники не имели собственных имен, а имели одни прозвища, соответствующие внутренним или внешним качествам человека. Кузь-Ныр – Длинный Нос, Сед-Син – Черные глаза. Встречались и случайные прозвища (прим. авт.).

Вернуться

12

Чукэрчан-керка – сборная изба (прим. авт.).

Вернуться

13

Эжва – зырянское название Вычегды (прим. авт.).

Вернуться

14

Перпа – крест (прим. авт.).

Вернуться