Французская писательница азербайджанского происхождения Банин – внучка бакинских миллионеров Мусы Нагиева и Шамси Асадуллаева. В 1923 году она вместе с семьей переезжает во Францию, где впоследствии и проживет всю свою жизнь. Написанные на французском языке «Кавказские дни» основаны на автобиографических фактах писательницы.

С удивительной точностью и мастерством она рассказывает о самых богатых семьях города Баку, о праздниках и траурных днях, национальных обычаях и о царивших в то время социальных настроениях.

Согласно завещанию своего дедушки, Банин и ее три сестры получают в наследство миллионы, но их статус «миллионерш» не продлился долго: вскоре, с приходом Красной армии в Азербайджан, ее семью затрагивают трагические события, описываемые в данном произведении.

Эта книга является полной версией «Кавказских дней».

Banine JOURS CAUCASIENS

Банин КАВКАЗСКИЕ ДНИ

Баку, Издательство Ганун, 2020, 400 стр.

Перевод с французского: Бузулукина Софья

Редактор: Бэла Закирова

Оформление обложки: Рафаэль Гасым

Компьютерная верстка: Гюнай Сеидова

Книга отпечатана в издательстве Ганун

Баку, AZ 1102, пр. Тбилиси, 76

Тел: (+994 12) 431-16-62; 431-38-18

Моб: (+994 55) 212 42 37

e-mail: info@qanun.az

www.qanun.az

www.fb.com/Qanunpublishing

www.instagram.com/Qanunpublishing

ISBN 978-9952-36-865-9

© Издательство Ганун, 2020

© The Estate of Banine, 2020

Письмо Эрнста Юнгера к Банин.

Дорогая Банин,

Я узнал от нашего друга Франсуа Лагарда, что он готовит переиздание ваших «Кавказских дней». Эта новость крайне обрадовала меня, напомнив о том, с каким удовольствием я впервые прочел эту книгу, вскоре после окончания Второй мировой войны. Я отыскал в нашей переписке, которую мы с Вами ведем вот уже сорок лет, копию того письма, что я написал Вам 17 июля 1946 года. Возможно, мы все еще помните его? Вот оно:

«Я прочел Ваши «Кавказские дни» за несколько ночей, жарких настолько, что можно было с легкостью представить себя на берегу Каспийского моря. Я отметил, что в Вашей книге присутствуют две главные темы нашего времени: с одной стороны, это развал старого мира, уничтожение древний связей; с другой – зарождение новой жизни, новой свободы, которые стали возможны и, вероятно, развились на обломках ушедшей эпохи. Рассматривая это под углом Европы или Азии, которые формировали место описываемых событий, позволяет увидеть чуждую нам вселенную в новом свете, в новых красках.

Я имел еще большее удовольствие еще раз увидеться с автором лично; представляя ее сидящей на диване, как то было на улице Лористон; потягивая крепкий мокко со сладостями, и всегда в поиске смысла и правды среди людей и событий этого мира. Затрагивая табуированные темы, которые я бы предпочел скрыть. Ваша ирония также натолкнула меня на размышления, как и социальные и личные условия, которые ее вызывали у Вас.

После всего того удовольствия и радости воспоминаний, которые мне подарила Ваша книга, я сохранил ее в своей библиотеке: всякий раз, когда я вижу ее, я думаю о Вас. Мне было бы приятно иметь Ваш портрет, чтобы хранить его между ее страницами».

То, что мои французские друзья не забыли меня спустя столько времени, меня особенно растрогало. Я собираюсь немедленно перечитать эти «Кавказские дни», пожелтевшие от времени, с Вашим посвящением/пожеланием – и это убеждает меня в моем первом впечатлении. Я испытываю лишь великую радость от того, что увижу эту книгу в ее переизданном виде.

Я не воздержусь от того, чтобы к пожеланиям успеха Вашей книги добавить несколько личных ремарок, но сформулирую их коротко. Есть известное изречение: пули и книги имеют свою судьбу. Города тоже имеют свою судьбу и определяют ее, в свою очередь. Это особенно справедливо в отношении Рима и Парижа. Я испытал это на собственном опыте, как и множество других людей.

Наше знакомство началось с «Нами» – Вашего первого романа, который Вы послали мне после прочтения моих книг. В «Нами» события происходят на Кавказе, где Вы родились. Именно там зародится связь двух авторов. Но совершенно разными были место и эпоха: Париж в годы Второй мировой войны.

Однако, вскоре после того, как я получил Ваш роман, я был направлен с миссией именно на Кавказ: любопытное совпадение.

За официальной миссией скрывалась еще одна обязанность: оценить психическое состояние командующих генералов. Но очень быстро я понял, что у них были другие заботы, помимо политических. И вернулся в Париж.

На время моего пребывания в этом городе была создана легенда, согласно которой я вел жизнь, подобную воинам армии Ганнибала, обвиненных в «капуанской неге». В действительности же опасность была гораздо большей, чем в годы Первой мировой войны и куда более зловещей – не говоря о внутренних конфликтах. Помимо войны между нациями по всему земному шару вспыхивали и гражданские войны. Это не было похоже на ситуацию, которую описывал Стерн в своем «Сентиментальном путешествии», когда его герой, прибыв в Кале, обнаруживает, что его король ведет войну с Францией; ни даже на войны прошлого столетия или на битву при Вердене.

Вот почему я испытываю огромную благодарность за те знакомства, которые мне посчастливилось завести в Париже в эти трудные годы: они стали моей отдушиной в гуманистическом, духовном и моральном плане, выстраиваясь на крепком фундаменте. Об этом свидетельствует то, что эти знакомства до сих пор приносят свои плоды.

Эрнст Юнгер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Некоторые замечательные люди рождаются в бедных, но хороших семьях. Я же, в отличие от них, была рождена в семье нисколько не хорошей и благородной, но невероятно богатой. Богатой настолько, что ее разорение спустя годы поразило всех. «А почему она не была хорошей?» – наверняка спросите вы, чтобы подчеркнуть интерес к моей персоне. Все дело было в том, что с одной стороны, родословная нашей семьи из всех предков начиналась лишь с прадедушки, который носил красивое имя Асадулла, что означало «любовь Аллаха» – имя, определившее его судьбу, ведь будучи рожденным в семье простых крестьян, мой предок покинул эту жизнь, будучи миллионером, благодаря нефти на его усеянном камнями поле, среди которых – непонятно как – паслись овцы. А с другой стороны, среди моих родственников были крайне сомнительные личности, о роде деятельности которых лучше не распространяться. Впрочем, возможно, я расскажу о них немного больше, если слишком увлекусь своим повествованием. То, что я хотела бы рассказать, как автор, но о чем предпочла бы умолчать как оставшийся хранитель семейной чести.

Итак, одним зимним днем в этой странной и экзотичной богатой семье появилась я. Год моего рождения был насыщенным на присущие всем именуемым историческими годами события: забастовки, погромы, резня и прочие манифесты человеческого гения, который всегда особенно проявляет свою изобретательность в различных социальных потрясениях. Баку, чье население состояло преимущественно из азербайджанцев и армян, активно страдал от этих погромов. В этот год армяне, более организованные по натуре, истребили огромное количество азербайджанцев, дабы отомстить за резню, от которой некогда пострадал армянский народ. Что до азербайджанцев, то они не придумали ничего лучше, чем использовать этот случай как повод для дальнейших стычек. В конце концов, все находили в этих событиях свою выгоду, кроме тех – а их, к сожалению, было немало – кто погиб в это время.

Никто и представить не мог, что, едва появившись на свет, я уже приму участие в разрушительных процессах: давая жизнь мне, моя матушка покинула свою. Чтобы избежать стычек, она сбежала в пригород, к нефтяным промыслам, где надеялась спокойно выносить и родить дитя. Но происходившие беспорядки затронули куда больше, чем можно было представить, и роды были тяжелыми, что привело к родильной горячке. Бушевавшая снаружи буря отрезала наш дом от остального мира, что лишь усугубляло ситуацию. Отсутствие условий, столь необходимых для улучшения ее состояния, привело к тому, что борьба моей матери с болезнью оказалась безуспешной. Она умерла, сожалея, что вынуждена покинуть эту жизнь будучи еще такой молодой, и переживая за дальнейшую судьбу своих детей.

Хоть в тот момент я и родилась физически, пройдет еще несколько лет, прежде чем моя жизнь станет сознательной. Двери в эту жизнь для меня открыли берлинские игрушки, которые привез мой отец; я познавала мир с помощью говорящего плюшевого кота, через сияющую красоту махараджи, сидящего верхом на слоне из серой замши, через прыжки пестрого клоуна. Я воспринимала все эти вещи, ощущала их и восхищалась – и так началась моя жизнь.

Мое беззаботное детство было самой счастливой моей порой; я была самой юной, помимо меня еще были три старшие сестры – и это давало мне прерогативы, которыми я умело пользовалась. Но главной причиной столь счастливого детства было то, что меня растила святая (и это не преувеличение) женщина, прибалтийская немка – моя гувернантка, мой ангел-хранитель, моя мама – которая посвятила нашему воспитанию всю свою жизнь, проявляя по отношению к нам безграничное терпение; она разделяла с нами все наши горести – а иногда мы переживали вместе с ней и наши радости. Женщина, которая отдавала всю себя без остатка – и никогда не просила ничего взамен.

У фройляйн Анны были льняные волосы и белоснежная кожа; мы с сестрами были смуглыми, темноволосыми, покрытые пушком – словом, обладательницами типичной восточной внешности. Все это давало забавное сочетание на фотографиях, где мы, с нашими горбатыми носами и сросшимися бровями окружали фройляйн Анну с ее совершенно нордической наружностью. Стоит отметить, что в те времена мы часто и много фотографировались (к несчастью Пророка, который был категорически против изображений людей) – одетые в лучшие свои наряды и в компании как можно большего числа родственников, и все непременно на фоне нарисованного парка. Безобидная мания, которая так привлекала нас, примитивных людей, своей новизной. Впрочем, именно этой мании я обязана несколькими забавными и трогательными снимками, которые я бережно храню до сих пор.

Но вернемся к фройляйн Анне. Как ей, оказавшись в мусульманской фанатичной семье, в совершенно восточном городе, удалось создать и удержать атмосферу «Vergissmeinicht» с красивыми песнями для белокурых европейских детей, с рождественской елкой и красными ангелами на ней, с пирожными, наполненными кремом и эмоциями?.. Все это служило прямым доказательством того, что она имела крепкий внутренний стержень и сильную волю, несмотря на всю свою кротость и мягкость. Когда мы не нуждались в ее внимании, фройляйн Анна была вынуждена противостоять атмосфере, которая казалась ей – или же была – враждебной. Основным ее противником была наша бабушка по отцовской линии, которая часто вмешивалась в ее влияние на нас. Бабушка проживала на первом этаже нашего дома – там она обитала, эта крупная, полная и властная женщина с покрытой головой и невероятным религиозным фанатизмом, и предпочитавшая сидеть на полу со своими родственницами – как и полагалось порядочной мусульманке. С невероятным усердием она чтила и исполняла все обеты и молитвы, и яростно ненавидела христиан. Если к посуде прикасались руки, не принадлежащие мусульманину, она наотрез отказывалась ее использовать и отдавала кому-нибудь менее гордому и преданному религии. Если мимо нее проходил человек светлой наружности, то она плевалась, и вслед ему летели проклятия и ругань, самой безобидной из которых была: «Сукин сын». Конечно же, мы, воспитываемые христианкой, тоже вызывали у нее некоторое отвращение; после все манипуляций, прикосновений к нам нечестивых рук мы как бы пропитывались едва уловимым запахом нечестивцев, и ее поцелуи, полные любви и обожания, частенько сопровождались брезгливой гримасой. Решение доверить нас фройляйн Анне совершенно точно не принадлежало ей – и я могу представить, какие жаркие баталии разворачивались между ней и отцом, прежде чем она признала это еретическое обучение. Но к тому моменту мы уже давно были колонизированы Российской Империей; влияние России распространилось на все сферы, в том числе, и культуру – это спровоцировало тягу к европеизации. Мы начали отдавать предпочтение свободу от вуали, инструкциям вместо фанатизма.

Нас передали в белые руки фройляйн Анны – доверие, которое никогда не вызовет сожаления. Оставив нас с ней, отец больше не был вынужден проводить с нами много времени.

Он постоянно был в разъездах, так как, на правах старшего сына, управлял нашей нефтяной компанией. Компания, чьи склады и конторы тянулись вдоль всего Каспия и Волги, расцвела до того, что имела важный филиал в Москве. Поле деятельности компании оканчивалось в Варшаве. Однажды разогнавшись, отец уже не мог остановиться. Берлин был тесно связан с привычными отцу российскими маршрутами: нередко тому по работе приходилось совершать марш-броски до столицы Германии.

Германия до войны 1914 года была символом наивысшего престижа среди блестящих умов наших соотечественников, страждущих цивилизации: автомобили, усы Вильгельма II, бледнолицые гувернантки, музыка и пианино – все было родом из Германии. И мой отец уже после первой поездки вернулся оттуда под впечатлением от всех этих вещей, среди которых лидировали воинственного вида усы. Усы эти обретали все большую власть над отцом во время каждой поездки. Причина столь восхищенного отношения к усам крылась в том – не будем забывать об этом – что Вильгельм II позиционировал себя как друг и защитник Турции и ислама, чем заработал уважение и нашего народа, братского туркам. Думаю, что именно эти годы, предшествующие его второму браку, были самыми прекрасными в его жизни: будучи молодым, богатым и красивым мужчиной, он вызывал желание у многих – как желание стать супругой такому мужчине, так и менее приличные. У него было множество романов, однако с женитьбой он медлил, несмотря на то, что вся семья настаивала на ней, поощряя многоженство и осуждая целибат. Между тем, предлагаемые на роль невесты кандидатуры решительно не устраивали отца: это были самые обыкновенные, посредственные и необразованные мусульманки, которые не могли похвастаться ни элегантностью, ни шармом… И отец категорически не хотел жениться на такой – он был за «культуру». Другая категория женщин, с которыми он случайно знакомился во время своих путешествий, и которые ему очень нравились, были теми самыми «сукиными дочерями» – то есть, христианками, что значительно усложняло возможную женитьбу. В нашей семье были свои особые причины такого сопротивления браку с одной из этих женщин, лютая ненависть бабушки крылась в личном поводе: ее муж развелся с ней ради брака с русской дамой сомнительного происхождения. С тех пор, начиная с его второй женитьбы и до самой своей смерти, которая настигла его, когда мне было шесть лет, он проживал в Москве, в доме, заставленном иконами, третируемый своей первой женой, из-за которой вся семья оборвала с ним связи. Именно этот пример, несший в себе важную мораль и призывавший к тщательному выбору своей избранницы, был причиной долгого выбора той, кто станет второй женой моего отца.

В нашем распоряжении был весь второй этаж городского особняка. Особняк соседствовал с двумя другими домами, из-за чего был вынужден восполнять свои размеры, вытянувшись в длину, вглубь, и выходил на параллельную улицу. Выглядело так, словно это были два идентичных здания, два брата, повернувшиеся друг к другу спинами, разделенные двором, но объединенные балконами и коридорами, которые тянулись от одной части здания к другой.

Мы с сестрами и фройляйн Анной занимали апартаменты, обращенные на юг, освещенные солнцем; в другой, северной части дома располагался отец, когда бывал дома между своими поездками. В этой же части было то, что гордо именовалось «приемными комнатами», а также обеденная и гостиная, в которой имелось пианино. На этом самом пианино фройляйн Анна во время праздников, испытывая очередной прилив гордости за своих воспитанниц, заставляла мою старшую сестру Лейлу исполнять лучшее из ее репертуара. Но главное украшение комнаты покоилось на предмете мебели, являвшем собой смелое сочетание колонны и пьедестала – на ней возвышался позолоченный негр. В руках у негра была лампа-торшер. Лампа не включалась никогда – за исключением совсем уж грандиозных событий – и служила предметом нашего неустанного восхищения. Именно она, эта статуя с лампой, дала мне первое представление о богатстве и роскоши.

Обычно мы редко бывали в гостиной, практически все дни проводя в учебном зале, просторном и светлом. Там находилось другое пианино – пыточный инструмент, являвшийся приоритетным в наших жизнях; почти всегда одна из нас была вынуждена стучать по его клавишам своими грубыми и нетерпеливыми детскими ручками. Из-под рук градом сыпались гаммы или арпеджио, или – того хуже! – изуродованная до невозможности соната Моцарта. Под эту какофонию мы смеялись, плакали, бунтовали и росли по воле фройляйн Анны. Она, стараясь перебороть среду, в которой оказалась по воле случая, нашу наследственность и даже саму природу, пыталась передать нам свою сентиментальную и простую душу молодой немецкой девушки. Она мечтала о том, что мы однажды превратимся в Гретхен – изящные и нежные, с легкими вздохами. Но духи наших предков следили за нами, и под их пристальным надзором наши бедра полнели, носы становились еще крупнее, а под матросками, которые мы часто надевали, следуя канонам «приличных маленьких девочек» в одежде, округлялись наши груди. Что могла сделать бедная фройляйн Анна, кроме как признать неизбежность этого прогресса в нашем развитии? Все было более или менее в порядке до тех пор, пока эти изменения означали лишь взросление наших тел. Но дела сердечные, сопутствующие взрослению, нас не миновали – и наступил тот день, когда Лейла, вступившая в роковой возраст тринадцати лет, внезапно оценила всю прелесть блестящих глаз и появившейся щетины нашего двоюродного брата. Это событие ошеломило фройляйн Анну настолько, что она с тех пор потеряла покой. Ценой своего здоровья, силой нареканий и строгости ей удалось частично сдержать наши порывы – с тех самых пор она превратилась в мученицу, терзаемую вечными подозрениями. По мере нашего взросления мы становились все более нетерпимыми и раздражительным по отношению к ней. Порой нам казалось, что мы ненавидим фройляйн Анну – а все из-за той самой узды, в которой она удерживала наши инстинкты, и которая так нас возмущала. То, что на Востоке инстинкты были менее обузданными, нежели среди наших ровесников родом из Европы, служило весьма слабым оправданием нашего ужасного отношения к бедняжке – а ведь она страдала ничуть не меньше, чем мы.

В силу своего юного возраста, любили мы беззаветно, полностью отдаваясь этому чувству. По крайней мере, именно так делала я. Мне даже в голову не приходило, что бывает иная любовь, помимо той, которую мы испытываем к матери – а в моем случае, к фройляйн Анне. Я считала ее очень красивой. По утрам, разинув рот, я наблюдала за тем, как она расчесывает свои длинные и гладкие светлые волосы. Ее кожа сияла в утреннем свете, а ясный и светлый взгляд голубых глаз излучал нежность; я была счастлива. Мои тетки были смуглыми, такими же были и мои двоюродные братья и сестры, мои родные сестры, мои дяди – словом, вся наша родня. И лишь одна только фройляйн Анна, пришедшая к нам из другого мира, сияла своей светлой, экзотичной красотой.

Почти все прекрасное в моем детстве было так или иначе связно с ней. Как, к примеру, то незабываемое утро, когда я проснулась в полумраке и мне показалось, что что-то поблескивает рядом с моей кроватью. Я немного подалась вперед – оно не только не прекратило сверкать, но я сумела уловить слабый аромат этого нечто. Я протянула руку – и укололась. И тут я поняла: это была настоящая рождественская елка – дерево, которое ставили для христианских детей; то самое дерево, которое делало меня юной отступницей своей веры, как и франкфуртские колбаски, которые нам втайне покупала фройляйн Анна. Наверное, это был первый раз в истории ислама, когда в детской комнате у мусульман находилась подобная ересь, надменно сверкая всем своим великолепием. До сих пор нам не позволялось такое счастье, но в один прекрасный день отец не выдержал и сдался, или же сдалась бабушка – или оба – и вот, дерево стояло в нашей комнате и украшало ее. Яркий блеск серебряного дождя на ветках и разноцветные шары, нежно-розовые и голубые свечи, крылатые ангелы и снег у основания ствола – в нем было совершенно прекрасно все. Этот день был днем, полным счастья: ни заданий по правописанию на немецком языке, ни спряжения глаголов, ни упражнений в исполнении Моцарта; все уродство мира исчезло на это фееричное время, оставив в нем одну лишь красоту. А венчало все великолепие этого дня обещание фройляйн Анны отвести нас в «Frauenverein» – благородный и набожный институт, где мы, в компании сотни немок – молодых и старых – сможем объесться квашеной капустой с пивом. Капусте предшествовал тематический спектакль, а также псалмы и песни во славу Господа – песни, к исполнению которых, мы, четыре мусульманки, примкнем с упоением. Такое чередование пищи земной и духовной должно было помочь нам погрузиться в наибольшее удовольствие из всех, какие можно было представить. Конечно же об этом обещании в доме умалчивалось с особой осторожностью, ведь ничего из этого не было дозволено Пророком. Честная во всем остальном, фройляйн Анна пыталась жульничать; бедняжке совершенно не хватало смелости отказать нам в удовольствиях, которые она справедливо считала невинными. Хоть ей и не хватало духу отказать нам в нескольких днях, проведенных в христианской атмосфере, она пыталась с особой аккуратностью влиять на нас – и делала это исключительно тонко. Впрочем, влиять на нас в этом вопросе было довольно легко, так как отец и вся наша семья, будучи ярыми приверженцами нашей религии, не удосужились предпринять хоть что-то, чтобы у нас, детей, возникло точно представление о ней. Меня никогда не учили ни одной молитве, из Корана я знала лишь один короткий стих. Отсутствие хоть какого-либо благоговения перед религией было настолько велико, что лучшим, по моему мнению, моментом для издевательств над бабушкой был тот, когда она, сидя на полу, клала перед собой на специальную подставку Коран и начинала молиться. Именно тогда я начинала ее всячески дразнить: тянула ее за чадру или за нос, скакала с воплями вокруг нее и Корана, корчила злобные рожи; бабушка прерывала свою молитву для того, чтобы мягко, без тени злобы оттолкнуть меня, после чего тут же продолжала свои бормотания.

Религиозные или национальные праздники, такие как празднование Нового года или конец Рамазана, в нашем доме носили довольно механический характер и были больше похожи на обычные светские мероприятия. Мне они казались не более, чем еще одним источником удовольствий.

Новый год, отмечавшийся 21 марта был детским праздником, в который вкладывались немалые суммы. В течение всего дня мы бегали от одного дома к другому, целью этой беготни были «поздравительные» визиты. Во время этих визитов нас откармливали на убой: это было ужасно и невероятно вкусно одновременно. В каждом доме столы ломились от количества снеди на них – и по тому, что именно стояло на столе, можно было определить уровень цивилизованности жильцов дома. У примитивных по своему уровню семей были исключительно местные сладости, сушеные фрукты и вареные вкрутую яйца; в прогрессивных и цивилизованных семьях на праздничном столе встречались всевозможные деликатесы, знакомству с которыми мы были обязаны российским титанам цивилизации. То были крашеные яйца – мраморированные или с рисунками на них – навроде тех, что бывают на Пасху; холодная индейка, являвшаяся для нас не просто домашней птицей, годящейся в пищу, но символом прогресса; и даже шоколад, который производили на фабрике в Москве, отчего тот имел на себе печать благословенной матушки-России.

Нас откармливали до отвала, после чего глава дома – дядя или тетя, или дедушка, или любой другой более-менее близкий родственник, вознося хвалу Аллаху, доставал из кошелька золотую монету со славянским профилем. За подаренной (не без сожаления со стороны дарителя) монетой следовал смачный, звонкий поцелуй в руку. Именно в такие моменты мы, дети, чувствовали себя сказочно богатыми, несмотря на несварение, которое становилось своеобразной платой за это богатство.

Совсем иначе отмечался Рамазан. Этот религиозный праздник, которому предшествует месяц поста, постоянно меняет свои даты, и когда я была ребенком, каждый раз попадал на летнее время. Как результат, наша семья его проводила за городом. Мы с сестрами, будучи другими, цивилизованными, не постились с остальными, лишь иногда присоединяясь к постящимся родственникам в самые последние дни месяца. Мы соблюдали пост исключительно по своему желанию, никто не принуждал нас к этому. Лично я делала это не ради того, чтобы порадовать Всевышнего своим послушанием, но ради возможности своеобразного шантажа над ним: во время поста я загадывала уйму желаний в надежде, что тронутый моим стоическим терпением, он разжалобится и исполнит их все.

В течение всего дня мы должны были обходиться без еды и воды, запрещалось даже чистить зубы, чтобы в пересохший рот не попало ни капли воды. Курящие на это время откладывали свои сигареты и трубки в сторону. Мужьям не разрешалось прикасаться к своим женам (полагаю, это правило действовало только в часы поста). Но как только на небосводе появлялась первая звезда, все менялось – наступала пора лихорадочного обжорства. В такие моменты можно было наблюдать, на какие невероятные чудеса способен голодный рот. Мы объедались, затем переваривали еду. Затем снова ели и переваривали – и так всю ночь, до первых признаков рассвета. Даже спящие просыпались ради всех этих многочисленных приемов пищи, набивая желудки любой едой, которую удастся найти.

Конец Рамазана отмечался тем, что мы резали баранов, а затем готовили их на костре. Треск поленьев, подбрасываемых в костер, жареная требуха, которая оставалась от жертвенных баранов – все эти ритуалы, наряду с капустой Фройенверайна, стали впоследствии самыми приятными моими гастрономическими воспоминаниями из детства. Во время еды бараний жир стекал по пальцам, и мы облизывали их, чтобы не уронить ни капельки; в воздухе витали ароматы дыма и жареного мяса… Ах, эти праздники, полные обжорства!..

Еще одним религиозным событием, которое меня привлекало, была ежегодная годовщина трагедии в Кербеле, во время которой, в 680 году, был убит Хусейн ибн Али и вся его семья. Годовщину этого события, послужившего толчком к разделению ислама на шиизм и противостоящий ему суннизм, наша бабушка просто не могла пропустить. Приемная комната, единственной мебелью в которой, согласно местным правилам, являлись лишь ковры и подушки, в этот день заполнялась последними до отказа. Мы раскладывали их в несколько рядов вдоль стены, число рядов зависело от количества приглашенных. В те дни, когда гостей было много, пол буквально исчезал под подушками. Единственный стул в комнате, высокий и жесткий трон, предназначался для женщины-моллы и стоял в центре комнаты, спинкой к стене.

Постепенно приглашенные женщины, замотанные в чадру, прибывали; шарканье туфель, шелест шелковых юбок, перекрикивания и галдеж – все это страшно шумело и вызывало головокружение.

Традиционно, праздничный национальный костюм, шитый из дорогих тканей, был ярким, нарядным, с характерными восточными деталями. Поверх белой сорочки надевался кафтан с глубоким полукруглым вырезом на груди. Вырез этот, в свою очередь, украшался драгоценностями: жемчужные нитки, золотые монисто, цепочки из золота, кулоны и броши всех мастей. Часто украшения были плохого качества, но сверкали, бренчали, позвякивали и привлекали внимание, чем несказанно радовали своих владелиц. Но самой сложной – если так можно сказать – частью костюма была юбка, вернее, множество юбок, которые нагромождались друг на друга по мере их надевания. По количеству юбок, по шелесту, который они издавали во время движения можно было определить, насколько финансово обеспечена носящая их особа. «Покажи мне свои юбки, и я скажу, кто ты».

Годовщина смерти Хусейна была траурным днем, поэтому одежда на женщинах была темных, мрачных тонов, а вырез на груди не украшался ничем. Данный образ был призван выразить все свое горе по поводу печального события. Женщины в траурных нарядах все прибывали, подушки исчезали под многочисленными юбками. Молла, сидящая на троне, читала им Коран, периодически отрываясь от чтения, чтобы дать комментарии на азербайджанском языке. Сперва все шло хорошо: женщины сидели в тишине и слушали моллу. Но в какой-то момент одна из них начинала всхлипывать, затем вторая, еще одна… И вот, в конце концов, все присутствующие в зале плакали хором. Отовсюду звучали душераздирающие оханья, рыдания, стоны, крики: «Йа Аллах» … Казалось, что безнадежность и печаль воцарились навсегда, и нет этому горю конца. Но внезапно голос моллы умолкал – и женщины, с еще мокрыми от слез глазами – тут же начинали сплетничать. В такие моменты мы, дети, снабженные стеклянными флаконами, ходили между подушек и наливали в протянутые к нам ладони розовую воду. Женщины умывались, протирали глаза – то был антракт. Затем все повторялось: чтение и комментарии, выжидание идеального момента для плача, демонстрация всей палитры отчаяния окружающим. В чем был смысл этих слез на заказ? Для меня остается загадкой. Так же, как и на похоронах, на этом сборище присутствовали профессиональные плакальщицы – подчинившие печаль себе настолько, что с легкостью могли ею управлять. Именно они начинали плакать первыми; следом за ними эту заразу, которую лишь усиливало красноречие госпожи моллы, подхватывали и другие женщины. В конце концов, благодаря им удавалось создать соответствующую эмоциональную атмосферу данного собрания. А сбивающие с толку перепады настроения у присутствующих объяснялись не слишком искренней печалью. Что до нас с сестрами, то нас в этом действе привлекала ее смешная сторона, нежели возможность поддаться сомнительным чарам меланхолии. Мы веселились от души, а главным источником нашего нескончаемого веселья была двоюродная бабка – прирожденная актриса трагического жанра!.. Ее жесты, резкие перемены в настроении, драматичные оханья и аханья, явное переигрывание – все эти проявления откровенного лицемерия нас неимоверно смешили. Издавая очередной душераздирающий стон или делая вид, что она рвет на себе одежду, она старалась, чтобы все выглядело максимально правдоподобно – то и дело постреливая по сторонам своими хитрыми глазками, чтобы понять, насколько оценили окружающие ее игру. В эти моменты мы, скрытые под нашими чадрами, прямо-таки задыхались от едва сдерживаемого смеха.

Чадра, которая была обязательным элементом одежды на время этого религиозного праздника, полностью укрывала нас не только от чужих взглядов, но и от подозрений: все верили, что плечи наши тряслись от благородного плача по третьему имаму, но никак не от смеха. Будучи бесконечно далекими от религии, мы все же не упускали возможности симулировать набожность, которая даровала нам не только прощение всех грехов, но и поддержку бабушки.

Когда фройляйн Анна спускалась за нами, чтобы затем отвести в отведенную нам часть дома и уложить спать, она сталкивалась с бурным осуждением со стороны всех родственников с бабушкой во главе. Обычно это заканчивалось тем, что фройляйн Анна возвращалась к себе ни с чем, оставив нас, смеющихся под покрывалом – вернее, чадрой – и тогда мы ложились спать в столь привлекательный для детей поздний час.

Будучи ребенком, я крепко любила свою бабушку; тем, что впоследствии разделило нас, было то, что для меня утратило важность общение с ней. Хоть она и нуждалась в этом общении и старалась идти навстречу, я постепенно окончательно отделилась от своей бабки, которая напоминала мне о существовании другого мира, к которому она принадлежала. Узы крови? Тут я должна признаться, что никогда не испытывала особенной привязанности к кому-либо исключительно на основании нашего родства. Являются ли эти узы всего лишь оптимистической идеей рода человеческого, или же я – монстр?.. Беспристрастно наблюдая за другими, я пришла к выводу, что в семьях, где интересы и мнения ее членов расходятся, царила ненависть друг к другу. В тех же семьях, где подобные расхождения отсутствовали, чаще всего превалировало безразличие, перемежающееся с чувством долга перед своим кланом и тем чувством, что мы можем принять за любовь. По правде говоря, безразличие между членами семьи мне казалось совершенно естественным – если задуматься, сколько людей нам приходится узнать, чтобы найти хотя бы пару друзей, то обнаружение родственных душ в семье кажется еще более удивительным явлением.

Между нами и бабушкой разница была особенно заметна. Наше поколение от нее, продолжавшей жить по мусульманским традициям и законам Хиджры, отделяли не какие-то десятки лет, но ни много, ни мало четырнадцать веков.

О представителе цивилизованного мира, России, она не желала знать ничего и не владела даже языком. Впрочем, во времена ее юности это знание не было обязательным. В русских наша бабка видела не более, чем колонизаторов, нарушителей мирного существования, людей иной расы и религии – одним словом, неверных – все то, что она ненавидела по особым причинам. Мы прекрасно пониманием эти причины: жизнь, которую она так любила, заботливо выстроенная вокруг нее в течение долгих лет, постепенно рушилась. Муж развелся с ней ради русской; дочери, которых она растила для такой же жизни, как и ее собственная, выскочив замуж, скинули чадру, оделись по-европейски и начали болтать на невообразимой смеси русского и азербайджанского. Хоть на этом и заканчивалось невинное посвящение наших тетушек в цивилизованную жизнь, этого было более чем достаточно для того, чтобы бабушка пожалела об этом – это стало большим ударом для нее. Впрочем, с ее сыновьями дела обстояли еще хуже: после нескольких путешествий с позволения отца и пусть и недолгого, но обучения в русском лицее, куда их записал отец, те решили распрощаться со скучными и строгими ограничениями, которые ставила религия, оставив лишь то, что было несложным в исполнении. Открытие в Баку нефтяных месторождений лишь ускорило и без того быстрое освобождение кавказских мусульман от предрассудков: неожиданная удача вручила им невообразимые ресурсы, позволившие преуспеть в знакомстве со всеми прелестями цивилизации и перебить строгий и простой образ жизни их предков.

Ради чего бабушка и готова была терпеть все результаты этих изменений, так это мы, ее внучки, которым она желала всего самого лучшего. Своих детей она растила сама, без помощи гувернанток; до того момента, когда они вступили во взрослую жизнь, они жили в условиях, продиктованных исламом в той или иной мере – и этот след оказывал большое влияние на них и впредь. Но мы, о, мы росли в совершенно другой атмосфере, чуждой ей, и мы выступали своеобразными символами отречения от прошлого. Мы едва говорили на азербайджанском – действительно, мы не знали многих элементарных слов, используемых в повседневной жизни. Но, благодаря бабушке, скудность наших языковых познаний с лихвой компенсировалась знанием словарного запаса ругательств. Она запомнилась мне именно такой, постоянно бранящейся. Часто – громко, эмоционально, увлеченно, не скупясь на выражения, олицетворявшие ее гнев; иногда – когда не было особого повода – вяло, без особого энтузиазма – ради поддержки своего образа.

Огромная, тучная, она с трудом передвигалась. Впрочем, это даже прибавляло ей особой важности и авторитарности в образе. Старая привычка командовать оравой детей и слуг добавляла ее крупной фигуре поистине царского величия, которое не улетучивалось даже когда из ее рта извергался поток грязной брани. В ней изумительным образом сочетались высокомерие дамы высшего света и вульгарность женщины из простого народа.

Наши с ней отношения, бывшие хорошими изначально, все же требовали иной, более конкретной формы и за неимением оной постепенно тонули в ругани и сквернословии. Общение сводилось к тому, что я либо от души дразнила ее, либо пыталась у нее что-нибудь выклянчить. Бабка куда охотнее терпела мои нападки, нежели очередную попытку выпросить себе что-то – особенно, если попрошайничество касалось материального. Причиной такого странного выбора была ее сказочная жадность, в которой она превзошла многих.

Мы с сестрами спускались к бабушке почти каждый день, но сама нас навещала крайне редко. Если же она вдруг решалась сделать это, ей приходилось преодолевать лестницу – медленно, ступенька за ступенькой, делая долгие остановки после двух-трех шагов. Грузная, вцепившись в перила, на которых она повисала, не в состоянии дышать из-за одышки, в момент подъема по лестнице она представляла собой крайне жалкое зрелище. Наконец добравшись до нас, она, будучи уже на исходе своих сил, с трудом втискивалась в самое большое кресло, складывала расписанные хной пухлые руки и начинала наблюдать за нами. Она смотрела, как мы занимаемся вещами, в которых она не видела ни пользы, ни удовольствия, и слушала, как мы говорим на непонятном ей варварском языке – не испытывая при том малейшей зависти; скорее, это мы по наивности испытывали к ней жалость. Если взглянуть со стороны, то жизнь ее и ей подобных была примитивной, похожей на замкнутый круг. И именно эта простота и ограниченность делала ее менее подверженной разочарованиям. В то же время, наша жизнь была полна не только возможностями, но и сопутствующими им подводными камнями. И бабушка была права в своем мировоззрении: часто за свободу приходится очень дорого платить.

Закутанные в чадру женщины, вопреки всему, не выглядели несчастными. Пожалуй, нигде больше я не встречала столько веселья, столько смеха и танцев, столько забав, зачастую простых и вульгарных, сколько в компании этих женщин. Их жизнь была простой, их желания – такими же. Многобрачие, столь критикуемое в цивилизованном обществе, не имело особого значения для мусульманки. Эти женщины не рассматривали своих мужей ни как любимых мужчин, ни как компаньонов, с которыми легче переносить жизненные невзгоды – муж воспринимался исключительно как хозяин, делавший ей детей. Они мало что видели в своей жизни, а потому другие жены воспринимались лишь как подруги, с которыми можно было сплетничать, растить детей и заниматься домашним хозяйством. По такому поводу я могу поделиться одним забавным случаем, который приключился в нашей собственной семье.

У брата моей бабушки, мужчины шестидесяти лет, была только одна жена – и та бесплодная. Вынужденная оставаться в доме без компании, она изнывала от тоски и одиночества. И вот в один день она решила, что так продолжаться больше не может – и потребовала, чтобы ее муж женился во второй раз.

Однажды утром, когда бабушка красила мне волосы хной, к нам ворвалась всклокоченная Бегюм. Она была в бешенстве и начала жаловаться уже с порога:

– Я сказала Аббасу: «Послушай, Аббас, тебе нужно жениться на другой женщине». Знаешь, что он мне ответил? «У меня нет желания». Я его убью!

«– Как это у тебя нет желания?!

– Так это, у меня нет желания. Одной жены мне хватает. Все, достаточно.

– Послушай меня! – сказала ему я. – У Пророка (хвала ему и все молитвы) было много жен, а ты не хочешь иметь даже двух?

– Пророк никого не обязывает иметь много жен, – сказал он, явно довольный своим ответом.

– Да, но я тебя обязываю уделить этому хотя бы секунду. У нас нет детей. Вторая жена родит тебе ребенка. К тому же я устала жить в постоянном одиночестве. Мне приходится постоянно бегать по гостям и родственникам, чтобы побыть в компании. Ты думаешь, это весело? Из всех моих подруг только я одна обречена на одиночество и тоску! Я хочу, чтобы ты женился, Аббас». – Тогда он попытался надавить мне на жалость: «Ты же знаешь, что я уже достаточно слаб…

– Уж на одну брачную ночь, чтобы сделать ребенка, твоих сил хватит!» Тут уже взорвался сам Аббас. – «Оставь меня в покое, несносная женщина! Мне шестьдесят лет, я сам себе хозяин! Я не хочу жениться! – и он меня обозвал. А я закричала – Ты женишься, женишься!

– Никогда!

– Бессердечный, евнух, тряпка! Не может иметь двух жен – и еще называет себя мужчиной!» – и высказала ему все, что я о нем думаю. В итоге Аббас вышел из комнаты, хотел выглядеть гордым. Но со мной этот трюк не пройдет! Только что теперь делать?» – Бегюм была готова вот-вот разрыдаться.

– Что делать? – спросила она у бабушки. Последняя молча продолжила величественно выкладывать ореховые листья на мои густо покрытые хной волосы. Затем она наконец заговорила:

– Найди молодую девушку по своему вкусу. Когда найдешь, придешь ко мне, а уж я придумаю способ, как заставить Аббаса на ней жениться. Упрямый осел! Безумец! Он, видимо, пытается подражать русским – чтоб их всех одолела проказа! – никаких детей и только одна жена, для красоты!.. Так вот, иди и найди себе подходящую компаньонку, а дальше мы что-нибудь придумаем. Хотя, стой. Ты знаешь горбатого Аслана? Его сестра вышла за моего двоюродного брата Мухаммеда. У него есть еще одна, младшая сестра, и она уже достигла брачного возраста. Девушка хороша собой и, говорят, кроткая нравом. Присмотрись к ней, я думаю, она тебе понравится. Из нее выйдет послушная тебе компаньонка!

Бегюм последовала ее совету. Девушка ей очень понравилась, и бабушка уговорила Аббаса на женитьбу. Он до последнего сопротивлялся. В ход шли увещевания, мольбы, уговоры, затем их сменяли сцены и скандалы – огромное, несчетное количество скандалов… В конце концов бедный мужчина не выдержал и был вынужден сдаться. Детьми они так и не обзавелись, но его Бегюм больше не была одинока и ей не приходилось горевать в пустом доме.

Как видите, иногда многоженство могло быть чем-то хорошим.

Примерно половину года мы проводили за городом, и там мне доводилось наблюдать жизнь мусульман в ее чистом виде, без влияния цивилизации. В то время как в Баку местное население сильно разбавлялось русскими, армянами, грузинами и даже европейцами, здесь, за пределами города, оно оставалось практически нетронутым.

Я обожала эту загородную жизнь, мне она казалась даром небес. Там, за городом, все важные дела теряли свою актуальность, у нас появлялось больше свободы для игр, а погода только благоприятствовала приятному времяпрепровождению. Однако самым важным остается то, что здесь я жила, окруженная своими двоюродными братьями и сестрами – изумительными созданиями, о которых я еще буду много рассказывать.

Каждый год с наступлением весны меня переполняло желание поскорее оставить городскую жизнь, которую я не могла терпеть. Уже в мае в Баку становилось невыносимо – жара и пыль воцарялись в столице, делая проживание в ней крайне неприятным. Тщательные подготовки к отъезду длились бесконечно долго, ведь мы покидали город на целых шесть месяцев.

В этот период мы еще не открыли для себя всей прелести автомобилей, поэтому часть нашего путешествия за город проходила на поезде, а затем его сменял конный экипаж. Наконец наступало то солнечное майское утро, когда захудалый пригородный поезд вез нас к тем местам, о которых я так мечтала всю зиму. А так как из всей огромной железнодорожной сети это был единственный известный мне поезд, то он казался невероятно красивым и солидным. Он привычно издавал гудок перед отправкой, гордо проезжал через каменистые поля, делал остановки там, где это было положено, и с нормальным опозданием наконец прибывал на вокзал, где в воздухе вместе с пылью кружили мухи. Мы были в сердце нефтяного района, заставленного буровыми вышками и нефтяными цистернами, окутываемые запахом нефти. Я жадно вдыхала этот аромат, который мне ужасно нравился. Рожденная в месте, подобном этому, можно сказать, что я была ребенком нефти и радовалась, когда ее запах приятно щекотал ноздри.

Два блестящих на солнце лакированных экипажа, которыми управляли извозчики с симметричными именами – Зейнал и Зейни, ожидали нас у выхода из маленького здания вокзала. На выходе не было никаких громких приветствий. Зейнал и Зейни смотрели на нас глазами пожилых отцов семейства, коими они и являлись, отметив лишь то, что мы заметно подросли с прошлой осени. Встретив нас, они загружали в экипаж весь наш багаж, стараясь разместить его так, чтобы нам было удобно ехать – насколько это вообще позволяли багаж и пространство внутри экипажа. Затем мы отправлялись в путь. Мы скакали галопом, и тот отдавался эхом в стенах, отделявших нас от нефтяных приисков, отчего они, эти стены, начинали резонировать и гудеть. Зейнал и Зейни щелкали кнутами и языками – и вот, мы уже спускались по каменистому склону мимо пустынных полей. Периодически мы недовольно вздыхали: «какая жара» или «какая пыль» – и так на протяжении двух часов, пока нас неустанно трясло из-за ухабов и колдобин, которыми изобиловала дорога. По прошествии этого времени наступали значительные изменения – нет-нет, дорога оставалась верна себе и нисколько не менялась. Изменения затрагивали пейзаж. На горизонте появлялось зеленое море – шумное, душистое, чудесное море деревьев, которое можно было заметить из пустыни, где все еще скакали мы. Это зеленое великолепие скрывалось за высокими стенами, которые охватывали наши владения; вне этих стен царила вечная пустыня. Но как только ворота перед нами распахивались, нам открывалась вся красота буйно цветущего сада. Контраст между этим райским уголком и безжизненной пустыней, которую мы только что пересекли, завораживал. Экипажи проезжали длинную аллею с тополями, огибали сараи и небольшую электростанцию, снабжавшую владения током, проезжали мимо «домиков для баранов», как я их называла, а затем лошади переходили на рысь и, в конце концов останавливались перед красивой каменной лестницей, ведущей в дом.

Самыми яркими были моменты, когда мы только приезжали в наш загородный дом: ни до, ни впредь цветы не были такими крупными и душистыми, а ароматы, витавшие в воздухе, такими пленительными. Тополя приветственно шелестели нам листьями, даже когда не было ветра; кристально прозрачная вода в бассейне, пронзительно синее небо – все это добавляло красок нашему долгожданному приезду.

Приехав, я бежала здороваться с целым миром, который меня ждал. То был мир не только людей, но и животных, растений и даже камней. Как и большинству детей, мне был присущ анимизм, так что я с легкостью наделяла различные предметы душой и их собственной волей. Все эти неодушевленные для других объекты мне казались живыми – и я торопилась поприветствовать их. Я наделяли их чувствами – и тогда они оживали, и они отвечали мне простым языком, понятным для тех, кто умел слышать. К сожалению, мало кто мог это понять. К примеру, фройляйн Анна, застав меня за очередной беседой с деревом или скамьей, тут же начинала возмущаться и грозить наказанием. Я тут же удивлялась: «За что?» – для меня эта слепота взрослых, не позволявшая разглядеть мой мир, была воплощением земной несправедливости. Моя вселенная делилась на две части, одна из которых была недоступна другой, а другая – усиленно избегала первую. Я жалела их за невозможность увидеть этот мир, но именно эта незрячесть мотивировала меня открыть свои глаза. Почти все тополя для меня были моими братьями – это не распространялось лишь на самые молодые из них. В молодняке было то, что заставляло меня задуматься о необходимости взвешивать все «за» и «против» в наших отношениях: их чрезмерная юность сопровождалась агрессией и непокорностью – то был бунтарский возраст. Однако старые деревья с лихвой одаряли меня своим покровительством, и ни одна наша детская игра не обходилась без их помощи. Их листья служили нам железнодорожными билетами, ветви – лошадьми; те, которые были потоньше, ребята постарше использовали в качестве хлыстов, чтобы нагнать на детвору страху, а самые маленькие и тонкие веточки шли на сооружение короны, когда мы разыгрывали посвящение в короли или королевы.

Один из старейших в саду тополей приходился мне дедушкой. Я настолько была привязана к нему, что втайне надеялась на то, что именно он подарил мне жизнь. Он осыпал меня ласковыми прозвищами на тополином языке, нежно шелестел листьями, а когда я рассказывала ему свои истории, он внимал мне каждым своим листочком. Симпатию и преданность, исходившие от старого тополя, невозможно передать ни жестами, ни, тем более словами. Но самое важное, что они была куда более надежными, чем людские.

Во владениях был и виноградник – большой, песчаный, с обломками скал и валунами. Огромные камни подставляли свои спины песку и солнцу. Один из них считался моей собственностью и, что немаловажно, эта собственность была признана даже моими братьями и сестрами, которые обычно не церемонились с тем, что принадлежало другим. Солнце прогревало валун, и я любила вздремнуть на нем, представляя, что на самом деле это покрытый песком и затерянный в море один из островов Океании.

У самых границ виноградника росла старая виноградная лоза. Она была настолько большой, что я забиралась в нее, как в шалаш из листьев. Зачастую я, опустив голову туда, где, как мне казалось, у лозы должны быть плечи, я рассказывала ей свои самые постыдные и страшные секреты. Надо отдать должное, лоза, никогда не видевшая других, относилась к этому по-философски и не выражала никаких признаков удивления или возмущения. Именно под ней впоследствии состоится мое знакомство с сигаретами и курением в целом.

В том же винограднике еще был старый заброшенный колодец. Чувствуя унижение в том, что его больше не используют, колодец часто жаловался и печально вздыхал. Хоть я не могла утверждать этого, но мне представлялось, что у него слезящиеся, с покрасневшими веками глаза, какие обычно бывают у несчастных или стариков. Нагретые солнцем стенки колодца служили ящерицам местом встречи. Ящерицы были единственными его друзьями, оставшимися с ним еще со времен его величия. Я уважала этих ящериц и мне было приятно, что их количество росло – у старика появлялась компания, и я могла оставить его без каких-либо сожалений.

Мои фавориты были в каждом уголке сада. Тут – грушевое дерево, там – лестница… Самшит, розовый куст, бассейн – я была безмерно счастлива проводить время со своими необычными друзьями. Совсем иначе выстраивались мои отношения с людьми. Я отдавала им не больше, чем брала у них, – и именно эта черта вызывала у окружающих восхищение, делая меня всеобщей любимицей.

II

Дом был большим и делился на два симметричных крыла с десятком комнат в каждом. Их разделял «долан» – большой просторный коридор, прохладный даже в сильную жару из-за постоянных сквозняков. Боязнь этих самых сквозняков, характерная для стран с умеренным климатом и казавшаяся нам комичной, здесь отсутствовала совершенно. Наоборот, желанные, они выполняли роль своеобразных вентиляторов, и именно по этой причине такие «доланы» были неотъемлемой частью любого загородного дома.

Несмотря на все свои размеры, в доме едва умещалась вся та орда, которая заселялась в нем по весне: бабушка с ее бесчисленными слугами, ее старшая дочь с мужем, младшая дочь без мужа, но не по причине вдовства: постоянные ссоры с моим отцом стали причиной страшной вражды между ними. Компенсацией отсутствующего мужа выступали ее пятеро детей – воплощения кошмаров фройляйн Анны, вруны, воришки и ябеды, щедро разбавлявшие нашу скромную и добродетельную жизнь своими выходками. Затем следовал бабушкин младший сын, веселый и ребячливый дядя Ибрагим, и мы, четверо сестер, с фройляйн Анной замыкали этот список. Помимо нашего большого семейства здесь также было человек пятнадцать садовников, кучеров и пастухов, что в сумме давало население какой-нибудь небольшой деревушки.

Наши владения представляли из себя обширную коммуну: здесь была даже пекарня, в которой мы, под руководством бабушки, пекли хлеб на целую неделю вперед; были вольеры и огромная прачечная. Но самым драгоценным, тем, что вызывало зависть у бедных родственников и дарило нам ощущение снизошедшей благодати, была большая, потрясающая баня, или, как ее называют на Востоке, хамам. Для бани было выстроено отдельное здание, прятавшееся в глубине сада – место, служившее не столько по своему прямому назначению, сколько для полных удовольствия встреч бабушки с ее гостями.

Мы не покупали извне почти ничего: хлеб, фрукты и овощи, мясо бедных баранов – все это добывалось на территории наших владений.

Так как наш отец остался вдовцом, то мы жили и ели всей большой семьей, и изящества в этих собраниях не было. За длинным столом постоянно звучали упреки, споры, крики детей, многочисленные шлепки – словом, все то, что неотъемлемо для больших и простых семей. Бабушка, восседавшая во главе стола, традиционно ела руками, новенькие приборы куда чаще использовались моими дядями и тетями. Единственное светлое пятно в этом сборище темных, как под копирку, волос, глаз и кожи – фройляйн Анна, не смела сделать нам замечание, если мы ели, не соблюдая правил этикета. Как могли ее замечания не задеть остальных? Тогда эта атмосфера примитивности казалась мне абсолютно нормальной, но сейчас я хорошо понимаю, насколько трудно ей было прививать нам изысканные манеры.

За столом беспрерывно велись беседы на смеси едва вразумительного русского, немецкого – для детей – и азербайджанского. Азербайджанский, на котором за столом чаще кричали, чем говорили, казался грубым и прерывистым. По столь незначительной причине я не любила этот язык и никогда не могла правильно говорить на нем.

О, сколько невинных ягнят стали жертвами нашего стола!.. Мы ели и другое мясо, но довольно редко – ведь для этого надо было купить его у мясника. Пыткой было смотреть, как в его кармане исчезают красивые, настоящие, восхитительные рубли. Это было больше, чем могла вынести наша бабушка. Она управляла всеми доходами нашей воссоединившейся на лето семьи и делала это со всей строгостью, казалось, не знающей границ. Любые излишества, даже бесплатные, были ей противны, она контролировала даже продукты, производимые на территории усадьбы. Что говорить о тех моментах, когда приходилось платить? Она еще не успевала открыть кошелек, а ее сердце уже разрывалось. Всеми силами – а их у нее было предостаточно – она избегала покупок.

Три ее дочери, мои тети, являли собой крупных дам. Смуглые, усатые и бородатые, тетки крайне гордились своей недавней эмансипацией. Доказательством оной служило то, что они общались на дикой смеси русского и азербайджанского, дымили, как паровоз, и одевались у самого дорогого в Баку модельера. Они обожали украшения настолько, что не знали меры в их количестве. Доходило до того, что они закалывали броши в волосах. У всех трех был активный и агрессивный темперамент, все три тараторили на протяжении всего дня и всех трех объединяла неизменная страсть к покеру. Они не могли разговаривать без крика, и даже самые мирные их беседы казались звуками баталии. Другой страстью тетушек было злословие, и тут они не щадили никого. Доставалось даже их собственным отцу и матери. Стоило одной из них выйти из комнаты, как две другие тут же принимались говорить гадости за ее спиной про нее, ее детей и ее мужа. Однако это совершенно не мешало трем сестрам любить друг друга, пусть и в такой необычной манере. Им было плохо друг без друга, и они сожалели каждый раз, когда наше огромное семейство снова разъезжалось. Раздор поселился в их жизни тогда, когда умер их отец, оставивший после себя источник всех бед и печалей: НАСЛЕДСТВО, которое надо было делить. Сестры оказались меж двух огней: мужья требовали, чтобы те заявили брату о своих правах на часть наследства. Тот, как глава семьи и семейной фирмы, мог бы решить этот вопрос, но не желал – раздел наследства уменьшил бы важность его роли в семье. И вот, когда одна из бедняжек все же решила предъявить свои права, ее ждал холодный прием.

– Как это тебе нужны деньги?! – недовольно спросил отец у своей сестры

– Мой муж настаивает на этом…

– Твой муж негодяй. Он хочет жить на твои деньги!

«Твой брат вор! Или ты получишь свою долю, или я разведусь с тобой!» – завывал муж, узнав о бесплодных результатах похода.

Так им и приходилось балансировать между гневом брата и яростью мужа…

Мои дяди единодушно не сдерживали себя в выражениях в адрес моего отца даже при мне. Странно, но это ничуть не умаляло моего уважения к нему. Наоборот, для меня это служило показателем его важности. Вор, негодяй, бесчестный человек, мошенник – вот кем он был по мнению своих зятьев, съедаемых завистью и жадностью при виде недосягаемого наследства.

Вторая жена моего дедушки, русская бесстыдница, в свою очередь, открыла судебный процесс касательно разделения наследства, отчего все стало еще сложнее. Ситуация усложнилась настолько, что стало невозможно ее распутать. Наследники оскорбляли и ненавидели друг друга. Никто не хотел уступать, все друг друга подозревали и завидовали – и так процесс за процессом, год за годом, пока мы не подошли к Революции, которая вмешалась в этот дележ и со всей свойственной ей беспристрастностью поделила наследство между всеми людьми.

Самая младшая тетя жила со своим мужем и тремя детьми в соседнем доме, от которого нас отделяла лишь одна стена. Дверь в этой стене служила не столько по своему прямому назначению, но и являлась своеобразным барометром семейных отношений. В зависимости от того, какими они были на тот момент – хорошими или плохими – дверь была гостеприимно распахнута или недружелюбно захлопнута.

Старшая из теток, Рена, была моей самой любимой. Крайне нервная, она страдала от множества тиков, обладала вспыльчивым характером и огромным сердцем. Именно оно побуждало ее баловать меня как сироту, оставшуюся без матери.

Сама она детей не имела. Из трех сестер она была единственной стремящейся к культуре, брала уроки игры на пианино и, постепенно, усилие за усилием, научилась играть популярный в то время мотив, знаменитый вальс «Над волнами», который приобретал дребезжащие нотки под ее неловкими пальцами. Она читала Жип и Мопассана, делая это невообразимо медленно. Отец утверждал, что понадобилось семь лет, чтобы она смогла осилить «Войну и мир», но он имел обыкновение подшучивать над ней. Позже тетя даже набралась достаточно смелости, чтобы взять себе в компаньонки француженку и начать постигать азы французского с ее помощью. Уроки не зашли далеко: самое большее, что она могла – это сказать по-французски о своем муже: «какой он дурак». Вот и вся интеллектуальная дистанция, отделявшая ее от невежественного мужа! Однако это был дар ей, весьма жестокий, позволявший поддразнить супруга. Ее муж, мой дядя, запомнился мне как добродушный, наполовину глухой гигант, вечно прикладывавший ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Эта его глухота и флегматичный характер позволяли ему мирно сосуществовать даже с самыми вспыльчивыми родственниками его жены.

Он страшно раздражал тетю Рену. «Бедняга думает, что я его люблю. И это меня так раздражает!» – восклицала она в разгар беседы, независимо от того, присутствовал ли в комнате ее муж. Из всех ее высказываний в подобном тоне дядя мог расслышать разве что треть, и потому оставался спокоен. И именно эта благословенная глухота, скрывавшая половину сказанного, делала его единственным зятем, который сохранил прекрасные отношения с моим отцом, наоборот, не церемонящимся в спорах. Даже редкие ссоры, случавшиеся между ними не чаще одного раза в сезон, были вялыми по сравнению с тем, какой масштаб они обычно имели в семье.

Как я уже говорила, у одной из моих младших теток было пятеро детей. Двое самых младших были мне совершенно не интересны, так как они были слишком малы. Но что касалось троих постарше!.. Гюльнар, «услада очей моих», была самой старшей. Болтливая, нахальная, лицемерная Гюльнар говорила о мужчинах так, словно она не юная девочка, а пожилая кокетка. Она старательно давала мне наставления касательно наших будущих взаимоотношений, больше похожих на торговлю. Со мной она делилась своими уже достаточно разочарованными взглядами на устройство мужской психологии:

– Все они – эгоисты, которым только и надо от нас, что делать детей. Но это только если мы им позволим. Надо вить из них веревки, иначе так и будут нами пользоваться!

– Думаешь?.. – спросила я, ощущая смесь из уважения и зависти к ее опытности и проницательности.

– Я не думаю, я знаю! – ответила Гюльнар безапелляционным тоном. И надменно посмотрела на проходившего мимо садовника.

Она была одержима мыслями о мужчинах настолько, что это мешало попыткам взрослых дать ей хоть какое-то образование. Мать ее, персона беспечная, не проявляла никакой строгости и не пыталась повлиять на дочь; периодически отец ее тормошил, но эффект от его вмешательства длился недолго.

Я восхищалась Гюльнар, однако все это не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала по отношению к ее братьям – близнецам Асаду и Али. Асад и Али были младше Гюльнар на два года, и именно они были моими несравненными учителями и наставниками в детстве. Грубые, несправедливые, но такие восхитительные!.. Несмотря на протесты фройляйн Анны, я отчаянно искала их компании, формируя свой характер под их сильным влиянием.

Не испытывая никаких мук совести, они врали, подслушивали, ябедничали и воровали, если представлялась подходящая возможность. Ловкое движение рук – и подвернувшиеся им деньги уже у них в карманах! «Все мы из одной семьи, что принадлежит одному, принадлежит и всем остальным» – заявляли они, даже не утруждая себя оправданиями. Как-то они рассказали нам во всех подробностях о процессе пищеварения и всего, что за ним следует. Мы с Гюльнар страшно волновались, слушая их заумные комментарии на эту тему. Точно так же, как некоторые рисуют сангиной, углем или пастелью, Асад и Али разрисовывали беленые стены комнат своими грязными пальцами. Любимым их местом было углубление в башенке, образчике архитектурного романтизма. Это был кабинет близнецов, где те проводили довольно много времени. Белые стены этого уголка, изначально служившего для омовения, были покрыты их творениями сверху донизу. Рядом с невинными цветочками попадались и совершенно скабрезные картинки. По рисункам туда-сюда сновали многоножки, которых привлекало душное помещение. Все это создавало настолько особую атмосферу, выражавшую дух моих двоюродных братьев, что стоит мне увидеть многоножку, как я вспоминаю это место и снова чувствую его запах.

Разумеется, это именно они научили меня курить. Братья были банальными до ужаса, и моя инициация прошла не в одной из комнат, как планировалась изначально, а в укрытии большой лозы в винограднике. Я зеленела от тошноты, давилась кашлем – и все это под безжалостные насмешки моих жестоких учителей. Прежде чем отправиться на такой «урок», мы с Гюльнар совершали налет на чайники, чтобы опустошить их от чайных листьев. Их следовало пожевать после нашего преступления, чтобы убить запах табака, который могли учуять взрослые. Стоит ли говорить, что ничем хорошим это не кончилось бы?.. После всех процедур мы совмещали приятное с полезным и играли в то, кто плюнет дальше, – игра, в которую близнецы нас всегда обыгрывали.

Как и их матушка, оба брата обожали карточные игры и с огромной радостью играли в них. Отчасти эта любовь была обоснована ловкостью их рук. Мы с Гюльнар прекрасно понимали, что они мухлюют, но даже так не могли устоять перед их харизматичным напором и присоединялись к партии. Изредка нам удавалось уличить их в том, что они жульничают, и тогда партия заканчивалась дракой и нашими с Гюльнар слезами поверженных. Впрочем, братья компенсировали наши поражения тем, что время от времени приглашали нас на тайные пиры, где угощали консервированными помидорами и баклажанами. Еще долго мы не знали, что они покупали их у покрытого оспинами, одноглазого бродячего торговца на наши же деньги.

Но главным их умением было вранье. Они одинаково виртуозно врали как из необходимости, так и от нечего делать. Близнецы утверждали, что делают это из милосердия к взрослым – бедняги будут так страдать, если им придется наказывать таких замечательных мальчиков, как они!.. Асаду и Али удавалось врать легко и непринужденно, я бы даже сказала, с большим изяществом. Даже знающие люди частенько верили их словам, которые чаще оказывались наглой ложью, нежели искренними и кристально честными признаниями.

Как-то они с пылом доказывали мне глупость теории, согласно которой дети приходят в этот мир из капусты. Эта теория, которую лелеяла в нас фройляйн Анна, казалась им смехотворной, и те, кто пытался ее придерживаться, вызывали у близнецов презрение. «Они нас держат за дебилов. Вот их капуста!» – возмущался Асад, показывая непристойный жест.

Мои двоюродные братья ужасно не любили воду, будучи по натуре грязнулями и неряхами. Исключением служили бассейны – как можно было отказаться от зова прохладной, освежающей воды в страшную жару?

В этом пустынном месте, где невозможно было ничего вырастить без искусственного полива, воду набирали в бассейны с большой глубины, а оттуда уже направляли по маленьким каналам навстречу флоре, высыхающей под безоблачным голубым небом. Более дюжины садовников проводили свои дни за поливом огромного сада, скрытого в стенах нашей дачи. Они бродили по саду с лопатами наперевес и с их помощью перекрывали землей то один канал, то другой. Садовники открывали и закрывали краны, опустошали одни просторные бассейны и наполняли водой другие. Бассейны, раскиданные по всей территории сада, были самыми разнообразными: большие и маленькие, круглые и квадратные, глубокие и мелкие. Одни окружали розы, другие – грецкий орех.

В одних мох и плесень покрывали стенки бассейна, а вода в них пахла илом, в то время как в других сверкала прозрачная вода, так и манящая искупаться в ней.

В самом большом бассейне никто никогда не купался – он служил резервуаром. Размеры бассейна не позволяли очистить его, и в нем плавала тина. Она была зеленой, неприятно пахла и придавала воде странный оттенок. Бассейн возвышался в центре круглой, окруженной тополями площадки, которая разделяла самую длинную аллею сада на две части. У бассейна имелись две симметричные лестницы, что позволяло не обходить его, а идти напрямик: достаточно было подняться и пройтись по его широкому бордюру – без балюстрад! – и спуститься по второй лестнице на противоположной стороне. До сих пор я удивляюсь, как это Асад и Али, частенько носившиеся по краю бассейна, не закончили падением либо в сад, с последующим переломом, либо в сам бассейн, откуда бы они вылезли мокрые до нитки и покрытые тиной.

Сам бассейн окружали плотно высаженные грецкие орехи, казавшиеся своеобразной ширмой. Под самыми высокими из них на широких стенках бассейна стояли две скамьи. Кожура спелых орехов лопалась у нас на глазах, и мы без труда могли их достать.

Это безлюдное место, расположенное вдали от дома, казалось мне поэтически спокойным. Казалось, что мутная вода зеленого, бутылочного цвета скрывает в глубине мистических существ. И так как рядом не оказалось никого, кто мог бы меня отругать за поведение, я легла на живот, опустила голову к воде и начала внимательно наблюдать. Я обратилась в слух и зрение в надежде обнаружить хотя бы малейшие признаки того, что в воде и в самом деле скрываются таинственные обитатели волшебного мира. Я долго оставалась в этом положении, не смея шелохнуться, забывая дышать – так, что мои плечи совсем затекли. Все закончилось жутким испугом: из воды на меня уставились два жутких глаза. Я вспомнила сказку Андерсена, где одну девочку, которая плохо себя вела, утащили в водные глубины морские чудовища и мучили ее там… И со всех ног понеслась туда, к менее поэтичным местам, где звучали крики детей, возвратившие меня к реальности. Я забыла, что это были мои глаза в отражении, увиденном на водной глади.

Хоть у нас и были бассейны, однако самым большим удовольствием, связанным с купанием в прохладной воде, были походы к Каспию. Нас разделяли всего несколько километров и темно-синее, такое близкое море можно было разглядеть с территории дачи, расположенной на краю возвышавшегося плато. Множество маленьких низких домиков с плоскими крышами спускались по склону к морю, утопая в песке. Рядом с домиками были разбиты сады, в которых зеленели инжир, шелковицы и виноград. Эти крохотные садики, низенькие домишки не были собственностью гордых и богатых нефтяных баронов Баку: это было место, где жили их бедные родственники, оставшиеся по ту сторону везения.

Говорят, что Каспийское море медленно регрессирует: оно уходит, отступает от берега, испаряется потихоньку. Всякий раз, когда я представляла, что однажды наступит день – и я не увижу его с террасы, мне становилось грустно. Уже тогда я частенько задумывалась о происходящих изменениях, которые коснутся всего и всех без исключения. Но пока что синее море сверкало на солнце со всем великолепием, а я подолгу созерцала его. Часто с обрыва мы наблюдали, как мимо проходят танкеры. Некоторые из них были нашими – проходя мимо, они приветствовали нас гулким гудком.

Наши походы к столь близкому морю осложняло ужасное состояние дорог. Путь к морю проходил по засыпанной песком дороге, где могли пройти только мулы, телеги и пешие путники. Нам приходилось идти около двух часов, чтобы добраться до заветного пляжа. Однако желание искупаться в море иногда было настолько сильным, что мы совершали миниатюрную экспедицию к нему. Запрягались повозки, их устилали старыми коврами, а мы садились на них, везя с собой льняные тюки и огромное количество фруктов и хлеба, после чего мы наконец выезжали. Те, кто оставался, молили Аллаха благословить нас и наше путешествие. Повозки скрипели и подскакивали, когда под их большие деревянные колеса попадал очередной камень, а уже через мгновение они увязали в песке, отчего их начинало трясти. Так как Асад и Али предпочитали ходить пешком, то и я шла с ними, подражая обожаемым братьям-близнецам. Мы то и дело получали травмы и радовались всему, что не причиняло нам боль. Камни ранили наши босые ступни, песок обжигал их – но ни грубость камней, ни раскаленный песок, ни колючки растений, непонятно как росших на этой безжизненной земле, не могли остановить нас. Мой отец был приверженцем несметного количества правил гигиены, одним из которых был отказ от обуви на лето. Так мы и проводили время на даче – босые, с расцарапанными, обожженными ногами, которые, казалось, испытывали на себе все беды земли. К счастью, это делало наши ноги привычными ко всем испытаниям: после всех пыток они становились грубыми и нечувствительными, словно у каких-нибудь дикарей. Однако, даже если мы слишком страдали от трудной дороги, никто из нас не решался сесть на повозку, памятуя об одной восточной поговорке: «Сесть на осла – позор, а слезть с него – вдвойне позор». Раз уж мы выбрали тернистый путь, то не можем забраться в повозку к остальным. Оставалось терпеть.

Как я упоминала ранее, наша собственность располагалась на краю плато, а в долине, отделявшей нас от моря, жили бедные родственники, которые не были нефтяниками. «Не-нефтяники» были добродушным народом, однако нефтяные бароны посматривали на них свысока. Бедняцкие, низкие домишки, один меньше другого, крохотные садики, в которых почти ничего не росло… Прощайте, глубокие колодцы, выстроенные по научному методу; прощай, искусственное орошение и сопутствующие ему десятки садовников, трудящихся в поте лица! Здесь пользовались маленькими колодцами, воду из которых черпали руками и которой хватало разве что для животных. Нигде не было электричества – вместо этого для освещения пользовались керосином.

Дружелюбные не-нефтяники радушно приветствовали нас на нашем пути. То и дело звучали приглашения, которые выкрикивали нам с забора или крыши дома. Народец не-нефтяников был довольно дружелюбным; наш путь был усыпан приветственными криками, и мы то и дело получали приглашения, которые кричали нам со стены или с крыши дома, которая, к слову, не всегда была крышей в привычном понимании. Если мы поддавались на уговоры и останавливались у кого-либо из родственников, то они поили нас прохладной водой и угощали виноградом и инжиром. Во время угощения с нами делились сплетнями. Сплетни лились нескончаемым быстрым потом, отчего казалось, что говорящий хочет успеть высказать абсолютно все за минимальное время. «Агабаджи сделала то-то» или «Бахар-ханым сказала так-то» – все кричали, смеялись и даже ругались одновременно.

После всех этих визитов, нанесенных золовке двоюродной сестры бабушки или дяде зятя двоюродного дедушки, мы наконец-таки добирались до моря. Еще не завидев его, мы уже чувствовали, что оно близко. Мы слышали его шум, чувствовали его невероятный аромат, а острые ракушки впивались нам в ноги и нещадно кололи их. И вот, за очередным поворотом оно внезапно открывалось нашему взору – синее, свежее, красивое, с маленькими пенистыми волнами, которые таяли в мокром песке и с легким бризом, который мы считали дыханием моря… И к нам возвращались все растраченные в дороге силы.

Представители «цивилизации» выряжались в свои популярные в то время экстравагантные купальные костюмы. Они были черными, бесформенными, удивительно похожими на мешки; воланы, призванные добавить кокетливости, на деле смотрелись смешно. Что же до тех, кто оставался верен Аллаху и традициям, то они купались в нижнем белье, представлявшем собой сорочку с рукавами и длинные штаны и похожем на современные пижамы.

Все эти женщины имели неказистые фигуры. Вероятно, это была их плата за малоподвижный образ жизни – многие из них проводили большую часть жизни, сидя на полу. Все, что бросалось в глаза – это их огромные, свисающие животы и груди. Они были волосатыми, толстозадыми и с короткими шеями. Многие из них казались мне хорошенькими на лицо и в целом очень приятными дамами, но их тела… Да простит меня за это Аллах, их тела казались мне отвратительными! Белокурая и не покрытая такой густой растительностью фройляйн Анна на их фоне казалась мне экзотичной красавицей. Я восхищалась ею и даже завидовала ее красоте.

Пока мои обожаемые двоюродные братья и сестры исследовали море, я валялась там, где было совсем неглубоко. Мелкие волны барашками прокатывались по мне, а затем тянулись обратно в море, открывая меня навстречу лучам солнца, чтобы снова вернуться. Я была готова лежать вот так часами, но фройляйн Анна, которая тоже имела при себе арсенал из правил гигиены, настаивала на моем выходе из воды. Она считала, что насыщенный солью Каспий может навредить здоровью, и поэтому спустя двадцать минут моего валяния в волнах раздавался немецкий императив. Почему же всегда нужно подчиняться? И так будет всю жизнь? – размышляла я вслух, беспокоясь, что это окажется правдой. Скучные обстоятельства имели свойство растягивать время до невозможности – и сжимать его, если оно касалось чего-то приятного. Я вздыхала с тоской, и чтобы отвлечься, начинала поглощать фрукты и хлеб, затем хлеб и фрукты…

III

Бабка моя, удивительная женщина, руководила всем кланом, собиравшимся вокруг нее на лето. Даже ее размеры выделяли ее из остальных. Когда она вставала, то была похожа на гиганта из сказки Перро. Обладай она при такой внешности кротким и мягким нравом, это было бы до смешного нелепо. Но характер у нее был под стать ее внешнему виду: в течение всего дня было слышно, как она командует, требует, ругается… Дом сотрясался от ее могучего голоса.

Так как у бабушки почти отказали ноги, она решила, что будет крайне удобно последовать примеру Людовика XIV и завести себе стульчак. Теперь она почти все свое время проводила на этом стульчаке, рядом с которым стоял кувшин для омовений. Восседая на своем импровизированном троне, она принимала всех угодных ей, в том числе и мужчин, предварительно прикрыв лицо покрывалом, как и полагается порядочной мусульманской женщине. Многочисленные юбки ее национального костюма ниспадали вокруг стульчака, чинно прикрывая его и добавляя царственности ее образу. В таком виде этой женщине успешно удавалось нагнать страху на садовников, которых она грозилась стереть в порошок.

Впрочем, от такого обращения страдали не только униженные садовники, но и ее сыновья, дочери и зятья. Даже мой отец, формально считавшийся главой семьи после кончины нашего деда, старался не связываться с ней лишний раз. Хоть в итоге он и делал все по-своему, но даже так старался, чтобы его действия угодили и его матери. Никому в доме не удавалось избежать ее тирании… Кроме нас, маленьких детей, ее внуков. С нами бабушка часто проявляла слабость духа и позволяла творить многое. А мы пользовались ее расположением, чтобы получить тысячу вещей. Она кормила нас своим знаменитым десертом – самым лучшим на свете вареньем из грецких орехов, прятала от фройляйн Анны под юбками, дарила нам лоскуты ткани на платья для наших кукол. Сила ее любви иногда доходила даже до того, что она одаривала нас несколькими копейками. Но самым желанным из того, что бабушка могла сделать для нас, было разрешение пойти на одну из ее знаменитых банных посиделок. В день, когда должна была состояться очередная банная вечеринка, к нам приходила целая толпа бедных родственников из деревушки неподалеку. Как правило, это были родственники со стороны бабушки. Женщины приходили с детьми и тюками под мышками. С раннего утра садовники растапливали баню для этого «рандеву». Сама баня состояла из прихожей, комнаты для переодеваний и хамама, где мы купались. В хамаме были два больших бассейна: один с горячей водой, а другой – с холодной. Рядом с ними стояли каменные скамьи, а стенки бассейнов были щедро снабжены кранами.

В этом благословенном месте мы, представительницы прекрасного пола, предавались неописуемым удовольствиям и радостям. Мы мыли голову при помощи специальной глины, делали друг другу массаж, убирали нежелательные волосы с тела при помощи гадко пахнущих природных средств или прибегая к использованию нити – способ, незнакомый европейцам. После этого мы красили хной все, что можно было ею покрасить – волосы, руки... А иногда дружный поход в хамам превращался в массовое убийство вшей. Для меня до сих пор остается загадкой, как у бедных родственниц собиралось такое огромное количество вшей? Они ведь так тщательно мылись каждую неделю…

Хамам – место не только для тела, но и для души. И главным удовольствием этого времяпрепровождения все же были разговоры. Женщины, купаясь, сплетничали, болтали, рассказывали сказки. Пар, казалось, опьянял женщин, и те между мытьем головы и эпиляцией бедер начинали живо обсуждать чью-либо свадьбу или подготовку к ней. Такие беседы добавляли походу в хамам успешности, возводя его в высший ранг.

Я готова была на что угодно, лишь бы оказаться на этом празднике души и тела! Но один раз бабушка без видимой на то причины отказалась брать меня с собой. Я была страшно раздосадована, настолько, что решила отомстить за отказ поучаствовать в этом веселье. Дождавшись, когда все женщины зайдут в баню, я закрыла дверь на ключ, который так кстати торчал в дверном замке. Совершив этот хитроумный и злодейский акт мести, я спокойно пошла играть с детьми – и совершенно забыла о своем поступке.

Когда женщины закончили свои процедуры и собрались выйти из бани, они с большим удивлением обнаружили, что дверь отказывается открываться. Тогда они начали стучать в дверь и кричать, но, как назло, никого не было рядом с баней и, следовательно, никто не мог услышать их крики. Окна помещения располагались слишком высоко, и женщины не смогли бы выбраться наружу через них; они были надежно заперты в помещении. Прошел уже час, как запертые в бане женщины звали на помощь, затем еще один… Заполнявший помещение пар и жажда совсем измотали несчастных. К счастью, мимо бани, расположенной вдали от остальных построек, все же прошел один садовник. Его-то и привлек шум, доносившийся из хамама. Выслушав историю злоключений истерично всхлипывающих бедняжек, он констатировал, что отсутствует ключ от двери, и отправился за подмогой. Второй ключ быстро нашелся, и пленницы, наполовину сваренные, задыхающиеся и совершенно опустошенные морально, ринулись на свободу.

У меня потемнело в глазах, когда я осознала все масштабы моей, казалось бы, невинной шалости. Но так как я обычно не вытворяла ничего такого, то все подозрения пали на более опытных в этом деле Асада и Али. Мальчишки с пылом отстаивали свою невиновность, но им так и не поверили. Так как доказать их вину все же не удалось, то наказание было не слишком строгим. Но каким огромным и несправедливым оно было для невиновных!.. Уже потом, когда мой страх отступил, я поняла всю комичность ситуации: один раз в жизни мои кузены-врунишки говорили правду, всего один раз… и никто им не поверил. О, эта несправедливость была одновременно справедливой и закономерной!

Иногда наши бедные родственники приходили к нам, чтобы под присмотром бабушки постирать белье в бассейне. Мы называли его «лягушачьим»: больше всего лягушек жило именно в нем; каждый вечер можно было слышать исходящий от фонтана их пронзительное кваканье, разносившееся на всю округу. Заслышав его, взрослые качали головой и ворчали: «Ох уж эти лягушки…» – но те плевали на все и голосили еще громче.

Бассейн был довольно низким и с широкими стенками. Именно эти две особенности делали его превосходным местом для еженедельной стирки белья. Нагрянувших к нам прачек не смущала мутная вода, в которой не только стирали белье, но и мыли посуду, умывались, купали младенцев, мыли ноги.

Однажды Асад и Али пришли ко мне, чтобы поделиться своей блестящей идеей: они задумали разыграть «небольшой фарс» с участием двоюродной бабки, которая на самом деле была седьмая вода на киселе. Бабку звали Амидосту, и мы почему-то ее терпеть не могли – не знаю, за что, ведь она нам ничего не сделала. И вот мы трое направились в сторону лягушачьего бассейна.

В тот день на краю бассейна собрался целый десяток прачек. Женщины яростно полоскали белье, за их спинами развевались, словно знамена, чаршабы, которые те откинули с лиц, зная, что ни один мужчина в доме не подойдет к ним, будучи в курсе их собрания. Смуглые руки, расписанные хной, выбивали, выкручивали, полоскали белье. Вода в бассейне от этого бурлила и ходила волнами от одного борта к другому. Но чем больше прилагалось физических сил к работе, тем больше прачкам хотелось пообщаться.

Разговоры, которые вели женщины, были хаотичными. Они тараторили, перебивая друг друга, и лишь когда бабушка, которая присутствовала не ради стирки, а на правах хозяйки, наблюдая за всем своим орлиным взором, – так вот, в этот момент все мгновенно замолкали из уважения к ней. Над бассейном медленно плыли ее слова, преисполненные поучающей мудрости. Наша бабка не обращалась к кому-то конкретному, словно ее слова одинаково предназначались и окружающим их деревьям, и птицам, и воде, и самим прачкам.

Мы появились как раз тогда, когда бабушка снова о чем-то говорила. Она тут же наградила нас пристальным взглядом, подозревая подвох.

– Вы что тут делаете, отродья шайтана?

– Ничего, бабуля, совсем ничего. Вот, решили посидеть с вами. – ответили мы, целуя ее в мокрые от пота щеки. На улице стояла ужасная жара.

Наши слова ее не убедили. Она продолжала сверлить нас взглядом; бабушке было прекрасно известно, что скромное поведение Асада и Али – дурной знак, и от них можно не ждать ничего хорошего. Но мы уселись подле нее, и она, вздохнув от дурного предчувствия, отвернулась от нас.

Асаду и Али еще не исполнилось заветные тринадцать лет, когда они станут считаться мужчинами и свободный доступ к женскому обществу будет им закрыт. А пока они считались лишь детьми, мальчишками, которые не совершали ничего плохого, находясь в дружелюбной атмосфере представительниц слабого пола. В их присутствии женщинам не надо было прикрывать лица. Чаршабы по-прежнему развевались за их спинами, словно знамена. Так они и продолжали стирать и полоскать белье с таким пылом, что даже палящее солнце не могло его убавить.

– Да, так вот, – снова начала разговор бабушка. – Фарида заявила, что не хочет выходить за Акбара. Видите ли, ему шестьдесят лет! Вот куда нас привело влияние этих грязных христианских собак, ай Аллах!

– Ай Аллах! – тут же воскликнули хором десять ртов.

– Куда мы катимся? – напыщенно спросила Амидосту, наша будущая жертва.

И ее маленькие поросячьи глазки заблестели так, словно она вот-вот расплачется.

– Куда мы катимся?.. – переспросила она, глядя на бабушку, словно хотела заручиться ее поддержкой.

Та неопределенно махнула рукой; большие кольца с изумрудами и рубинами сверкнули на солнце. Затем она, сидя по-восточному, величественно положила руку на бедро.

– Одному Аллаху это известно. – наконец изрекла она.

И все десять женщин повторили за ней хором:

– Одному Аллаху известно!..

Солнце нещадно палило в безоблачном небе. Пот градом катился по смуглым лицам, капая в бассейн или на белье, но прачки даже не пытались его вытереть: это было бы тратой в чистом виде. Тратой времени, тратой энергии. Вытри десять капель, как другие десять тут же придут им на замену. Какой тогда смысл их утирать, ай Аллах?..

Постепенно женщины снова начинали говорить одновременно. Каждая считала, что уж она-то рассказывает самое важное и интересное, и кричала как можно громче, чтобы все ее услышали. Стирка сопровождалась таким шумом, что даже вечерние крики лягушек казались нежным щебетом на их фоне. Эта трескотня разносилась по всему саду, и садовники на другом его конце посмеивались, качая головами… Лягушачий бассейн заслуживал свое название во всех смыслах.

– А знаете, – снова начинала говорить бабушка, и все тут же замолкали. – вы знаете, что у двоюродного деда снохи моей племянницы, Рыжего Ахмеда, больное сердце? Он совсем плох и может от этого умереть. Нет ничего вечного… Один только Аллах вечен…

– Только Аллах вечен… – вторил ей хор прачек.

Над бассейном повисла тишина, которую прерывали плеск воды и печальные вздохи. Амидосту вздыхала громче всех, даже слеза выкатилась из уголка ее глаза. Но вот бабушка вернулась к новости, смаковать которую ей было приятнее всего.

– Так вот, вы только представьте себе: Фарида, которой шестнадцать лет (в год, когда она родилась, в Сураханы был еще большой пожар), не хочет выходить за дядю Баладжагыз-биби, потому что ему шестьдесят лет! Говорю я, это все влияние русских свиней! И мои дети туда же – совсем ум потеряли, воспитывают детей, как русские. Они еще пожалеют об этом! Но на все воля Аллаха!

– На все воля Аллаха! – зазвучало со всех сторон.

– Действительно, – вдруг произнес Асад твердым голосом.

Он поднялся, подошел к Амидосту, достал из кармана небольшой пузырек и вылил все его содержимое на чадру и одежду старой женщины. Та загипнотизировано смотрела на него, раскрыв рот.

Между тем, Али достал коробок спичек, которыми явно намеревался воспользоваться вслед за братом.

– Вы что творите, сучьи вы дети?! – закричала наша бабушка, предчувствуя беду.

– Я тебе сто раз говорил, – холодно ответил Асад – что оскорбляя нас и наших родителей, ты оскорбляешь саму себе. Если наши родители собаки и свиньи, то не забывай, что они твои дети. Так вот, что касается жидкости, которую я только что вылил на Амидосту: нам она не нравится и мы решили ее сжечь. Сейчас мы ее подожжем…

Амидосту издала дикий вопль. В мгновение ока она вскочила на ноги и скинула чадру и юбки, оставшись в длинных нижних штанах белого цвета. Она уже пыталась стянуть с себя рубаху, когда Али поднес – или, скорее, сделал вид, что подносит к ней горящую спичку. Амидосту спрыгнула с бассейна на землю и помчалась со всех ног по длинной аллее! Она звала на помощь, вопя изо всех сил, бабушка извергала проклятия, прачки вторили ей… От смеха я упала на землю. А в это время Амидосту, в исподнем, с открытым лицом неслась по саду, не обращая внимания на садовников и прочих мужчин, попадавшихся ей на пути – Асад и Али бежали за ней с коробком спичек. Ну, почему, почему она не додумалась просто прыгнуть в бассейн?..

Если бабушка не была занята одной из своих пятидневных молитв или не восседала на стульчаке, она проводила время на кухне, прихватив с собой кучу родственников, словно это был ее личный салон. Но на кухне бывали не только бедные родственники – среди них были и родственники побогаче, и бедняки, не приходившиеся нам никакой родней. Среди всей этой компании выделялась одна женщина по имени Фатима. Про нее говорили, что она гермафродит, а еще что она является потомком самого Пророка. Кажется, единственное, чем обладала Фатима – это тщеславие. Даже замужество обошло ее стороной, и она осталась старой девой. Это была единственная известная мне мусульманка, которая так и не побывала замужем. Почему так вышло, никто не знал. Возможно, дело было в ее гермафродитизме, или же в ее священном родстве, из-за которого мужчины не отважились бы воплотить с ней все сопутствующие браку удовольствия; а может, просто потому, что Фатима была на редкость уродлива. Даже Асад и Али, которых сложно напугать чьим-либо уродством, не могли оставаться равнодушными при ее появлении. Она была похожа на большую собаку, с бородой и лицом, изрытым глубокими морщинами. Если бы не ее огромные груди, свисавшие, как две приплюснутые колбаски, которые болтались при ходьбе, ее с легкостью можно было бы принять за мужчину. Еще одной особенностью Фатимы была огромная любовь к кальяну. В каждый ее визит наша бабка с невиданной для себя щедростью предлагала Фатиме кальян. Видимо, из желания угодить потомку Пророка. Но хоть у Фатимы и была отталкивающая внешность, я ее очень любила. Она была единственной гостьей бабушки, которая никогда не пыталась меня расцеловать при встрече.

Эти раздражающие, противные поцелуи стали моей детской травмой. Стоило одной из бедных родственниц увидеть меня, как она неслась навстречу с безумной алчностью в глазах, хватала меня и начинала покрывать меня поцелуями. Смешавшиеся пот и слюни размазывались по моему лицу, а я, уже убедившись, что вырваться из удушающих объятий невозможно, вынуждена была стиснуть зубы и терпеть. В душе моей кипела лютая ненависть. Как только женщина ослабляла хватку, я выскальзывала из ее объятий и тут же начинала демонстративно вытираться платком или подолом платья. Но эта красноречивая демонстрация не имела никакого эффекта: гостья начинала все сначала. Чувство такта явно не было их коньком.

На огромной, просторной кухне постоянно находилась толпа гостий, которые частенько приходили со своими детьми всех возрастов. Было невозможно зайти на кухню, чтобы не застать кого-то за кормлением. Грудью кормили не только совсем маленьких, но и детей постарше – до тех пор, пока молоко шло, надо было кормить ребенка. Эти вшивые, сопливые и орущие дети вызывали у меня глубокое отвращение, и я даже не пыталась его скрыть. В итоге все решали, что я – отродье шайтана. Меня такая репутация устраивала, более того, я всячески старалась ее закрепить и делала как можно больше пакостей. Показать язык одной, дернуть за косы другую, ущипнуть ребенка третьей – все шло в ход.

Вместе с Асадом, Гюльнар и Али мы частенько совершали набеги на кухню, где с семи утра и до девяти вечера постоянно что-то готовилось. Не от голода, но, чтобы показать наше превосходство, мы макали пальцы в кипящее на огне варенье и облизывали их, или выхватывали полусырые куски баранины из соуса и, давясь и обжигаясь, проглатывали их. Бабушка грозила нам скалкой или шампуром, но мы знали, что это большее, на что она способна, и продолжали творить на кухне беспорядок. Так продолжалось до тех пор, пока терпение бабушки не лопалось, и она приказывала одной из своих товарок разобраться с нами manu militari, что та незамедлительно исполняла с явным удовольствием.

Но иногда мы тихо сидели на соломенных циновках, расстеленных на полу, и слушали. Мы все с жадностью слушали сказительницу, которая рассказывала звонким голосом историю. Традиция требует, чтобы сказительница обладала звонким голосом! Дети сосали грудь, женщины обмахивались веерами из рафии или перебирали четки в тишине, а сказительница рассказывала историю Ахмеда и Сурейи или Мухаммеда и Лейлы.

Истории о любви наши женщины обожали до умопомрачения, они были очень популярны. Но как редко этим женщинам удавалось встретить такую любовь, о которой рассказывалось в сказке!.. Все эти истории начинались со слов: «То ли было, то ли не было, когда жил лишь Аллах…». А в это время молоко заквашивалось в больших белых кувшинах из фаянса, баранина тушилась, а варенье булькало в тазах из красной меди, за которыми приглядывал кто-то из женщин.

Слюнявые поцелуи были не единственным недостатком посетительниц. Вторым было отсутствие какой-либо скромности: они без стыда лезли во все, что касалось меня и моих сестер. Женщины врывались в наши комнаты, пока мы спали, заглядывали в шкафы и полки, чтобы узнать, чем мы занимаемся. Они копались в наших платьях, пытались узнать цену тканей, из которых те были пошиты, или – еще хуже! – размер груди, чтобы понять, насколько та выросла. Они хотели знать все о нашей богатой семье и вопросы сыпались градом. Какая из нас уже достигла брачного возраста? А когда? Какую из нас отец любит больше всех? Сколько у нас платьев? Сколько мы платим «женщинам-христианкам» за то, чтобы те занимались нами? Женщины подслушивали за дверью, заглядывали в окна – и изумлялись всему, что видели. Их поражало наше пианино, игрушки, теннис, в который мы играли. Они завидовали тому, что у нас есть, словно маленькие дети, но при этом страшно боялись прогресса, символом которых эти вещи выступали. Их простая, размеренная жизнь им виделась более спокойной. Частенько эти горе-родственницы нас раздражали настолько, что мы захлопывали двери перед их носом и посылали тех к чертям. Но те нисколечко не обижались и вскоре принимались за старое с новыми силами.

Бабушка очень дорожила своей послушной свитой и защищала этих женщин от наших проказ. Она пересказывала им все городские сплетни, а если требовалось, то и сама придумывала новые. В качестве благодарности она часто приглашала их помыться в хамаме, угощала бараниной или могла подарить отрез ситца. Но бывало и так, что бабушка жестоко оскорбляла своих гостий. Те никак не реагировали на оскорбления: у придворных не бывает гордости.

IV

Были две причины, по которым ссоры в семье занимали огромное место: бурный, вспыльчивый темперамент и НАСЛЕДСТВО. Бесконечная и неиссякаемая жажда наследства, оставшегося после смерти деда по отцовской линии, разбила наше семейство на отдельные группировки. И снова, НАСЛЕДСТВО!!! – именно так, со множеством восклицательных знаков надо использовать это слово – символ раздоров и ненависти. Три сестры и их мужья, два брата – а позже и их жены, их мать и вторая жена их отца – все они вели бесконечные обсуждения друг с другом в попытках отстоять свою часть заветного наследства. Более того, мы, их дети, тоже были подвержены этим взлетам и падениям уровня семейных отношений. Стоило кому-то из взрослых рассориться, как нам запрещалось играть с двоюродными братьями и сестрами, чьи родители попадали в немилость. Все были втянуты в жуткий скандал, который тянулся из года в год, от процесса к процессу – и так до тех пор, пока мы не приблизились к роковому 1917 году. Без комментариев…

Детям приходилось весьма нелегко: вынужденные разрывы отношений со всей семьей означали, что пришел конец и нашим играм. А все ради сиюминутного каприза взрослых! Иногда мы продолжали играть друг с другом тайком; запретный плод, как известно, сладок, так что и игры эти нам казались еще интереснее. Однако чаще мы подчинялись решению взрослых, в частности Асад и Али. Эти грубые забияки, в силу своего воинственного характера, с азартом включались в игры взрослых и переставали общаться с нами, не задумываясь о хрупкости чувств. Это разрывало мое юное сердце на части.

Я уже упоминала их отца, дядю Сулеймана. Он никогда не выезжал с нами за город, так как вечно был в ссоре с моим отцом. Однако он отпускал к нам свою супругу, взамен требуя от нее снова поднять вопрос о разделе наследства. Вынужденный разрыв отношений с моими обожаемыми двоюродными братьями меня омрачал: я так их любила!.. Но они любили своего отца гораздо больше и старались следовать всем его указам. Достаточно было лишь одного слова, чтобы те прекратили играть с детьми «ворюги», как он обычно называл нашего отца. Но как только отцовская ссора утихала, близнецы снова проявляли ко мне симпатию в свойственной им манере.

Я прекрасно понимаю, почему они так любили своего отца. Дядя Сулейман был удивительной личностью. Злые языки поговаривали, что он – сифилитик, вор и даже убийца; но если верить всему, что говорят люди, то тогда не стоит подавать руку никому, кроме самого себя. Красивый, жесткий, опытный делец – дядя Сулейман преуспел в этой жизни. Не имея ничего – и я до сих пор гадаю, как ему это удалось – он женился на дочери из Семьи и построил дом-гостиницу, вызывавшую восхищение у всех, кому доводилось в ней побывать. Во дворе гостиницы даже было стойло для слонов, а на крыше должен был быть разбит жасминовый сад. Но ни слонов, ни жасминовых зарослей там так и не появилось. Многие другие идеи так и остались в проекте, но даже так гостиница поражала своей красотой. Особенно хорош был салон с фонтаном, выполненный в мавританском стиле, а еще богато декорированный зал в стиле Ренессанс. О, я чуть не забыла о восхитительной комнате, украшенной зеркалами, и о спальне с двойной кроватью спрятанную за ажурным балдахином… В детстве этот балдахин почему-то ассоциировался у меня с заточением.

Несмотря на все это великолепие, в доме царили беспорядок и грязь. Уверена, что Асаду и Али удалось бы сотворить точно такую же атмосферу даже в самом Елисейском дворце – у каждого человека свой талант.

Но вернемся к бесконечным ссорам и скандалам, которых в нашей семье было несчетное количество. Если прекращение общения с родителями Асада и Али было тяжелым, то куда проще обстояли дела с другой сестрой и ее мужем – мы просто-напросто захлопывали дверь-барометр и больше не виделись с ними. Иногда накал страстей доходил до того, что нервы ни у кого не выдерживали, взрослые, уже заперев дверь, переругивались через двухметровый забор.

Все это оказалось детскими забавами по сравнению с тем злополучным днем, когда второй жене моего дедушки в голову пришла нелепая мысль навестить нас в нашем загородном доме. Нас – я имею в виду детей – закрыли в самой дальней комнате, но это не особо помогло. Крики, я бы даже сказала, вой, все равно долетали до наших ушей. Все взрослые нашего большого семейства собрались на террасе. Те, кто с утра был в ссоре, моментально забыли о своем конфликте, объединившись против общего врага. Из того, что мне удалось узнать позже, следовало, что русская жена не боялась ни бога, ни черта. Она смело заявилась к нам и не только достойно держалась, но и готова была контратаковать в любой момент. Не знаю, что же происходило во время этой поистине исторической встречи. Закончилось все тем, что мачеха была вынуждена покинуть дом своего пасынка тем же вечером. А когда нам наконец позволили выйти из комнаты, где мы сидели взаперти, мы обнаружили, что взрослые находятся в крайне возбужденном состоянии. Всклокоченные, с опасным огоньком в глазах – встреча их взволновала до предела. За ужином беседа велась исключительно на азербайджанском, к которому прибегали всегда, когда эмоции били через край. И вот уже к концу ужина все снова переругались друг с другом. После ужина вся галдящая компания переместилась на террасу, где они продолжили свою дискуссию с еще большим пылом. Все закончилось грандиозной ссорой: взрослые переругались окончательно и в течении недели, разбившись на определенные группы, не общались друг с другом. Это был тяжелый период для всей семьи. Если кто-то замечал члена семьи из противостоящей группировки, следовало отвести глаза и не замечать его изо всех сил. Мы притворялись слепыми, глухими и немыми, всячески показывая, что не замечаем этого человека.

Справедливости ради, стоит заметить, что от такого положения вещей страдали не только дети. Не меньше нашего страдали три сестры, лишенные возможности играть своей дружной компанией. Они обожали покер с такой страстью, что она больше походила на порочную одержимость. Иногда они устраивали игру после обеда, прерываясь периодически лишь на то, чтобы закинуть в рот пару пирожков. Создавалось впечатление, что они презирают нормальные обеды и предпочитают более возвышенные удовольствия не для тела, но для души. После каждого небольшого перерыва тетушки возвращались к прерванной партии. Игра заканчивалась лишь к рассвету. И вот получалось, что это МЫ, члены их семьи, запрещали теткам их большую радость – ведь МЫ обязывали их принимать участие в каждом семейном скандале! Но вот, в семейных отношениях снова воцарялся мир, и сестры снова могли проводить время за партией в покер. О, с каким пылом и алчностью они кидались к зеленому столу!.. Это была радость не только наших тетушек, но моя и остальных детей. Во время этих бесконечных партий в покер мы собирались у стола, поближе к той из тетушек, которая выигрывала (и от которой не так сильно несло папиросами). Мы сидели и выжидали: довольно часто победа кружила голову выигравшей тетке, и та, поддавшись сиюминутному настроению, вручала кому-нибудь из своих очаровательных маленьких племянников или племянниц рубль, а иногда и несколько рублей. Фройляйн Анна была категорически против подобных развлечений, но никто не считался с ее «высокой моралью» и попытками привить нам добродетели. Нами двигала жажда наживы, и куда больше нас привлекала компания щедрой покровительницы, к тому же вовсю насмехавшейся над своими менее везучими оппонентками. Во время таких партий мы с Гюльнар неплохо приумножали свой капитал, который вскоре полностью проигрывали Асаду и Али. В конце концов, только им с такой легкостью давались карточные игры: отчасти из-за шулерства, отчасти – от природных талантов. И правда, более ловкие, более умные, они всегда выигрывали. Невероятные смельчаки!

Вы помните, что в прошлый раз у лягушачьего бассейна бабушка рассказывала о красавице Фариде, сентиментальной девушке шестнадцати лет, которая отказалась выходить замуж за шестидесятилетнего старика? Вскоре после этого бедняжка сдалась под напором своего отца – как того и следовало ожидать. Она согласилась выйти за того жениха, которого ей избрал отец. Кого она могла выбрать себе в женихи сама, замотанная в чаршаб и удерживаемая вдали от молодых людей?.. Позже, когда Революция захватит Кавказ, она избавится и от чадры, и от старого мужа, и выйдет замуж вторично – на этот раз за ровесника. Была ли она счастлива в этом браке больше, чем в первом?.. Об этом история умалчивает.

Свадьбу назначили на середину июня. Нам, детям, была неизвестна вся та драма, которая сопутствовала этой свадьбе – да она нас и не интересовала. Для многих свадьбы были не чем иным, как возможностью хорошенько повеселиться – и мы с близнецами и Гюльнар не были исключением. В силу нашего юного возраста между нами не делали различий по половому признаку, и мы сновали туда-сюда с мужской свадьбы на женскую, и обратно. Как и полагалось порядочным мусульманам, родители Фариды разделили дом на две части: женскую и для Них, то есть, жениха и остальных мужчин.

В одной части дома мы ели, пили розовую воду, танцевали и пели. В другой – мы снова ели, пили розовую воду, танцевали и пели. Если нет никакой разницы, то почему бы не есть, пить, танцевать и петь всем вместе, не разделяя свадьбы на мужскую и женскую? Мужчины посчитали, что это будет зазорным. Что до женщин, то их никто и не спрашивал.

В центре комнаты, расположенной на женской половине, восседала на стуле молодая красавица Фарида; разглядеть ее не удавалось – плотная красная вуаль скрывала ее от посторонних взглядов. Она сидела там молча и неподвижно, как того требовали обычаи. Бедняжка не могла присоединиться к веселью остальных; возможно даже, что ей было невыносимо скучно. Никто из присутствующих даже не обращал на нее внимания, и пока она оставалась неподвижна, все остальные пели и танцевали. Мне это казалось ужасным. Как я и говорила, мы развлекались вовсю. Мы с Гюльнар ходили по пятам за Асадом и Али, а те, по обыкновению неряшливые и нахальные, инспектировали дом на поиски выгоды. Поесть тут, попить там, поболтать с одним, поспорить с другим… Необычайно смышленые, они знали, как обернуть все в свою пользу. Пожалуй, можно сказать, что они были из той породы людей, которые сами строят свою жизнь, а не ждут покорно, когда за них распорядится судьба. Они вовсю хозяйничали: выбирали себе места получше, командовали босоногими слугами с фесками на головах – и не упускали случая затесаться в чью-либо компанию. Особенно им нравилось в гинекее, где близнецы, единственные допущенные представители сильного пола, чувствовали себя полноправными хозяевами. Их матушка попыталась было сделать им замечание – весьма невинное! – но тут же была с пренебрежением поставлена на место. Да и она не особо настаивала на соблюдении нами приличий.

Под крылышком Асада и Али мы с Гюльнар, напившиеся розовой воды и айрана до умопомрачения, становились все смелее. Фройляйн Анна была далеко и не могла на нас повлиять; никто не удосужился пригласить ее, христианку, на эту исламскую свадьбу. Правда, здесь была наша бабушка, но она питала к нам слабость и закрывала глаза на многие наши выходки. А потому дальше ее вялой брани, когда она называла нас «сукиными детьми» или еще чем-то таким, дело не заходило. Шлепок «для проформы», гневный взгляд, ругательство – вот и весь список. Было достаточно чмокнуть ее в щеку, чтобы бабушка забыла обо всех наших шалостях.

На свадьбах всегда много танцевали. Все женщины, за исключением совсем уж старых и немощных, плясали под аккомпанемент из восточных инструментов и ритмичных хлопков в ладоши.

Мужчин в плане танцев баловали больше. Для них приглашали профессиональных музыкантов и танцоров, призванных развлекать гостей. Меня местное пение приводило в ужас: как только я видела, что певец подносит руку к лицу – жест-прелюдия к пению – я моментально удирала. Взращиваемая на музыке Моцарта и Баха, я ненавидела национальную музыку своей страны. Эти песни, особенно, тоскливые, казались мне чужеродными – но все остальные слушали их с упоением.

Танцоры, исключительно юные, имели нежный, женственный вид – танец был не единственным их оружием, призванным очаровывать мужчин. Крайне привлекательные, с выщипанными бровями и осиными талиями – не мудрено, что убийственные взгляды, которые они то и дело бросали на присутствующих, часто попадали в цель. Но оставим кесарю кесарево.

Я уже приготовилась было высказать свое восхищение одним из танцующих юношей, чья гибкость и грация меня поразили, как Асад с презрительным видом зашептал мне на ухо:

– Пуах, видишь этого? Он – «гётверян», не мужчина. Когда я стану постарше, я его!..

– Правда? – я даже не поняла, что тот имел в виду, но сделала вид, что абсолютно точно знаю, о чем речь.

– Ну да, а ты думаешь! Такая куколка не создана для того, чтобы быть мужчиной. Когда вырасту, я буду «ушагбасом».

Слово «гётверян» означало следующее: «дающий другим свою заднюю часть».

Педерастия двух видов – активная и пассивная, процветала в Баку среди мужчин. Первая была распространена практически среди всех мужчин, как минимум, до их свадьбы. Она могла быть в некотором роде публичной и часто поощрялась обществом. Вторая же, напротив, глубоко порицалась и практиковалась, как правило, лишь юными мальчиками с целью дохода. Такого мужчину называли «гётверяном». Но если тот принадлежал к братству «ушагбасов», то никто и слова не говорил против.

Я чуть не забыла описать жениха, которого с натяжкой можно было бы назвать молодым – писаного красавца с явным отпечатком неоднократной женитьбы на лице. У него уже было три молодые жены. Фарида должна была стать четвертой.

Эти три другие жены тоже присутствовали на свадьбе – они сидели рядом со своей потенциальной соперницей. Жены, солидарные в своем мнении касательно этого брака, периодически бросали в сторону невесты пристальные взгляды и, пожалуй, были единственными, кто удостоил бедную Фариду хоть какого-то внимания.

При взгляде на престарелого молодожена всем сразу становилось ясно, что свадьба проходит успешно, все идет так, как положено, а юная Фарида, конечно же, не терзается сомнениями – и уж точно не проявит непокорности. Имущество жениха было довольно приличным и обещающим приумножиться в ближайшее время. Думаю, никому бы и в голову не пришло пожалеть будущую жену зажиточного старика. В итоге свадьба прошла достойно, с соблюдением всех церемоний и правил – общепринятых и негласных. После празднования Фариду посадили в запряженную коляску и отвезли в дом мужа. За коляской следовали мужчины, палившие в воздух из ружей в честь молодоженов. Там – я имею в виду дом мужа – Фариду должны были передать в руки доверенных женщин, которые помогут ей раздеться и подготовиться к брачной ночи. Когда все будет готово, в игру должен будет вступить новобрачный. А пока завидный шестидесятилетний жених исполнял свою роль молодого мужа, в соседней комнате сидела женщина и ждала. Чего же она ожидала, ни капли не смущаясь такого «соседства»? Ответ был очевиден: ей нужно было свидетельство – белая простыня со следами того, что новобрачная была девственницей. Родители девушки всегда проживали этот момент с беспокойством в душе. Но что еще они могли сделать, кроме как ждать, а в конце, когда простыню вынесут, вздохнуть с облегчением, ощутить, как падает гора с плеч и благодарить Аллаха? А что, если свидетельства не будет? В таком случае все бы пропало: обманутый жених мог вернуть невесту ее родителям, обрекая и ее, и родителей, на позор и бесчестие.

Ко всеобщей радости, девственность Фариды была на месте. Вы, наверное, думаете: откуда я, будучи еще совершенно маленькой девочкой, могла все это знать? Но хоть я тогда и не понимала толком многое из того, что знала, я все же не была той невинной малышкой, какой выглядела в глазах фройляйн Анны. О нет, не надейтесь. Это значило бы, что придется забыть о примерах раннего взросления на Востоке, окружавших меня сплошь и рядом. Но главное – забыть уроки моих несравненных, дражайших, обожаемых двоюродных братьев, которые уже знали о половой жизни все. Если они еще не начали вести ее к тому моменту, так это от отсутствия возможностей, но никак не от отсутствия знаний.

Они едва сформировались, а уже рвались играть в мужчин. Я же, на правах их главного товарища по играм, выслушивала все их признания.

Тамара, плод любви двух враждующих народов, была дочерью отца-турка и матери-армянки, принявшей ислам ради своего супруга. Будучи единственным ребенком в семье, она была окружена заботой всеми, начиная с родителей и заканчивая гувернанткой-немкой. Так бы и жила Тамара счастливой, беззаботной жизнью, не реши Аллах иначе: ее отец совершил роковую ошибку и купил особняк рядом с нашим. Фройляйн Анна быстро подружилась с гувернанткой Тамары, а так как сама она была нашей ровесницей, то вполне естественно, что мы решили включить девочку в наши игры. Вскоре мы стали проводить много времени вместе.

Это была самая хорошенькая, самая прелестная девочка в мире! У Тамары были красивые глаза миндалевидной формы, прямой носик, аккуратные губки и длинные шелковистые локоны. Как только мы прекращали над ней издеваться – а издевались мы над бедняжкой часто! – Тамара тут же начинала улыбаться, излучая восторг и внимание ко всем. Ее кротость ничуть не уступала ее красоте. Тамара со всеми своими добродетелями и красотой могла бы служить примером, мотивирующим к турецко-армянскому сближению, но никого не волновала одна отдельно взятая девочка, и накалявший отношения фанатизм продолжал усиливаться с обеих сторон.

Тамаре пришлось жестоко заплатить за то, что ее мать была армянкой.

– Тамара, ты гнусная, грязная армянка! – шипел Али, щипая ту за руку. Термин «грязный» в сочетании с «армянином» считался в высшей степени оскорбительным.

Тамара печально вскрикивала, затем вздыхала, словно признавала свое поражение, и опускала свою прекрасную голову.

– Тамара, я просто обязан исправить твой гадкий крючковатый нос армяшки! – кричал Асад и тут же начинал из всех сил тянуть маленький, идеально прямой носик Тамары в стороны.

У бедняжки слезы брызгали их глаз, но она стойко держалась. Смелость Тамары была достойна лучшего применения…

По праздникам мы играли нашу самую любимую игру: армянскую резню. Охваченные расистской ненавистью, которую мы подсмотрели у взрослых, мы приносили несчастную Тамару в жертву на алтарь этой ненависти. Мы устраивали суд, на котором Тамара обвинялась в убийстве праведных мусульман, и приговаривали ее к расстрелу за все ее преступления. Мы повторяли эту сцену снова и снова, каждый раз получая от этого удовольствие. Когда азарт игры захватывал нас с головой, мы «воскрешали» ее – чтобы убить уже по всем жестоким правилам резни. Мы связывали бедняжку, бросали ее на землю и всячески измывались над ней. Отрезали ей конечности, язык и голову, вырывали внутренности и бросали их собакам – все ради того, чтобы показать свое презрение к текшей в ее жилах армянской крови. Когда от истерзанной Тамары ничего уже не оставалось, мы принимались плясать вокруг ее трупа, размахивая нашими ружьями из веток и издавая дикие вопли. Но стоило гувернантке или еще кому-то из взрослых появиться на горизонте, как мы поднимали с земли полумертвую от страха девочку, брали ее за руку и начинали водить хоровод, распевая детские песенки.

Тамара не жаловалась. Скажи она кому-нибудь о наших выходках, мы бы ее обвинили в ябедничестве, предательстве и, в конце концов, в том, что она – грязная армянка, после чего перестали бы с ней общаться. Несмотря на все унижения, плохое обращение и постоянные игры в резню, она до дрожи боялась остаться без нашего общества. После знакомства с нами весь остальной мир потерял для Тамары свою яркость.

– А знаешь, – призналась мне Тамара несколько лет спустя. – Асад и Али как-то заставили меня играть с ними без тебя и Гюльнар. Втайне.

– А?

Я не могла поверить в услышанное, чувствуя, как во мне нарастает беспокойство.

– Это гадко. И во что вы играли?

– В насилие… - пробормотала Тамара.

– В насилие?! Ох!..

Я ужасно расстроилась услышанному.

– Да, в насилие. В насилие над армянской женщиной.

Я вся была словно немой вопросительный знак.

– Это случилось после полудня, было очень жарко, и все отдыхали или спали. Асад и Али пошли меня искать и привели в виноградник, к дому шайтана.

Домом шайтана мы называли полуразрушенную лачугу на окраинах виноградника. Никто не жил в этом доме, кроме пауков и ящериц. Окна без стекол придавали ему зловещий вид и ауру проклятого места, что вполне подходило его имени. Даже люди, обычно смеявшиеся над суевериями и верой в нечистую силу, старались не приближаться к этому дому. Были ли на то действительные причины?

– Знаешь, мне совсем не хотелось, – продолжила Тамара. – но они притащили меня туда силой, сказав, что мне нечего бояться шайтана, когда я с ними. А еще они сказали, что видели его, представляешь? – восхитилась она.

– Они притащили меня к смоковнице – ты же знаешь, там растет такая большая смоковница, слева от дома. А потом они сказали мне поднять исподнее. Сначала я не хотела, но ты же их знаешь… Они поколотили меня, и в итоге я его подняла. Я так и стояла, без исподнего, а они стояли сзади меня и делали штуки – сперва один, потом другой; потом они начинали заново. Было так жарко!..

– А что именно они делали?

– Я же тебе говорю, не знаю. Мне было так жарко! Сперва тень от смоковницы падала на меня, но ты же знаешь, как быстро уходит тень в жару. И я вскоре осталась стоять под солнцем. Асаду и Али было все равно – они могли в любой момент пойти и отдохнуть в тенечке. А мне солнце пекло голову, песок жег ноги, да еще Асад с Али все никак не прекращали… Это было совсем не весело. Мальчики сказали, что делают это, чтобы наказать меня за то, что я немного армянка.

– Я все-таки хочу знать, что именно они делали с тобой.

– Ну… Ты же никому не скажешь?

Тамара округлила глаза и испуганно зашептала:

– Они поплевали на ту штучку, которая есть у них и которой нет у нас, и попытались засунуть ее мне в спину.

– Ого!.. А если бы фройлен узнали?!

– Но они не должны были этого знать. Ты же знаешь, я бы им ни за что не сказала!

Она вздохнула.

– Думаешь, это плохо?..

– Ой, как плохо!

Я с философским видом пожала плечами. Плохо, хорошо, хорошо, плохо? Счастливцы те, кто смог быть дать точный ответ в этой ситуации.

И тут Тамара покраснела, опустила глаза и захлопала ресницами:

– Знаешь, я должна тебе признаться… это не всегда было противно – насилие…

Настало время немного рассказать о моей амурной жизни. Она началась слишком рано, была бурной и богатой разнообразием на протяжении всего моего детства. Насколько рано? Думаю, моя первая любовь случилась, когда мне было десять лет.

Как вы уже знаете, у нас трудилось множество садовников, без ухода которых наш сад превратился бы в такую же пустыню, что была за его пределами. Один из них был красив, как бог, и носил такое же прекрасное имя Руслан. Видимо, чтобы нравиться мне еще больше, думалось мне. Моя любовь к нему настигла меня неожиданно и началась с самого обычного похода в бахчу, куда меня отправила за дыней бабушка. Когда Руслан вручал мне желтую, душистую дыню, я внезапно ощутила первые признаки того великого бедствия, которое и впредь будет выбирать меня из всех людей. Я вернулась со своей дыней в дом, но она казалась мне легкой, словно пушинка – по сравнению с расцветающей в моем сердце любовью. С этого дня я стала другой… чуть не сказала, «женщиной»… Я стала другим ребенком. Стоило Руслану пройти мимо, как у меня подкашивались колени, буря эмоций одолевала меня от одного взгляда на него. Я мечтала о нем дни и ночи напролет. Конечно, я прекрасно понимала, что могу выйти за него замуж, только если произойдет чудо – и в моем воображении оно происходило. Мечтала я основательно, не просто представляя, как сбывается мое желание, но делая это схематично, по всем правилам жизни реальной. Например, я представляла, что мой отец разорился и стал беден, как Иов. Чтобы это случилось, требовалось разорить и моего деда по материнской линии – и я, не задумываясь, делала это. И вот, из богачки я превратилась в нищенку. Жила в лачуге, одетая в лохмотья, как и полагалось беднякам. Каждый день я вылавливала из Каспия обломки древесины, которой топила бы очаг в доме, чтобы сготовить скудную, «пустую» похлебку. Несмотря на все тяготы, я чувствовала себя словно в раю – такая жизнь приближала ко мне день свадьбы с милым Русланом!.. В один день я буду печально бродить по бакинским улочкам, одетая бедно, но опрятно и даже симпатично, а ветер будет развевать мои волосы. И тогда я неожиданно встречу на улице Руслана. Он, очарованный моей красотой и тем, как достойно я влачу свою нищенскую жизнь, возьмет меня за руку и заберет к себе, чтобы затем жениться… Уже имеющая представление о том, что обычно происходит в отношениях между мужчиной и женщиной, я с блаженной улыбкой представляла, что будет дальше. Вторым вариантом чуда было превращение Руслана в сказочного богача посредством внезапно объявившегося родственника, доселе никому не известного.

Родственник, живущий в Иране или Турции, объявится, изберет его своим наследником и заберет к себе. Там Руслана быстро обучают, прививают ему хорошие манеры и учат правильно вести себя в высшем свете. А затем, когда придет время жениться, его покровитель, после рассмотрения всего списка завидных невест Баку, остановит свой выбор на самой красивой и достойной – на мне. Руслан,