Стефано Микали
Избыточность опыта

Благодарность за помощь в корректуре и редактуре Чернавину Г.И.

В оформлении обложки использована картина Franz Marc. Genesis II (Schopfungsgeschichte II), 1914. National Gallery of Art, Washington.

От переводчика

Стефано Микали – профессор Католического университета в Левене, глава Центра феноменологии и континентальной философии в архиве Гуссерля.

Сфера научных интересов Микали: трансцендентальная феноменология Гуссерля, современная радикальная феноменология, философия времени, феноменологические аспекты психиатрии. Его исследования охватывают широкий круг проблем: от психопатологии до философии религии, от политической философии до эстетики.

Стефано Микали является автором книг Überschüsse der Erfahrung[1] (Избыточность опыта) (Springer, 2008), Esperienze temporali (Опыт времени) (Pendragon, 2008), Tra l’altro e se stessi. Studi sull’identità (Между Другим и собой. Исследования идентичности) (Milano-Udine, Mimesis, 2020), Phenomenology of Anxiety (Феноменология тревоги) (Springer, 2022).

Также, Стефано Микали – со-редактор ряда книг, посвященных взаимосвязи философии и психопатологии, среди которых Bilderfahrung und Psychopathologie (Опыт изображения и психопатология) (Fink Verlag, 2014) и Das überforderte Subjekt (Субъект в подавленном настроении) (Suhrkamp, 2018).

Наряду с этим, Стефано Микали является автором более 50-ти статей на разных языках (на английском, немецком, итальянском, французском и голландском).

В Избыточности опыта Микали стремится выделить те аспекты феноменологии Гуссерля, в которых она достигает своего предела. Микали исследует проблему границ феноменальности, а также особый статус феноменов, скрывающих в себе избыточный момент и ускользающих от проявленности и смыслонаделения. Ведущим принципом исследования Микали служит концепция эго. Автор подробно останавливается на проблеме граничных измерений Я. С целью подробного изучения понятия эго у Гуссерля, Микали обращается к многочисленным измерениям Я – пассивности, фактичности, интерсубъективности и времени. В данной работе автор проводит подробный анализ этих феноменов, а также подробно останавливается на анализе таких феноменов, как аффицирование и его запаздывающий характер, сознание времени и его ретенциальный след.

Микали системно рассматривает феноменологически ориентированных современных философов (таких, как Левинас, Деррида, Ришир и Вальденфельс) в самых разных контекстах. Цель такого подхода заключается скорее не в том, чтобы вновь исследовать тексты Гуссерля, а в том, чтобы отметить плодотворность гуссерлевского наследия для современной философии.

Татьяна Терентьева

Май 2022

Предисловие

Настоящее исследование в декабре 2005 года было признано диссертационным на философском факультете университета Вупперталя.

Прежде всего я хотел бы поблагодарить проф. д-ра Хельда за заботу и содействие, которое он оказывал мне во время работы над диссертацией.

Я также благодарен проф. д-ру Ласло Тенгели, который в многочисленных беседах своими критическими замечаниями и вопросами способствовал успеху работы.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить проф. д-ра Бернхарда Вальденфельса за его поддержку и многочисленные плодотворные предложения.

Господина проф. Мелле, директора архива Гуссерля в Левене, я благодарю за любезное разрешение цитировать из неопубликованных рукописей Гуссерля, а также за включение данного текста в эту серию.

Работа была создана в трех разных местах: в Вуппертале, Париже, Левене. Везде у меня были важные обсуждения, которые оставили свой след в работе. По этой причине я хотел бы поблагодарить проф. д-ра Рудольфа Бернета, проф. д-ра Марка Ришира, проф. д-ра Эдварда Кейси, проф. д-ра Дитера Ломара и проф. д-ра Джоселин Бенойст.

Кроме того, я благодарю Фонд Кузанусверк, который способствовал продвижению работы докторской стипендией.

Сердечная благодарность тем, кто помог мне корректировать работу: Кьяре Деренбах, Керстин Вальсер, Мальте Штайнметц, Даниэле Ковайндл, Инге Ремер и Анне Руперт.

Наконец, моя самая большая благодарность моей жене, которая всегда была рядом со мной.

Амстердам, декабрь 2007

Стефано Микали

Введение

Феноменология направлена на то, чтобы сделать правомочным своеобразие различных способов проявления являющегося. Поэтому феноменологический анализ означает радикальный возврат к самим вещам. Гуссерль заходит так далеко, что утверждает, будто даже Бог может воспринимать внешний предмет только через оттенения. Здесь речь идет не о том, чтобы ограничить «бесконечные» способности Бога, но о том, чтобы определить строгий смысл восприятия. Если Бог одновременно имеет доступ ко всем сторонам «объекта», он осуществляет акт, который никоим образом нельзя отождествлять с восприятием внешнего предмета.

Возврат к самим вещам позволяет открыть до сих пор неизвестные измерения смысла. Гетерогенные смыслы опыта нужно описывать так, как они являются, а именно, как они обрушиваются на нас и приходят на ум. Невозможно поместить различные феномены в предначертанный горизонт, для которого характерно доминирование определенных категорий, как то форма/материя, внутреннее/внешнее или также ноэзис/ноэма, притязание/ответ и т. д., поскольку эти категории претендуют на всеобщую значимость. Ни один радикальный опыт нельзя сводить к уже учрежденному порядку, но следует подтверждать его в уникальных способах явленности, в которых он себя демонстрирует. Поэтому каждый феномен требует своего языка.

Феноменологический анализ не ограничивается предъявлением своеобразия различных способов явленности, но направлен на то, чтобы показать границы феноменальности. Мерло-Понти четко сформулировал это направление феноменологии:

«Последняя задача феноменологии как философии сознания будет состоять в понимании собственного отношения к не-феноменологии. То, что в нас самих сопротивляется феноменологии – природное бытие, «изначальный», «варварский» принцип, о котором говорил Шеллинг, – не может быть вне феноменологии и должно занять в ней свое место. За философом следует его тень, и она отнюдь не является свидетельством того, что здесь никогда не возникнет света» (Merleau-Ponty, 1960, 225; рус. 165)[2].

Напряжение между феноменальной сферой и тем, что принципиальным образом ускользает от феноменальности, сущностным образом характеризует современную герменевтико-феноменологически ориентированную философию: нечто показывает себя в явленном, выходящем за пределы явленного. Парадоксальность задачи для феноменологии состоит в том, чтобы выразить изначальный опыт и одновременно этот опыт сделать правомочным в его неотвратимой избыточности в отношении всякого рода непосредственных созерцаний и форм выражений. «Понятие» следа, равно как и богоявленность лика у Левинаса, «différance» у Дерриды, различение между смысло-учреждением (Sinnstiftung) и смыслообразованием (Sinnbildung) у Ришира, мысленная фигура первичного расхождения у Вальденфельса – это, в первую очередь, попытка рассмотрения, переосмысления границ между являющимся и тем, что по принципиальным основаниям не может быть приведено к данности в явлении.

В настоящей работе нужно выделить те моменты гуссерлевской феноменологии, в которых она взламывает свои собственные границы. Моменты, которые до сих пор не были рассмотрены должным образом, как мне кажется, могут внести важный вклад в дело удостоверения радикальных феноменов, принципиальным образом ускользающих от взгляда Я. В феноменологии Гуссерля обнаруживается скрытое, но все же устойчиво ощутимое напряжение между программными принципами его философии и его парадигматической верностью самим вещам, служащей руководством для анализа региональных феноменов. Напряжение достигает своего пика при изучении предельного измерения конституирования.

По мнению Гуссерля, феноменологии следует ориентироваться исключительно на то, что показывает себя в своей собственной очевидности. Представляя себя для словаря философии 1937 года, Гуссерль рассматривает первый том Идей к чистой феноменологии и феноменологической философии как «собственно основополагающий принцип конститутивной феноменологии». В этой работе новая наука подходит «к систематически обоснованному истолкованию ее своеобразного смысла и ее функции как первой философии, как “фундаментальной науки философии” вообще» (Hua XXVII, 251). Здесь речь идет о том, чтобы выявить своеобразный смысл феноменологического метода: феноменологический метод заключается в единстве трансцендентальной и эйдетической редукции[3].

Феноменологии нужно поставить под вопрос «постоянно саморазумеющееся», «постоянно невысказанную предпосылку» любого научного исследования: существование мира (Hua XXVII, 169). Упразднение существования мира ведет к радикальному изменению, а именно к возможности осуществлять феноменологическую установку:

«Это изменение основано на постоянно удерживаемой процедуре “заключения в скобки” существования мира […]. То, что остается после этой процедуры заключения в скобки, является чистым сознанием со своим мирополаганием. […] Мир становится “феноменом мира”. Только в смысле соразмерного сознанию допущения (Vermeintheit) феномен есть универсальная тема “феноменологии”, которая является наукой о чистом и трансцендентальном сознании с его соразмерным переживанию и допускаемым составом […]» (Hua XXVII, 251).

Помимо феноменологической редукции существенным в исследовании является «основная форма всех трансцендентальных методов»: индивидуальный предмет – «это не просто вообще индивидуальный, не просто некое – «вот это!», не просто один-единственный в своем роде. […] Так, к примеру, каждый звук в себе и для себя обладает некой сущностью и – надо всем прочим – всеобщей сущностью звука вообще или, лучше сказать, акустического вообще» (Hua III/1, 12; рус. 32[4]). Через усмотрение сущности, которое является созерцанием в точном смысле, фактическое индивидуальное восприятие переводится в сферу «как будто», в чистую возможность восприятия для получения общего типа «восприятие» (Hua I, 104; рус. 93[5]). В вариациях фантазии демонстрируется нечто тождественное, инвариантное, рассматриваемое как сущность восприятия (Опыт и суждение, §§ 86–91): через сущностное усмотрение становится ясным то, что «относится к восприятию как таковому, в некотором роде к одному и тому же смыслу возможного восприятия вообще» (Hua V, 40).

В то же время необходимо отметить, что все априорные необходимости указывают на априори cogito-cogitatum:

«Специфически феноменологическое заключается в сущностном рассуждении, […] которое все, что дано эйдетическим рассмотрением, относит к эйдетической сущности сознания, где (как я предполагаю) “конституируется” все бытие» (Hua V, 135).

Феноменология прежде всего исследует конститутивные проблемы, исходя из статического способа рассмотрения. Первым [исследовательским] полем феноменологии является исследование корреляции, раскрывающее весьма сложные взаимосвязи между ноэзисом и ноэмой (Hua XXVII, 177).

Трансцендентальное эпохе́, эйдетическая редукция и исследование корреляции – основополагающие методические интуиции феноменологии Гуссерля, при помощи которых выступает самоданность феноменов.

Однако следует подчеркнуть, что в разных областях гуссерлевский анализ наталкивается на феномены, которые принципиальным образом не приходят к самоданности. Эти феномены парадоксальным образом доступны лишь в их своеобразной недоступности (Hua I, 144; рус. 148; XV, 609)[6]. Эти пограничные феномены нужно описывать в их уникальных способах явленности, и они будут главной темой моей работы.

Путеводной нитью моего исследования служит понятие Я у Гуссерля, которое рассматривается в контексте с предельным измерением конституирования относительно различных полей феноменов (пассивности, фактичности, интерсубъективности, временности).

Что касается понятия Я, то нужно подробно остановиться на его многочисленных измерениях. На это есть следующие причины:

1. Содержательно-правильное понимание Я может быть получено только с учетом предпосылки анализа горизонтов, в которых оно движется. Всякая попытка проанализировать Я независимо от его cogitationes и его соответствующих смысловых горизонтов обречена на провал. Я не может рассматриваться само по себе: «Если отвлечься от его «способов сопряжения» или «способов отношения», то оно совершенно пусто – в нем нет никаких сущностных компонентов, нет никакого содержания, какое можно было бы эксплицировать, в себе и для себя оно не подлежит никакому описанию […]» (Hua III/1, 179; рус. 251).

2. Вышеупомянутые феномены (временность, пассивность, интерсубъективность, фактичность) тесно связаны между собой: к примеру, невозможно верно ухватить проблематику фактичности без рассмотрения интерсубъективных, временны́х и пассивных аспектов.

Работа поделена на пять глав. Кроме первой главы, которая выполняет функцию введения, каждая глава имеет сходную структуру: текстуальный анализ гуссерлевской мысли завершается предъявлением своеобразной избыточности, которая выходит за пределы всякой формы созерцания и смысла. Когда речь заходит о «выбросе за пределы» (Überschuss), то используются родственные термины, для которых нужно более точно определять следующее: Что выбрасывается за пределы и поверх чего выбрасывается или о чем идет речь? Соответственно, в каждой главе предпринимается попытка продемонстрировать многообразные аспекты различных полей опытных моментов (времени, фактичности, интерсубъективности, пассивности) и, как итог, подчеркнуть то, что прямо взрывает границы данного наличного порядка. Поскольку границы феноменологии становятся особенно ясными в анализе времени, то это измерение рассматривается более подробно. Нужно отметить, что исследование никоим образом не придерживается [строгой] программной линии феноменологии Гуссерля, но лишь следует за его конкретными анализами.

В Главе I я представляю первое введение в понятие Я – понятие, которое существенно многозначно. В этом контексте прежде всего исследуется сложное соотношение между Я как центром исхождения актов и Я как тождеством, проявляющимся в реактуализующих актах. В описании реактуализующего субъекта проступает живая телесность фантазирующего коррелята Я – живая телесность, которая находится в тесной связи с методом двойной редукции.

Центральной темой Главы II становится трансформация понятия Я в генетической феноменологии, основной темой которой является история различных форм апперцепций, где конституируются соответствующие предметы (Hua XI, 345). Сначала я остановлюсь на проблемной взаимосвязи между статической и генетической феноменологией, а затем рассмотрю основные формы активного и пассивного синтеза. При помощи анализа пассивных синтезов (как формального, так и содержательного) можно нащупать анонимную сферу жизни, смысл которой формируется из самой себя. Что касается пассивного синтеза, я также покажу, что на элементарном уровне конституирования заметную роль играет смещенное во времени аффицирование, которое уклоняется от парадигмы ориентированной на синхронию интенциональности. Благодаря аффицированию предметом обсуждения становится особый вид чуждости, который ставит под вопрос процесс имманентизации, характерный для феноменологии Гуссерля. Важно подчеркнуть, что эта чуждость аффицирования никоим образом не относится к Другим в интерсубъективном смысле.

В Главе III я попытаюсь разграничить разные значения факта и более четко определить своеобразие прото-фактичности Я, которое уже в двадцатых годах постоянно заявляет о себе. По поводу прото-фактичного Я показано не только радикальное преобразование взаимосвязи факта и эйдоса, но и беспочвенное измерение Я (Hua XV, 386), которое выходит за рамки метафизических понятийных пар существование/сущность, действительность/возможность.

Глава IV поделена на две части. В первой части рассматривается гуссерлевская теория интерсубъективности, для которой характерно сущностное напряжение. С одной стороны, новая трансценденция Другого признается как таковая: для Другого характерна непреодолимая недоступность. С другой стороны, имеется асимметричное отношение между собственной сферой и сферой чужого: Я служит не только неизбежной точкой входа в отношения с Другим, но и фундаментом, оригиналом и предельной почвой значимости для восприятия чужого. В этой связи выделяется особый вид круговой замкнутости, который отчетливо проявляется в различных областях феноменов (как, например, аподиктичность или прото-Я). – Чтобы описать взаимоотношения между Я и Другим, во второй части [работы] я сопоставил теорию интерсубъективности Левинаса и Дерриды, которая окончательно отказывается от имманенции и тем самым делает правомочной радикальную чуждость Другого в его диахроническом предшествовании.

Темой Главы V является время, которое считается самым глубоким измерением Я. Проблематика времени в этой главе рассматривается как с хронологической точки зрения, так и с систематической. Для начала, со ссылкой на X том Гуссерлианы, проводится разграничение трех различных уровней времени: временно́го объекта, восприятия времени и сознания, конституирующего время. В свете концепции сознания, конституирующего время, прежде всего здесь рассматривается сложная взаимосвязь между прото-впечатлением и ретенциальным потоком. Затем я рассматриваю трансформации сознания, конституирующего время, в Бернаусских рукописях 1917–1918 годов и в Рукописях-С тридцатых годов, а также анализирую сущностно различные формы временений (как например: временность воспоминания о настоящем, временность неясной фантазии или временение пограничных феноменов смерти и сна). Как при описании сознания, конституирующего время, так и при анализе различных моментов опыта, присущих временениям, в центре исследования оказывается напряжение между синхронией и диахронией.

Глава I. Понятие Я в феноменологии Гуссерля

1. Введение в проблемную область

В феноменологии Гуссерля понятие Я существенно многозначно. Это ясно, если проследить сложную линию развития понятия: от введения чистого Я в лекции Основные проблемы феноменологии (1910/11), через конфигурацию трансцендентального Я как центра исхождения актов в Идеях I (1913), к проблематике монады и прото-Я (Ur-Ich).

Насколько сложна задача – точно определить различные конфигурации Я – становится ясно, если обратиться к интерпретации Дан Захави.

В одном из своих (значимых в контексте гуссерлевской проблематики Я) текстов Гуссерль и трансцендентальная интерсубъективность Захави выделяет четыре фундаментальных значения Я: «1. Я как единство потока, т. е. Я как полюс аффектов и актов, 2. Я как объект рефлексии, 3. Я в противовес к Ты, 4. Я как личность» (Zahavi, 1994, 67). Эта классификация кажется спорной. С одной стороны, в ней как тождественные рассматриваются два понятия Я, которые в исследованиях Гуссерля в большинстве случаев строго разделены («Я как единство потока» и «Я как полюс аффектов и актов»). С другой стороны, Захави проводит различие между Я как личностью и Я в противовес к Ты, хотя во многом речь идет об одной и той же ситуации. Гуссерль неоднократно недвусмысленно утверждает, что Я как личность всегда подразумевает коммуникацию с другим, с Ты[7].

В данной главе я предлагаю первое введение в проблематику Я. Я остановлюсь на указанном выше различении понятия Я как центра исхождения актов (или согласно терминологии Идей I (1913) как полюса аффектов и актов) и понятия Я как единства потока сознания. Это различие впервые отмечает Изо Керн в работе Идея и метод философии и затем дальше развивает Эдуард Марбах в труде Проблема Я. Согласно подходу Керна понятие Я у Гуссерля представлено неоднозначно: с одной стороны, Я может «просто обозначать функционирующее живое тело», а с другой стороны, Я рассматривается «отвлеченно от тела» (Kern, 1975, 154). В предельном значении Гуссерль определяет Я как «безвременное, сверхвременное, но отнесенное к имманентной временности идеальное единство» (Kern, 1975, там же). Марбах делает эту двойственность понятия Я основным тезисом работы Проблема Я. Чистое Я Гуссерль ввел в связи с необходимостью локализовать замкнутый на себя, единый поток сознания.

Локализация замкнутой на себя сферы сознания тесно связана у Гуссерля с обсуждением проблемы интерсубъективности. В этом контексте Я демонстрирует себя как тождество функционирующего реактуализующего и реактуализуемого Я. Чистое Я в качестве единства наложения ре-актуализующего и реактуализуемого сознания, по мнению Марбаха, никоим образом не тождественно животелесному субъекту: Я здесь «как обозначение принципа единства сознания – это чистое субъективное единство актуальных и реактуализуемых актов, которые через тело не осуществимы» (Marbach, 1974, 299). Этой конфигурации Я противостоит другая, имеющая в Идеях I явный приоритет. В этом систематическом труде 1913 года Я интерпретируется, исходя из внимания и по аналогии с живым телом.

По Марбаху гуссерлевское мышление нагружено такого рода двойственностью понятия Я. С одной стороны, один и тот же термин используется в двух различных, более того несовместимых ситуациях (в одном случае, Я как единство наложения реактуализующих актов, независимо от тела, в другом случае, оно определяется исходя из тела). С другой стороны, Я, которое рассматривается по аналогии с живым телом отнюдь не получает названия чистого Я: «Чистое Я есть только в качестве субъекта жизни сознания, у него есть “способность к повторению”, которую Гуссерль рассматривает как предпосылку для того, чтобы человек как личностное существо приписывал себе уникальный смысл в противовес всем животным родственным друг другу “особенностям Я”»[8] (Marbach, 1974, 338). Если животелесный субъект рассматривается как чистое Я, возникает неоправданный перенос: «Так речь о чистом Я как центре исхождения интенциональных переживаний оказывается на деле переносом функций центрирования в Здесь и Теперь, принадлежащих собственно животелесно определенному субъекту […]» (Marbach, 1974, 175).

В разделе 3 данной главы я рассмотрю этот подход, согласно которому название «чистое Я» предназначено исключительно субъекту, который имеет способность к повторению. В этой связи, прежде всего в свете углубленного анализа живой телесности, характеризующей реактуализуемого субъекта, становится явным, что такое противопоставление двух определений Я (как живого тела и как единства наложения реактуализующих актов) неправомерно, и что в противовес ему стоит рассмотреть более сложное отношение между двумя понятиями Я, которые следует рассматривать как вложенные друг в друга. Прежде, чем я углублюсь в обсуждение этого тезиса, необходимо более подробно рассмотреть два вышеуказанных определения Я.

2. Я как обнаруживающееся в актах реактуализации тождество

По этой причине уместно начать с описания Я как тождества, показывающего себя в реактуализациях, так как, исходя из этой конфигурации трансцендентального субъекта в лекциях Основные проблемы феноменологии (1910/11) впервые последовательно вводится тематика чистого Я. Чтобы осознать значимость полагания чистого Я, следует обратить внимание на взгляды Гуссерля на эти проблемы в его более ранней работе. Здесь можно вспомнить, что Гуссерль в Логических исследованиях явным образом отказывается от тезиса о чистом Я. Я рассматривается только как эмпирическое (Hua XIX, 331).

В текстах 1907–1909 годов Гуссерль еще ограничивается феноменологическим анализом абсолютной данности cogitationes и вместе с тем оставляет нерешенной неподатливую проблему Я[9]. При этом cogitationes представляются таким образом, как будто они ничьи cogitationes. В этом ключе в лекциях Вещь и пространство отмечается: «Мир как будто поддерживается сознанием, но само сознание в носителе не нуждается» (Hua XVI, 40). Тогда Гуссерль добавляет:

«Мышление, о котором свидетельствует [феноменологический анализ], – это ничье мышление. Мы не просто абстрагируемся от Я, как будто Я все-таки там было, и мы просто на него не указывали, а мы выключаем трансцендентное полагание Я и держимся абсолютного, сознания в чистом смысле» (Hua XVI, 41).

Однако нельзя не упомянуть, что в некоторых текстах этого времени заметен определенный дискомфорт по поводу эмпирического толкования Я: понятие Я ставит Гуссерля в затруднительное положение[10].

Необходимость определять Я как единство сознания становится особенно острой, когда Гуссерль размышляет о проблеме вчувствования. Таким образом, на первый план выдвигается не только проблема единства сознания, но и проблема непроницаемости моего единства сознания по отношению к другим таким единствам. Как только начинает рассматриваться проблема вчувствования, неизбежно нужно иметь дело с вопросом «чьим cogitatio, чьим чистым сознанием» является феноменологически редуцированное сознание (Hua XIII, 155), так как вчувствования принадлежат области не собственных, а чужих переживаний. В рукописи 1907 года уже отчасти ставится под вопрос принятое в Логических исследованиях понятие Я как единства переживаний, присутствующего во внутреннем восприятии:

«Впрочем это – большой вопрос, которого я и так слишком долго избегал, очевидность Я как тождественного, которое все же не может состоять из пучка восприятий. Не должны ли мы признать, что я нахожу “себя” абсолютно достоверным, имеющим акты, проявляющимся в разнообразных актах, но как одно и то же? […] Разве я не нечто воспринимаемое? И разве здесь речь идет не об апперцепции всего внутренне воспринимаемого, а именно о такой апперцепции, которая как феноменологически очевидно запечатлевает то же самое, но о такой апперцепции, которая как раз контрастирует с полученным из вчувствования с другим Я» (B II 1, 22b–23a).

На базе этого фрагмента можно проследить различные мотивы, которые привели Гуссерля к тому, чтобы ввести чистое Я. В отличие от Логических исследований Я представлено а) как тождественное, которое нельзя отождествлять с пучком восприятий; b) это единое и тождественное Я проживает свои акты; акты в определенном смысле предполагают как факт, что они исходят из Я. Этот подход образует основу для понимания Я, преобладающего в Идеях I; с) Я отличается от других субъектов, которые могут познаваться через реактуализацию вчувствования.

Прежде всего, что касается многообразия субъектов, понятие чистого Я приобретает свой смысл как определенную связность потока: «И таким образом правомерно говорить о том и другом сознании (всякое сознание как связность потока), которые не упорядочиваются в едином охватывающем сознании, а приобретают свое единство через закономерные связи, распространяющиеся как на одно сознание, так и на другие». (B I 4, 19a, 1908). В ходе моего исследования я буду стараться показывать, что выше указанные различные мотивы, ведущие к определению чистого Я, тесно связаны между собой.

Уже указывалось, что понятие чистого Я впервые последовательно представлено в лекциях Основные проблемы феноменологии. Здесь следовало бы вспомнить, что в Приложении XX к лекциям Первая философия (1923/24) Гуссерль отмечает, что в Лекциях зимнего семестра 1910/11 происходит расширение феноменологической редукции на монадическую интерсубъективность (Hua VIII, 433). В исследовательской литературе о Гуссерле справедливо подчеркивают, что в рамках трансцендентальной философии такая сущностная взаимосвязь чистого Я и интерсубъективной проблематики – это что-то уникальное: если отвлечься от трудов Фихте, можно без колебаний сказать, что как в немецком идеализме, так и в неокантианстве весьма сложное отношение между трансцендентальными субъектами вообще не проблематизировалось таким образом.

Чтобы понять это решающее преобразование гуссерлевской феноменологии, в ходе которых чистое Я вводится как феноменологическая данность и одновременно в рамках трансцендентального измерения начинает исследоваться проблематика интерсубъективности, следует отметить, что феноменологический анализ больше не редуцируется к актуальному сознанию, но происходит расширение феноменологического поля; путем этого расширения признается не только восприятие актуальных несомненных данностей, но и другие способы данности, а именно те, которые становятся данными посредством реактуализующих актов (Hua XIII, 159).

Если сосредоточиться только на пограничном понятии Теперь, только на «вот этом», то по Гуссерлю, собственно, ничего не останется: актуальное Теперь постоянно становится Прошедшим, выходит за пределы актуальных абсолютных способов данности. Редукция к чистому Я в своем роде заходит слишком далеко: стремясь к чистому феномену – к данности, она в результате парадоксальным образом наталкивается лишь на Ничто:

«Но теперь все эти усилия по “выключению” теряют свой смысл. Ведь ради того, чтобы провести исследование и вынести суждение, мы хотели “выключить” не-данное, чтобы взамен ввести в сферу суждения Данное в строгом смысле [слова]. Но ведь мы совсем ничего туда не вводим; “выключение” оказывается настолько радикальным, что мы вообще ни о чем больше не можем выносить суждение»[11] (Hua XIII, 160).

Чтобы избежать этой апории, феноменологическое исследование должно распространяться за пределы абсолютной данности актуального сознания, как в направлении собственного прошедшего сознания, так и в направлении чужого сознания: в соответствии с этим феноменологическому опыту принадлежит не только пребывание в настоящем (Gegenwärtigungen), но и реактуализации (Vergegenwärtigungen). По поводу этого расширения феноменологического поля выдвигается требование провести двойную редукцию, которая относится как к реактуализующему, так и к реактуализуемому Я. Возьмем, к примеру, феномен воспоминания, посредством которого в актуальных cogitationes одновременно отражается прошедший опыт жизни Я. В этом случае реактуализующее Я, которое актуально осуществляет переживание воспоминания, следует ясно отличать от Я, которое прожило определенный прошедший опыт (например, мое посещение галереи Уффици во Флоренции). По мнению Гуссерля, такое удвоение Я на реактуализующее Я и коррелят Я можно обнаружить не только в воспоминаниях, но и в других формах cogitationes, как, например, в случае фантазирования или вчувствования. Однако уже сейчас уместно обратить внимание на то, что вчувствование таит в себе своеобразные сложности, с которыми Гуссерль разбирался всю свою жизнь. Если во всех других формах реактуализаций удвоение Я можно привести к наложению в едином потоке сознания, то в случае вчувствования обнаруживается непреодолимый зазор между реактуализующим Я и коррелятом Я (Текст № 13, Hua XIII).

Попробуем теперь реконструировать сложный ход рассуждения в лекциях Основные проблемы феноменологии о полагании чистого Я. Но сперва схематично представим структуру текста в трех шагах:

1. Сначала я раскрою методику двойной редукции.

2. Затем я буду рассматривать чистое Я как принцип единства сознания.

3. Наконец, будет углубленно разбираться вопрос о множественности Я и, соответственно, интерсубъективности.

К пункту 1. Феноменологический анализ стремится описать поток сознания так, как он показывает себя в естественной установке. Нельзя исходить из чистого созерцания, которое переносилось бы на воспоминание, наоборот, пока мы проживаем cogitationes в естественной установке, феноменологическую редукцию следует осуществлять к ним и в них. В этой связи вводится метод двойной редукции. Феноменологический опыт не ограничивается актуальной данностью, которая абсолютно несомненна, но включает также вместе с этим бесконечную наполненность, которая возникает из разнообразных cogitationes. Например, в процессе воспоминания возможно осуществить не только рефлексию и редукцию, «которая сама делает объектом воспоминание как переживание абсолютно данного феноменологического восприятия, но и двойную рефлексию и редукцию, которая, так сказать, протекает в воспоминании и приводит к данности вспоминаемое переживание как феноменологически бывшее, но уже не к абсолютной данности, исключающей всякое сомнение» (Hua XIII, 167). Тем самым делается решающий шаг: эпохе́ подвергается как реактуализующее, так и реактуализуемое сознание. В случае реактуализаций обнаруживается, что всякий опыт допускает двойную редукцию, «в первом случае, это редукция, которая приводит к чистому имманентному созерцанию сам опыт, и во втором случае, это редукция, которая производится над интенциональным содержанием и объектом. Таким образом, имеет место феноменологическая редукция, которая производится над интенциональным содержанием и объектом воспоминания» (Hua XIII, 178).

Двойная редукция потому имеет первостепенное значение, что она, во-первых, является учреждающим инструментом; она открывает до сих пор неизвестное измерение: функционирующую рефлексию в рамках трансцендентальных реактуализаций[12]. Во-вторых, она играет важную роль в целой архитектонике гуссерлевской философии и, особенно, в отношении чистого Я.

До сих пор этот последний аспект в исследовательской литературе о Гуссерле еще недостаточно учитывался: двойная редукция позволяет преобразовывать все эмпирическое в феноменологическое. Всякая естественная вещь рассматривается как индекс взаимосвязей мотиваций сознания: «Таким образом, мы превращаем весь естественный опыт в феноменологический […]» (Hua XIII, 182). «Здесь они [феномены рефлексии в воспоминании] рассматриваются ради определенного, в высшей степени удивительного свершения, которое они делают возможным: а именно, всеобъемлющего поворота всего естественного опыта, не только согласно тому, каковы в нем cogitatio, но также согласно, что в нем есть интенционального» (Hua XIII, 178–179). Все эмпирические данности переводимы в трансцендентальные. Отсюда открывается путь к чистому Я.

К пункту 2. Теперь благодаря методике двойной редукции больше не кажется правомерным однозначное толкование коррелята Я в эмпирическом смысле. Раз предполагается, что все эмпирические данности должны превратиться в трансцендентальные, то также в принципе должно быть возможно трансцендентально определить и Я. Здесь следует напомнить, что в § 19 Лекций зимнего семестра 1910/11, где двойная редукция еще не вышла на сцену, проблема чистого Я оставляется в стороне[13].

Сложный путь, который, исходя из двойной редукции, ведет к чистому Я, связан как с теорией интерсубъективности, так и с проблематикой времени. Для начала мы рассмотрим подробнее роль интерсубъективности.

Было установлено, что трансцендентальная редукция касается всех эмпирических данностей. К этому следует также отнести те научные утверждения, которые имеют интерсубъективную значимость. Этот род значимости предполагает интерсубъективную взаимосвязь, соответственно, опыт, простирающийся от сознания Я к другому сознанию (Hua XIII, 184). В этой связи Гуссерль задает вопрос, ограничивается ли феноменологическая редукция эмпирически истолкованным Я феноменолога. Чтобы погрузиться в эту тему, Гуссерль спрашивает дальше: «Чем прежде всего характеризуется это чистое сознание, чистое сознание Я?» (Hua XIII, 184). Чтобы ответить на этот вопрос, в немаловажном § 37 Гуссерль вводит принцип конструирования единого Я. Если принять во внимание описанный к этому моменту ход рассуждений, то отчетливо обнаруживается, насколько тесно чистое Я связано с проблематикой интерсубъективности: здесь Гуссерль констатирует данность интерсубъективных феноменов, как, например, научных утверждений, и стремится их исследовать. Он вынужден, как он сам считает, прибегнуть к отдельному сознанию или сознанию Я. Иначе говоря, прежде чем прояснять интерсубъективную взаимосвязь, сперва следует полностью прояснить феноменологический смысл сознания Я.

Для исследования единства сознания отдельного Я первостепенную роль играет анализ времени. Исходя из исследования отношений между разделенными во времени воспоминаниями, обнаруживается принцип конструирования единого потока сознания. Каждое воспоминание содержит в себе (если использовать терминологию Идей I) определенный и по времени различный горизонт, а значит, и другой поток сознания. При этом задается фундаментальный вопрос, возможно ли свести воедино два воспоминания, отсылающих к различным временам, и затем также к сознанию, или напротив, они должны рассматриваться как бессвязные: «Не может ли это давать раздельные воспоминания? Не могут ли потоки сознания, полагаемые с помощью воспоминаний, быть бессвязными? И должны ли они вместе с их временны́ми фонами включаться в единство все же совсем не данного потока сознания?» (Hua XIII, 185).

Это единство сознания здесь поставлено на карту. Риск раздробленности единого сознания во многих потоках отодвигается в сторону, так как Гуссерль приходит к выводу, что оба воспоминания могут принадлежать сознанию настоящего, которое охватывает их и связывает друг с другом:

«Любые два воспоминания, которые принадлежат единству одного связывающего их сознания настоящего, смыкаются в нем в единство воспоминания, т. е. одно сознание времени, пусть не наполненное интуитивно, в котором вспомненное одного воспоминания и вспомненное другого воспоминания объединяются в одно вспомненное, принадлежат одному времени, то есть с необходимостью могут быть даны созерцанию как одновременные или последовательные в смысле этого единого сознания» (Hua XIII, 185).

В этой точке можно заметить, как делается решающий шаг – почти с точностью до движения – к чистому Я. Оба раздельных воспоминания с их соответствующими фонами можно привести к единству, так как они принадлежат одному и тому же времени, соответственно, одному и тому же сознанию времени. Это единство сознания может охватывать оба воспоминания и может наглядно представлять существующие между ними временны́е отношения как одновременность или последовательность. Важно подчеркнуть, что не всегда доступно ясное созерцание временны́х порядков, характеризующих cogitationes:

«Может быть, что временно́й порядок неопределенно осознается, что он в смысле этого сознания времени остается открытым, что раньше, а что позже, или они [элементы] одновременны. Но тогда это – неопределенность, которая таит в себе определимость в смысле одного из трех возможных случаев [раньше, позже или одновременно], которая вообще позволяет воспоминанию сохраниться как значимое» (Hua XIII, 186).

Кроме того, – даже если мы не замечаем временно́й порядок между cogitations, – есть сущностные основания для того, чтобы была возможность в будущем (при вхождении нового воспоминания) заполнить этот пробел и затем распоряжаться этим рядом воспоминаний.

В результате анализа первой части § 37 мы можем понять принцип единого потока сознания. Необходимо отметить, что этот принцип потому имеет решающее значение, что не только описывает фундаментальное качество потока сознания, но и служит критерием (и в этом смысле обозначается как принцип) для определения, что в собственном смысле принадлежит единственному Я. Принцип определяет, «принадлежат ли другие cogitationes единству феноменологического Я, и таким образом показывает, и это следует признать, что другие cogitationes, которые как всегда даны в феноменологическом опыте, должны принадлежать одному потоку сознания, и это с другой стороны обосновывает, что должен существовать один поток, который содержит их в себе» (Hua XIII, 186). Поэтому неслучайно, что этот принцип начинается со слов «иметь значимость», у которых есть как описывающая, так и нормативная функции. Принцип гласит:

«Еще более общую значимость [имеет принцип, утверждающий], что два момента опыта, которые вообще смыкаются в единство охватывающего их синтезирующего сознания, смыкаются в нем в единство опыта, и что единству опыта вновь принадлежит временно́е единство данного в опыте» (Hua XIII, 186).

Этот принцип характеризуется двумя сущностными моментами, с которыми мы уже выше соприкоснулись. Строение предложения с двумя «что» выдает этот двойной смысл: сознание единства, которое охватывает каждый из отдельных моментов опыта, и единство времени того единого, что дано в опыте. Указанное «единство времени, данного в опыте» относится к возможности оценить оба момента опыта как последовательные или одновременные. В конечном счете, – и это моя интерпретация, – эта мотивированная возможность созерцания временны́х соотношений между cogitationes в смысле предшествования, одновременности и ретроактивности (Nachträglichkeit) представляет сущностный момент принципа, который определяет, принадлежат ли другие cogitationes единству феноменологического Я.

Вместе с этим я хотел бы уже теперь заранее оговориться, что этот принцип в феноменологической области может быть оправданным исключительно при условии, что предполагается животелесный субъект, функционирующий как нулевая точка ориентации (см. С. 34). Если бы можно было ограничиться констатацией временно́го порядка, без того чтобы одновременно заново проживать опыт, то такой анализ был бы чисто формальным и его никоим образом нельзя было бы называть феноменологическим[14].

В заключение я хотел бы сделать замечание по поводу сознания единства, которое охватывает оба момента опыта и объединяет их в единство. Было показано, что расширение феноменологического созерцания разворачивается как в направлении моего собственного прошедшего сознания, так и в направлении чужого сознания. Однако следует подчеркнуть, что это расширение поля сознания, вследствие которого мы выходим за пределы актуального сознания, отнюдь не ставит под вопрос преимущество настоящего – то самое преимущество, которое составляет существенный признак так называемой метафизики присутствия, – но по круговой траектории исходит из того же самого сознания настоящего. Сознание всегда возводится к актуальному сознанию. Взять хотя бы процитированный выше фрагмент из текста, в котором вводится понятие чистого Я: «Любые два воспоминания, которые принадлежат единству одного связывающего их сознания настоящего, смыкаются в нем в единство воспоминания […]»[15] (Hua XIII, 185).

К пункту 3. После того как Я было показано как единство потока сознания, напрашивается вопрос, может ли феноменологическая редукция подвести к идее многих феноменологических Я (Hua XIII, 187). Здесь необходимо опереться на опыт вчувствования, с помощью которого дается чужое восприятие. Так как вчувствование по Гуссерлю должно рассматриваться как реактуализация, оно должно – как и всякий другой вид реактуализации – быть подвергнуто процедуре двойной редукции. В случае вчувствования, однако, cogitatum имеет уникальный характер постольку, поскольку это другой Я-субъект: «Феноменологическое вчувствование – это феноменологический опыт феноменологического Я, который в нем, и при том на принципиальных основаниях, познает другое такое же, как он сам Я» (Hua XIII, 190).

Здесь впервые у Гуссерля рассматривается проблема интерсубъективности, после того как он определил Я как трансцендентальную данность. По этому поводу Гуссерль выдвигает закон, который определяет отношения между Я-субъектами. Этот закон отчетливо выражает непроницаемость соответствующих потоков сознания:

«Но теперь действует закон, что данное, которое принципиально наполнено вчувствованием, и сам относящийся сюда опыт вчувствования не могут принадлежать одному и тому же потоку сознания, а значит, одному и тому же феноменологическому Я. От потока, в отношении которого исполняется вчувствование, никакой канал не ведет в тот же самый поток, которому принадлежит само вчувствование» (Hua XIII, 189).

Каждое данное имеет определенную временну́ю окрестность, которая отнюдь не может быть тождественной с другим сознанием. Всякое сознание времени замкнуто в самом себе[16].

После того как был зафиксирован такой абсолютный раскол между потоками сознания, встает проблема их взаимной коммуникации. Гуссерль пытается преодолеть эту сложность, ссылаясь на объективное время. И акт, совершающий вчувствование, и акт, наполняемый вчувствованием, принадлежат одному и тому же тождественному Теперь: «Это отождествление передается через отношение к объективному времени живого тела и мира вещей» (Hua XIII, 190).

Чтобы подкрепить эту стратегию, Гуссерль проводит различие внутри измерения настоящего, согласно которому демонстрируется не только самосозерцаемое, но и реактуализуемое Теперь: Я могу представить себе предмет внешнего восприятия (к примеру, гостиницу), который, хотя и не попадает в поле моего актуального восприятия, но полагается мной как настоящий[17]. Это различение могло бы иметь важное следствие прежде всего в том, что касается дискуссий о метафизике присутствия, так как сознание настоящего отделяется от актуального созерцания (см. С. 269).

Прежде чем я подойду к пониманию другого Я как центра исхождения актов, я хотел бы отметить, что выше представленная теория интерсубъективности имеет недостатки по двум различным основаниям.

Во-первых, согласно этому подходу, опыт Чужого возводится к вторичной, соответственно, производной форме конституирования, которая предполагает, объективное время. Она парадоксальным образом указывает на то объективное время, которое собственно может конституироваться только посредством вхождения Другого (см. С. 130).

Второй недостаток подчеркивается самим Гуссерлем в тексте 1924 года: в то время как я в случае с гостиницей могу войти туда каким-либо образом и могу привести к данности вещь как таковую, в случае вчувствования мне в такой возможности a priori отказано. Поэтому Гуссерль проводит различие между непосредственным опытом, который схватывает самоданное, и опосредованным опытом, в котором предметное полагается в подлинном созерцании только с помощью Другого (Hua XIII, 223). Представленный в Лекциях 1910/11 тезис, соответственно, неправильно истолковывал «абсолютно новую трансценденцию» (Hua XIV, 8), которая характеризует опыт вчувствования. Восприятия Чужого как таковые a priori недоступны:

«Второе сознание, второй поток, никогда не может иметь воспоминания о чем-то, что принадлежит первому потоку, и это касается всякого “непосредственного” сознания, постигающего “саму вещь”» (Hua XIII, 221).

«Я могу при различных обстоятельствах приводить к актуальному восприятию внешнее тело “как оно есть в действительности”, а значит и это живое тело. Но я не могу по принципиальным основаниям действительно увидеть “изнутри” ни одно из реактуализуемых явлений животелесного субъекта, его моменты чувствительности, подвижности, его психические качества. Но все же это реактуализации, а значит, возможные восприятия. Возможные восприятия, которые, однако, для меня в актуальном потоке переживаний, к которому принадлежат мои реактуализации, принципиально невозможны» (Hua XIII, 317).

Это актуальное, живое явление Другого остается для меня a priori недоступно (см. главу IV. 2).

3. Я как центр исхождения актов и как исходная точка внимания

В Идеях I Я преимущественно интерпретируется как центр внимания и как центр исхождения актов. В потоке сознания обнаруживается сущностная корреляция между ноэзисом и ноэмой, между cogitatio и cogitatum. Эта корреляция – комплексный феномен: в самом cogito доминирует имманентный ему “взгляд на” объект, который исходит из “Я”, и этот объект не может отсутствовать (Hua III/1, 81).

Отношение между Я и переживаниями, по мнению Гуссерля, имеет большое значение в рамках трансцендентальной феноменологии. Оно даже занимает первое место в рамках трансцендентального опыта[18].

С целью определить это отношение обратимся к категории акта. Любое cogito в указанном смысле является актом Я, исходящим из Я. Здесь решающим будет прояснить выражение «в указанном смысле». Это выражение отсылает к актуальности: актуальность, то есть обращенность к чему-либо, в § 35 обозначается как cogito в соответствии с точным смыслом выражения (Hua III/1, 79). Чтобы отношение между Я и переживаниями стало правомочным, требуется, следовательно, точно определить различие между интенциональным и актуально схватываемым объектом.

Все предметы – интенциональные объекты созерцания, или, иначе говоря, корреляты ноэзиса. За этим горизонтом предметов все же есть нечто, например, чувство, которому я уделяю внимание. Быть обращенным – это функция чистого Я:

«Нужно обратить внимание на то, что интенциональный объект сознания, – если брать его как полный коррелят последнего, – отнюдь не то же самое, что схватываемый объект. […] Но тут, в этом внимании или схватывании, дело не в модусе cogito вообще, не в модусе актуальности, но, если приглядеться, то в особенном модусе акта, в таком, какой может быть принят любым осознанием или же любым актом, если те еще не приняли его прежде. Если акт примет такой модус, то интенциональный объект этого акта будет не просто сознаваться, находясь во взоре духовной направленности-на, но это схваченный, замеченный объект» (Hua III/1, 75–76; рус. 113).

В этом контексте обращение и схватывание значат одно и то же. Быть обращенным к определенному объекту – это нужно ясно отделить от всякого рода интенциональных актов, как, например, воспринятия и фантазирования. Внимание функционирует в рамках интенциональности, но его не следует смешивать с интенциональным актом: «во всяком акте царит один из модусов внимательности»[19] (Hua III/1, 77; рус. 115). Господство внимания является не чем иным, как выражением для осуществления интенционального переживания (Hua XXIII, 340). Cogitationes, соответственно, на базе функции внимания сводятся к Я, которое является их исходной точкой.

В известной рукописи 1912 года Направления внимания Я характерным образом толкуется как центр исхождения актов. В связи с этим демонстрируется, что внимание может быть направленным к различным предметностям: Я могу направляться к интенциональному предмету (как, например, дом) или рефлексивно к характеру бытия этого предмета (в смысле действительного или недействительного бытия и т. д.) или к фоновым восприятиям. По этому поводу Гуссерль добавляет:

«При этой перемене самонаправляющегося внимания, оно может осуществляться в рамках явления вещи, сохраняющего единство, несмотря на все эти различия, или в переходе к различным и в целом произвольным переходам самонаправленности вообще. Это так, как если бы самонаправленность была исходящим лучом, и как если бы все эти лучи были бы связаны в качестве исходящих из центрального “Я” эманаций. Я направляюсь во внимании туда и сюда. Я “осуществляю” при этом восприятия, воспоминания и т. д., которые идут к тому и этому»[20] (Hua XXXVIII, 402).

В § 25 Идей II это понимание Я как центра исхождения актов развивается дальше. Здесь Я, тождественный субъект функции во всех актах того же самого потока сознания, представляется «центром исхождения актов, соответственно, центром просвечивания всей жизни сознания» (Hua IV, 105). Все многообразные, различные акты, как, например, суждение, опечаленность, надежда, находят в Я «необходимый terminus a quo», из «которого они исходят» (Hua IV, 105). Одновременно в этой области феноменов можно констатировать другое направление исхождения актов: «Часто, хотя не всегда, мы находим здесь собственно двойные исхождения, забегающий вперед и обратно возвращающийся луч: от центра через акты к объектам и, с другой стороны, обратно возвращающиеся лучи от объектов к центру с многократно переменчивыми феноменологическими характеристиками» (Hua IV, 105). Отсюда явным становится соотношение между ноэзисом и ноэмой, которое следует рассматривать как взаимосвязь (Wechselbezug)[21].

§ 25 значим не только из-за углубления отношений между ноэзисом и ноэмой, но также и потому, что Я здесь определенно связывается с живым телом. Понимание Я как точки исхождения актов cogitationes рассматривается по аналогии с функцией центрирования живого тела: «Структура актов, которые исходят из Я, соответственно, Я само – это форма, аналогичная централизации всех чувственных феноменов по отношению к живому телу» (Hua IV, 105).

В этой связи Марбах и Керн справедливо выдвигают тезис: во многих аспектах между функцией Я и живым телом скорее стоит говорить о тождественности, чем об аналогии. Я функционирует как нулевая точка ориентации для чувственных феноменов. В этом ключе я цитирую текст из тома Гуссерлианы Вещь и пространство (1907), в котором как раз в этом духе указывается: «К смыслу нашего восприятия вещи принадлежит пространственное положение объекта относительно пространственного центра Я, которое является точкой отнесенности всего пространственного ориентирования, всех возможных представлений (т. е. схвачено во всех представлениях)» (Hua XVI, 129). Хотя можно согласиться с интерпретацией, что тело и Я во многих отношениях тождественны, это, однако, не значит, что я принимаю тезис о двойственности значений Я. В следующем разделе я намерен по поводу этого представить альтернативную интерпретацию.

То, что функция центрирования приписывается Я, – также характерный тезис для поздних текстов Гуссерля. Понятие Я-полюса (как систематически указывает Гуссерль после Идей I) направлено исключительно на то, чтобы подчеркнуть центростремительное движение Я, благодаря которому все актуальное и потенциальное центрировано в Я (Hua XIV, 28). Иногда даже утверждается тождество между понятием Я и функцией центрирования. В рукописи 1931 года утверждается, что Я – субъект сознания: «“Субъект” к тому же – это всего лишь еще одно слово для центрирования» жизни Я (C 3, Mat. VIII, 57). Тождественное Я пусто по содержанию и «рассмотренное само по себе должно быть только специфически собственным и всеобщим, вообще центром функционирования и здесь, в этом потоке, должно быть вообще его центром функционирования» (Hua XIV, 29–30).

В этой связи целесообразно вернуться к отношению между Я и его cogitationes, чтобы четче определить важное свойство трансцендентального субъекта: Я никак нельзя отделить от его cogitationes. Нельзя представить, будто оно существует рядом с cogitationes или независимо от них:

«При таких специфических сплетенностях со “своими” переживаниями переживающее Я – тем не менее, вовсе не то, что могло бы быть взято для себя и обращено в особый объект изысканий. Если отвлечься от его “способов сопряжения” или “способов отношения”, то оно совершенно пусто – в нем нет никаких сущностных компонентов, нет никакого содержания, какое можно было бы эксплицировать, в себе и для себя оно не подлежит никакому описанию – чистое Я, и ничто более» (Hua III/1, 179; рус. 251).

Его функция как центра исхождения актов с сущностной необходимостью и целиком выражается в различных переживаниях, которые могут быть пассивными или активными, как, например, «я претерпеваю», «я ощущаю это» или «я думаю», «я рад этому» (Hua III/1, 179)[22]. Я «“в” своем составе (а также в своем реактивном составе, как то в пассивных реализациях) и “в” своих направленных актах, направляясь на чуждое для Я, является аффицированным» (Hua XIV, 30).

В этом разделе мы подошли к следующему выводу: Я понимается здесь как исходная точка внимания и как центр исхождения актов, как то, что не совпадает с cogitationes, но тем не менее может проявляться исключительно в этих cogitationes.

4. Живая телесность реактуализуемого субъекта и разрешение двойственности понятия Я

Для данного исследования весьма важны тексты № 10, 11 и 12 из XIII тома Гуссерлианы, поскольку они дают возможность рассмотреть в новом свете, соответственно, по-новому артикулировать отношение между двумя пониманиями Я (Я как тождества, проявляющегося в реактуализующих актах, и Я как центра исхождения актов). В этом контексте я буду особенно опираться на текст № 10, в котором объектом исследования оказываются запутанные отношения между модификацией фантазии, вчувствованием и актуальным первичным Я.

Следует напомнить, что интерпретация, говорящая о двойственности значений Я, в этом тексте № 10 находит фундаментальное подтверждение: Марбах ссылается на этот текст, чтобы выдвинуть тезис: живая телесность для понятия Я, связанного с реактуализацией, не играет никакой конститутивной роли (Marbach, 1974, 110). Из-за телесности или отсутствия тела у Я-субъекта реактуализации это понятие Я противопоставляется телесному Я как центру внимания и исхождения актов:

«Оба эти понимания Я у Гуссерля четко не разведены, так что его понятие следует охарактеризовать как двойственное. С одной стороны, оно обозначает принцип единства сознания, чистое субъективное единство актуальных и реактуализуемых актов, которые не выполнимы посредством живого тела, с другой стороны, оно обозначает центр схождения или исхождения актов интенциональных переживаний, а именно телесно определенного субъекта актуального потока сознания, функционирующее живое тело» (Marbach, 1974, 299).

В этом толковании неубедительным мне кажется то, что Марбах, с одной стороны, цитирует ряд текстов, которые касаются живой телесности реактуализуемого Я (Marbach, 1974, 109); с другой стороны, решающим он считает фрагмент текста (Hua XIII, 97), где говорится о возможности субъекта без живого тела или с неопределенной живой телесностью, без того чтобы сразу же глубоко проанализировать смысл этой возможности. Тем самым двойственность значений искусственно сохраняется и порождает образ Я реактуализации без телесности. Есть веские основания усомниться в том, что эта интерпретация гуссерлевского понятия Я фактически оправдана: это же самое Я как «чистое единство актуальных и реактуализуемых актов» с сущностной необходимостью указывает на Я как центр исхождения актов. Реактуализуемые акты – всегда акты животелесного субъекта.

Анализ текста № 10 может прояснить этот решающий аспект трансцендентальной феноменологии. Эта исследовательская рукопись начинается с разбора проблематики интерсубъективности. При этом следующий ключевой вопрос: как возникает идея полагать другое Я, которым я не являюсь? Эта идея возникает по аналогии между моим живым телом и чужим физическим телом. Аналогия не ограничивается только внешностью, но включает также поведение: это физическое тело там ведет себя так же как мое живое тело. Благодаря подобию я могу представляться себе помещенным в это физическое тело и рассматривающим оттуда мир[23]. Гуссерль пытается углубить модификацию фантазии, чтобы прояснить разделение моего Я и Другого. В связи с этим тематизируется отношение между фантазируемым и действительным Я. В любом случае важно подчеркнуть, что такая попытка, удостоверить разделение Я и Другого при помощи модификации фантазии, с самого начала обречена на неудачу, так как чужой опыт, данный с помощью вчувствования, следует рассматривать как «ре-актуализацию переживаний, которым я придаю не только возможность, но и действительность» (Hua XIII, 297).

Давайте вернемся к отношению между действительным и фантазируемым Я. Гуссерль рассматривает эту ситуацию, как в отношении настоящего, так и в отношении прошлого. Относительно настоящего утверждается, что я могу себе представить, соответственно, сфантазировать, будто я повсюду, хотя в действительности актуально я только здесь:

«На глубине тысячи метров под водой я с моим живым телом все-таки не смогу существовать, также и на солнце и т. д. Но, тем не менее, к смыслу феноменального мира относится, что всякая точка мира могла бы стать моим Здесь, что во всяком Здесь должны быть заключены аспекты, определенные и упорядоченные, как возможности восприятия» (Hua XIII, 294).

Здесь следует отличать идеально помысленную возможность, согласно которой я могу занимать в пространстве любое положение, от моей действительно ограниченной возможности: мое живое тело не может быть одновременно повсюду.

В контексте исследования отношений между фантазирующим и фантазируемым Я вводится понятие чистого Я и возможность коррелята Я в неопределенной живой телесности или даже без живого тела:

«Это функционирующее Я в качестве коррелята чистых данностей фантазии – тождественно ли оно данному фантазирующему Я? Разумеется, не эмпирическому субъекту (человеку), наделенному вот таким живым телом и вот такой группой определенных личностных качеств, но чистому Я? Чистая фантазия (модификация нейтральности) превращается в полагание, так не получается ли и у нас тут также, что “наше” Я (правда в неопределенной телесности или даже вообще без нее, или с неопределенной личностью, или в качестве подлинного, чистого Я) помещает себя сюда с функцией коррелята? […] В конце концов, не всегда ли тут полагается коррелят Я в качестве чистого Я, и в качестве того же самого Я, актуального чистого Я?» (Hua XIII, 296).

Если мы рассмотрим отношение между фантазирующим и фантазируемым Я, то сперва мы должны обратить внимание на то, что в выше процитированном фрагменте текста вновь возникает тот же самый ход мысли об удвоении Я, который мы встречали в Лекциях 1910/11 годов. Здесь следовало бы вспомнить о том, что удвоение Я указывает на тождество между двумя Я. В этом ключе в тексте № 11 Гуссерль утверждает, что реактуализация в воспоминании содержит двойное Я: Я настоящего, носителя текущего Теперь, и Я прошлого, носителя прошедшего Теперь:

«Оба накладываются, имеют единство тождества. Это то же самое Я, но вместе актуальное теперешнее и реактуализуемое прошедшее: это Я длится, оно есть теперь, оно было и будет. Но в этом Я настолько удивительно то, что оно не только было, но даже в точке Теперь может помещать себя в “было” и в этом удвоении может осознавать свое тождество» (Hua XIII, 318).

На данный момент достаточно лишь упомянуть вопрос о тождестве. Я к этому вернусь после того, как рассмотрю проблему живой телесности чистого Я. Теперь речь идет о том, чтобы уточнить: тезис о «Я без тела» невозможно подтвердить текстуально.

Даже если речь идет о «Я без тела», это выражение относится исключительно к моему эмпирическому Я, которое характеризуется моими определенными личностными качествами (например, Приложение XV, Hua XIII, 304). Есть много текстов, которые недвусмысленно показывают, что как реактуализующее, так и реактуализуемое Я определяется через живую телесность, хотя в случае коррелята Я невозможно описать живое тело феноменологически адекватно.

Факт, что функционирующее Я – телесный субъект, не подлежит сомнению. По этому поводу Гуссерль пишет: «Для начала, я – действительное Я, с действительным живым телом в действительном мире, так же как и все, конституированное в непосредственно дающих переживаниях» (Hua XII, 302).

Самым трудным пунктом является вопрос, следует ли рассматривать также коррелят Я как животелесный. Здесь я прежде всего сошлюсь на пример фантазии, приведенной Гуссерлем, о борьбе немецкого корабля с англичанами. Фантазируемые события, по мнению Гуссерля, указывают на исходный пункт ориентации. Фантазируемый коррелят Я интерпретируется как находящийся Здесь, «откуда ему предстают все вещи фантазируемого мира в определенной ориентации, соответственно, в определенной видимости» (Hua XIII, 314). Реактуализуемое Я функционирует в этом контексте как центр исхождения актов и исходная точка внимания.

Однако следует добавить, что здесь нет необходимости, чтобы Я с его личностными качествами, с его возрастом и с его одеянием и т. д. явственно представало:

«Отнюдь нет необходимости, чтобы я себя туда помещал, чтобы там у меня было мое действительное живое тело и мое Я. Но разве дело не обстоит так, что в фантазии я полон напряженного ожидания, взволнован, потрясен полными насилия событиями морского сражения и т. д., а аспект фантазии не требует своего субъекта и Я с живым телом Я, данного из своего Здесь, наблюдающего, эксплицирующего, созерцающего то одно, то другое, познающего это, оценивающего и т. д.?» (Hua XIII, 300; см. Hua XIII, 301, 314).

Из этого следует, что фантазируемое Я распоряжается живым телом, через которое оно проживает различные события опыта в фантазируемом мире. Чтобы прояснить то, каким образом Я перемещается в фантазируемом мире, я отошлю к следующему пассажу, в котором тезис о двойной живой телесности как реактуализующего, так и реактуализуемого Я снова отчетливо выражен:

«Я тут как воображающее Я, теперь и здесь, проживая с этим живым телом в фактическом мире, я, эмпирическая личность: я (вот это Я) воображаю. […] Проживая в фикции, я могу вообразить внутри мира фантазии это же самое эмпирическое Я с его живым телом и т. д., но мне это не нужно. Я могу вообразить вещи без того, чтобы вообразить там себя (эмпирическое Я) в качестве наблюдателя, или вообще без того, чтобы вообразить себя как элемент воображаемого мира, в нем живущего, действующего и т. д. С другой стороны, у меня в фантазии есть соответствующие явления вещей, вещи квази-воспринимаются в определенных ориентациях и ни в каких других, при помощи определенных квази-ощущений (чувственных фантазмов) и квази-пониманий. И квази осуществляются экспликации, на основе которых я выношу квази-суждение в фантазии. В дальнейшем, чтобы быть в этом мире в качестве практического волящего Я, я должен быть уже чем-то большим, чем-нибудь вроде наделенного живым телом Я, причем живое тело принадлежало бы миру фантазии. Я должен был бы управлять чувственными полями, быть в состоянии группировать явления» (Hua XIII, 290).

Феноменология Гуссерля позволяет сделать более явственным измерение, которое до сих пор оставалось абсолютно неизвестным: живая телесность фантазируемого субъекта. Открытие этого до сих пор неизвестного измерения становится возможным благодаря методу двойной редукции. Фантазируемое Я наделено квази-восприятиями, которые определяются кинестезой. Кинестеза касается не только движений глаз[24], но и всего поля ощущений: «Разве не присутствую я также тактильно и со всеми чувствами? Ландшафт фантазии включает сильно пахнущие цветы, а между скалами бьют холодные источники, пышный мох зовет отдохнуть и т. д.» (Hua XIII, 293).

Если я живу в фантазии, я направлен «на фантазируемый объект, и этот объект конституируется в фантазируемом явлении, с фантазируемыми кинестетическими протеканиями ощущений, чувственными полями и т. д. […] Значит, к этому относится также и субъект чувственных полей, субъект ориентации, для которого предмет квази перцептивно явлен с теми и этими проявлениями, этот субъект производит (квази) движение глазами, рассматривает предмет и т. д.» (Hua XIII, 302–303). Если задается вопрос о фантазируемом субъекте: «Значит, я совсем не присутствую как животелесно-духовное Я?», Гуссерль отвечает без сомнений: «Пожалуй, да» (Hua XIII, 293). Поэтому становится очевидным, что проблема здесь не в том, должен ли фантазируемый субъект – который с необходимостью принадлежит фантазируемому миру (Hua XIII, 304) – рассматриваться как животелесный, но как следует описать эту живую телесность коррелята Я феноменологически[25].

Гуссерль не может разрешить эту проблему. По поводу реактуализуемого Я, которое дано в сознании образа, он ограничивается тем, что повторяет, что коррелят Я не тождественен эмпирическому Я, а также утверждает, что живая телесность должна определяться при помощи актов внимания и при помощи расположенностей и т. д. Дальнейшее углубленное рассмотрение «Как» живой телесности реактуализуемого Я оказывается невозможным[26]. Не исключено, что более глубокое исследование реактуализуемой живой телесности в результате потому невозможно, что этот феномен как таковой отличается недоступностью: всякая фантазия образуется в многообразном, хрупком измерении неясной фантазии, которая, как мы увидим, во временно́м разрезе отмечена мерцанием [Intermittieren]. По сущностным основаниям нельзя ясно определить «нетронутое» измерение фантазии и в особенности живую телесность субъекта Я (см. С. 274).

Открытие живой телесности фантазируемого, а также припоминаемого субъекта показывает, насколько продуктивно введение методики двойной трансцендентально-феноменологической редукции. Отключение «веры в мир» позволяет удостоверить сущностно различные конститутивные функции, которые открывают доступ к своеобразным, уникальным мирам (миру фантазии, миру воспоминания и т. д.).

При этом следует подчеркнуть, что трансцендентально-феноменологическое эпохе́, по Гуссерлю, включает в себя два момента, которые собственно следует различать. Во-первых, эпохе́ означает редукцию к имманенции: всякое сущее конституируется в пределах изначального имманентно-субъективного поля. На протяжении всей работы я неоднократно буду подчеркивать проблематичность такого подхода к различным областям феноменов (как то пассивность, интерсубъективность и временность). Во-вторых, «вера в мир» исключается, и в соответствии с этим естественная установка в результате применения эпохе́ радикальным образом ставится под вопрос[27]. Вследствие этого открывается возможность преодолеть те самые апории, которые связаны с метафизически инспирированным понятием действительности. Если исходить из действительного объективного внешнего мира, неизбежным становится рассмотрение фантазии как функции представления, которое разыгрывается внутри души или психического поля. Если исходить из действительного мира, то невозможно освободиться от метафизических, онтологически нагруженных понятийных пар внутреннее/ внешнее. При помощи эпохе́ в контексте отключения «веры в мир» намечается путь, когда можно проанализировать многообразие интенциональных разомкнутостей (Erschlossenheiten) в совершенно различных измерениях.

При этом следует упомянуть еще один проблемный аспект феноменологии Гуссерля: соотношения различных форм интенциональностей описываются в свете обосновывающих условий: восприятие функционирует как основа для всех других конститутивных функций. Хотя этот подход без сомнения господствует в тексте Гуссерля, намечаются также тенденции, которые выходят за рамки такой парадигмы. В § 32 из XXIII тома Гуссерлианы выдвигается радикальный тезис, согласно которому реактуализация является последним модусом интуитивного представления, ровно как представление восприятия, и как пребывание в настоящем (Hua XXIII, 85). В этом аспекте заметна равноисходность чистой фантазии и внешнего восприятия (см. С. 274)[28].

Если живая телесность чистого Я констатируется как со стороны коррелята Я, так и со стороны реактуализующего субъекта, то мы больше не вправе выдвигать тезис о двойственности понятия Я в феноменологии Гуссерля, как это описывали Марбах и Керн.

По моему мнению, без сомнения с полным правом следует подчеркнуть оба разных аспекта Я (с одной стороны, как точки отнесенности всех ориентаций и восприятий, с другой стороны, как тождество актуально реактуализующего и реактуализуемого субъекта). Но я считаю ключевой задачей более точно рассмотреть их взаимные отношения: между двумя пониманиями Я не существует ни тождества вплоть до неразличимости, ни противопоставления.

Поэтому тезис о тождестве – который мы встретили у Захави в начале главы – должен быть исключен, так как aprioiri нет необходимости, чтобы телесный субъект имел бы способность к реактуализациям и определялся бы в этих актах как тождественный. Представим некоторых животных (например, пауков), которым такой реактуализующий акт трудно было бы приписать.

Однако нужно тут же добавить, что это понимание Я не противопоставляет животелесному субъекту никакой другой альтернативы – как утверждают Марбах и Керн, – но напротив оно предполагает его. В воспоминании животелесный субъект представлен как центр исхождения актов, который вновь проживает прошедший опыт; в модификации фантазии подразумевается Я, которое передвигается в мире фантазии посредством кинестез и внимания.

Несмотря на то, что между фантазией и воспоминанием существует сущностное различие, и первое здесь определяется как модификация нейтральности, тогда как второе полагает интенциональный cogitatum как действительно прошедшее, коррелят Я в этих реактуализациях функционирует, соответственно, «присутствует» одним и тем же способом (Hua XIII, 319). Я при этом служит животелесной точкой ориентации и исходной точкой внимания (Hua XIII, 301). Отсюда функция живого тела оказывается необходимой: оно находится в единстве целостного первичного опыта и неотделимо от этого опыта (Hua XIII, 334).

Соотношение между Я как тождеством реактуализующих актов и Я как точкой исхождения актов следует рассматривать как вложенность друг в друга: хотя между ними обнаруживается не-совпадение, они не могут быть отделены друг от друга. Они удерживаются друг за друга и друг друга подразумевают[29].

В дальнейшем я хотел бы показать, насколько тесно переплетаются между собой различные моменты живой телесности, сознания времени и понятия Я[30].

В свете выше представленного толкования, которое по-новому артикулирует отношения между двумя пониманиями Я, теперь мы обратимся к уже процитированному фрагменту из текста, которое касается удвоения Я: «в этом Я настолько удивительно то, что оно не только было, но даже в точке Теперь может помещать себя в “было” и в этом удвоении может осознавать свое тождество» (Hua XIII, 318).

Сознание существующего в потоке времени тождества Я, которое синтезирующе объединяет многообразные и разделенные во времени cogitationes, проходит собственно как удвоение Я, разыгрывающееся в воспоминании. В тексте 1934 года становится очевидным, что удвоение Я или наложение Я актуального и припоминаемого происходит в живом теле – в теле, которое признается точкой центрирования всех действий.

«Так в чем состоит пресловутое наложение Я, “Я-полюса”? Попробую теперь сказать: это не что иное, как животелесное центрирование всех “действий” в двойном смысле. В воспоминании я говорю о самоотождествлении или о тождественности Я-полюса, так же и в фантазии» (Hua XV, 642).

Со своей стороны живое тело может конституироваться как тождество только благодаря синтезу ретенции: «Однако не является ли ретенция (на примордиальном уровне) прежде всего непрерывной модификацией, в которой живое тело и телесное центрирование находятся в постоянном модифицировании и при этом накладываются друг на друга? При этом живое тело остается тем же самым, тождественной точкой отнесенности актов, нулем ориентации» (Hua XV, 643). Через ретенцию в жизни сознания остаются «следы» прошедшего опыта, который можно охарактеризовать как животелесный.

Синтезирующая функция сознания времени таит в себе, соответственно, многообразие потоков сознания, которые через воспоминания могут вновь быть приведены к данности. В отношении этого многообразия потоков сознания Гуссерль говорит не только об удвоении Я, но и о бесконечной множественности Я:

«Я не только есть и не только живу, но в моей жизни осознается и одновременно отражается второе Я и вторая цельная жизнь Я, а именно она реактуализуется в моих воспоминаниях в настоящем. И мало этого, не вторая жизнь, а бесконечность такой жизни, поскольку прошлое – континуум, и каждой точке прошлого, согласно воспоминанию, принадлежит другое реактуализуемое настоящее с реактуализуемым Я и жизнью Я»[31] (Hua XI, 310).

По моему мнению, в этом переплетении живой телесности, сознания времени и жизни Я нет двойственности значений, и именно поэтому гуссерлевский проект и его парадигматическая верность самим вещам так захватывают.

Через анализ пассивного синтеза выше описанное переплетение живой телесности, сознания времени и жизни сознания далее углубляется прежде всего в том, что касается значимой роли аффицирования. Если внимание, которое господствует в различного рода cogitationes, a priori предполагает аффицирование, как можно отделить Я, которое определяется через внимание, от живого тела? Может ли аффицирование проявляться без живой телесности?

Глава II. Трансформация понятия Я в свете пассивного синтеза

1. Напряжение и взаимосвязь между статической и генетической феноменологией

Феноменология Гуссерля не ограничивается статическим анализом корреляции ноэзиса и ноэмы, корреляции, которая исследуется в рамках трансцендентальной сферы (ставшей возможной средствами эпохе́). Где-то с 1915 по 1917 годы[32] открывается новая феноменологическая область исследования: генезис трансцендентального сознания. Такое открытие ведет к трансформации понятия Я, поскольку определение Я как Я-полюса в свете генетического способа рассмотрения слишком абстрактно.

Статическая феноменология анализирует единство многообразия переживаний, конституирующих интенциональную предметность. Ее исходная точка в (трансцендентально редуцированном) предписанном типе предметности, который по своей форме неизменен и тем самым как раз служит путеводной нитью для анализа интенциональных переживаний:

«Я исхожу вообще из предметностей, даже идеальных, таких как понятийно-оформленные размышления, предложения математики, и спрашиваю, как может выглядеть сознание о них, как возможно многообразное сознание о них, и как они соразмерно сознанию «конституируются» самоданными» (Hua XIV, 40).

Исходя из определенного типа предметности (например, объекта внешнего восприятия), рассмотрим многообразие субъективных явлений, в которых этот род объективности изначально приходит к данности.

Важно подчеркнуть, что такой феноменологический анализ носит эйдетический характер: он направлен на констатацию сущностных законов, касающихся корреляции между протеканием интенциональных переживаний и многообразными ноэматическими способами явленности[33].

Так как статическое конституирование принимает различные типы (уже сконституированных) предметностей как путеводную нить, то Гуссерль называет его «феноменологией путеводных нитей» (Hua XIV, 40). В этом смысле статический анализ в Картезианских медитациях сравнивается с описаниями из области геологии, палеонтологии, зоологии (naturhistorischen), «которые исследуют отдельные типы предметности и, самое большее, систематизируют их в определенном порядке» (Hua I, 110; рус. 101). Этот род конституирования, исследующий корреляцию между конституирующим сознанием и конституированной предметностью, может не учитывать феномен генезиса. Как статические можно обозначить феноменологические исследования, «которые вообще исключают генетические проблемы» (Hua XIV, 38). Следует подчеркнуть, что при статическом способе рассмотрения объективирующему акту отдается приоритет перед любым другим видом (актов): «Всякое интенциональное переживание либо является объективирующим актом, либо основано на таком акте…» (Hua XIX/1, 514). Например, интенции желания или ценности с необходимостью предполагают объективирующий акт в качестве их основы. В этом смысле в Лекциях по этике Гуссерль придерживается тезиса, согласно которому за объективирующим актом закрепляется (vorbehalten) конституирование как таковое: «Ценностные акты важны для конституирования ценностей, это мы видим; но как только мы начинаем рефлексировать над тем, как они могут функционировать в качестве конституирующих, мы сразу упираемся в непонятность. Конституировать могут все же объективирующие акты» (Hua XXVIII, 277). Исходя из этого, приоритет объективирующего акта в статической области следует рассматривать как неоспоримый.

Прежде чем привести развернутое толкование генетической феноменологии, нужно указать на многозначность термина «генезис».

1. Во-первых, нужно констатировать тесную связь между образом генезиса и иерархией конститутивного процесса, согласно которой фундируемое (например, интенция ценности) предполагает фундирующее (объективирующий акт). Но такое определение генезиса скатывается к статической феноменологии, то есть вписывается в упорядоченную систему уже готовых сконституированных предметностей[34].

2. Кроме того, генезис связан с интенциональным наполнением восприятия: предметность конституируется в протекании многообразия оттенений, из синтеза которых возникает единство объекта. В третьем томе Идей в этой связи демонстрируется различие феноменологического и онтологического подходов. Если онтология рассматривает предмет как строгое, застывшее тождество, то в феноменологической перспективе он толкуется как единство в потоке. Феноменологический анализ отслеживает процессы, «в которых такое единство и каждый компонент, сторона, реальное качество такого единства является коррелятом тождества. Это рассмотрение является кинестетическим или в некотором роде “генетическим”: “генезис”, который принадлежит “трансцендентальному” миру и совершенно отличается от естественного и естественнонаучного генезиса» (Hua V, 129). Этот род анализа также сохраняется в рамках статической феноменологии при том, что она не тематизирует историю и пред-данность всякий раз различных форм апперцепции: в качестве путеводной нити она принимает уже предначертанную форму предмета, чтобы выявить внутреннюю телеологию, ведущую к единству оттенений.

3. В отношении конституирования времени, речь также идет о генезисе. Тем не менее использование категории «генезис» в этом контексте проблематично: время как постоянная, неизменяемая форма не столько подчинено генезису, сколько скорее его следует рассматривать как основу всякого генезиса (Kern, 1988, 184). В главе 5 я подробно рассмотрю проблему времени как формы[35].

Теперь перейдем к «собственно» генетической феноменологии. Даже то, что кажется само собой разумеющимся и элементарнейшим актом – как, например, восприятие внешней вещи, – имеет за собой историю:

«Это дает достаточное основание утверждать, что в раннем детстве мы вообще должны были сначала научиться видению вещей, а также что такого рода видение должно было генетически предшествовать всем прочим модусам сознания вещей. Следовательно, в раннем детстве поле восприятия, формирующее предданность, еще не содержит ничего такого, что можно было бы эксплицировать как вещь при простом рассматривании» (Hua I, 112; рус. 104).

Эта же категория предмета, которая служит путеводной нитью для интенционального анализа, указывает на генезис, соответственно, на прото-учреждение[36].

Медитирующее Эго в состоянии «посредством проникновения в интенциональное содержание самих феноменов опыта […], интенциональные отсылки, которые ведут к некоторой истории, и, таким образом, выделить эти феномены как образования, следующие за другими, сущностно им предшествующими образованиями (даже если они не могут быть непосредственно отнесены к тому же самому конституированному предмету)» (Hua I, 113; рус. 104). В этом смысле генетическая феноменология спрашивает о связи обусловленного и обусловливающего, соответственно, о том, каким образом обусловленное возникает из обусловливающего (Hua XIV, 40), как сознание становится сознанием (Hua XIV, 41). Из этой перспективы ведутся попытки обнаружить «конститутивную» историю объективирования (Hua XI, 345), соответственно, разнообразных форм апперцепции, в которых всякий раз конституируются объекты (Hua XI, 186).

В генетической феноменологии примат объективирующего акта гораздо проблематичнее, чем в статической, не только потому, что становится ясно, что та же категория объекта, взятая в качестве путеводной нити, отсылает к прото-учреждению, но и потому, что генетический анализ позволяет выявить конституирующие моменты (как, например, интенциональность инстинкта или аффекта), которые, в конечном счете, выходят за пределы синхронной корреляции ноэзис-ноэма (к диахронии аффекта см. С. 77).

В этом контексте очень важно обратить внимание на различие между двумя формами генезиса: активной и пассивной. В случае активного генезиса Я совершает акты, свойственные разуму. Всякого рода свершения, порождаемые разумом, как, например, конституирование идеальных предметов (например, предикатов или теорий) или объектов культуры (например, произведений искусства) подпадают в сферу действия активного генезиса. На базе уже сконституированных предметностей – при помощи всякий раз различных синтезирующих актов – можно выйти за пределы актуального предметного горизонта и сконституировать новые формы объективности. В этой связи выше упомянутое понятие прото-учреждения приобретает свой изначальный смысл. Прото-учреждение открывает новую способность (Vermöglichkeit) Я, которая оседает (sedimentiert sich) в сознании[37].

Но всякое активное конституирование указывает на пассивно сконституированную пред-данность: «То, что встречается нам в жизни, так сказать, в готовом виде, как просто существующая вещь […], дано в первоначальном модусе оно само в синтезе пассивного опыта» (Hua I, 112; рус. 103). В работе Формальная и трансцендентальная логика Гуссерль продемонстрировал в этом смысле, что индивидуальные суждения в свернутом виде несут в себе до-предикативный опыт.

Не только в XI томе Гуссерлианы и в Картезианских медитациях, но и в исследовательских рукописях тридцатых годов (особенно в Рукописях-С) ассоциация определенно рассматривается как универсальный принцип пассивного генезиса для конституирования всех предметностей, пред-данных в активном образовании (Hua I, 113; рус. 105). Ассоциацию не следует рассматривать как объективную причинность, которую можно констатировать извне, ее нужно рассматривать как «форму и закономерность имманентного генезиса», которой «неизменно» по сущностным основаниям обладает сознание и которую следует мыслить в рамках трансцендентально редуцированного измерения (Hua XI, 117).

В своих Лекциях по трансцендентальной логике зимнего семестра 1920/21 в качестве первичной формы Гуссерль исследует ту ассоциацию, которая соединяет прошлое с настоящим по принципу подобия: объект, присутствующий в моем текущем поле восприятия, напоминает о прошлом предмете. Один феномен указывает на другой. В этой связи Гуссерль говорит о генезисе в особом смысле: генезис принимает здесь форму пробуждения: «Затем, сам феномен оказывается генезисом, одно звено оказывается пробуждающим, другое – пробужденным. Воспроизведение последнего, по-видимому, было вызвано пробуждением» (Hua XI, 121). Сознание объекта пребывающего в настоящем (картина Тициана) пробуждает опыт, лежащий в прошлом (мое путешествие во Флоренцию). Эта отсылка к прошлой предметности включает в себя весь горизонт пробужденного феномена.

Феноменология ассоциации – это, с одной стороны, продолжение анализа исходного конституирования времени на более высоком уровне. С другой стороны, она определяется как феноменология бессознательного. Ниже я сначала проясню тезис, который устанавливает тесную связь между проблемой времени и проблемой ассоциации. Затем я рассмотрю тему бессознательного – прежде всего в свете учения об аффектах.

Феноменологический анализ ассоциации делает особенно ясным то, что сознание отсылает не только к отдельному объекту, но и что оно одновременно указывает на многообразие объектов, переживаний и феноменов. Временны́е феномены, соответственно, подвергаются анализу как в отношении сознания, изначально конституирующего время, или в отношении весьма сложного «ансамбля» прото-впечатления, ретенции и протенции, так и в отношении синтеза, более высокого уровня (Hua XI, 126), синтеза одновременности и последовательности. В каждой фазе, включающей эти элементы, конституируется несколько объектов – как в рамках одного чувственного поля, так и в разных чувственных полях (поле слуха, зрения и т. д.), – которые в разных формах взаимодействуют друг с другом[38]. Множественные гилетические данные протекают в абсолютно тождественном темпе (Hua XI, 127). Но все же интенциональность направлена не только на сосуществование нескольких гилетических единств, но и на синтез последовательности: «Протекание Теперь во временны́х ориентациях одновременно указывает на дальнейшие универсальные синтезы в конституирующей жизни, посредством которых протекающие моменты настоящего осознаются как единство последовательности»[39] (Hua XI, 127). Упомянутая здесь ассоциация одновременности и последовательности – это «самый общий и исходный синтез, необходимо связывающий все отдельные предметы, которые осознают как изначально сущие в пассивности, каким бы ни было их содержание, синтез, посредством которого могут конституироваться предметы, однородные по содержанию» (Hua XI, 127).

Здесь следует подчеркнуть, что анализ времени принципиально отвлекается от содержания: это с самого начала абстрактное свершение, которое ориентируется на определение «необходимой формы времени всех отдельных предметов и множеств предметов» (Hua XI, 128). Поэтому для того, чтобы отдать должное сознанию времени в его полной конкретности, и чтобы проследить генезис предметности в ее полноте, необходимо провести анализ, который также учитывает аспект содержания, поскольку сознание времени – это всегда сознание временно́го предмета, определяемого содержанием (Hua XI, 128).

Принимая во внимание содержание, можно выделить разнообразные формы ассоциации, которые имеют место в рамках временно́го синтеза. По содержанию наиболее всеобщим является синтез гомогенности. Также этот тип синтеза, затрагивающий сформированное во времени предметное содержание, не только трансцендентален, но и «аподиктически необходим для генезиса субъективности (которую также можно помыслить только в генезисе)» (Hua XI, 125). Здесь следует оговориться, что существует внутреннее сродство между содержаниями, относящимися ко всякий раз различным областям чувств. Каждое поле чувства едино само по себе:

«Все визуальное связано визуальной гомогенностью, все тактильное – тактильной, акустическое – акустической и т. д. В самом широком смысле мы говорим о единых полях чувств. То и иное гетерогенно, вследствие этого объединено только через временность живого настоящего» (Hua XI, 138).

Из сказанного следует (и это нужно зафиксировать как руководящий принцип анализа пассивного синтеза), что с точки зрения формы временно́й синтез представляет собой самую изначальную форму ассоциации, тогда как с точки зрения содержания самым элементарным и лежащим в основе является синтез гомогенности. Следует отметить, что ассоциации, связанные как по форме, так и по содержанию, возникают вне контекста Я.

Ассоциация, в которой соединяются элементы содержания, исследуется как с точки зрения сосуществования, так и с точки зрения последовательности. В качестве исходного пункта для анализа ассоциации по содержанию выделяются имманентные гилетические данные, как, например, конкретные данные цвета в визуальном поле, которые осознаются как сосуществующие. Сходные друг с другом по содержанию и сосуществующие данные обладают соразмерным сознанию единством, единством сродства (Hua XI, 129). Выделенные имманентные данные группируются по их сходству (там же). Сродство между данными может быть сильнее или слабее, в зависимости от ситуации. Что касается соединения по гомогенности, то одновременность – это случай самого полного сродства.

Отношение гомогенности, которое объединяет друг с другом родственные по содержанию данные, становится еще отчетливее – что заметнее в кинетическом контексте, соответственно, в случае последовательности – при переходе от сродственного к сродственному в сравнении. Новое здесь оказывается повторением. В следующем пассаже обсуждается фундаментальный аспект генетической феноменологии. Конституирование предметности становится историческим конституированием, в котором новое непосредственно и конкретно сравнивается с прошлым:

«Новое подобие в таком переходе проявляется как “повторение” того же самого. Это не просто сходное, но оно определенным образом все-таки выступает в сходном как то же самое. В сравнении происходит своего рода наползание одного сознания на другое, средствами перехода одно сознание, несмотря на модификацию, которую оно претерпевает, сохраняется как сознание того же самого первого предмета, и накладывается на второе сознание, сознание второго предмета, в случае совпадения приходит к конгруэнтности» (Hua XI, 130).

При переходе от сродственного к сродственному происходит наползание первого сознания на второе сознание: с одной стороны, в этом процессе сохраняется сознание тождества, «что» содержания как то же самое содержание, полностью конгруэнтное, тогда как с другой стороны, проявляется сознание двойственности, причем обособленности, характеризующие это совместное нечто, находятся в состоянии противоборства. Противоборство между обособленностями принимает форму взаимного вытеснения: «Вытеснение значит, что одно скрывает другое, что скрываемое тяготеет к раскрытию, прорываясь, затем скрывает ранее раскрытое и т. д. Так, если мы накладываем друг на друга красный квадрат и голубой» (Hua XI, 130).

В XI томе Гуссерлианы различены разные виды пассивного синтеза:

1. Наложение без противоборства или конгруэнтность, в случае которого обнаруживается содержательное слияние, лишенное двойственности или обособления (Hua XI, 131). Что касается синтеза последовательности, то внутреннее и непрерывное слияние выделенных единств обозначается как сращение. Всякая выделенная данность в самой себе имеет внутреннее синтезирующее строение, а именно в самой себе она есть непрерывность последовательности» (Hua XI, 140).

2. Наложение на расстоянии (par distance), соединяющее две имманентные данности по их подобию (например, и то, и это треугольник, хоть они и разных цветов). Здесь также есть «нечто от слияния, но не чистое слияние и образование единства, а единство как предпосылка, как почва сокрытия, и вместе с тем вытеснения и прорыва» (Hua XI, 131). Важно отметить, что в наложении на расстоянии начало внутренней обособленности и тем самым предпосылка для экспликации внутренних признаков заключается в активности (Hua XI, 133). Относительно этого феномена гуссерлевский тезис особенно ясен, пассивный синтез подготавливает активный.

3. В феномене возрастания демонстрируется внутреннее наложение двух соответствующих данных. Меньшее не просто повторяется в возросшем: это то же самое, и все же больше (Hua XI, 136). Как пример, приводится ряд треугольников, которые упорядочены по принципу постоянного возрастания.

4. Анализ пассивного синтеза исходил из феномена выделенных элементов. Углубленный разбор выделяющегося подчеркивает важный аспект: феномен контраста.

Выделяющееся определяется тем, что контрастирует со своим фоном:

«Всякое выделяющееся для себя в неком поле выделяется по сравнению с чем-то в том же поле […]. Для отношения единства между выделяющейся данностью и тем, относительно чего она выделяется, у нас есть еще одно особенно полезное выражение: Контраст […]. К гомогенной групповой множественности относятся и конкретное слияние, и контраст: члены множества – это каждый сам по себе контраст, но не в противопоставлении друг другу; друг с другом они особенно едины через бесконтрастное слияние, например, красные пятна на белом фоне» (Hua XI, 138).

Из сказанного следует, что между выделением, сращением и контрастом существует внутренняя связь. Только с помощью контрастирования с фоном можно что-либо выделить. Выделенная данность определяется тем, что она конституируется от фазы к фазе или “благодаря” непрерывной длительности и “внутри” нее (Hua XI, 140).

Если обратить внимание на то, что представленные выше разнородные ассоциации возникают одновременно в разных полях чувств, становится ясно, что здесь есть измерение, которое принципиально выходит за рамки очевидности интенционального: ассоциация ускользает не только от активности, но и во многих отношениях от взгляда Я. Многообразность синтеза в их живом функционировании и в полном масштабе не могут проявиться, но они составляют неизбежную основу для каждого рода явления. Если сравнить выше представленные феномены ассоциации со схемой «схватывание/содержание схватывания», где нечто недифференцированное гилетическое получает свой образ через активное схватывание со стороны Я, то явным становится то, как далеко простирается генетическая феноменология и насколько она радикальна.

В заключение я хотел бы вернуться к сложной взаимосвязи между статической и генетической феноменологией, которая, на мой взгляд, привела к заблуждениям в гуссерлеведении. В работе Генезис и структура Деррида отстаивает тезис, согласно которому генетический способ рассмотрения углубляет статический, при этом, не ставя его под вопрос:

«Однако переход этот – опять-таки всего лишь обычное развитие, не подразумевающее никакого, так сказать, “преодоления”, еще меньше выбора и тем более раскаяния. Это углубление работы, при котором открытое ранее не затрагивается, своего рода раскопки, в ходе которых выявление генетических оснований и исходной продуктивности не только не расшатывает и не уничтожает ни одной из уже выявленных поверхностных структур, но и вдобавок снова извлекает на свет эйдетические формы, эти, по выражению Гуссерля, “структурные априори” самого генезиса» (Derrida, 1967, 231; рус. 199[40]).

По мнению Дерриды, для Гуссерля та же проблема альтернативы между генезисом и структурой была бы бессмысленной, так как некоторые положения дел – как, например, гиле или телос – требуют генетического способа рассмотрения, тогда как другие феномены требуют статического подхода[41].

Если Деррида подчеркивает несоизмеримость генетической и статической феноменологии, то Стейнбок, напротив, убежден в том, что генетический метод ставит под вопрос результаты статического анализа. В такой перспективе это выглядит как преодоление статической феноменологии средствами генетической. Статическая структура снимается при помощи генетического способа рассмотрения:

«Например, разве при генетическом анализе различие гиле/ морфе, свойственное статической модели конституирования, не ставится всерьез под сомнение, что подразумевает приоритет более тонких описаний конституирования: феноменологии ассоциации, процесса хабитуализации, седиментации, реактивации и фундаментальной роли горизонтов в конституировании смысла?» (Steinbock, 1995, 265).

На мой взгляд, как Деррида, так и Стейнбок неверно понимают отношение между генетической и статической феноменологией, не осознавая их взаимосвязь. Интерпретация Дерриды искажает смысл генетической феноменологии в той мере, в какой она создает впечатление, что генетический способ рассмотрения характерен исключительно для ограниченной сферы феноменов, характеризующихся своеобразной подвижностью. Наоборот, генетическая феноменология затрагивает всякий феномен: всякая апперцепция, всякий предмет несет за собой историю, которую можно привести к данности (Hua XI, 345). Позиция Стейнбока упускает из виду укорененность генетического метода в статическом анализе. Никто не спорит с тем, что Гуссерль при помощи генетического анализа приходит к феноменам, которые выходят за пределы корреляции между ноэзисом и ноэмой, но в то же время эта корреляция служит путеводной нитью. Верно не только то, что всякое конституирование является результатом генезиса, но и, что то же генетическое исследование на сущностных основаниях предполагает результаты статического конституирования.

Таким образом, чтобы отдать должное взаимосвязи между статической и генетической феноменологией, необходимо прояснить как возможное напряжение, так и необходимую взаимосвязь между ними, соответственно, их вложенность друг в друга: с одной стороны, генетический способ рассмотрения исходит из сконституированного, в качестве путеводной нити берет результат статического конституирования (трансцендентально редуцированную предметность), с другой стороны, через реконструкцию истории процесса конституирования, соответственно, через анализ временно́го и содержательного синтеза и т. д. он открывает новые пути и подступы для феноменологии, сталкиваясь с феноменами – например, такими как аффект, – которые не согласовать со статическим способом рассмотрения.

Прежде чем я перейду к тематике аффекта, я хотел бы вернуться к проблеме Я, с тем чтобы выявить еще один аспект пассивности. Далее я попытаюсь показать преобразование, которое претерпевает понятия Я, преобразование, которое запускает генетический способ рассмотрения.

2. Предъявление Я в полной конкретности средствами генетического способа рассмотрения

В Картезианских медитациях Гуссерль утверждает, что систематический анализ конкретного Эго, а именно как монады, создает чрезвычайные трудности (Hua I, 107; рус. 97). На деле, феноменология очень поздно нашла доступ к исследованию конкретного Я и синтезирующей функции ассоциации (Hua I, 113; рус. 105). Проблема генезиса возникает, когда задаются следующие вопросы: если предположить, что универсум априори включает бесконечное многообразие переживаний то, как они друг с другом взаимодействуют? Все ли моменты опыта совозможны? В каком порядке должны полагаться различные ноэтические акты?

Чтобы прояснить постановку проблемы, Гуссерль ссылается на следующий пример: научная деятельность, такая как, например, философствование, предполагает разумное Эго, прошедшее определенный генезис. Рациональная деятельность научного теоретизирования, в эйдетическом отношении, скрыта от ребенка[42]. Говоря иначе: эта сложная деятельность определяется закономерностью, тесно связанной с историей Эго. Генетическая феноменология собственно нацелена на то, чтобы подчеркнуть историю Эго и его синтезирующих функций, функций, которые откладываются путем повторения, становятся хабитуальностью и служат основой для дальнейших актов и ассоциаций. Она пытается прояснить отношение между двумя различными формами апперцепций (характерными, например, для жизни ребенка и ученого-теоретика), показывая, как одно сознание возникает из другого.

Мы уже констатировали, что в генетической феноменологии временно́й синтез признается в качестве наиболее общей и элементарной формы генезиса. В рамках этой универсальной формы «жизнь протекает как мотивированный процесс особых конститутивных действий с разнообразными особыми мотивациями и системами мотиваций, которые, согласно всеобщим закономерностям генезиса, создают единство универсального генезиса ego. Ego конституируется в себе самом, так сказать, в единстве некоторой “истории” […].» (Hua I, 109; рус. 99).

Если исследовать развитие монады как конкретного индивида, то следует констатировать, что содержание временно́го отрезка и всякой временно́й фазы не может рассматриваться как более поздний момент длительности без более ранних моментов (Hua XIV, 12): «Апперцепция, которая начинается в какой-то момент, мотивирована этим моментом и никаким другим и несет в себе самой неизгладимую печать генезиса» (Hua XIV, 12). Чтобы сделать ясным отличие генетического исследования понятия Я от статического, мы можем обратиться к гуссерлевским Картезианским медитациям. В первых трех Медитациях Я как таковое не тематизируется. Гуссерлевский анализ ограничивается исследованием корреляции между ноэзисом и ноэмой. Такая корреляция становится более сложной, если выявляется не только, как поляризован объект, но и то, как поляризован субъект. Тем самым проявляется второй вид синтеза, «который охватывает все особые многообразия cogitationes, и, причем особым образом, а именно как cogitationes тождественного Я, которое живет во всех переживаниях сознания как деятельно сознающее (Bewusstseinstätiges) и как аффицируемое и которое отнесено через них ко всем полюсам в предметной сфере» (Hua I, 100; рус. 87–88; курсив – С.М.). При этом в дело вступает конфигурация Я как тождественного полюса, которую мы всесторонне рассмотрели в главе I. Однако в § 32 Гуссерль добавляет существенное уточнение, а именно, говоря, что такое центрирующее Я нужно рассматривать не как пустой полюс тождества, а как субстрат хабитуальностей: Благодаря закономерности «трансцендентального генезиса» «с каждым исходящим из него актом, несущим в себе некий новый предметный смысл, оно приобретает новое устойчивое и характерное свойство» (Hua I, 100; рус. 88). Принятые мной решения, мои убеждения, мои цели как устойчивые хабитуальности играют первостепенную роль в конституировании моей идентичности: они определяют характер моей личности.

При этом следует строго различать два аспекта акта под названием «решение». Во-первых, решение имеет индивидуальный и ограниченный во времени характер. Как временно́й процесс, оно подвержено ретенциальным модификациям и постепенно уходит во все более отдаленное прошлое. Во-вторых, все еще продолжает иметь значимость, пока я его не аннулировал:

«Я и далее продолжаю быть так решившим, и до тех пор, пока я не отказываюсь от решения. […] Я сам, устойчиво пребывающий в своей волевой установке, изменяюсь, если перечеркиваю свои решения или действия, отказываюсь от них» (Hua I, 101; рус. 88–89).

Тем самым конституируется постоянное и устойчивое личное Я[43].

В § 33 для этого вводится еще одно определение Я: это взятое в полной конкретности Эго или монада. Прежде всего я хотел бы обратить внимание на то, что понятие монады допускает два различных толкования, можно сказать, одно узкое, а другое более широкое. Без сомнения, монадология Гуссерля прежде всего находится в контексте проблематики интерсубъективности[44]. Но во многих текстах понятие монады связано не только с отношением к Другому, но и со всей полнотой интенциональной жизни:

«Поскольку Ego как конкретная монада охватывает всю совокупность действительной и возможной жизни сознания, то ясно, что проблема феноменологического истолкования этого монадического Ego (проблема его конституирования для себя самого) должна включать в себя все проблемы конституирования вообще» (Hua I, 102–103; рус. 91).

В этом смысле монаду можно отождествить с понятием Я в полной конкретности[45].

Прежде чем углубиться в определение Я как личности и Я в полной конкретности, я хотел бы сделать краткое методическое замечание по поводу различия между статической и генетической феноменологией: если первое определение Я как Я-полюса приходится на статическую феноменологию, то Я как личность уже подразумевает генетический способ рассмотрения, который, однако, исчерпывается царством активности Я (убеждениями, решениями и т. д.). Напротив, с точки зрения генезиса своей собственной истории, Я в полной конкретности охватывает всякую форму синтеза (даже пассивную)[46]. Тем самым Я начинает пониматься «как бесконечная, осуществляемая в единстве универсального генезиса связь взаимно соотнесенных синтезирующих действий» (Hua I, 114; рус. 106; курсив – С.М.).

В дальнейшем я попытаюсь осветить – прежде всего в противовес определению Я как Я-полюса – своеобразие других упомянутых выше пониманий Я.

В связи с Я как субстратом хабитуальностей с феноменологических позиций возникает проблема индивидуальности монады, а именно проблема личности. Личность обнаруживается не в сфере пассивности (в чувстве радости или боли, инстинктах или в пассивной доксе), а в активном доксическом рассуждении и решении, «в активном мышлении и во всех родах интеллектуальной деятельности» (Hua XIV, 20–21). Быть личностью – значит, не только иметь устойчивые апперцепции, которые конституируют мир как согласованные образы восприятия, но и обладать «самоприобретенными убеждениями, полученными посредством деятельного занятия позиции со стороны Я, устойчивых оценок, устойчивой воли в том смысле, что для меня самого конституируется эта идентичность: например, как в случае этого убеждения, что идея немецкости возлагает на меня обязанность, что я должен ей соответствовать, эта устойчивая воля, это твердое направление воли, действительно соответствовать ей и т.д.»[47] (Hua XIV, 196). Я могу сохранить то же самое тождественное Я, если при данных обстоятельствах буду вести себя определенным образом (Hua XIV, 31). Если бы мои убеждения, мои решения или мое поведение драматически изменились, я потерял бы и свою индивидуальность. Следует подчеркнуть, что анализ индивидуальности необходимым образом включает в себя проблематику интерсубъективности. Гуссерль даже утверждает, что исток личности берет начало во вчувствовании и в социальных актах, происходящих из вчувствования (Hua XIV, 175): «Для личности недостаточно было бы, чтобы субъект осознавал самого себя как полюс своих актов, она конституируется только тогда, когда субъект вступает в социальные отношения с другими субъектами […]» Я становится личным Я через отношение Я-Ты (Hua XIV, 171)[48].

В заключение я хотел бы выделить «необычный» аспект гуссерлевского учения о свободе, связанный с индивидуальностью Я. Мы уже видели, что всякое решение – это либо прото-учреждающий, либо просто повторяющийся акт:

«Как прото-учреждающий, он своим решением создает постоянную решимость Я. Это Я, которое так решило, – отныне другое. В нем остался какой-то осадок – его сохраняющаяся определенность, – и если Я теперь повторяет суждение, то оно “актуализирует”, реализует лишь то решение, которое было в нем раньше, – его постоянную решимость» (Hua XI, 360).

Личное Я по Гуссерлю не является пассивным зрителем переживаний, но оно свободно: «Оно решает, как оно решает, но оно может решить и по-другому» (Hua XIV, 21). Но такое утверждение таит в себе опасность спутать свободу с произволом, как будто можно выбрать все, что угодно. Чтобы установить четкое различие между произволом и свободой, Гуссерль приходит к парадоксальной формулировке «индивидуальной необходимости» свободного субъекта:

«Я, такой, какой я есть (а значит, как тот, кем я был, я как Я этого потока переживаний, который до сих пор был сущим, но который теперь погребен в темной неразвитой хабитуальности), может быть (теперь) только этим единственным и должен быть этим единственным. Передо мной определенное «я хочу» = «я буду» как индивидуальная необходимость» (Hua XIV, 24).

Если Я как Я-полюс абсолютно пусто по содержанию, то с другой стороны – оно «единственное в своем роде, в том, что касается его свободы».

«То, что возможно вообще для Я (для пустой всеобщности, которая не показывает различий в конкретном), различно, но для каждого Я при необходимых условиях возможно только одно, а значит, это для него необходимо. Значит, у каждого Я есть свои необходимости, и необходимости не внешне заданные, при помощи навязанных внешних правил (эмпирически познаваемых правил), а внутренние необходимости, рациональные, как “априорные” возможности, определяющие действительности» (Hua XIV, 23).

Это внутреннее определение монады значительно отличается от необходимости объектов, явленных во внешних восприятиях: свободное Я не подчинено никакому сверхиндивидуальному правилу так, как это имеет место, например, в случае гилетических данных, при этом все фрагментарности сущего (зеленый цвет) следует рассматривать как равноправные возможности. С другой стороны, монада не есть произвольная связь во времени. Гуссерль даже утверждает, что мои будущие решения априори определены заранее[49]. Предположим, я учредил некоторые привычки, характер и т. д., тогда заранее определено, как я буду вести себя при определенных обстоятельствах. Очевидно, что такое представление Я совершенно не отдает должное историческому измерению субъективности, открытому генетической феноменологией: представим, например, всякого рода творческие ответы, которые «субъект» может дать в известной ситуации – себе на удивление.

Перейдем теперь к конфигурации Я в полной конкретности. Описание формальных и содержательных синтезов обозначило измерение жизни, предшествующее Я. Ассоциации совершаются не Я: в строгом смысле никто не совершает синтез. В субъективной жизни, соответственно, проявляется непреодолимая анонимность. Можно смело утверждать, что смысл образуется из самого себя. Предположим, что многие данные (ряды световых пятен) имеют внутреннюю гомогенность, тогда возникает (сама по себе) пассивная ассоциация, которая формирует однородную фигуру. Формирование такой фигуры возникает из сложных и пассивных феноменов (таких как контраст, сращение, выделение и временно́й синтез). Таким образом, гуссерлевский анализ подошел к измерению, в котором то же различение субъективного и объективного оказывается весьма неустойчивым. Известно, что Мерло-Понти настойчиво подчеркивал этот аспект пассивного синтеза у Гуссерля:

«Пассивный синтез есть противоречие, если синтез представляет собой композицию и если пассивность состоит в восприятии, а не составлении какого-то многообразия. Когда речь шла о пассивном синтезе, имелось в виду, что многообразие проникнуто нами и что, однако, не мы осуществляем его синтез» (Merleau-Ponty, 1945, 487; рус. 540)[50].

Мерло-Понти попытался проиллюстрировать неоднозначность пассивного синтеза, ссылаясь на парадоксальное отношение, которое существует между Я и временем. Как рожденный, я – с точки зрения времени – подвержен временно́му потоку – и совершенно пассивен. Тем не менее я могу противостоять потоку времени, как в случае обязывающего решения или обещания. Пассивность здесь означает «одалживание, бытие в ситуации, до которого нас даже не было, которое мы постоянно начинаем заново, и только это нас конституирует. Раз и навсегда «приобретенная спонтанность, которая продолжает быть спонтанностью на основе приобретения (Sartre, 1943, 195; рус. 177)[51]. «Именно здесь временность проясняет субъективность» (Merleau-Ponty, 1945, 488; рус. 528).

Чтобы ясно представить различие между до-личностной стадией анонимной жизни и Я-полюсом, я разберу подробнее гуссерлевское описание пограничного феномена обморока, как он представлен в приложении XX из XIV тома Гуссерлианы.

В главе I мы констатировали, что согласно Идеям I трансцендентальный субъект определяется через поляризацию Я: всякое сознание в монаде – это сознание того же самого тождественного Я (Hua XIV, 27). Мои прошлые переживания не проявляются как простая последовательность настоящих моментов в модусе прошлого:

«В каждый момент времени я нахожу, что “я действовал так и эдак”. Все действия в этом моменте времени я нахожу центрированными как раз в форме cogito в тождественном ego. А для континуума временны́х фаз и их потоков переживаний и актов я всегда нахожу не только одно и то же центрирование, но и центрирование по отношению к одному и тому же ego. […] Все центрировано, актуально и потенциально, все здесь для меня, это моя тема […]» (Hua XIV, 28).

В этом смысле Я следует рассматривать как лишенный качеств полюс актов, в которых оно живет (Hua XIV, 43). Что кажется примечательным в анализе обморока у Гуссерля, так это то, что Я как Я-полюс здесь выключается. Когда человек падает в обморок, невозможно найти поляризующее, живущее в своих cogitationes Я. По сути, в случае обморока cogito и его соответствующий cogitatum не проявляются. То, что в приведенном выше фрагменте рассматривается как для меня центрированное, в тождественном ego, в феномене обморока не проявляется. Этот пограничный феномен, в котором не происходит выделения имманентных данных, все же принадлежит Я в полной конкретности, монаде:

«В глухой, “голой” монаде Я не присутствует рее́льно (reel) как центральный полюс, к которому все было бы отнесено. Собственно, здесь нет никакого “всего”, здесь все как раз представляет собой истекшее единство. Но спрашивается, что же такое это “рее́льно наличное”; эта простая потенциальность и т. д. [или что-то иное?]. Но в любом случае следовало бы все-таки сказать, что если Я проснется и сможет уловить отрезок своего предыдущего состояния бессознательного, оно при помощи обратной рефлексии не сможет найти себя в нем как относившееся к нему, бывшее там Я» (Hua XIV, 53).

Если есть выделенное переживание, то можно говорить только о функции Я: «Но уверенно можно сказать, что самосознание и отграниченное переживание необходимо сходятся, и только там, где [есть] выделенные переживания, “в наличии” также есть Я, пред-данное, не только переживающее, но и переживаемое Я» (Hua XIV, 53; курсив – С.М.). Исключительно с помощью рефлексии, которая отталкивается от предмета, Я может само себя осознать. Только там, где в наличии есть предмет, можно в рефлексии ухватить Я (Hua XIV, 53). Феномен обморока, так же как, например, сон, отсылает к измерению, которое недоступно для Я, но тем не менее принадлежит Я. Это измерение нельзя поляризовать.

В главе V я покажу, что пограничные феномены сна, рождения и смерти ставят под сомнение принцип непрерывности времени тем, поскольку их нужно рассматривать как «разрывы наглядности». Такого рода опыт выводит на поверхность сферу, к которой нет доступа очевидности, и которая – что еще более радикально – не строится по принципу синтеза.

3. Имманенция, пассивный синтез и своеобразная диахрония аффекта

В связи с проблематикой аффекта и пассивным синтезом я теперь подхожу к фундаментальному аспекту гуссерлевской феноменологии, подвергшемуся многочисленной критике: это имманентизация опыта. Хорошо известно, что понятие реактуализации у Гуссерля включает все интенциональные акты, относящиеся к предмету, который непосредственно (originäre) не воспринимается. Разнообразные реактуализации, такие как воспоминания, фантазии и чужие восприятия всегда предполагают непосредственное восприятие. Левинас выходит за пределы этой интерпретации реактуализации. В своей интерпретации феноменологии Гусссерля он рассматривает интенциональность как таковую как форму репрезентации: то, что изначально диахронично, у Гуссерля синхронизируется. С помощью интенциональности чуждое для Я и Я подводятся под «общий знаменатель». Отождествляяя Другого с самим собой, Я не отдает должное его чуждости. Критика Левинаса в чем-то аналогична тезису Паточки, представленному в работе Субъективизм Гуссерля и возможность “асубъективной” феноменологии (Patočka, 1991). Аналогию между двумя философами, которую я провожу, все же важно не истолковать превратно. Подходы Паточки и Левинаса на деле по многим параметрам следует строго друг от друга отличать. Позиция Паточки прежде всего находится под влиянием философии Хайдеггера, особенно после поворота, тогда как Левинас направлен исключительно на выход за пределы онтологии с тем, чтобы выявить этический избыток, присущий бесконечности и ответственности за Другого. Тем не менее в том, что касается их критики Гуссерля, ее можно свести к общему возражению: Гуссерль манипулирует феноменами, возводя их к позиции Я. Тем самым феномены искусственно лишаются их дикого, чуждого характера. Через возведение самопоказа (Sich-Zeigen)[52] к Я, заметным становится необоснованное укрощение внешнего [опыта].

В ходе работы я покажу, что в феноменологии Гуссерля есть важные линии напряжения, касающиеся так называемой имманентизации опыта: имманентизация у Гуссерля всякий раз наталкивается на феномены, которые ставят ее под сомнение, соответственно, угрожают ей. В этом разделе я стремлюсь выдвинуть на первый план сферу, по принципиальным основаниям неизобразимую или непредставимую. Также в смысле Левинаса можно сказать: имеется избыток феномена, выходящий за рамки интенционального смысла.

Но прежде чем я перейду к этой сфере, я хотел бы вновь вернуться к Паточке. В выше упомянутой статье Субъективизм Гуссерля и возможность “асубъективной” феноменологии точно показывается, как Гуссерль открыл феноменальное измерение самопоказа (Sich-Zeigen) в его явленности и в то же время скрыл его. Сокрытие происходит из-за субъективной интерпретации феноменальной сферы. Такое переистолкование самопоказа в его явленности имеет в имманенции комплексную структуру. Прежде всего оно связано с убеждением Гуссерля, согласно которому характер абсолютной достоверности и самоданности можно приписать только имманентному явлению. При условии, что имманентное явление, соответственно, переживание не оттеняется, оно может показывать себя абсолютным образом в том, что оно есть:

«Итак, сначала феноменальную сферу расщепляют на два момента – с одной стороны, на являющееся в его модусе данности, с другой стороны, на предполагаемую субъективную основу этого явления, эта последняя описывается как переживание, данное рефлексивному взгляду, и, наконец, этому рефлексивному взгляду приписывают ту очевидность, которая в своем проявлении присуща показу и самопоказу феноменального поля, самому явлению в его явленности» (Patočka, 1991, 278).

С одной стороны, Паточка считает нужным провести редукцию, чтобы выделенная Гуссерлем феноменальная сфера явления не сводилась к являющемуся и вследствие этого искажалась. Но Гуссерль делает следующий шаг: вместо того чтобы описывать поле явления, он проводит редукцию к имманенции: «Проблема, изначально сформулированная как проблема того, что феноменальная сфера не содержится в области реального и идеального, превращается теперь в проблему того, что вещи реально не содержатся в субъективной сфере переживаний»[53] (Patočka, 1991, 279). Тем самым Гуссерль пришел к тезису об универсальной корреляции между ноэзисом и ноэмой, корреляцией, которая парадоксальным образом разыгрывается исключительно в имманенции. В этой корреляции Паточка выделяет весьма проблематичное удвоение чувственных данных: с одной стороны, они считаются объективными и в этом смысле принадлежат конституированному, соответственно, ноэме. С другой стороны, они рассматриваются как субъективные, а значит, принадлежат рее́льному составу переживания: «Гуссерль допускает упоминание одного и того же дважды в разных смысловых контекстах» (там же, 281). Это удвоение связано с тезисом Гуссерля о том, что для объективного измерения не характерна достоверность и самоданность.

Марк Ришир принял на вооружение критику Паточки, касающуюся имманентизации переживаний у Гуссерля, и одновременно пересмотрел ее. С одной стороны, он разделяет мнение Паточки о том, что Гуссерль, идя [к редукции] картезианским путем, пытался репсихологизировать опыт, «включив оттенения в сферу субъективности» (Richir, 1992, 27). Гуссерлевский метод замыкает являющееся в субъективности, «как если бы явления, предполагаемые различимыми в переживании, были бы являющимися прежде являющегося, и были чистыми кажимостями, которые становились бы кажимостями, не иначе как благодаря активному конституированию трансцендентальным сознанием» (Richir, 1992, 30; рус. пер. Е.И. Хан – в печати), «как если бы явление феноменов в трансцендентальном сознании было чистым явлением, которое еще не дублировано, не повторено с необъяснимой утратой в полагании того, что является как внешнее. Как будто бы явлению еще предшествует некое явление как само-явление – как и в случае феномена как такового вообще, так и в случае само-явления “переживаний” сознания здесь закрадывается все та же подмена» (Richir, 1992, 33; рус. перев. Е.И. Хан). С другой стороны, Ришир констатирует, что Гуссерль при помощи анализа пассивного синтеза распознает анонимность опыта, анонимность, которая порывает с картезианским подходом к самоданности, привязанной к имманентности переживания восприятия. Пассивный синтез отнюдь не имманентизирует переживания, но скорее приводит к феноменологической анонимизации субъекта[54].

Анонимизация феноменов, на мой взгляд, дальше и более фундаментальным образом углубляется средствами феноменологического анализа аффекта. Гуссерль с самого начала сталкивается с большими трудностями в описании феномена аффекта. С одной стороны, он пытается возвести его к категориям ноэзиса и ноэмы (напр., C 10)[55], с другой стороны, он признает, что к сущности аффекта принадлежит временно́й сдвиг: он может восприниматься только задним числом после того, как он достиг определенной интенсивности. Вследствие этого, аффект, который приходит извне, принципиально ускользает. И неслучайно, что Гуссерль, исходя из аффекта, развивает феноменологический анализ бессознательного.

Далее я рассмотрю феномен аффекта прежде всего в контексте XI тома Гуссерлианы. В третьей главе Лекции по трансцендентальной логике от зимнего семестра 1920/21 Гуссерль рассматривает сложную связь между пассивным синтезом (как формальным, так и содержательным) и аффицированием. Сначала он определяет аффект как «соразмерный сознанию раздражитель, своеобразную тягу, которую осознаваемый предмет вызывает у Я» (Hua XI, 148). Здесь проявляется трудность, которая касается смысла прилагательного «соразмерный сознанию». В каком смысле аффицирование соразмерно сознанию? В каком смысле следует интерпретировать «меру» сознания? Собственно, как раз эта мера между сознанием и чуждым по отношению к Я вызывает споры, находясь в центре критики Левинаса и Паточки.

В исследовательской рукописи С 16 прилагательное «соразмерное сознанию» определяется следующим образом:

«Соразмерное сознанию значит: к исходно протекающему настоящему относится единое в многообразии cogito, cogitatum которого – мир, соответственно, единые в многообразии cogitata осознаваемого мира в качестве их универсума» (Mat. VIII, 353).

Но если принять такое определение выражения «соразмерное сознанию», то из этого следует, что не все раздражители в строгом смысле соразмерны сознанию. В Лекциях зимнего семестра 1920/21 Гуссерль утверждает, что сознание конституирует как выделенные, так и подразумеваемые предметы, которые не стали (или пока еще не стали) выделенными. Он четко различает действительный аффект и тенденцию к аффекту, «как потенциальность аффекта, которая не пуста, но содержательно укоренена в сущностных основаниях. Чувственные данные (как и данные вообще) как будто посылают аффективные силовые излучения к Я-полюсу, но им не хватает силы его достигнуть, они не становятся для него действительно пробуждающим раздражителем» (Hua XI, 149). Кроме того, следует подчеркнуть, что между аффективными тенденциями всегда есть конкуренция: они соперничают друг с другом за внимание Я с целью добиться от него соответствующей активности (E III 9, 4a). Когда данные привлекают внимание Я, процесс конституирования начинается с более пристального рассмотрения предмета. В этой связи Гуссерль отмечает, что аффект – это тяга, которая ослабляется, когда Я обращается к тому, к чему оно направлено, а затем продолжается в стремлении ближе рассмотреть предмет (Hua XI, 148).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прим. перев.: “Überschüsse der Erfahrung” на русский язык дословно переводится как «избытки опыта», но я полагаю (и Стефано Микали согласен), что лучше смысл этого понятия отражает перевод «избыточность опыта». Если мы говорим об избыточности опыта, то понимаем под этим изначальное сущностное качество или свойство, наподобие источника, в котором вода всегда есть и сохраняет себя, черпая силу из этого источника. Если мы говорим об избытках опыта, то обращаем внимание прежде всего не на само содержание опыта и на его источник, а на его «выплескивания» наружу наподобие воды, выплескивающейся из переполненного кувшина.

Вернуться

2

См. Мерло-Понти М. В защиту философии / Пер. с фр. И.С. Вдовиной. – М.: Издательство гуманитарной литературы, 1996. (прим. перев.).

Вернуться

3

«2-ой раздел [Идей] посвящен методическому закреплению трансцендентально-феноменологического познания вообще, он [сам Гуссерль] разворачивает полную систематику феноменологического метода как единства трансцендентальной и эйдетической редукций, а именно как априорного сущностного познания абсолютной субъективности, оставшейся после того, как существование мира было заключено в скобки» (Hua XXVII, 252).

Вернуться

4

См. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга первая / Пер. с нем. А.В. Михайлова, М: Академический проект, 2009. (прим. перев. – далее: Hua III/1).

Вернуться

5

См. Гуссерль Э. Картезианские медитации / Пер. с нем. В.И. Молчанова, М: Академический проект, 2010. (прим. перев.).

Вернуться

6

Известно, что в отношении чуждости Гуссерль использовал выражение «доступность недоступного», но, на мой взгляд, это выражение подходит для характеристики своеобразия многообразных моментов опыта, которые выходят за рамки интерсубъективной проблематики.

Вернуться

7

«Мое бытие в качестве Я, в качестве личности – это бытие не только исходя из моего примордиального становления, но и из коммуникативного переплетения со становлением Другого. То, чем я теперь являюсь, вырастает не из моего прошлого и не из моей тогдашней направленности на будущее становление. Но всякий раз в моем настоящем я принимаю бытие Другого относительно его определенных значимостей, возникших в нем, которые теперь, в качестве посвященных мне, продолжают действовать во мне – затем влиять на Другого, и так постоянно» (Hua XV, 603) По поводу понятия личности см. главу II. 2.

Вернуться

8

Последнее утверждение указывает на текст Гуссерля 1934 года: «Звери, животные – как и мы субъекты жизни сознания, в которой им определенным способом также в бытийной достоверности дана “окружающая среда” как их среда. […] Также у зверя есть нечто вроде структуры Я. Но у человека она есть в особом смысле в противовес всем животным “особенностям Я”, родственным друг другу; его Я – Я в привычном смысле – это личное Я, и в этом отношении человек для себя и всех собратьев является личностью» (Hua XV, 177).

Вернуться

9

«А теперь – проблема. Если я говорю “я”, так я полагаю вместе с тем нечто, что не есть cogitatio. Но я приписываю себе эти и те cogitationes в качестве “моих”, в том числе и те, в которых я осуществляю полагание “я”. Вместе с тем у меня есть единое сознание в абсолютной данности. [И это единственный путь, которым я хочу идти, исходя из эмпирического мышления. Все же] Теперь я оставлю эту проблему Я нерешенной. Вот эти, именно эти cogitationes есть, и они определяют единство сознания». (B II 1, 37a). Прим. перев.: Сигнатуры рукописей Гуссерля (латинская буква – группа рукописей, латинская цифра – номер рукописи, арабская цифра – страница рукописи) указываются согласно классификации, принятой Левенским Гуссерль-архивом.

Вернуться

10

«Я вижу, я подразумеваю не-данное, и это подразумевание, без сомнения, есть видение, явление. Сомнение и т. п. есть, но я всегда говорю Я, мое видение, мое сомнение и т. д., я нахожу это, бросая на это взгляд. Теперь, пожалуй, я не хочу больше ничего говорить об этом “Я”. Оно ставит меня в затруднительное положение. Оно мне дано не так, как переживания, и что есть это Я, я теперь, Эдмунд Гуссерль и т. д., разве это вновь не нечто подразумеваемое, и не идет ли речь опять же о подразумевании не-данного? И не есть ли это подразумевание опять же не-данное? Сейчас я не хочу выносить никаких суждений опыта об этом Я и о его переживаниях». (A VI 8 II, 104a, 1908–09).

Вернуться

11

При этом у Гуссерля ощущается определенный ужас пустоты (horror vacui), который связан с этой удивительной диалектикой времени: редукция к абсолютному Теперь означает редукцию к Ничто; кажется, все исчезает. Чувствуется риск остаться с пустыми руками. Разве не было бы весьма интересно феноменологически ближе рассмотреть возникшее из абсолютного Теперь, обнаруженное Ничто? Такое погружение могло бы позволить выявить не только недостаточно рассмотренный Гуссерлем, но и почти систематически вытесненный феномен исчезновения. В этой связи следует вспомнить, как и о двойственности прошедшего времени у Рикера (как бывшести [Gewesenheit] и как «больше-не» (Ricoeur, 1998, 3)), так и о феномене абсолютного исчезновения в образе incinération (“сжигания”) или brûlé-tout (“всесожжения”) Дерриды. Brûlé-tout описывается у Дерриды в “Feu la cendre”: … (Derrida, 1983, 47). До сих пор отмечался другой недостаток феноменологии Гуссерля, который связан с проблемной областью исчезновения, но его принципиальным образом следует отличать от этого: распоряжения прошлым. Гуссерль часто говорит о полном воспоминании (Hua XXXV, 135); см. главу III/1.

Вернуться

12

«Рассмотренные сами по себе, феномены рефлексий в воспоминании, в реактуализации каждого рода представляют огромный интерес, их точное описание и анализ – фундаментальная часть феноменологии. Однако [их] до сих пор никто даже не рассматривал» (Hua XIII, 178).

Вернуться

13

«Возражение, следовательно, может только подразумевать, что будто бы в противовес эмпирическому Я еще нужно принять чистое Я как нечто неотделимое от cogitationes. Сейчас нам не нужно принимать никаких решений на этот счет» (Hua XIII, 155).

Вернуться

14

Что касается истолкования субъекта как точки ориентации – прежде всего в рамках дискуссий о двойственности значений понятия Я – важно отметить, что в § 37 Лекций зимнего семестра 1910/11 описание единого сознания исходит из отношения между cogitationes и окрестностью. В разделе 3 этой главы в контексте некоторых показательных текстов из XIV тома Гуссерлианы (1914/15 годов), которые определенно указывают на Лекции 1910/1911, я глубже рассмотрю это проблематику.

Вернуться

15

По поводу этого вопроса я ссылаюсь на Bernet, 1994, 36.

Вернуться

16

«Никогда данное в том и этом потоке не может находиться в отношениях, при которых то является окрестностью этого. Окрестность! однако не означает ли это временну́ю окрестность, и не свидетельствует ли наш закон о том, что то и это не может принадлежать одному сознанию времени» (Hua XIII, 189).

Вернуться

17

«Есть также реактуализуемое Теперь (которое не является припоминаемым), то есть реактуализация, которая отождествляет реактуализуемое Теперь с актуальным Теперь, несмотря на то, что оно является только реактуализуемым. Так происходит, например, если я для себя реактуализую Роон [гостиницу в Геттингене]. Таким же образом Теперь, наполненное вчувствованием, есть реактуализуемое и не является самим созерцаемым, а значит, одновременность вчувствования и вчувствуемого не есть само созерцаемое» (Hua XIII, 189).

Вернуться

18

«Среди всеобщих сущностных своеобразных черт трансцендентально очищенной области переживаний первое место подобает, собственно говоря, сопряженности любого переживания с “чистым” Я. Любое “cogito”, любой акт в указанном смысле характеризуется как акт Я, акт “проистекает из Я”, Я “актуально живо” в акте» (Hua III/1, 178; рус. 250).

Вернуться

19

Об этом см. Hua III/1, 106.

Вернуться

20

Но здесь проблема трансцендентальной чистоты Я оставлена открытой: «Но Я – это все же эмпирическое Я. Может ли оно вообще содержать в себе или означать что-либо иное, чем то, что затем феноменологически содержит в себе это отношение к Я, в какой мере оно приводит к исходным особого рода элементам или нет, это мы здесь выносим за скобки» (A VI 8 I, 17a = Hua XXXVIII, 402).

Вернуться

21

Уже в Идеях I встречается ссылка на двойные направления исхождения актов: «”Направленность-на”, “занятие-чем”, “выбор позиции-к”, “постижение-чего”, “страдание-от” – все это необходимо таит в своей сущности то, что все идет либо “от Я – туда”, либо, с обратным направлением луча, – “к Я – сюда”, – а такое Я есть Я чистое, никакая редукция не способна что-либо с ним поделать» (Hua III/1, 179; рус. 251).

Вернуться

22

В этом смысле тезис Гуссерля явно аналогичен представлениям Дильтея, по мнению которого жизнь никак не отделить от высказываний, в которых она объективируется.

Вернуться

23

«Чужое физическое тело находится там таким образом, что я могу поместить себя в него, представить его себе как мое живое тело» (Hua XIII, 289).

Вернуться

24

Я действительно произвожу движение глазами (так я говорю в рефлексии и в животелесном восприятии (Leibeswahrnehmung)), но если я живу в сознании отображения, то хотя я и двигаю глазами, в этом случае движение глаз в фантазии представляется образно» (Hua XIV, 292).

Вернуться

25

Даже если Гуссерль и ставит вопрос о живой телесности коррелята Я как таковой, описывает он все-таки Я как нулевую точку ориентации для чувственных феноменов мира фантазии: «Это Я хотя и является относительно неопределимым и многозначно определимым (квази-определимым), но все-таки численно только одно (я хотел бы также сказать, оно может, но не обязано иметь живое тело). Если я запечатлеваю фантазируемый мир, фантазируемый пейзаж и т. д. и представляю его себе в разном виде, в разных частях и т. д., то смене аспектов соответствует разная ориентация одного и того же коррелята Я, субъект этого мира “передвигается”, изменяет в нем место ориентации» (Hua XIII, 314). Живая телесность фантазируемого Я вовсе не должна быть тождественной живому телу эмпирического Я: «При этом ясно, что никакое живое тело этого Я и никакое личностное качество не играют роли, как было бы, если бы эмпирическое Я передвигалось в этом мире. К этому Я можно примыслить мое живое тело, но это живое тело может произвольно модифицироваться и затем вновь редуцироваться к нулю». Через несколько строк Гуссерль интерпретирует фантазируемый коррелят Я как центр внимания и как нулевую точку ориентации: «Что касается фантазируемого коррелята Я, то следует отметить, что это коррелят Я, а значит, представляется в Здесь, откуда все вещи фантазируемого мира предстают в определенной ориентации, соответственно, в определенных перспективах. Значит, в целом, так же как у меня есть актуальное Я, актуальное Здесь, вокруг него в упорядоченных способах явленности группируется целый мир с его Здесь и Там» (там же).

Вернуться

26

«Коррелят Я не может быть моим эмпирическим Я. Хотя это было бы красивым нарушением Германского мира или Священного мира, который я себе тут представляю, красивым анахронизмом и т. д. Оно как раз является чистым Я фантазии, с неопределенной живой телесностью, неопределенной личностью, определенным лишь через акты рассмотрения, внимания, через обладание аспектами, проживание настроения, порожденного художником при помощи картины. Я неопределенно, так же как и фантазируемые объекты не определены, но определяются лишь с некоторых сторон – не определены так, что нельзя спросить, какими они будут, если их поднести поближе. Поэтому я не могу спросить, какое живое тело у созерцателя картины и т. д.» (Hua XIII, 300).

Вернуться

27

В современной феноменологии прежде всего Марк Ришир пытался осуществить радикальное (гиперболическое) эпохе́, которое окончательно прощается с имманенцией (Richir, 1992). См. об определении трансцендентально-феноменологического эпохе́ у Гуссерля: Kern; 1962, Aguirre, 1970, особенно 112; Mohanty, 1985; Sokolowski, 1974, 89.

Вернуться

28

Хотя различные интенциональные функции связаны друг с другом и вероятно имеет место постоянное смешивание фантазии, восприятия и воспоминания, необходимо, по моему мнению, на первой стадии феноменологического исследования различать «предельные модусы интуитивного представления», которые должны быть признаны как равноисходные, чтобы отдать должное их соответствующим различным, своеобразным измерениям.

Вернуться

29

Хиазматическое отношение между телом и сознанием, между духом и природой у Гуссерля – правда в другом контексте, а именно в контексте отношения между касанием и потроганным (Berührtwerden) – было, как известно, отчетливо показано в работе Мерло-Понти Философ и его тень (Мерло-Понти, 1960) [см. Мерло-Понти. В защиту философии / пер. с фр. И. С. Вдовиной, М., 1996, С. 141].

Вернуться

30

По поводу этого здесь вспоминается, что тот же самый принцип конструирования сознания Я предполагает сознание времени как его сущностный момент (см. С. 29).

Вернуться

31

Подобное выражение мы находим уже в Идеях I: «Каждый акт имеет свою форму cogito и в определенном смысле “свое Я”» (Hua III/1, 76). Такое умножение Я никак не компрометирует, по мнению Гуссерля, тождество Я: «Но всякий раз Я непрерывно проходит сквозь все эти репродукции как тождественное – это тождественно мое Я […]» (Hua XI, 311).

Вернуться

32

Не так давно Бернет пришел к выводу, что прорыв к генетической феноменологии произошел не в Лекциях по трансцендентальной логике зимнего семестра 1920/21 (Hua XI), а в Бернаусских рукописях (Bernet, 2001, XLVI). Рукописи Исследования структуры сознания (A VI 12 1), недавно опубликованные в XXXVIII томе Гуссерлианы, могли бы быть полезны для того, чтобы точно определить момент возникновения генетической феноменологии (прим. перев.: На момент выхода книги Микали (2008) была опубликована только малая часть Исследований структуры сознания. Эти тексты вышли в полном объеме как Husserliana XLIII (2020)).

Вернуться

33

«Здесь везде есть конститутивные вопросы, и конституирование касается сущностных корреляций между предметом познания и познанием, рассмотрением ноэтических взаимосвязей, в которых конституируются онтические взаимосвязи, а также взаимосвязи между предметами и понятиями, истинами и т. д.» (Hua XIV, 40–41; курсив – С.М.).

Вернуться

34

В этом смысле Гуссерль утверждает: «Между тем, статически я описываю не только конститутивные возможности в отношении предмета как путеводной нити, я также описываю типику взаимосвязей в сознании всякого уровня развития» (Hua XIV, 41).

Вернуться

35

По поводу многозначности генезиса я сошлюсь на главу VII «Статическое и генетическое конституирование» монографии Эдмунд Гуссерль. Представление его мышления (Bernet и др., 1989).

Вернуться

36

«Об этом говорит уже то, что все аффицирующее меня как развитое Эго апперципировано как предмет, как субстрат предикатов, которые могут стать для меня известными. Ибо это заранее известная возможная целевая форма для возможностей экспликации, осуществляющей ознакомление, экспликации, которая могла бы конституировать предмет как некое прочное достояние, как нечто все снова и снова доступное: и эта целевая форма заранее уже понятна как возникшая из некоторого генезиса. Она сама отсылает к первичному установлению (Urstiftung) этой формы» (Hua I, 113; рус. 104–105).

Вернуться

37

Это положение дел точно представил Клаус Хельд: «Прото-учреждение имеет место, если сознание – не какое-то отдельное лицо, языковое или культурное сообщество, которое еще нужно определить – выходит за пределы своего прежнего предметного горизонта к новому виду предметности, так, как, например, когда изобретается новый инструмент. […] С каждым прото-учреждением отныне сознание приобретает способность (Vermöglichkeit) вновь и вновь возвращаться к новому виду предметности; т. е. опыт данных предметов становится привычкой. Эта “хабитуализация” или даже “седиментирование” – пассивный процесс, т. е. процесс, который я как исполнитель активно не запускаю. Творческий акт прото-учреждения при этом, как правило, предается забвению. Привычка становится нетематизированным знакомством, способностью обладать опытом предметов данного рода» (Held, 1986, 39).

Вернуться

38

«Но в той же самой конкретности жизни, всякий раз в том же самом моменте жизни и в ее продолжающемся течении могут быть конституированы еще и другие предметы, каждый предмет средствами параллельной конститутивной структуры, например, другой звук, цвет и т. д. Причем с необходимостью конституируется одновременность, не так, как если бы для всяких таких чувственных данных конституировалась замкнутая на себя временность, не имеющая ничего общего с временностью других данных. Конституируется Теперь, которое приводит к единству тождества точки Теперь тех и этих данных» (Hua XI, 127).

Вернуться

39

Причем я хотел бы подчеркнуть важное различие между этими двумя формами временны́х ассоциаций: тогда как последовательность признается формой порядка и определяется как прямолинейная (Hua XI, 136), то сосуществование, в свою очередь, – это не всеобщая форма порядка. Отдельные особые поля чувственных данных – как, например, визуальные локальности или поле осязания – выполняют эту функцию упорядочивания сосуществования (Hua XI, 139).

Вернуться

40

См. Деррида Ж… Письмо и различие / Пер. с франц. А. Гараджи, В. Лапицкого и С. Фокина. Сост. и общая ред. В. Лапицкого, 2000 (прим. перев. – далее: Derrida, 1967).

Вернуться

41

«И если бы перед Гуссерлем ex abrupto оказался поставлен вопрос “структура или генезис”, то он, бьюсь об заклад, был бы немало удивлен, что его втягивают в такие прения, и ответил бы, наверное, что все зависит от того, о чем мы собираемся говорить. Некоторые данные следует описывать в структурных терминах, другие – в генетических» (Derrida, 1967, 231; рус. 198).

Вернуться

42

«Эйдетическое постижение моей детской жизни и ее конститутивных возможностей создает тип, в дальнейшем развитии которого, но не в его собственных взаимосвязях может возникнуть тип научная теоретическая деятельность» (Hua I, 108; рус. 98).

Вернуться

43

«Пока оно [убеждение] для меня значимо, я могу возвращаться к нему снова и снова, и я снова и снова нахожу его как мое, как то, что привычно и свойственно мне; соответственно, я нахожу себя в качестве Я, которое убеждено, то есть определено благодаря этой сохраняющейся совокупности привычных ориентаций как устойчивое Я» (Hua I, 101; рус. 88).

Вернуться

44

См. об этом Thyssen, 1953; Meist, 1980; Richir, 1990; особенно 158 и далее; Kaehler, 1995.

Вернуться

45

По поводу тождественности понятия монады и понятия Я в полной конкретности см.: Hua I, 102, рус. 89; Hua XIV, 53; Hua XIV, 10; Hua XV, 375.

Вернуться

46

Понятие монады неоднократно используется в связи с феноменами пассивного синтеза: «Монада едина, а именно Я, которое в монадическом времени тождественно в своих необходимо переменчивых актах, в своих переменчивых аффектах, в своих переменчивых модусах сознания, включая специфически познаваемые способы явленности, в своих пассивных (не вытекающих из Я) ассоциациях, слияниях и т. д.» (Hua XV, 375; курсив – С.М.).

Вернуться

47

«Личность, как индивидуальность субъективности, связана со сферой специфической активности в форме ego cogito. Но в многообразии этого cogito раскрывается, развивается и модифицируется (временами, изменяет направление) в качестве индивидуальности одно и то же ego. Это единство, которое развивает Я-акты из себя или скорее «из себя» их деятельно осуществляет, конституируется при этом собственным способом и конституируется для себя, так что оно может узнать себя в качестве индивидуальной личности в таких же свободных актах (ценностях, полаганиях) как единый субстрат личностных качеств характера» (Hua XIV, 18). По поводу этого см. Hua XV, 510.

Вернуться

48

«Мое бытие в качестве Я, в качестве личности – это не только бытие из моего примордиального становления, но и из коммуникативного переплетения со становлением Другого» (Hua XV, 50; курсив – С.М.). «Если мы вообразим субъект до вчувствования, инстинктивно конституирующего окружающий мир, то это будет не личность. Даже если мы добавим свободу рассуждения, приостановку инстинктивных действий, обдуманный выбор лучшего, лучших способов достижения желаемого или лучших путей (жажду обладания или чувственное неудовольствие, вещи, доставляющие удовольствие и т. д.)» (Hua XIV, 165). Поскольку в главе IV я буду системно рассматривать теорию интерсубъективности Гуссерля, то для меня здесь достаточно упомянуть конститутивную роль Другого в отношении индивидуальности Я.

Вернуться

49

«Только когда мы берем Я как это Я этого потока (в этом Теперь), каждое возможное решение для каждой ситуации, возникающей в потоке, оказывается заранее априорно определено, и поэтому для этого Я каждое действительное решение определяется как однозначно необходимое» (Hua XIV, 22).

Вернуться

50

См. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия / Пер. с фр. И.С. Вдовиной. – С.-П.: Наука, 1999. (прим. перев.).

Вернуться

51

См. Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической феноменологии / Пер. с фр. В. И. Колядко. – М.: Республика, 2000. (прим. перев.).

Вернуться

52

Термин “самопоказ” (Sich-Zeigen) предлагается Паточкой в статье Субъективизм Гуссерля и возможность “асубъективной” феноменологии для обоснования тезиса об “объективной явленности феноменов в их собственной сущности”. Феномены, по мнению Паточки, не могут быть результатом субъективного конституирования. Напротив, “субъективные” возможности феноменов становятся явными лишь через показ самих феноменов (прим. перев.).

Вернуться

53

Возражение Паточки подхватывает Клаус Хельд. Возводить данности к субъективным переживаниям – это, по Хельду, односторонняя интерпретация [феноменов]: «Безусловно, интенциональное сознание осуществляет свои переживания именно через способы данностей, но вместе с тем они – суть явление чего-то, а значит, способы показа себя, самопредставленности существующего. Их своеобразие не раскрыть адекватно, если задавать картезианский вопрос о том, следует ли их причислить к данностям “внешнего мира”, или “внутреннего мира” сознания. Они взрывают этот дуализм; поскольку они суть то промежуточное, которое изначально открывает измерение интенционального явления, в котором сознание и мир встречаются еще до всякого разделения на субъект и объект» (Held, 1985, 46).

Вернуться

54

«Эта темная область сознания, строго говоря, не есть являющееся – разве что задним числом, и посредством “когерентной деформации”, исходящей из конституированного – хотя она и вносит существенный вклад в явление. …“переживание” в гуссерлевском анализе “функционирует” как феномен исключительно в той мере, в какой оно не дано в само-данности» (Richir, 1992, 33; рус. пер. Е.И. Хан).

Вернуться

55

«Аффицирование ноэтически является модусом конститутивной интенциональности, а ноэматически – модусом интенционального единства, соответственно, предмета, который, возможно, осознается существующим в неком модусе бытия» (C 10, Mat. VIII, 193).

Вернуться