Соня Фрейм
Песнь крысолова

Copyright © Соня Фрейм, 2023

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая. Что видела луна

Sie kommen zu euch in der Nacht
Und stehlen eure kleinen heißen Tränen
Sie warten bis der Mond erwacht
Und drücken sie in meine kalten Venen

Nun liebe Kinder gebt fein acht
Ich bin die Stimme aus dem Kissen
Ich singe bis der Tag erwacht
Ein heller Schein am Firmament
* * *
Они приходят к вам ночью
И воруют ваши маленькие, горячие слезы.
Они ждут, пока не взойдет луна,
И впрыскивают их в мои холодные вены.

Ну, дорогие детки, ушки на макушке,
Я – тот самый голос из подушки.
Пою до расцвета дня,
Вспыхивающего светом на небосводе.

Rammstein, «Mein Herz brennt»

Дама-никто

20 октября 20[…] года двадцать три пациента и персонал детской психиатрической клиники Вальденбрух земли Бранденбург бесследно пропали. Исчезновение было обнаружено службой кейтеринга клиники. Никаких следов насилия, теракта или побега не обнаружено. Все медицинские принадлежности персонала и личные вещи пациентов остались на своих местах. В коридорах обнаружены следы мокрых детских ног. Очевидцев произошедшего не найдено ввиду значительной удаленности клиники от ближайших населенных пунктов.

Массовое исчезновение в Вальденбрухе расследуется правоохранительными органами…

Из Википедии, «Исчезновение в Вальденбрухе»

Куда пропали дети вальденбруха?

Их съели волки.

Унес НЛО.

Их стерли с лица земли и больше никогда не найдут.

Подумайте, что тут смешалось: дети, психиатрическая клиника, бесследная пропажа. Исчезновение в Вальденбрухе по праву признано самым шокирующим, жутким и странным событием в Германии за последние десять лет. Ни одну тему так не обсосали. Даже на беженцев всем срать.

Люди трещат как попугайчики: куда, как, почему? Пропажа двадцати трех недомерков скопом почему-то перекрыла общую статистику похищения детей в Германии – пятнадцать тысяч случаев ежегодно.

Никто не задает другие, не менее важные вопросы: кто они, эти дети? Почему они в клинике? Почему Вальденбрух называется экспериментальным проектом?

Неужели никому не интересно?

Зря-зря.

За ответами на эти вопросы вы сможете найти и подсказки к тому, что всех так волнует.

Ушки на макушке?

То-то же.

Тогда подписывайтесь на мой канал, и я начну распутывать для вас сложную и зловещую правду о Вальденбрухе и его пациентах. Я расскажу вам то, о чем не хотят говорить остальные.

В следующем выпуске мы начнем с истории клиники. Ставьте лайки, подписывайтесь и следите за обновлениями. Они не за горами.

С вами был Джокер. Смейтесь вместе со мной. Смейтесь, чтобы не бояться…

YouTube, из видеоблога пользователя JokerIsNeverSerious

Леа словно двигалась по шаткому канату, который норовил вот-вот оборваться. Каждое движение казалось избыточным, а под ней ревела черная пропасть, готовая поглотить ее, как только она оступится.

«А ты оступишься, оступишься! Это обязательно произойдет!» – злобно шипел внутренний голос по прозвищу Шептун.

Что бы Леа ни делала, Шептун говорил, что все будет плохо.

Шептун жалил ее и заставлял бояться.

Мама говорила, что Шептуна нет…

«Вот прям сейчас! Раз – и навернешься! Сломаешь ногу! Хрясь! Напополам!» – не мог угомониться голос, и ей хотелось заткнуть уши, но тогда он стал бы только громче.

Не оступиться… Линия под ней дрожит по краям. Или это она сама дрожит…

Но останавливаться нельзя, так велено.

«Не дойдешь до дома! Линия вот-вот надорвется! Дуреха! Сейчас, вот прямо сейчас что-то случится!»

Замолчи, Шептун. Тебе лишь бы злорадствовать…

Девочка попыталась сконцентрироваться на маминых указаниях:

«Идешь прямо до светофора. Никуда не сворачивай. Я буду ждать тебя на углу, у пекарни. Поняла?»

Внезапно хрупкое равновесие нарушили: в ребра что-то больно ткнулось. Она падала, а на ухо – уже наяву – кто-то неприятно гаркнул:

– Глаза разуй, соплячка!

Леа все равно их не открывала. Пальцы ощущали шершавость тротуара, казавшегося едва реальным. Шептун уже исходил на гортанный крик, придумывая все новые и новые ругательства…

– Эй, а ну встань, – вдруг тихо раздалось прямо перед ней.

Кто-то взял ее за руку.

– Открой глаза.

– Нет, – упрямо ответила Леа.

Шептун вдруг замолк, как если бы его наконец приструнили. В ее мир стали проникать звуки, вытесненные ранее собственным страхом. Сигналы машин. Хохот. Звон бутылок.

Уха коснулось чье-то сухое теплое дыхание:

– Я говорю: открой глаза.

Почему-то она повиновалась. Сделала глубокий вдох и уставилась на того, кто с ней говорил. Перед ней на коленях сидела незнакомая женщина в длинном черном плаще. Темный взгляд выражал беспокойство, а руки слегка сжимали дрожащие плечи девочки.

– Ты упала.

Леа уставилась на кровавое пятно на светлых джинсах. Меж лохмотьев виднелась свежая рана, напоминающая красный глаз. Надо же, сначала она даже не почувствовала боли. Но теперь та проступила так отчетливо, что девочка скорчилась от неожиданных ощущений.

– Тихо, – успокаивающе произнесла женщина. – Я тебе помогу.

Она открыла сумочку и извлекла пачку широких пластырей. Без лишних слов незнакомка ловко приклеила полоску на колено, и по ореолу раны разошлось короткое жжение.

– Ты почему идешь по улице с закрытыми глазами? – внимательно спросила женщина.

Мимо шли люди, но никто не обращал на них внимания. Леа подобрала под себя ноги, испуганно глядя на ту, кто ей помогла. Она казалась одновременно молодой и старой. Молодым было лицо, старыми – глаза. Ей приятно улыбались, все еще держа за руку. Возникало странное расположение, и почему-то захотелось рассказать ей все-все-все.

– Я… боюсь ходить одна. Если очень надо, то закрываю глаза и представляю, что передо мной светлая черта. Когда я ее вижу, то могу идти.

– Это очень опасно, – покачала головой незнакомка. – Тебя только что толкнули, и ты упала. А если попала бы под машину?

– Во всем виноват Шептун, – вдруг доверительно сообщила Леа. – Он всегда сбивает меня с толку.

– Шептун? – заинтересованно спросила женщина, склоняясь к ней ближе. – И почему он виноват?

– Он шепчет всякие гадости, – обиженно протянула она. – Обзывается. Не дает мне пройти по светлой линии. Мама говорит, я все специально выдумываю, чтобы не ходить одной.

По ее щеке снисходительно провели бархатной рукой. Дама улыбалась – и даже ласково, – но улыбка словно была подернута инеем.

– Кто же такой этот Шептун?

– Злой голос.

– Милая, – ее матовые темные глаза вдруг показались очень большими, – я, кажется, знаю Шептуна. Тот еще пакостник. Постоянно сбивает с толку.

Леа облегченно кивнула. Женщина поправила ей волосы, заправив за ухо, и спросила:

– Куда ты идешь?

– К маме. Она меня ждет у булочной там, впереди. Я почти дошла.

– И почему же… – в словах незнакомки вдруг промелькнуло что-то сравнимое с отблесками света на холодном лезвии, – мама послала дочку с Шептуном в голове идти куда-то самой? Разве она не знает, что ты боишься ходить одна?

Леа не знала, что ответить, поэтому промолчала. Странная женщина, вырвавшая ее из пропасти собственных страхов, вдруг начала пугать.

– Она не успевала меня забрать, потому что еще работает. Мы должны вместе поехать домой, – почему-то сконфуженно сказала девочка.

Было необъяснимо стыдно, и хотелось вернуть расположение загадочной дамы.

– Вот что, – незнакомка хлопнула себя по коленям и поднялась. – Пошли-ка со мной. Я тебя отведу к маме. А то ты опять навернешься с закрытыми глазами…

Ее лицо вдруг размылось и превратилось в пятно. Перед девочкой осталась вытянутая ладонь. Мгновение Леа взирала на пальцы, похожие на живой мрамор, и нерешительно за них ухватилась. Рука дамы сжала ее очень крепко.

– Пошли к маме. Она тебя, верно, заждалась…

Мариус

Кольца дыма медленно растворялись под потолком. Из-за закрытых окон в комнате было уже нечем дышать. Но в тот момент Мариуса это не заботило.

– Перемотай, – велел он.

Его взгляд остановился, как у рептилии.

Лука покорно перетащил движок проигрывателя на начало.

Снова Мюллерштрассе. Люди отрывисто скользят и растворяются в углах экрана. По тротуару бредет девочка с рюкзаком больше нее самой. Лица не разобрать из-за рябящих пикселей, но по походке кажется, что она бредет вслепую. Мариус безошибочно определил эту пластику незрячего человека.

– Дай увеличение.

Лука покрутил, и лицо девочки мутно расползлось по маленькому монитору.

– Не получится улучшить качество. Пиксели лезут.

Мариус пропускает мимо ушей. Этого достаточно, чтобы понять, что девочка идет с закрытыми глазами. Походка петляет. Такими темпами из темного леса не выбраться… А именно это Леа Маттмюллер пыталась сделать. Только лес явно рос где-то в ее голове.

– Не будь она ребенком, я решил бы, что она пьяная, – поделился блестящим умозаключением Лука.

– Идет, как на ощупь…

Какой-то шкет в кепке со всего маху врезается в девочку и отшвыривает ее на обочину. Звука нет. Леа у трансформаторной будки и водит по тротуару руками.

Да что не так с этим ребенком?

«Она – абсолютно здоровая, нормальная девочка! Слышите?! Это вы все – слепые идиоты! С ней все было в порядке! Кто-то просто воспользовался тем, что она идет одна!» – стоял в ушах ор Катрин Маттмюллер, безалаберной мамаши.

«А с хрена ли ты вообще оставила своего ребенка без присмотра?» – вертелось на языке у Мариуса, но он смолчал.

Вразумлять таких вот матерей – себе дороже.

Леа некоторое время так и лежала на тротуаре. Люди равнодушно проходили мимо, пока…

…одна дама не останавливается.

Стан закован в длинный черный плащ. Женщина присаживается напротив и что-то говорит. Мариус уже выучил наизусть каждое действие.

Касание ладоней, наклон головы.

Обмен словами, которые они никогда не услышат.

Леа наконец открывает глаза. Женщина поднимается и вытягивает руку.

Кинематографичная картина, несмотря на паршивое качество записи: Леа смотрит на вытянутую ладонь, как в трансе. Ей помогают встать, и девочка идет следом, теряясь в подоле длинного плаща незнакомки, вздувающегося от сильного ветра.

Руки. Руки льнущие, руки ведущие. Девочка и женщина исчезают. Но эта прохожая –не ее мать.

Катрин Маттмюллер походила на тыкву, упакованную в ситец. Катрин упустила свою дочь, и ее увела другая женщина.

– Еще раз? – вклинился голос Луки.

– Достаточно.

Тот кивнул и откинулся на спинку стула, пока Мариус напряженно смотрел в погасший экран.

– Киднеппинг типичный, – снова раздался голос помощника. – Они потребуют выкуп.

– Две недели прошло, – сухо отозвался Мариус. – Катрин никто не звонил.

Лука только поскреб клочковатую шевелюру.

– Интересная дама, не находишь? – отстраненно спросил он у ассистента.

– Чем же?

Мариус промолчал. Сложно вербализировать это ощущение «врезания». В появлении незнакомки было что-то неестественное. Словно врезали кадр из другого фильма. Она спорхнула с ветки, как сорока, и уволокла, что блестело.

– И на других материалах ее, значит, нет.

– Только на этом видео с камер ювелирного магазина. Мы запросили все записи со станций на Зеештрассе, Амрумерштрассе и на всякий случай Вестхафен. Она не спускалась в метро и не садилась в поезд. Значит, поехала на частном транспорте.

– На метле.

– Что?

– Ничего, – Мариус сжал переносицу, в которой раскалывались гранулы мигрени. – Ищем ее. Сообщи всем участкам. Она ключ. Возможно, что это не единичный случай похищения. Надо проверить базу данных по схожим делам.

– Это понятно. И как думаете? Найдем? Это же иголка в стоге сена, – последовал глухой зевок.

– Значит, разгребем их все. Иголки легче найти, когда о них ранишься.

Санда

Мадам Шимицу обитает в кабинете из темного дерева с отличной звукоизоляцией. Когда я вступаю в ее покои, внешний мир растворяется, и остается только мерное тиканье часов над столом.

Мне нравится это ощущение погружения в другую реальность. В ней отсекается все лишнее и проступает суть вещей. Белые пятна в голове превращаются в абсолютные числа. Я лучше понимаю числа, чем слова. Их сложнее подвергнуть сомнению.

Мадам Шимицу говорит, что я пытаюсь измерить все, что мне непонятно.

Я и ее выразила бы математически. Вернее, нас.

Мы как бесконечно большая и бесконечно малая функция. Она стремится к безграничности, а я – к нулю. Все мои последовательности ведут к этой цифре.

Я хотела бы быть мадам Шимицу, потому что она не знает предела.

– Чаю? Или чего покрепче? – вкрадчиво раздается из-за тонкой ширмы, отделяющей кабинет от маленькой кухни.

Свет желтой лампады превращает ее худой силуэт в трафарет. Я бесшумно усаживаюсь в кресло и пожимаю плечами, как если бы она могла меня видеть.

– Чего покрепче.

– Пожелания?

– Ваше усмотрение.

Ее тихий смешок растворяется в перезвоне бокалов.

Кабинет мадам Шимицу всегда в полумраке. По углам мерцают золотые абажуры, и от них рассеиваются теплые полукружья света.

– Шардоне. – Она ставит вино передо мной. – Красное портит твой характер.

В этом чудится намек на иронию. Мадам Шимицу усаживается в кожаное кресло напротив, проворачивая меж пальцев свой бокал. Она выглядит, как всегда, спокойной и сосредоточенной.

– Ты в порядке?

Я вопросительно поднимаю бровь и получаю в ответ невесомую улыбку, тут же растворяющуюся в полумраке.

– Хочу быть уверена, что событие в Вальденбрухе никак на тебя не повлияло.

Название клиники ощущается как скребок по живой плоти.

– Можете быть уверены.

– Ты всегда отражаешь слова собеседника.

– Это лучший способ не сказать лишнего.

Она наклоняется ближе, и я замечаю на ее веках серебряные тени: их точно припорошили снегом.

– Если ты захочешь уделить этому время… Я имею в виду, Родике… Я дам тебе отпуск. Помогу, чем смогу.

Меня начинает брать легкая злость, и хочется прервать разговор. Это в очередной раз начинает напоминать дурной сеанс у психотерапевта.

– Мне не интересен случай в Вальденбрухе. Еще менее интересна Родика. Неужели вы думаете, что я захочу искать ее после всего, что произошло? Закон должен дать людям право на убийство собственных родственников.

– Ты сейчас словно струю яда выплюнула, – чуть ли не хихикает мадам Шимицу и томно откидывается в кресло.

Залпом опрокидываю бокал, чтобы не чувствовать, как слова множат злобу. Мадам Шимицу не любит сдерживать свое любопытство. Ей всегда интересно что-то помимо того, что она должна знать. Это особенность бесконечно большой функции: у нее нет предела.

– Тише, – покровительственно говорит она. – Твоя сестра не моя проблема. Но ты работаешь на меня. Не люблю сюрпризов. К тому же запирают не того, кого нельзя уничтожить. Запирают того, кого уничтожить не могут. Из малодушия или той же любви.

– Здесь нет двойного дна.

Мы взираем друг на друга в молчании, и я чувствую, что мадам Шимицу словно перебирает в руках связку невидимых ключиков. Мысленно тыкает в меня каждым в надежде раскрыть, как корпус неисправных часов.

– Ей было бы сейчас двадцать один.

Это вырывается само. Мадам Шимицу кивает, припоминая нашу разницу в возрасте.

– Говорят, в Вальденбрухе были только дети.

– Большинство. Но Родика оставалась там. Ее никуда не переводили. Мне каждый год слали отчеты, которые я выбрасывала.

– Странная история с этой клиникой, – произносит она, задумавшись.

– На свете много необъяснимого. Бермудский треугольник, снежный человек, или как аргентинские муравьи самостоятельно заселили три континента без изменения генетического кода. Последнее меня вообще на уши ставит. А вы тут над Вальденбрухом голову ломаете.

Ерничанье всегда спасает. Мадам Шимицу поджимает губы, и тема наконец-то закрыта.

– Ну и славно. Тогда перейдем к делу.

Она извлекает из ящика папку и легким движением отправляет ее ко мне через стол. Ловлю на полпути: внутри документы и фото. Прыщавый, как мухомор, мальчик-подросток. В глазах – нагловатое выражение, как наяву вопрошающее: «Че надо?»

– Да вы издеваетесь. – Я поднимаю на мадам Шимицу недоуменный взгляд.

Она разводит руками и качает маленькой головой, увенчанной тугим узлом волос.

– Мне это не нужно. Запрос клиента.

– Ему пятнадцать лет, – уточняю я, глядя на дату рождения. – Это вам не детки-конфетки.

– Верно. Почти взрослый человек – и с довольно сложным характером, как сообщают источники. Тем не менее… не мы выбираем. У клиента свои причины.

Молча взираю на нее исподлобья. Игра в гляделки длится еще пару минут. Знаю, что мне ее не победить. Да это и не уговоры. Мадам Шимицу всегда ставит меня перед фактом.

– Я работаю с детьми, – делаю я последнюю попытку объяснить.

– Я знаю.

– У меня нет опыта с подростками. Они… другие. К ним сложнее найти подход. Неужели у вас нет человека, который…

– Ты – единственный человек, способный справиться с этой работой, – непреклонно ответила она. – Подростки – те же дети, просто хотят большего. Ты сможешь. У тебя талант. И шоры на глазах. Любишь, чтобы все шло по одним и тем же рельсам.

Снова опускаю взгляд на прыщавое лицо на снимке. Что мне с ним делать? Мадам Шимицу это, конечно же, не заботит: она творец, а руки ее – я.

– У тебя срок до двадцатого. К этому числу ребенок должен быть у заказчика. В деле – вся нужная информация. Его ежедневный маршрут, привычки, круг общения, хобби. Используй ее с умом.

Больше обсуждать нечего. Сметаю досье в сумку, не скрывая своей досады. Мадам Шимицу все это время смотрит с непонятным прищуром. Постоянно кажется, будто она втихаря посмеивается надо мной.

Гребаная бесконечно большая функция. Вечно тебе нужно больше.

Ее кабинет – особенное место, в нем отсекается все лишнее и обнажается суть вещей. Каждый раз, когда я его покидаю, от меня убывает часть. Я приближаюсь к нулю, согласно своей функции.

* * *

Мадам Шимицу – не японка. Но это нормально, она вписывается в бал-маскарад «Туннеля». Здесь настоящая идентичность не в моде.

Я знаю о ней меньше, чем о ком-либо в моем окружении. Говорят, на самом деле она из Вьетнама. Придя к Мельхиору, взяла себе эстетический псевдоним, который нравился клиентам. Сплетники утверждали, что у нее был сын, но она никогда его не упоминала, как и что-либо другое о себе. Каждый здесь занимается монтажом прошлого: вырезает людей и события как плохие кадры из пленки.

Например, я и Родика. В своей голове я все еще орудую безобразным секатором, пытаясь вырезать ее след из своей жизни. Эта симуляция никогда не закончится, она вшита в мое подсознание. И замкнуло ее на самом интересном месте: когда посреди кровавых ошметков я спрашиваю, что еще можно уничтожить, чтобы освободить пространство внутри меня.

«Ты ее держишь», – вкрадчиво шепчет мне мадам Шимицу. «Этот уровень лежит глубже, чем твои окровавленные ножницы. То, что ты называешь уничтожением Родики, – верхушка айсберга. Но на дне ваши пальцы переплетены. Все еще. Ты не разжала их».

Ненавижу ее фокусы. Мадам Шимицу проворачивает их мимоходом, как трюкач извлекает шелковые платки – но не из рукавов, а из моей головы. Ее попытка вскрыть черный ящик и мое сопротивление не являются частью работы.

Но они стали неотделимы от наших взаимоотношений.

«Отпусти Родику, – шинкует меня ее голос. – Отпустишь ее в своей голове – она уйдет навсегда, даже если жива».

Если жива…

Я открываю новостную сводку, читая о расследовании в Вальденбрухе. Это жалко: отрицая изо всех сил, что меня интересует ее судьба, сама втайне ковыряю интернет в поисках зацепок…

«…полиция полагает, что бесследное исчезновение в клинике может быть объяснено террористическим актом. Жертвы, вероятно, были вывезены злоумышленниками с территории клиники в бессознательном состоянии. Это объясняет, почему не обнаружено следов борьбы. Одна террористическая группировка уже была вовлечена в схожее дело, и расследование ведется на федеральном уровне…»

Трагедия превращается в фарс.

Что бы ни случилось, клейми терроризм. Так легче все объяснить, и всегда найдется козел отпущения. Дело раскрыто, все набрали очков.

От этого бреда тошнит. Я закрываю глаза.

Передо мной предстает Родика – такая, какой я ее запомнила: лицо-сердечко, тонкие губы и жадные темные глаза. Обожравшийся конфет ребенок, которому все мало. Каждый раз, когда я видела этот взгляд, мне хотелось дать ей оплеуху. Просто чтобы она изменила выражение лица.

«Ты будешь меня навещать? Будешь?» – противным тонким голосом вопрошала она.

…В тот день я в бешенстве трясла ее за плечи, выдрав из рук санитаров. Ее лицо расплылось, как мокрая акварель по бумаге…

Четырнадцать лет в Вальденбрухе. Кипы отчетов доктора Крупке, находивших меня, где бы я ни была. Впервые за это время я снова обратилась к ней в мыслях:

«Ты понимаешь, что тебе уже двадцать один? Чувствуешь разницу?»

«Что для тебя изменилось сейчас?»

«Скажи, сестренка, вспоминаешь ли ты о том, что натворила? Нравишься ли себе? Ты счастлива от того, кто ты есть?»

Поезд останавливается на станции «Вестхафен». Белая настенная плитка отрезвляет и возвращает назад, в мир людей. Я поднимаюсь наверх. По ступеням эскалатора перекатываются пустые полиэтиленовые мешки, придавая полуночному метро призрачный вид.

«Помнишь, ты желала мне пропасть пропадом? – вдруг отчетливо прозвучал в ушах писклявый голос. – Ну вот, все желания, сказанные вслух, сбываются. И даже не надо кидать монетки в колодец!»

* * *

Дома в первую очередь зажигаю длинную сеть ночников, простирающихся по коридору до самой комнаты. Верхний свет я ненавижу: он дает много ненужной информации об окружающем мире. Полумрак привычнее. Я живу в нем уже много лет.

Скидываю обувь, мою руки антибактериальным мылом. Я продезинфицировала бы и свой внутренний мир, но там никакой отбеливатель не поможет.

Вода стекает меж пальцев, кажущихся в лучах неоновой подсветки зеркала чужими.

В спальне я некоторое время посвящаю досье. Новую жертву зовут Михаэль Краусхофер. Мать – бухгалтер, отец – электрик. Живут в Фридрихсхайне, сын ходит в местную гимназию.

Михаэлю пятнадцать. Для своих он – Михи. Посещает секцию карате, считается лидером в школе. Тайком от предков курит дурь – покупает ее обычно у местного дилера Осама. После школы часто играет в игровые автоматы со своим лучшим другом Кристофом. Имеет проблемы с математикой и дисциплиной. Периодически занимается буллингом. Пару раз наказывался учителями за расистские высказывания в адрес одноклассников другой национальности.

Далее шел распорядок его дня.

Откуда-то даже достали копию заключения школьного психолога.

«…прилюдное демонстрирование превосходства собственной личности над другими…»

«…экспрессивная агрессия…»

Всегда было любопытно, как агенты Шимицу умудряются добывать информацию. Похоже, у нее везде есть свой чело- век.

Открываю лэптоп и ввожу на Facebook[1] указанный в деле никнейм – Михи Сталь.

Михи Сталь на фото в профиле – в непроницаемых зеркальных очках. Правая рука поднята вверх с оттопыренным средним пальцем. В ленте – спортивные новости, собачьи бои, безвкусный рэп. Михи всегда с кем-то. В основном в окружении парней, чьи безусые лица блестят от вспышки.

Это плохо. Одиноких людей украсть проще.

Не представляю, что мне с ним делать. Детей я беру за руку и увожу прочь. Мадам Шимицу говорит, что я все упрощаю до техники, игнорируя факт, что дети парадоксально меня любят. Однако тинейджеры – другие. Их не нужно приводить к маме или к лотку с бесплатным мороженым. Они не пойдут за тобой, даже если у тебя в руке воздушный шарик.

«Но они те же дети. Просто хотят большего».

* * *

Гимназию в Фридрихсхайне видно издалека – бордовое, приземистое здание, вокруг которого осыпаются последними листьями дубы. Это была бы открытка, если бы не сцена в школьном дворе.

Некоторые зрители могут найти содержание этих кадров тревожными.

Четверо парней пятнадцати-шестнадцати лет с улюлюканьем носятся за каким-то мелким и в итоге валят его на клумбу, ткнув носом в увядшие цветы.

– Ты никто, ты жертва. Просто гондон использованный!

Что вы, детей от экрана не оторвать, они сами – главные участники.

Ученики стекаются в круг, и это все явственнее напоминает ритуал. На алтаре – щуплый подросток в мешковатой одежде. Он морщится и смотрит в одну точку невидящим взглядом. Другие ребята подзадоривают напавших и снимают на телефоны.

Его держит Михи. Вблизи мой заказ намного крупнее, чем я его представляла. Под рваной джинсовкой проступают бицепсы, по лицу бродит косая ухмылка головореза. Рыжеватые волосы уложены назад, открывая ровно выбритые виски.

Устраиваюсь поодаль на заборе, чтобы посмотреть, чем все закончится. Рядом со мной сидит мужчина, читающий газету. Похоже, чей-то родитель.

– Жертва! Жертва! – начинают скандировать ученики хором.

– Будешь еще ходить по моей территории? Будешь?! – орет Михи в ухо мелкому.

– Я просто шел в библиотеку… – доносится из клумбы.

– Ты по моему коридору ходишь, ничтожество! – надрывается Михи. – И картину всю портишь. И уборщица, думаешь, для твоих кроссовок пол мыла, а?! Отвечай, араб немытый!

Кто-то нестройно ржет. Мужчина рядом со мной неодобрительно смотрит поверх газеты, но продолжает делать вид, что читает. Я неторопливо прикуриваю и поправляю темные очки.

– Хорошо, не буду ходить там больше, только руку отпусти! – уже воет паренек, чью кисть заломил один из шайки.

Михи вдруг успокаивается и даже ласково треплет его по голове.

– Ну, вот так и надо сразу, кучеряшка, – почти дружески сообщает он. – Всё, валим уже, сейчас Дольке прибежит.

Парни отходят и идут к воротам, хлопая друг друга по ладоням. Вижу, что Михи резко успокоился: сейчас он даже показался бы симпатичным, несмотря на угревую сыпь. Ученики лениво разбредаются, и двор пустеет.

От здания запоздало отделяется какая-то девчушка и стремглав несется к мужчине с газетой. Тот наконец-то перестает симулировать чтение и устало следит за ее приближением.

– Поэтому я и встречаю свою дочь, – внезапно делится он со мной неожиданным откровением. – Не хочу, чтобы с ней произошло то же самое. Дикость какая.

Я наблюдаю, как он сворачивает газету трубочкой, чтобы было удобнее положить во внутренний карман дорогого шерстяного пиджака. Мужчина вроде бы и не ждет от меня ответа.

– Будь он немцем, вы бы за него вступились? – спрашиваю я.

Мне посылают холодную, натянутую улыбку.

– Хорошего вам дня.

Девочка добегает до отца и вцепляется в его руку. Они вместе уходят через другие ворота, ведущие к парку. Некоторое время я продолжаю сидеть, стряхивая пепел с почти дотлевшей сигареты. Увиденное требует осмысления.

Тот, кого зарыли в клумбу, выбирается из нее и потирает руку. На лице застыло плаксивое выражение абсолютной беспомощности. Он ничего не видит вокруг. Его загнали вглубь его самого.

Спрыгиваю с забора и подхожу ближе. Мой шаг настолько тихий, что он не слышит меня. Понимает, что я рядом, только когда поднимает голову. И в ужасе отпрыгивает. Это рефлекс.

– Извини… те. Я думал, это Михи вернулся.

– Ничего не сломали?

На меня взирают испуганным и непонимающим взором. Замечаю шрам у него на виске, и довольно глубокий.

– Нет… Не знаю.

Я опускаюсь на одно колено и собираю рассыпавшуюся по земле мелочь – вероятно, из его кармана. Запоздало он тоже начинает искать свои деньги. То, с каким остервенением он их подбирает, говорит, что на счету каждый грязный цент.

Периодически он морщится, делая слишком резкие движения той самой рукой.

– Почему они к тебе лезут?

– Не знаю.

– Дай отпор.

Меня награждают недетским, насмешливым взглядом.

– Как? Их пятеро, и это если не подключается Ози из двенадцатого. Тогда я вообще не жилец.

– Справедливо.

Вручаю ему собранные монетки, и они с тусклым перезвоном впадают в его ладонь.

– Но ты можешь побороть их иначе. Как тебя зовут?

– Юсуф.

Паренек по-прежнему смотрит на меня с ужасом, но при этом с внезапной открытостью. Гляжу на него поверх очков и подсказываю:

– Это же сняли на видео и сегодня выложат где-нибудь…

– …в чате класса в WhatsApp… – эхом отвечает он.

– У тебя есть доступ? – вкрадчиво спрашиваю я, склоняясь над ним с еле заметной улыбкой.

– Конечно…

– Тогда скачай видео. Наверное, это не первый фильм с твоим участием.

Юсуф качает головой, как загипнотизированный. Я киваю, подбадривая его.

– Создай аккаунт в соцсети и выложи. Укажи имена всех, включая свое. Не забудь дать ссылки на их профили или отметить каждого. И поделись этим с местным образовательным ведомством. А еще лучше с прессой. Уверяю, после им станет не до тебя.

– Да меня всей школой забьют, – шепчет он.

Я треплю его по голове, оглядывая пустынный двор.

– Школу закроют после такого. Чем больше видео выложишь, тем быстрее начнется суматоха. Наверное, они и других бьют и снимают? – Получаю кивок. – Тогда выложи с ними тоже. Они не узнают, кто из жертв сделал. Понял меня?

Парень неуверенно молчит. Вижу, что идея пробралась в голову и поползла на тонких лапках дальше. Может, не сегодня и не завтра, но однажды он это попробует. Когда ему окончательно вывихнут руку.

Внезапно Юсуф выпаливает:

– Михи это не остановит. Если он злится… ему никто не указ. – В меня впиваются огромные черные глаза, в которых дрожат блики осеннего света. – Он хочет купить себе настоящий пистолет. Чтобы таскать с собой.

Я резко выпрямляюсь. Это слово распалось на буквы и побежало по моим венам.

П и с т о л е т.

Юсуф тоже заразил меня идеей. Реальной приманкой. Достаю бумажник и засовываю ему в ладонь сто евро. Он ошарашенно смотрит то на них, то на меня.

– Вот что… мальчик. Иди купи себе новую обувь. В твоих тапочках действительно стыдно ходить. А насчет Михи… не бойся. Он тебе больше ничего не сделает.

С этими словами я быстро ухожу, на ходу извлекая телефон и набирая номер Вертекса. Сегодняшнее наблюдение было поучительным. Юсуф мне уже не интересен. Хочется надеяться, что он последует моему совету и сольет все свидетельства буллинга в соцсети.

Но лучше бы он тоже купил себе пушку.

Мальчик и пистолет

Хоп-ла! Фокус-покус, но хлопать рано.

Это опять я, Джокер-из-коробочки, и у меня для вас страшная сказка, детки.

Как и обещал, начинаю разбирать мутную историю Вальденбруха. Распутывать клубки – это мое хобби. Кручу-верчу, конец веревочки хочу.

У всего есть начало, тем более у этого места.

Начнем просто: в курсе ли вы, мои дорогие подписчики, что здание клиники раньше было одной из «больниц смерти» Третьего рейха? Душевнобольные, отсталые, сирые и убогие – все, кого клеймили недочеловеками, умерли здесь за здоровье нации. Ну, и чтобы сэкономить на пособиях по инвалидности, ибо за жестокостью редко стоят бездушные извращенцы – обычно просто хорошие экономисты.

В машине массового уничтожения в любом случае эта больница была лишь винтиком. Суд над врачами-душегубами, как вы знаете, был полной туфтой. Кто из вальденбрухских убийц не сбежал, попал в итоге под амнистию.

Неинтересный факт: до конца шестидесятых здание простаивало и ржавело, и ходили слухи, что место облюбовали джанки. Впрочем, те торчат везде, откуда не выгоняют.

Далее началась любопытная реформа, и клинику сначала включили в процесс санации и немножко навели марафет. Затем на федеральном уровне по-тихому впаяли в общий реестр клиник Бранденбурга. Говорят, тут кого-то даже лечили, но уже не эвтаназией.

И тут на сцене появляется этот человек: вот вам стильное фото чеканного профиля. Знакомьтесь, Рихард Крупке – известный швейцарский психотерапевт, доктор наук и просто фотогеничный мужик. В начале семидесятых он защищает диссертацию о новых методах коррекции психических расстройств у детей и подростков, основанных на воздействии на нейронные связи с помощью МРТ плюс каких-то специфических колес. Сие открытие не было революционным, но имелись особые практики, и их решили опробовать на специальной тестовой группе. Угадайте, где ее разместили.

Правильно, дети, в этом самом месте. По слухам, аренда была достаточно дешевой, а весь бюджет ученые вбухали в свое исследование и оборудование.

Какое-то время Вальденбрух тихо исследовал детский мозг гуманными методами, но ни в прессе, ни на устах клиника не фигурировала.

К концу девяностых клиника перестала быть государственной (умеют же быть внезапными).

Думаете, больницу расформировали? Брехня. Она стала частной, что означает смену источника финансирования. Теперь ее поддерживали некие спонсоры Крупке. Для любой больницы такая перемена означает расширение финансовых каналов. Дела у ученых явно шли хорошо. Но клиника не открыла свои двери для всех, скорее наоборот – навесила дополнительный замок. Как сообщают разные источники, попасть туда можно было, только если они сами это предложили. Связь с государственными институтами тем не менее не оборвалась – в Вальденбрух передавали особо тяжелые случаи: когда суд предписывал несовершеннолетним медикаментозный поиск совести на основе диагноза психотерапевта.

Вот так мы исподтишка и ответили на первый вопрос о том, кто эти бедные пропавшие детки.

Преступники с мозгами набекрень.

Что они совершили? Хрен знает, пока не докопался.

Вышел ли кто-то из Вальденбруха обновленный, как iPhone? Тоже хрен знает.

Но вся эта дивная тусовка, состоящая из мозговитых ученых во главе со стариком Крупке, медсестричек и порченых деток пропала, не оставив следов. Возможно, их унесли феи за зеленые холмы. Возможно, фей не было и это совсем другая история.

В следующем выпуске я копну глубже и расскажу вам о спонсорах клиники, которые как ни прятались, но хвостики не подобрали. Мы тяпнем их за жопу и попытаемся понять, зачем так сорить деньгами.

Оставайтесь со мной, пальчики вверх под видео, с вами был Джокер, который ржет, когда другие плачут.

Но ржать над горем не вредно.

Врать хуже.

Увидимся?

YouTube, из видеоблога пользователя JokerIsNeverSerious

Санда

Вертекс знает всех в «Туннеле». Даже мадам Шимицу не осведомлена в таком масштабе про наш сброд. Может, просто так положено барменам.

«Туннель» – это паутина, и в каждой ячейке барахтаются свои мошки. Структура простирается и дальше этих стен. Люди знают других людей, запросы превращаются во вспыхивающие окна мессенджеров и звонки с неопределившимися номерами. Границ у этой паутины нет.

– Нужен дилер с оружием, – лаконично сформулировала я свою просьбу по телефону.

– Тебе постоянно что-то от меня нужно. Но ты никогда не спросишь, как дела, – томно вздохнула трубка.

– Как у тебя дела?

– Пока не родила. Ладно, подваливай. Сейчас убираемся после вчерашнего. Обсудим твои особые нужды.

Я сажусь на поезд до Варшавской и еду в «Туннель» посреди белого дня. Это нонсенс.

Слушая грохот метро, почему-то думаю о жизни под землей. Всегда казалось странным, что люди стремятся попасть туда, где их изначально не было. В земле километровые дыры, по которым ползут механические черви, и в каждом – люди, напирающие друг на друга. Смотрят в черные окна, дышат друг другу в затылки, ждут своей остановки.

И я вместе с ними.

Как описать «Туннель»? Как передать его суть?

Это больше, чем место. Оно начинается везде, хотя его границы четко определены. Клуб расположен в бывшем бункере – просто wow-локация для андерграунда. Здесь мы утерли нос даже «Бергхайну»[2].

«Туннель» можно назвать закрытой дискотекой для тех, кто уже совсем.

Кажется, что это просто очередное фриковое место, каких в Берлине не счесть. Ты встретишь здесь людей всех ориентаций и полов (а полов в «Туннеле» больше, чем два). Не таких как все, вечных «анти», нонконформистов, нигилистов, фетишистов. Аутсайдеров, пустышек, королей вечеринок. В этих стенах всегда найдешь себе подобных, ибо каждой твари по паре.

А захочешь – можно и тройничок.

Дети «Туннеля» живут во тьме: свет их ранит.

Фейсконтроля нет. Есть приглашения.

Сюда приводят только свои. В первый раз попасть легко, но чтобы получить личный пароль, надо постараться понравиться хоть кому-то из местных. Нет критериев пригодности – есть определение «туннельности». Ее невозможно сформулировать словами: «туннельность» понятна завсегдатаям на подсознательном уровне.

Возможно, среди нас только люди с дырами внутри.

Несколько раз клуб пытались прикрыть из-за скандальных случаев передозировки, а однажды и поножовщины. Мельхиор всегда выводит свое детище сухим из воды. Говорят, у него друзья в криминальном управлении.

Однако музыка, выпивка и игра в приглашения – просто маскарад для любопытствующих и случайных. Настоящий «Туннель» – люди вроде мадам Шимицу и другие дилеры. Они составляют истинный костяк, потому что здесь место для заключения сделок. Спектр услуг широк и всё – вне закона. Через «Туннель» проходит весь теневой бизнес Берлина. Вертекс не раз говорил, что Мельхиора, по сути, невозможно привлечь к ответственности. Люди просто приходят и веселятся. Если в закрытых кабинетах кто-то обстряпал темное дельце, клуб тут ни при чем.

Конечно, Мельхиор сам создал эту сеть людей, лично нашел каждого из дилеров. Он хорошо прячет их от белого света. Как правило, дилеры – люди без прошлого и настоящих имен. Их сложно разыскать и невозможно обвинить, так как они прячутся за вереницей посредников.

Мадам Шимицу – тень на стене, ориентальный трафарет хрупкой женщины в кимоно.

Но у нее есть я и многие другие. Если начнется охота, она растворится за нами, как разведенная краска.

Я держу это в уме каждый раз, когда получаю заказ. Но «Туннель» – единственное, что у меня есть, и бежать некуда. Говорят, вступив в него раз, не можешь выбраться. Тебя затягивает. Как мошку в паутину.

И когда мне скучно, я возвращаюсь к любимой загадке: кто плетет паутину? Паук или мы сами – тем, что не можем оставить это место?..

Ненавижу Восточный Берлин: то ли стройка, то ли свалка. При свете дня его уродство очевиднее, чем когда-либо.

Металлическая дверь в стене без опознавательных знаков – так выглядит вход в сени ада. На стене поблекшие граффити трилистника в круге – символ радиационной опасности, а для ищущих – знак, указывающий на «Туннель».

Тычу в звонок и одновременно снимаю очки, глядя в камеру.

– Имя? – шелестит динамик.

– Санда.

– Личный пароль?

– Улей.

– Входи.

Дверь отходит, и я переступаю порог. На посту очередной мальчик в кожаных скинни и с потекшим мейкапом. Для меня они все на одно лицо, но каждый откуда-то знает меня.

– Я к Вертексу.

– У бара.

Иду вниз по лестнице и открываю очередную металлическую дверь, за которой начинается вход в бункер. Холодные толстые стены мгновенно поглощают внешние звуки, и я слышу только свои шаги. Путь освещают тусклые лампы на потолке, но впереди ширится яркий свет. Днем в главном лаунже всегда максимальное освещение, потому что окон нет.

Уборщики сметают в кучи оставшийся после вчерашнего мусор: пластиковые стаканы, разбитые бутылки, конфетти и еще бог знает что. В динамиках бухтит какое-то мшистое старье – и держу пари, это выбор Вертекса.

Out of the dark! – Hörst du die Stimme, die dir sagt?
Into the light! – I give up and close my eyes![3]

Без прыгающей неоновой подсветки и дыма – это просто обшарпанное подземелье. Вертекс разгружает ящики с пустыми пивными бутылками. Меня быстро замечают.

– Ну, здравствуй, – капризно протягивает он. – Где мои обнимашки?

Я с улыбкой обвиваю его рукой, и он клюет меня в щеку липкими от блеска губами.

Вертекс – псевдоним, выцапанный откуда-то из астрологии, которой он страдал в хронической форме. Имена в «Туннеле» не жалуют, и здесь я тоже пролетела мимо тренда.

«Что значит Санда? – недоумевает он. – Незамысловато как-то. Здесь ты можешь быть кем угодно, зачем тебе твое имя?»

Мы были знакомы уже несколько лет, но он пришел в клуб позже меня. Я до сих пор не знаю, какого он пола. Вертекс может сойти за любой, но говорит о себе в мужском роде. Однако это ничего не значит, особенно здесь. Всегда любуюсь им, как елочной игрушкой: он высок, субтилен, а запястья – такие хрупкие, что остается загадкой, как он умудряется разгружать эти ящики и прочую тяжесть, которую приходится гонять барменам. Вертекс постоянно меняет стиль, и бывают дни, когда его сложно узнать, если бы не неизменный хамоватый голос.

Сегодня он одет в балахон в серебряных пайетках. На глаза спадает неоновая челка, которую ему постоянно приходится раздраженно сдувать.

– Что за драма? – скептически спрашиваю я про музыку.

В меня игриво стреляют глазками.

– Днем – моя дискотека, играю что хочу. Зря ты так пренебрежительно. Чистая минималистичная меланхолия девяностых.

Я хмыкаю и выдаю первое пришедшее в голову сравнение:

– Когда слышу такое, представляю, что я – томная сорокалетняя женщина, сидящая в кресле в кружевном пеньюаре, пока Falco занимается любовью с моим ухом.

Вертекс награждает меня укоряющим взглядом и, как шарик ртути, перетекает напротив.

– Скажи на милость, на кой черт тебе дилер пушками?

– Не мне. – Я устраиваюсь на стуле и извлекаю дело Михи. – Нужно предложить ствол. Дилеру не придется его продавать, нужно только одолжить мне.

Вертекс облокачивается о стойку и смотрит на фотографию.

– И кому в итоге нужен пистолет? Этому цветочку?

– Да, это будет приманка. Потому что цветочек необходимо доставить мадам Шимицу.

– Тогда ее гербарий – говно, – чуть брезгливо комментирует он.

Моего шефа он недолюбливает, впрочем, как и всех дилеров. Считает их неоправданно высокомерными. Странно ждать от них иного поведения, но Вертекс полагает, что все вокруг должны давать ему «пять».

Я закуриваю, и он отработанным движением пододвигает мне пепельницу. Затем снова переводит взгляд на досье.

– Противный… Вырастет мужлан. Мальчики такого сложения бывают симпатичны максимум пару лет после пубертата, а потом кабанеют.

– Мне надо его заманить в один заброшенный дом.

– То есть ты выступаешь в роли подставного дилера оружия, ловишь его на крючок и потом передаешь кому надо?

– Его заберет один из громил мадам Шимицу и доставит клиенту.

Вертекс сводит тонкие брови, недоверчиво размышляя над этим бесхитростным планом, и задает здравый вопрос:

– А какая ему нужна пушка?

– Не знаю. Не думаю, что он в них разбирается. – Я раздраженно выпускаю в сторону струю дыма. – Предложу любую. Что он назовет, то и притащу. Поможешь?

Вертекс выдерживает театральную паузу, драматично опустив переливающиеся веки.

– Так и быть, – отвечает он, словно делая одолжение, но я знаю, что он был согласен с самого начала. – Знаю одного парнишу, передам контакты и твой… особый запрос. Не знаю, согласится ли он дать тебе пушку просто подержать, так сказать.

– Я внесу залог за нее. И скажи, кто за мной стоит.

Уборщики – они же официанты и бармены – курсируют туда-сюда, изредка бросая косые взгляды на бездельничающего Вертекса. Falco уже сменился черт знает чем, но уходить не хочется. Я люблю «Туннель» больной, противоречивой любовью. При всем отвращении к этому месту в такие моменты мне было уютно. И Вертекс – мой друг, возможно, единственный во всем мире.

Он размышляет над чем-то, машинально поправляя ряд бокалов в нише, и чуть позже вопрошает:

– Почему мадам Шимицу сама не может снабдить тебя приманками? Уверен, что она раздобыла бы хоть танк, если бы от этого зависел заказ.

– Дилеры дают чернорабочим деньги, а не ресурсы, – делюсь я с ним правдой о структуре бизнеса. – Мы должны организовать все. Мадам Шимицу никогда не будет искать мелкого торговца оружием, чтобы подсобить мне.

– Ты осуждаешь ее. Я чувствую это в твоем тоне.

Я не сказала ни слова порицания, но Вертекс каким-то образом уловил невесомое неодобрение.

– Мне грех на нее жаловаться. Она… довольно заботливая.

– Как и положено киднепперу. Без заботы дитятко не стащишь.

Пожимаю плечами. Критиковать нечего. Вертекс интимно склоняется ко мне и берет свой любимый сплетнический тон:

– Между нами, девочками: как бы она вообще выполняла все эти заказы без тебя, а?

Ответа на этот вопрос я не знаю. Уверена, она придумала бы что-то. Но Вертекса уже не остановить, он любит ковырять муравейники чужих сомнений.

– Ты ее единственный постоянный слуга. И только ты можешь уволочь ребенка вместе с сандаликами, чтобы тот не пискнул. Меня твой талант, если честно, пугает, но да бог с ним. А что может она?

– К чему ты ведешь? – обрываю его я.

Вертекс изгибает губы в лукавой улыбке.

– Ты должна быть главным дилером в этом деле. Потому что… ты незаменима, а на ее место может встать любой.

Он ничего не понимает, но его наивность и поддержка мне приятны.

– Тебе надо поговорить с Мельхиором, – уже шепчет он мне на ухо. – Скажи ему, что хочешь повышения. Ты знаешь куда больше о детях и этом бизнесе, чем мадам Икебана.

– Вертекс, в этом и смысл, – так же еле слышно объясняю ему я. – Кроме меня никто не делает эту работу. Если я стану дилером, то не смогу выполнять заказы. Разделение труда справедливо. Мадам Шимицу хранит конфиденциальность клиентов, разрабатывает схемы заметания следов, создает целые сценарии, которые начинают крутиться после того, как я выполняю свою часть. Подкуплены все: полиция, продавцы, таксисты. Они создадут для ищущих такую сеть из ложных фактов, что никто не узнает, куда делся ребенок. Моя работа – чистая механика.

Вертекс замолкает, узнав такую правду. Затем без лишних слов наливает нам обоим виски. Видимо, информация не может быть воспринята без алкоголя. Мы молча чокаемся и опрокидываем наши бокалы.

– Блин, ну и дерьмовая у тебя жизнь, – выдает он наконец. – Кстати, куда деваются все эти цветочки? Хотя не хотел бы я знать правду…

– Я тоже.

Детей я ненавижу: они для меня все как Родика. Иногда думаю, что выбрала самый чудовищный способ искоренить ее призрак, идущий за мной по пятам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

Вернуться

2

«Бергхайн» – популярный берлинский техноклуб, расположенный в здании бывшей электростанции, известный своим жестким фейсконтролем.

Вернуться

3

Из темноты! – Слышишь голос, который с тобой говорит?

В свет! – Я сдаюсь и закрываю глаза.

Falco, Out of the Dark

Вернуться