Мой странный дар
О времени, когда я верил в поэзию
Михаил Карусаттва

© Михаил Карусаттва, 2022

ISBN 978-5-0059-4314-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мой странный дар

Эту книгу стихов я посвящаю Галине Сергеевне Гампер, замечательной поэтессе и моей первой учительнице по изящной словесности.

Благодарности

В то время я верил в своё поэтическое предназначение. И даже, в немалой степени, в то, что поэзия – проявление божественного откровения. Я ощущал себя эдаким беспечным странником, который тенью проходит мимо людских страстей. Это было классное время! Я действительно верил в то, о чём писал. Справедливости ради надо сказать, что от того, прежнего Я – практически ничего не осталось. Изменилось и моё отношение к поэзии, и к богу, и к жизни в целом. Это ни хорошо, и ни плохо. Но, составляя этот сборник, я вновь пережил то время. Вы только представьте: я ведь не просто перечитывал старые стихи, но я ведь вспоминал при каких обстоятельствах, в каких местах и при какой погоде они были написаны. Друзья! Вспоминайте прошлое не как положительный или отрицательный опыт, но с благодарностью за каждое прожитое мгновение!

Семинару Г. С. Гампер

Не помню день, когда я выпал из гнезда,
оставив там лишь дух моих немых присутствий.
Я шёл вприпрыжку, наподобие дрозда,
и зёрна истины искал в гнилом искусстве.

Я нелюдим, мне так далёк богемный зов.
Я слышу эхо кулуарных заседаний,
и звонкий щебет вновь родившихся птенцов,
ловящих жёлтым клювом крохи от изданий,

что приютили их цветные голоса
среди кроссвордов, желтизны и прочей дряни.
Поэту ближе та, лесная полоса,
чем эта, чёрная, с политикой на грани.

Уж если душу по дешёвке продавать,
то лучше дьяволу, чем этим борзописцам.
Газеты – это слишком быстрые дрова,
вот книги – да, то с плотью, с жилами страницы, —

такой костёр зажарить можно, что в аду
все позавидуют! А мы же – хороводом
пойдём вокруг в шаманском трансе и бреду,
держась за крылья, словно ангелы свободы.

А может – просто я завидую всем тем
крылатым судьбам, окольцованным печатью?
Нашедшим тело для своих бесплотных тем,
что в магазинный ряд протиснулись плечами?

Да, это зависть. Стрёмный щебет по кустам.
Тоска безвестных слов, промокших, бесприютных.
И вспомнил я – ведь я не выпал из гнезда,
я улетел, забыв дом под крылом уютным.

Весенний дождь

Ну наконец то – так привычная мне серость!
Я так устал уже от этой белизны.
Зима в разгульности своей не знает меры,
мрачны её урбанистические сны.

Весенний дождь – ты снился мне: в аду, в утробе…
Я узнавал чреду твоих метаморфоз:
твоё молчание в чернеющем сугробе,
и шума крыш метафизический наркоз.

Ты шёл со мной по детству хлюпающим шагом
с грибной корзиной полной, рядом, как отец,
слезой читателя над сталинским ГУЛАГом,
грозы Перуновой колдун и верный жрец.

Здесь, у окна, у алтаря твоей молитвы,
домашних кактусов цветёт иконостас.
Я выпадаю из привычных алгоритмов
и погружаюсь в анархический экстаз:

не нужно лгать, стремиться, принимать решений, —
жизнь без потребности – её ленивый вид.
Перед глазами зонт маячит искушеньем,
своим желаньем дерзостным богов гневит.

Но – что нам боги, коль повеяло свободой?
Её озоновый дурманит концентрат.
Теперь нам боги не указ, ишь – взяли моду! —
растить средь кактусов немой электорат,

и удобрять нас плодородным словом «завтра»,
в закат вонзая эхинопсиса иглу.
И вот уже строчит судьбу незримый автор
дождливым почерком по серому стеклу.

Ещё совсем сыры несмелые находки,
но – мы в них верим, слаженность их очень льстит.
Торчим из окон – кактусы и подбородки,
своей небритостью встречая мерный стих,

карнизный, мокрый, давший жизнь зелёной луже,
моим стремлениям тщеславным и сухим,
такой безвременный и никому не нужный,
немой свидетель заоконных пантомим.

И, уколовшись этой мыслью ядовитой,
почти аллергик к романтическим мечтам,
из посевных озимых зёрен алфавита
я прорастаю морфологией к стихам.

Тянусь к дождю тугими новыми ветвями
сквозь недра апокалиптической зимы,
из всех могил, из всех смертей зарытых в яме,
к зачаткам хрупкой, беззащитной новизны.

Не для того, чтобы сверкать изящным словом
на языках всеядных сборников, газет.
В сетчатке глаз слова блестят немым уловом,
храня в кристаллах семантический секрет.

Здесь, у окна, тепло, как на краю той строчки,
замерзшей заживо в лексических снегах.
Не смог, не дотерпел, не дотянул до точки, —
писатель, тоже мне, нашёлся, на бобах!

Вот так подумать если, ну – а вдруг, суд высший?
За эту строчку спросят ведь, как пить дать, в срок.
Хотел быть праведником – ничего не вышло…
Земной шумит, терзает душу водосток…

И вот – в господний рай отбор проходит строго.
Стоишь и ждёшь вопроса сквозь нагую дрожь:
«А что ты делал в час такой, числа такого?»
И вдруг ответишь, как дурак: «Смотрел на дождь».

35

Тридцать пять. За душой ничего, кроме нескольких, странных,
никому непонятных и, в общем, ненужных стихов.
Да несбывшихся мечт, затерявшихся в чёрных карманах,
да заросших травой в ожидании лучших веков.

Так случилось, любимая, что мы с тобой не герои.
И не нам в новый век под знамёнами гордо шагать.
Как писал там поэт? – Чем в столице, не лучше б у моря
на задворках империи жить да молиться богам?

И чертовски был прав ведь! А мы прозябаем в столице.
Поедаем солянку из лозунгов и новостей.
И питаем надежду, что, как перелётные птицы
упорхнём мы однажды отсюда без всяких затей.

И, как водится, покружим над родным закоулком,
крикнем «кря!» и крылом приласкаем своим горизонт.
Загнездимся в какой-нибудь Гаспре, где пенно и гулко,
разбиваясь о скалы Эвксинский волнуется понт.

Ладно, хватит мечтать. Заведи ка на завтра будильник.
Из несбывшихся мечт приготовим наваристый суп.
Всё, что хочешь – бери, не стесняйся, открой холодильник —
там на полке давно завалялся мой творческий труп.

Что добру пропадать? Закипит – соль и перец по вкусу…
Будем праздновать и ублажать ненасытных богов!
А стихи? Пусть лежат. Это свойственно, в общем, искусству,
среди праха лежать в ожидании лучших веков.

Ночепитие

Ты говоришь, что пью я слишком сладкий чай.
И что на сахаре одном мы разоримся.
Что я, мол, слишком долго что-то по ночам
строчу, чифирю…

                        Не хватает цифр римских

на циферблате для моих бессонных строф…
Мне не хватает слов, стремительных и цепких,
чтоб ухватиться мыслью за ночной покров,
за эту сумрачную жизнь….

                                       Ты спишь, мой скептик…

Ты спишь, не видя всех глубин ночного дна,
как отражения вселенской этой бездны.
Вот нам с тобой – есть сроки, есть они у сна,
запасов сахара. Не вечности помпезной!

Ей что, до нас с тобою? – Так, ни дать, ни взять, —
она слывет средь нас помпезной недотрогой.
Не стоит нам с тобой на вечность уповать,
она глуха, как бог, слепа, как вера в бога.

Авгур

(Авгур – древнеримский гадатель по птицам).

Мне говорили, что дважды два – четыре.
Что скоро сгину я и буду трижды проклят.
Пугали байкой о потустороннем мире,
бросались фразами из Маркса и Софокла.

Меня травили сном и второсортным словом.
В моё сознание вживили мысль о смерти.
В своём же доме жил я вроде домового,
шурша по кухне в полудрёме предрассветной.

Я выходил из дома с птичьими правами
и семя зла клевал с общественной кормушки.
Сырую брешь в законе я топил дровами
и ночевал в ней без подушки и подружки,

и видел сны о социальном гуманизме,
о том, что боги вместе с нами пили водку,
и это так же на бессмертном организме
их отражалось, как на нашем, и походке.

И сам Зевес нам был весёлый собутыльник…
Но – что-то грянуло потом, все протрезвели.
Как папин выговор, как мамин подзатыльник, —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.