Анатомия книжной реальности
Антон Рай

© Антон Рай, 2022

ISBN 978-5-0059-4228-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КНТ

Часть первая. Вводная

Грустная правда о силе пристрастий

Давно я уже понял, что два любителя литературы в сущности имеют очень мало общего. Этому нравится Диккенс, а этого от одного только упоминания Диккенса бросает в дрожь. «Ты что, реально можешь читать эту викторианскую нудятину, ну и ну!» – говорит он. Этот в восторге от Мопассана, а этот просто еще не удосужился познакомиться с его творчеством. Этому по душе только литература 19 века (вот тогда писали так писали), а этот всю литературу, которая «до Второй мировой войны» (читай – до нашей эры) списал в архив. Этот расцветает при упоминании Хэмингуэя и морщится при упоминании Сэлинджера; а этот, напротив, расцветает при упоминании Сэлинджера и морщится, когда слышит: «Вот Хэмингуэй, это – да, настоящий писатель». А этот, смотрите, абсолютно равнодушен к обоим мэтрам: и не морщится, но и не расцветает. Он думает, что и тому и другому далековато до Сартра. Наконец, нашелся такой любитель литературы, который воскликнул: «Ха, литература! Да вся ваша литература не стоит одного рассказа Хармса!». – «Верно, верно», – подхватывает другой любитель, уже готовый заключить брата-почитателя Хармса в объятья, и только для очистки совести уточняет: «А какой, по-твоему, этот рассказ?». – «О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька…». Второй почитатель Хармса в недоумении смотрит на первого почитателя: «Странно, странно. Выбрал тоже рассказец. Ничего в нем особенного нет. Да любое письмо Хармса в сто раз интереснее этого рассказа». – «А вот и нет». – «А вот и да». – «Нет, нет, нет». – «Да, да, да», и так далее… И два почитателя Хармса, ни в грош не ставящие всю остальную мировую литературу, тем не менее уже готовы насмерть рассориться ввиду возникших непреодолимых противоречий. Такова реальность.

Введение в проблематику: лучше и хуже

Да, такова реальность, предпосылаемая одному очень важному и, я бы сказал, суровому разговору. А разговор этот пойдет ни больше ни меньше как о том, можем ли мы с уверенностью сказать, что одна книга лучше другой, или, если хотите – что одна книга хуже другой. Только что высказанная «правда о силе пристрастий» вроде бы как совершенно снимает всю эту проблематику – ну о чем тут вообще можно говорить? Как можно пытаться сравнивать то, что зависит исключительно от вкуса того или иного читателя? Однако если вы возьмете труд еще раз перечитать только что прочитанное о силе пристрастий, то вынуждены будете признать, что в начальном рассуждении данной работы упоминаются только первоклассные писатели, пусть и каждый на свой лад. Но если речь может идти о писателях первоклассных, то где-то за ними, очевидно, притаились и авторы не столь блистательные, а где-то за ними, вероятно, таятся и авторы второразрядные. Но что и говорить, ведь мы пока топчемся на месте. Не надо большого ума, чтобы осознать всю глубину силы пристрастий различных людей, но, пожалуй, еще меньше ума надо для того, чтобы понять, что есть писатели лучше и хуже; что есть Писатели, писатели, а есть и графоманы. Однако эта высказываемая уверенность вовсе не приближает нас к ответу на вопрос: как определиться с тем, что один писатель лучше другого, что одно произведение лучше другого произведения?

Есть такая замечательная фраза Чехова: «Я знаю, что Шекспир пишет лучше, чем N, но почему – сказать не могу»¹. Я думаю, что всякий исследователь вопроса о «лучше-хуже» в отношении литературы должен начинать именно с этого тезиса. Он должен видеть, что различия существуют, даже знать это, но при этом он должен понимать и всю чудовищную сложность в возможности четко сказать – «Этот писатель лучше, потому что…» Так можно ли все-таки высказать в данном отношении хоть что-то определенное?

«Любые пять страниц»

Ну, во-первых, про любого хорошего писателя можно с уверенностью сказать, что он хороший писатель. А как в этом убедиться? Ясно как – взять да почитать. Не слепые же мы в самом деле, и, если писатель хорош, неужели мы этого не увидим? И вот я уже так и вижу замечательную литературную парочку – кота Бегемота и «бывшего регента» Коровьева, – которые направляются в ресторан, доступный исключительно для литераторов. Они, как вы несомненно помните, хотят попасть в ресторан, а гражданка, надзирающая за «входом», хочет, чтобы они предъявили удостоверения, удостоверяющие, что они – писатели:

«– Ваши удостоверения? – она с удивлением глядела на пенсне Коровьева, а также и на примус Бегемота, и на разорванный Бегемотов локоть.

– Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? – спросил Коровьев, удивляясь.

– Вы – писатели? – в свою очередь, спросила гражданка.

– Безусловно, – с достоинством ответил Коровьев.

– Ваши удостоверения? – повторила гражданка.

– Прелесть моя… – начал нежно Коровьев.

– Я не прелесть, – перебила его гражданка.

– О, как это жалко, – разочарованно сказал Коровьев и продолжал: – Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? – обратился Коровьев к Бегемоту.

– Пари держу, что не было, – ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу.

– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!

– Ваши удостоверения, граждане, – сказала гражданка.

– Помилуйте, это, в конце концов, смешно, – не сдавался Коровьев, – вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? – и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.

– Пропустите, граждане, – уже нервничая, сказала она.

Коровьев и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстука белой рубашке, воротник которой широко лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой. Писатель приветливо кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то закорючку и проследовал на веранду.

– Увы, не нам, не нам, – грустно заговорил Коровьев, – а ему достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так мечтали с тобой, положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как быть». (М. А. Булгаков. «Мастер и Маргарита». Ч.2. гл.28.).

Итак, здесь Булгаковым излагается тезис, который можно назвать тезисом «любых пяти страниц». Возьмите любые пять страниц из любого романа Писателя, и вы убедитесь, что перед вами – Писатель. Ну а чтобы убедиться в том, что сам Булгаков – настоящий Писатель, я думаю, вполне достаточно уже хотя бы вот этого самого приведенного отрывка (для чего я и привел его полностью, а не только выдержку о «пяти страницах»). Давайте же проанализируем весь этот отрывок и посмотрим, что именно может убедить нас (на уровне аргументов) в том, что отрывок этот написан Мастером. Итак, начнем с самого начала:

«– Ваши удостоверения? – она с удивлением глядела на пенсне Коровьева, а также и на примус Бегемота, и на разорванный Бегемотов локоть.

– Приношу вам тысячу извинений, какие удостоверения? – спросил Коровьев, удивляясь.

– Вы – писатели? – в свою очередь, спросила гражданка.

– Безусловно, – с достоинством ответил Коровьев.

– Ваши удостоверения? – повторила гражданка».

Мы сейчас говорим о мастерстве, и в этом введении в сцену мастерство писателя в первую очередь состоит в том, что он как бы «предопределяет» развитие сцены, которая естественным образом «развивается» из начально предложенных писателем условий: два человека пытаются пройти в ресторан, предназначенный для писателей, а их туда не пускают, потому что у них нет удостоверений в том, что они писатели! Трудно представить себе ситуацию более трагикомическую, причем с какой стороны ее ни поверни. Взять уже хотя бы то, что они идут именно в ресторан, а не в библиотеку, и конечной писательской удачей является не созданное литературное произведение, а полученная (не полученная) ледяная кружка пива. И кажется, что теперь уже только дай писателю (любому) такую ситуацию в руки, и уж он не оплошает и сцена в любом случае получится интересной. Если, конечно, за эту сцену не возьмется тот самый безымянный писатель, «приветливо кивающий гражданке». Но пусть он лучше идет на веранду, а мы пойдем далее по тексту:

«– Прелесть моя… – начал нежно Коровьев.

– Я не прелесть, – перебила его гражданка.

– О, как это жалко, – разочарованно сказал Коровьев и продолжал: – Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею».

Данный отрывок более-менее характерен с точки зрения ситуации: мужчина делает комплимент женщине, а женщина как-то на этот комплимент реагирует. Такие ситуации в литературе обыгрываются часто; утверждать, что Булгаков здесь обыграл эту ситуацию как-то по-особенному, я бы не стал². Так – забавный эпизод. Далее следует главный «содержательный посыл» отрывка:

«Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? – обратился Коровьев к Бегемоту.

– Пари держу, что не было, – ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу».

Трудно представить себе более наглядное столкновение правды творчества с неправдой системы. С одной стороны – удостоверение, с другой – книга. Тому, у кого есть удостоверение, не нужно показывать книгу, чтобы пользоваться всеми благами, которое это удостоверение подразумевает. Тому, кто написал Книгу, не нужно удостоверение в том, что он Мастер. Булгаков, слишком хорошо знающий силу разного рода удостоверений, выбирает Книгу. Причем именно такую Книгу, в которой достаточно прочитать не то что пять, а и одну страницу, чтобы понять, с каким Мастером мы имеем дело. Поняв это, идем дальше:

«– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!

– Ваши удостоверения, граждане, – сказала гражданка».

Здесь берет верх комический эффект; повторюсь, сама ситуация просто идеальна, чтобы соединить глубочайшую глубину с комичнейшим комизмом, так что теперь Булгаков пожинает плоды сверх-удачно заданных начальных условий. В конечном счете всё возвращается на круги своя, а именно к удостоверениям. Все, что нужно бедной девушке – это удостоверения, ей нужно убедиться, что перед ней – писатели, и пропустить их в ресторан, а вместо этого ей приходится рассуждать о каком-то смутно-знакомом Достоевском.

«– Помилуйте, это, в конце концов, смешно, – не сдавался Коровьев, – вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? – и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.

– Пропустите, граждане, – уже нервничая, сказала она».

Да уж, о замыслах, которые роятся в головах Коровьева и Бегемота, девушке лучше и не знать. Между тем само «предоставление» головы Бегемота выполняет двойную функцию – с одной стороны, эта голова противопоставляется корочке, с другой, конечно же, тут доминирует комический эффект, да ведь девушка и не заслуживает ничего иного, как такого вот предоставления в качестве аргумента не книги, а головы «писателя». Одно «доказательство» взамен другого. Ну и наконец:

«Коровьев и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстука белой рубашке, воротник которой широко лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой. Писатель приветливо кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то закорючку и проследовал на веранду.

– Увы, не нам, не нам, – грустно заговорил Коровьев, – а ему достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так мечтали с тобой, положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как быть».

Несомненно, наглядность сцены была бы неполной без появления настоящего «писателя», который бы на практике продемонстрировал, что это значит – быть писателем, то есть быть обладателем вожделенного удостоверения в том, что он писатель. И мы уже знаем, что это значит – это значит, что он может беспрепятственно выпить заслуженную ледяную кружку пива. Каков писатель, такова и выгода от того, чтобы быть писателем. «И я не знаю, как быть», – но, конечно, Коровьев уже знает «как быть», и очистительный огонь уже готов обратить писательский ресторан в пепел. Такова высшая логика противопоставления подлинности фальшивке – ресторан должен сгореть, а вот рукописи не горят. Да, не приходится сомневаться, что в реальности всё будет несколько посложнее, и такого рода «рестораны» как раз стоят, а вот рукописям непросто приходится, но это уже немного другой разговор. Мы же завершили наше небольшое путешествие по одному небольшому отрывку из Книги Мастера.

Причем не забудем, что путешествие это проводилось с определенной целью, а именно с целью объяснения или, скорее, пояснения категории мастерства. Мы взяли отрывок из книги и постарались понять, можем ли мы внятно пояснить, почему мы считаем этот отрывок мастерским (или нет). Думаю, что пояснение состоялось, так что ответ на предыдущий вопрос положительный. Что же, тогда остается повторить: «Не слепые же мы в самом деле и, если писатель хорош, неужели мы этого не увидим?». Но конечно, не всё так просто. Прежде всего возникает вопрос о том, кто эти «мы» и какие конкретно произведения эти «мы» оценивают.

Во-первых, я принципиально отказываюсь рассматривать ситуацию в контексте – у каждого, мол, свой вкус, кто как считает, так и есть. Многих такой подход может утешить, но я спешу их разочаровать – сколько ни считай макулатуру литературой, литературой она не станет – если это только не «Макулатура» Чарльза Буковски. И то, что эта макулатура кому-то, ах ты боже мой, НРАВИТСЯ, ситуацию не меняет. Но, допустим, те, кому НРАВИТСЯ, продолжают упорно продолжать; продолжают затвердело твердить и твердить: а нам НРАВИТСЯ! Что в таком случае можно поделать, как можно урезонить этих любителей? Только одним способом – на уровне аргументов. НРАВИТСЯ – поясни. А само по себе – НРАВИТСЯ – это не аргумент, это первичная реакция. Конечно, тем, у кого развит вкус и нравится соответственно нечто стоящее, но развитый вкус как раз и подразумевает способность пояснить понравившееся.

Итак, всё, что нравится без пояснений, мы решительно выводим за скобки. Но и это не решает всех проблем. В частности, нерешенной остается проблема, означенная в самом начале исследования: если мы рассматриваем действительно сильных писателей, то опять-таки один нравится одному, а другой – другому, и каждый, очевидно, сможет привести свои аргументы за того или за другого, а соответственно, и аргументы против. Мало, что ли, было высказано аргументов против поэзии Пушкина? – вот уж незаменимая фигура как для похвал, так и для уничижения! А против прозы Достоевского, мало, что ли, было сказано слов? А кто не пинал Толстого?

И давайте послушаем самого Толстого, который не стеснялся высказываться в отношении собратьев по перу. Ну а раз у нас был упомянут и Пушкин, припомним хорошо известный и замечательный в своем роде разбор, который Толстой учинил одному из четверостиший Пушкина – признанному шедевру, кстати:

«А вдумайтесь только в отрывок из его «Евгения Онегина», помещенный во всех хрестоматиях для детей: «Зима. Крестьянин, торжествуя…». Что ни строфа, то бессмыслица! А, между тем, поэт, очевидно, много и долго работал над стихом. «Зима. Крестьянин, торжествуя…». Почему «торжествуя»? – Быть может, едет в город купить себе соли или махорки. «На дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя…». Как это можно «чуять» снег?! Ведь она бежит по снегу – так при чем же тут чутье? Далее: «Плетется рысью как-нибудь…». Это «как-нибудь» – исторически глупая вещь. И попала в поэму только для рифмы». (А. В. Жиркевич «Первое посещение Толстого»).

В этом отрывке для нас пока должно быть существенно именно то, что Толстой не просто возмущается Пушкиным, но пытается возмущаться аргументированно. В качестве противовеса аргументированности можно привести и обычное раздражительное высказывание Толстого, мишенью для которого стал Фет:

«Например, известный вам Фет. Человек пятьдесят лет писал только капитальные глупости, никому не нужные…». (там же).

В этой конкретной беседе Толстой никак не аргументирует своей позиции, а потому этим его высказыванием можно пренебречь. Хотя я и не сомневаюсь, что он смог бы аргументировать свою позицию, если бы захотел. Но не захотел, а потому и мы не захотим обратить внимания на его высказывание.

Что же из всего этого вытекает? Оказывается, что можно взять четверостишие Пушкина и возмущаться, можно прочитать пять страниц Достоевского и возмущаться, можно взять два тома Толстого и возмущаться на протяжении всех двух томов. Получается, что аргумент «любых пяти страниц» Писателя не работает? Но нет, я бы не стал так быстро отказываться от Булгаковского тезиса. Дело в том, что, как бы мы ни пытались, разноголосицу мнений всё равно ведь не победить (а и пытаться не надо, ведь что может быть хуже единодушия в оценочных вопросах; такое единодушие всегда может быть только из-под-палочным единодушием). При этом, какие аргументы «против» ни приводи, никто не сможет столкнуть Пушкина с его литературного пьедестала, равно как и Достоевского с Толстым. И какие аргументы «за» ни приводи, никто не сможет водрузить – во всяком случае, в историческом контексте – на этот литературный пьедестал откровенную бездарность (а вот это спорный тезис, но пока я оставлю его, как есть). Следовательно, что может входить в компетенцию человека, оценивающего текст? – только его собственная аргументация. Да, каждый «оценщик» (какое вульгарное слово! правильно говорить – «ценитель» или, скажем, – «оценивающий») должен забыть обо всем: известности или неизвестности, классичности, модернистичности или постмодернистичности автора, о всех его одиозных суждениях и поступках, в общем, обо всем, что заранее влияет на оценку – вчитаться в текст и определить, хорош он или нет, аргументировав все свои «за» и «против». А уж согласятся с его «за» и «против» – всё это не то, чтобы вторично, но всё это не имеет отношения непосредственно к вынесению вердикта. Как говорится – вынеси свое суждение (каким бы одиозным оно ни было), и будь что будет. Но сначала свое суждение выстрадай.

Любые ли пять страниц?

Итак, я призываю отказаться от подхода «всяк думает, как хочет», как абсолютно тупикового и исходить из того, что мы можем вчитаться и аргументированно определить – хороший перед нами текст или не очень. Но и уверенность в такой способности тоже не решает всех проблем.

Во-первых, ни один, наверное, писатель, сколь бы великим он ни был, не может писать ровно. И при желании всегда (да неужели?) можно отыскать такие «пять страниц» мастера, которые поставят под сомнение его мастерство³, а иногда не только «пять страниц», но и целое произведение. Сколь бы любопытен ни был, к примеру, «Подросток» Достоевского, но это не тот Достоевский, который – Достоевский. А вот уберите из его собрания сочинений «Подростка», и Достоевский останется всё тем же Достоевским. Или попробуйте составить полноценное впечатление всё о том же Булгакове по «Багровому острову» или о Гоголе – по «Коляске» (а всё же замечательная в своем роде вещь!). Впрочем, можно обратиться и непосредственно к шедеврам этих авторов и отыскать отрывки, мало говорящие о том, что перед нами шедевр. И, чтобы не быть голословным, я готов подтвердить свое заявление примерами. Я смело беру в руки «Преступление и наказание» и совершенно наугад вылавливаю следующий отрывок:

«Катерина Ивановна бросилась к окну; там, на продавленном стуле, в углу, установлен был большой глиняный таз с водой, приготовленной для ночного мытья детского и мужниного белья. Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере по два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме». (Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание». Ч.2. VII).

Э, нет, тут промашка вышла. У меня, не у Достоевского. Отрывок мастерский, ничего не скажешь. Вот так сходу погрузить читателя на самое дно. Ночная стирка, отсутствие белья, безысходность, – потому что мы ведь видим, что давно уже Катерина Ивановна не терпит, а мучается. А ведь это две совершенно разные ситуации – когда терпишь лишения, надеясь их преодолеть или считая их чем-то естественным; а совсем другое – когда руки опускаются, и ты знаешь, что так будет всегда, и что из грязи и мрака уже никогда тебе не выползти на свет. Да, о многом может сказать этот небольшой отрывок, а потому открою-ка я наугад какую-нибудь другую страницу:

«– Вымылся он в то утро рачительно, – у Настасьи нашлось мыло, – вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!

И…и главное, он такой грубый, грязный, общение у него трактирное; и… и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек… ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек? Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки… не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!.. а какие помышления-то бывали! гм… и это все поставить рядом с Авдотьей Романовной! Ну да, черт! А пусть. Ну, и нарочно буду такой грязный, сальный, трактирный, и наплевать! Еще больше буду!..». (Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание». Ч.3. II.).

Опять мимо. Отрывок несомненно очень хорош. Может, особенно оригинальными терзания «нечистого» мужчины перед божественной женщиной (уж конечно олицетворяющей собой все совершенства), не назовешь, но всё же выведены эти терзания емко и точно. Да и что тут скажешь: о многих помышлениях мужчины женщинам действительно лучше и не знать, равно как и наоборот. Всегда тут есть нечто от шоковой терапии. Припомним, как герой другого романа – Левин – дал своей невесте «для ознакомления» дневник, чтобы уж она всё знала о его помышлениях:

«Левин не без внутренней борьбы передал ей свой дневник. Он знал, что между им и ею не может и не должно быть тайн, и потому он решил, что так должно; но он не дал себе отчета о том, как это может подействовать, он не перенесся в нее. Только когда в этот вечер он приехал к ним пред театром, вошел в ее комнату и увидал заплаканное, несчастное от непоправимого, им произведенного горя, жалкое и милое лицо, он понял ту пучину, которая отделяла его позорное прошедшее от ее голубиной чистоты, и ужаснулся тому, что он сделал.

– Возьмите, возьмите эти ужасные книги! – сказала она, отталкивая лежавшие перед ней на столе тетради. – Зачем вы дали их мне!.. Нет, все-таки лучше, – прибавила она, сжалившись над его отчаянным лицом. – Но это ужасно, ужасно!». (Л. Н. Толстой. «Анна Каренина». Ч. 4. XVI.).

Думаю, отрывок из Толстого сильнее отрывка из Достоевского, впрочем, говоря словами (немного подправленными) Булгаковской Маргариты: «Оба вы хороши»! Ну а я возвращаюсь к своим пока что неудачным поискам. Что же, попробую и в третий раз закинуть в море невод, в надежде, прямо противоположной ожиданиям рыбака из сказки – он-то хотел поймать что-то стоящее, а я как раз надеюсь выловить что-то вроде «морской тины». Итак, невод заброшен, книга раскрыта, читаю:

«– Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть, – заключил опять Порфирий Петрович, – позвольте еще вопросик один (очень уж я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить, единственно только, чтобы не забыть-с…

– Хорошо, скажите вашу идейку, – серьезный и бледный стоял перед ним в ожидании Раскольников.

– Ведь вот-с… право, не знаю, как бы удачнее выразиться… идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с… Ведь вот-с, когда вы вашу статейку-то сочиняли, – ведь уж быть того не может, хе, хе! Чтобы вы сами себя не считали, – ну хоть на капельку, – тоже человеком «необыкновенным» и говорящим новое слово, – в вашем то есть смысле-с… Ведь так-с?

– Очень может быть, – презрительно ответил Раскольников.

Разумихин сделал движение.

– А коль так-с, то неужели вы бы сами решились, – ну там, ввиду житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования как-нибудь всему человечеству, – перешагнуть через препятствие-то?.. Ну, например, убить и ограбить?..». (Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание». Ч.3. V.).

Да, надежды у меня были прямо противоположные надеждам рыбака, а результат оказался тот же – попалась в мой литературный невод самая что ни на есть настоящая золотая рыбка. Один из моих любимейших эпизодов во всей мировой литературе. Вот и видно, что тезис Булгакова (Коровьева, если уж быть до конца точным) действительно силен: я открываю страницу за страницей из Достоевского и убеждаюсь, что он – Писатель. Несложно убеждаться в очевидном, скажете вы. Может, и не очень сложно, но в рамках данного исследования я должен убедиться во всем непосредственно на основе текста. Да, действительно, я ни секунды не сомневался, что «Преступление и наказание» – это шедевр, я много раз читал-перечитывал эту книгу, и всё равно – ничто здесь не должно браться просто как бы из воздуха, и во всем должна присутствовать отсылка к тексту.

Итак, все-таки можно ли найти в «Преступлении и наказании» эпизод несколько сомнительный, если не с точки зрения мастерства, то с точки зрения «шедевральности»? Забрасывание невода наугад не сработало; что же, поищу такой отрывок, скрупулезно перешагивая со страницы на страницу. Как вам такой, например, отрывок:

«– Опять грохот, опять гром и молния, смерч, ураган! – любезно и дружески обратился Никодим Фомич к Илье Петровичу, – опять растревожили сердце, опять закипел! Еще с лестницы слышал.

– Да што! – с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже не што, а как-то: «Да-а шта-а!»), переходя с какими-то бумагами к другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг, туда и плечо, – вот-с, извольте видеть: господин сочинитель, то бишь студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не очищает. Беспрерывные на них жалобы, а изволили в претензию войти, что я папироску при них закурил! Сами п-п-подличают, а вот-с, извольте взглянуть на них: вот они в самом своем привлекательном теперь виде-с!

– Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, – продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, – но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-роднейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел – и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…

– И какой еще п-п-полк был! – воскликнул Илья Петрович весьма довольный, что его полк так приятно пощекотали, но все еще будируя». (Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание». Ч.2. I.).

Думаю, вы согласитесь, что этот отрывок не входит ни в число таких, которые заставляют задуматься, ни в число таких, которые прямо уж так запоминаются, что уже невозможно и выдворить их из памяти, ни в число принципиально важных, узловых для повествования. При этом я не скажу, что это такой отрывок, который можно было бы взять да и выбросить из текста; но я изначально искал вовсе не такой отрывок, который можно просто выбросить, а скорее такой, который можно прочитать, оставаясь относительно равнодушным, не восхищаясь мастерством автора. Я всё же придерживаюсь того взгляда, что при желании такого рода отрывки можно найти в любом тексте, даже в таком, который для «оценивающего» относится к самым любимым.

Это – первое ограничение, которое можно наложить на тезис Булгакова-Коровьева (тезис, сформулированный Булгаковым и озвученный Коровьевым). Второе ограничение состоит в том, что далеко не в самых выдающихся произведениях можно найти замечательные отрывки, так что невольно хочется воскликнуть: «Это настоящий шедевр!» – хотя к произведению в целом это восклицание относиться и не будет. Для примера возьму роман Джорджа Оруэлла «Дни в Бирме». Крепкий такой, мастеровитый роман (с рядом запоминающихся сцен); в общем, такой, что совсем не жалеешь, что прочитал, но не особенно бы и сожалел, если бы не прочитал. Однако есть в этом романе просто замечательный отрывок, иллюстрирующий сожаления белых господ по поводу уходящего золотого века господства:

«– Нет, в самом деле, слуги безобразно разленились, – вздохнула леди. – Не правда ли, мистер Макгрегор? Во времена этих жутких реформ и развязных газетчиков у нас здесь, кажется, уже не осталось никакой власти. Аборигены начинают дерзить почти так же, как наши низшие классы в Англии.

– Надеюсь, все же не до такой степени. Однако демократический душок несомненно распространяется, доползая даже сюда.

– А ведь совсем недавно, до войны, аборигены были так почтительны, так мило кланялись с обочины – просто прелесть. Мы нашему дворецкому, я помню, платили всего двенадцать рупий в месяц, и он служил как верный пес. А теперь слуги требуют сорок, и пятьдесят, и я могу дисциплинировать их только задержкой жалованья.

– Прежний тип слуги исчезает, – согласился мистер Макгрегор. – В дни моей юности лакея за непочтительность отсылали в участок с запиской: «Предъявителю сего пятнадцать ударов плетью». Что ж, как говорят французы, echu fugaces – ах, мимолетность! Увы-увы, былого не вернуть.

– Точно так, – с обычной мрачностью проговорил Вестфилд. – Не та уже страна. Конец британскому господству в Индии. Пора очистить территорию». (Джордж Оруэлл. «Дни в Бирме». 2.).

Думаю, главный секрет «мастеровитости» данного эпизода состоит в искренности недоумения всех этих клубных господчиков. Как ловко они низводят целые классы и народности до функции – «кланяться с обочины»! Но – не хотят низводиться, негодяи такие. Не хотят быть низшими классами ни сами низшие классы, ни найденная им в колониях замена. А теперь попробуйте сказать об этом так, что «лучше и не скажешь». У Оруэлла получилось.

Но Оруэлл и так ведь Мастер? Да, автора «1984» и «Скотного двора» автоматически относят к мастерам – как создателя культовых, как их называют, произведений. А остался бы в истории литературы автор «Дней в Бирме»? Большой вопрос. Пока же я отмечу выявленную проблему: я «выудил» прекрасный отрывок и при этом не решаюсь назвать прекрасным произведение в целом.

Итак, суммируем то, к чему мы пока что пришли: мы можем взять текст и успешно работать с какими-то отрывками из этого текста, разбирая и устанавливая – сильные это отрывки или нет. Это мы можем. Но если это так, то у нас в руках несомненно находится вполне действенное «орудие» для оценки текста в целом.

Часть вторая. Работа с текстом по методу КНТ

КНТ – что это такое?

Итак, взамен самых разнообразных разговоров на тему: «Что такое „хорошо“ и „плохо“ в литературе» и споров относительно достоинств и недостатков конкретных литературных произведений, настало время предложить новый метод оценки текста. И я сразу сформулирую, в чем именно будет состоять суть этого метода: в поиске соотношения между общим массивом текста и его «особенной» частью. Общий массив текста – это просто сам текст, с начала и до конца. А вот что такое «особенная часть текста»? В общем, это всё то, что мы сами выделяем в тексте как особенное. А ведь согласитесь, что в каждом тексте есть какие-то особенные места, которые мы запоминаем, в противовес другим местам, которые оставляют нас более или менее равнодушными. Следовательно, синонимом особенности является выделяемость текста. Так вот, суть предлагаемого здесь метода, повторюсь, и состоит в том, чтобы выделить из текста всю его особенную часть (сделав соответствующие выписки-выдержки из текста) и посмотреть, в каком соотношении данная часть находится к тексту в целом. Получаемое в результате сопоставления число названо мной Коэффициентом Насыщенности Текста, или КНТ. Например, если текст в целом состоит из ста знаков, и мы выделяем из него фрагмент в 30 знаков (или 300 из 1000, или 3000 из 10000), то КНТ текста будет равен 30 (и в целом этот коэффициент варьируется от ноля до 100 процентов соотношения). Несложная арифметика.

Да, арифметика, конечно, несложная, однако сам метод будет посложнее. Прежде всего может быть задан вопрос: о чем будет говорить полученная цифра? Ну, тут можно ответить достаточно четко – она будет говорить о насыщенности текста, как и предполагает обозначение коэффициента. Пустые тексты с очевидностью будут иметь невысокий КНТ; тексты содержательные четко заявят о своей содержательности. И мы сможем не просто рассуждать об этой содержательности, но четко указать, насколько один текст содержательнее, насыщеннее другого. Мы просто скажем: здесь – ноль, а здесь – единица, а здесь – 10, а здесь, может быть, и все сто (хотя это и невероятный случай).

Но ведь подсчет ведет конкретный человек, укажут нам. Один человек посчитает так, а другой иначе, разве нет? И насколько точной можно считать полученную цифру? Сегодня я считаю так, а завтра по-другому – разве можно исключить такую ситуацию? И вообще, можно ли вот так арифметически подходить к шедеврам мировой литературы?

Но так можно рассуждать до бесконечности, и всё равно очень многие вопросы либо останутся без ответа, либо ответы будут слишком расплывчатыми. Я предлагаю поступить по-другому: просто посмотреть, как предложенный метод будет работать на практике. И я думаю, что из такого рассмотрения многое станет ясно само собой. А если нет – то, во всяком случае, мы столкнемся с вполне практическими затруднениями и посмотрим, возможно ли их преодолеть. Важный момент: сразу же прошу вас набраться терпения. Да, в этом исследовании и так много текста, но теперь его станет еще больше. Это неудивительно, раз предложенный метод и ориентирован на тщательнейшую проработку текста. А прорабатывать текст, не обращаясь к тексту, невозможно.

С какого же текста я начну предложенное практическое исследовательское путешествие? С «Мертвых душ» Гоголя. Почему именно с «Мертвых душ»? Ну, имею же я право на выбор, а «Мертвые души» – одно из моих любимейших произведений. Поэтому на вопрос «Почему?» я отвечу так – потому что я так решил. В общем, берем в руки «Мертвые души» и начинаем разбор этого произведения, удерживая в уме предложенную КНТ-концепцию.

Начинаем же мы, естественно, с самого начала, то есть с главы первой:

Разбор главы первой «Мертвых душ»

«В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. „Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?“ – „Доедет“, – отвечал другой. „А в Казань-то, я думаю, не доедет?“ – „В Казань не доедет“, – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1).

Итак, вот перед нами первый абзац «Мертвых душ». А задача наша, напомню, состоит в том, чтобы посчитать коэффициент насыщенности этого текста (КНТ). Насыщенность же определяется посредством выделения той части текста, которую читатель считает совершенно особенной, то есть, собственно, достойной того, чтобы быть выделенной и остаться в памяти. Поэтому вопрос, с которым мы теперь сталкиваемся, заключается в следующем: есть ли в этом первом абзаце такая совершенно особенная часть? Точнее будет сказать, что я сталкиваюсь, потому что коэффициент всегда рассчитывает только конкретный читатель, но об этом нам еще предстоит поговорить отдельно. Итак, есть ли для меня в этом первом абзаце некая совершенно особенная часть? Да, есть:

«В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным…».

Теперь можно и нужно подумать над следующим вопросом: а что такого особенного в этих строчках? Ну, очевидно, что они важны для повествования в целом, так как характеризуют главного героя и его прибытие на место действия. Однако я тут же отмечу один момент – то, что некая часть текста имеет важное значение для построения сюжета, не имеет, в свою очередь, решающего значения в плане того, чтобы выделить эту часть при подсчете Коэффициента Насыщенности Текста. Подсчет КНТ очень сильно отличается от классического разбора произведения. В расчет, повторюсь, должно браться только одно – непреодолимое желание оставить прочитанные строки в памяти, пусть с точки зрения развития сюжета они бы и вообще казались совершенно второстепенными и пустяковыми. При этом ясно, что ключевые моменты текста с большой вероятностью будут и запоминающимися, но никакого закона тут нет. Итак, не принимая во внимание то, что выбранные строчки имеют значение для развития сюжета, оставляю я их или нет? Да, всё равно оставляю. Описание приезда Чичикова ценно и само по себе – оно очень удачно характеризует его, так сказать, «умеренность», «срединность» (господин средней руки). Также прекрасно акцентирован и момент «бесшумности». Приехал Чичиков – событие самое обыденное, никто, что называется, и не чихнул. Хотя нет, вот два мужика… а далее следует известный всякому любителю литературы диалог о «колесе». Что же, конечно, мы выделяем и этот диалог? Но тут нет никакого «мы», речь идет обо мне, а я – нет, этот диалог выделять не стану. Я бы и вряд ли обратил внимание на этот диалог, если бы он не был таким известным. А уж запоминать его – нет, увольте. Зато вот мне чрезвычайно запомнился молодой человек «во фраке с покушениями на моду», и строчки, касающиеся этого человека, как раз-таки будут мною выделены:

«…встретился молодой человек… во фраке с покушеньями на моду… Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой».

Обратите внимание на следующий момент – данный отрывочек совершенно «выдернут» из контекста повествования. Иначе говоря, сам по себе он ничего не значит. То же самое, кстати, можно сказать и про первый выделенный отрывок. Так и должно быть. Связным является текст, а выдержки являются выдержками, не более и не менее. Цель выдержек – вовсе не в том, чтобы дать связное представление о тексте. Повторюсь и буду повторяться – выдержки просто указывают на запоминаемость, особость текста.

Обратите внимание и на другой момент: я не стал приводить отрывок про молодого человека целиком. Мне всё равно, что он был «в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких» – мне всё равно, что на нем «была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом». Объяснюсь с читателем: я довольно равнодушен к описаниям одежды, как и к самой одежде, впрочем. Так уж сложилась моя жизнь. А когда к чему-то равнодушен, то, естественно, не станешь запоминать детали. Но, скажут мне, а как же другие люди, которые к одежде вовсе не равнодушны? Может им в память как раз-таки западут эти самые «белые канифасовые панталоны»? Вполне возможно, не могу судить за других. И не сужу. При этом отмечу момент действительно существенный – метод подсчета КНТ помогает определиться с пристрастиями подсчитывающего, можно сказать, конкретизировать их. Но, если уж я равнодушен к описаниям одежды, то почему тогда я оставил фрак? Из-за «покушений на моду», только из-за этой фразы. Она характеризует человека в целом. Забавно и точно характеризует, и эта характеристика запоминается – люди вообще «покушаются» на многое, но им не всегда удается быть хотя бы даже всего лишь модными.

Но далее я все-таки еще не совсем объяснил, в чем принципиально состоит причина выделения мною текстового куска о молодом человеке. А должен ли я объясняться? Просто он мне запомнился, и всё… Э, нет, так не пойдет. Так мы вернемся к тому самому беспросветному субъективизму (мне нравится то, а другому – другое), с которого всё у нас и начиналось. Здесь мы подходим к формулировке правила выделения текста, которое можно назвать правилом аргументации. А прозвучит это правило так: каждый человек, выделяя определенную часть текста, должен аргументировать причину этого выделения (требование достаточно очевидное в теории, но совсем непросто осуществимое на практике – с этим вынужден будет согласиться любой практикующий). Только так, я думаю, мы сможем защититься от потока непонятно по каким причинам выделяемого или не выделяемого текста.

Итак, хотя речь всегда идет просто о запоминающихся моментах текста, мы при этом должны отдать себе (а при исследовании – и другим) отчет в том, почему тот или иной отрывок достоин того, чтобы остаться в памяти. Почему же вдруг этого оказался достоин молодой человек? – ведь он не играет в повествовании никакой роли. Он ничего не сделал, а только «придержал рукой картуз». Он больше не объявится на страницах «Мертвых душ», исчезнув, едва появившись. Посмотрел на экипаж, придержал рукой картуз и исчез. Так вот это-то и крайне любопытно, ведь в жизни много такого, что вызывает у нас интерес, никак, вроде бы, существенно не влияя на нашу жизнь. Гоголь – большой мастер по указанию на все эти «мелочи», он выводит их на первый план, и они становятся значимыми или, скажем так, они обращают на себя внимание. Два мужика, обсуждающие колесо, молодой человек, посмотревший вслед бричке – для них проехавшая бричка стала «событием», не сказать чтобы существенным, но достойным некоторого внимания. А для нас, в свою очередь, они сами стали достойными внимания. Они стали для нас именно тем, чем для них стала бричка – поводом, чтобы обратить на них внимание. Но почему тогда я предпочел молодого человека разговору о колесе? На этот вопрос мне ответить не так легко – вполне возможно, просто потому, что один отрывок по сравнению с другим менее «избит». Все (преувеличение!) помнят про колесо, и мало кто помнит о молодом человеке. Ну а я запомню молодого человека, от «колеса» то всё равно никуда не денешься.

Итак, будем считать, что с первым абзацем мы разобрались. Идем дальше:

«Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, – весь длинный и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Из всего этого отрывка я оставляю только сбитенщика:

«в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою».

Причина, чтобы оставить этот маленький отрывочек, достаточно очевидна – человека не так часто сравнивают с самоваром, а самовары не так часто бывают с бородой. Трудно не признать данную метафору оригинальной. Вопросы могут возникнуть скорее относительно того, почему не «оставлено» всё остальное. Но аргументация «за» естественным образом должна превалировать над аргументацией «против». Могу, правда, сказать, что и описания помещений (будь то дом, гостиница или дворец) также не слишком «вдохновляют» меня, вне зависимости оттого, насколько хорошо они сделаны. Я думаю и даже не сомневаюсь, что описание гостиницы, сделанное Гоголем, хорошо, но то, что должно быть выделено, несколько отличается и от «хорошо», хотя и имеет к этой категории несомненное отношение. Я бы сказал так – всё, что, по-вашему, может быть не «выделено особо», так вот, всё это и должно быть не выделено. В конечном счете оставлено должно быть только то, что никак не может не быть оставлено; нечто, кажущееся вам не просто существенным, но самой-самой солью повествования. Так что, неужели я так уж не могу обойтись без сбитенщика, похожего на самовар? А вот я еще подумаю. Может, и обойдусь. Пока я его оставлю, а там посмотрим.

Переходим к третьему абзацу… Но я уже вижу недоумевающего читателя, который… недоумевает – неужели здесь будет выложен весь текст «Мертвых душ», да еще и с дальнейшими выемками-повторениями? Нет, всё же до такого я не дойду, тем более, что третий абзац, как бы он ни был хорош, ровным счетом ничего не оставил с точки зрения «особой запоминаемости». Правда, там упоминается особенный запах, который носит с собой лакей Петрушка – в целом, деталь запоминающаяся, но не настолько, чтобы оставить ее. Кто так решил? Тот, кто и решает в конкретном случае исследования, а исследованием в настоящий момент занимаюсь я; следовательно, так решил я.

С этого момента я буду выделять только те отрывки, которые и выделяются мною особенно. Вот отмеченный мною момент из описания общей залы гостиницы:

«…всё то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Что хотите со мной делайте, но я не могу пройти мимо этого отрывка без смеха. Аргумент ли это? В общем, да. Но еще недостаточно убедительный. Мало ли кто и мало ли мимо чего не может пройти без смеха. Выражусь по-другому: встречались ли вы когда-нибудь с подобной шуткой? Я как-то ничего подобного припомнить не могу, и на память при этом не жалуюсь. Так что я оставляю эту шутку за ее оригинальность, и это уж точно аргумент. Но неужели, скажут мне, я без этой шутки, без этой нимфы с совершенно невероятными грудями и прожить не могу? Не могу! Она так прочно въелась в мою память, что никакими усилиями ее оттуда не вытравишь – и делайте со мной что хотите.

Дальше идет описание, которое также следует назвать немаловажным, особенно в произведениях Гоголя – описание еды:

«Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи со слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему всё это подавалось и разогретое и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор…». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Но получается, что несколькими строками выше я ввел читателя в заблуждение, поскольку я не собираюсь «оставлять» этот отрывок, а вместе с тем ввел его в исследование текста. Но сделано это, повторюсь, из-за того, что подобные описания весьма характерны для Гоголя, всегда уделяющего значительное внимание еде. При этом, в отличие от описаний одежды, я бы не сказал, что так уж равнодушен к описаниям еды. Но все-таки одно дело быть неравнодушным, а другое дело считать коэффициент насыщенности текста (КНТ). Тут необходимо нечто большее, чем простое неравнодушие. И этого «большего» в данном отрывке нет. Далее опять-таки следует весьма важный отрывок, мимо которого никак нельзя пройти:

«… приезжий делал не всё пустые вопросы: он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и всё так обстоятельно с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Невозможно не согласиться с тем, что отрывок этот существеннейший, поскольку непосредственно вводит нас в проблематику и сюжет «Мертвых душ». Чичиков и вправду не расспрашивает попусту, не чешет язык, а готовит свою великую кампанию по скупке мертвых душ. Но, как я уже и говорил, сама по себе существенность в отношении сюжета не может считаться фактором, стопроцентно гарантирующим «выделяемость» того или иного отрывка в тексте. Для текста этот отрывок совершенно необходим, в этом я не сомневаюсь, но в хорошем тексте почти всякое слово необходимо. А иногда можно обойтись и без «почти». В частности, в «Мертвых душах», полагаю, вполне можно обойтись без всяких «почти», и каждое слово в этом произведении стоит на своем месте. Но мы-то сейчас решаем свою специфическую задачу – считаем КНТ. Можно высказать и следующее предположение: «Да ведь дело обстоит просто: КНТ „Мертвых душ“ равен 100». Но так не бывает. Забегу вперед и скажу, что КНТ романа не только не может быть равен 100, но даже и 50. Да что там 50, даже и 40. И 30, если уж мы двигаемся в этом направлении. Самым высоким КНТ из всех рассмотренных мною произведений обладал роман… но вот тут я точно не буду забегать вперед.

Далее стоит немного поговорить и о том, почему это так, почему КНТ имеет тенденцию к снижению, почему он неумолимо убегает от стопроцентности? Логика этого движения «от» проста – повторюсь и еще раз повторюсь – речь идет о чем-то «совершенно особенном» в том или ином тексте. При этом мы подразумеваем, что и произведение в целом может быть совершенно особенным. Это важно, и мы еще к этому утверждению вернемся. Но пока мы должны помнить лишь о том, что каким бы особенным ни был текст, всё равно и в его рамках мы, в свою очередь, должны выделить нечто совершенно особенное. Отсюда достаточно естественно, что ни половина, ни даже треть текста не может быть «совершенно особенной». Но естественность эту я вывожу, конечно, постфактум уже проведенных мною опытов. Мой опыт исследований множества литературных текстов однозначно подсказывает естественность таких предположений. А вот как в данном случае быть с категорией «мой»? Это ведь мой личный опыт. Скажут, что у другого человека и опыт будет другой. Это и так и не совсем так. Нам еще предстоит поговорить о теме «субъективизма» при проведении расчетов более подробно, никуда от этой темы не денешься. Пока же отмечу, что если КНТ у двух разных людей (в отношении одного и того же произведения) со стопроцентной гарантией всегда будет хоть немного да различаться, то тенденция для движения «от» 100 должна считаться неизменной. Всякий слишком высокий КНТ указывает лишь на то, что исследователь плохо, поверхностно работает с текстом. Если суть исследования состоит в том, чтобы выделить в тексте нечто совершенно особенное, то это значит, что очень многое в тексте должно быть исследователем «отсеяно», но отсеяно не как непригодный материал, а как материал для подсчета именно Коэффициента Насыщенности Текста.

Итак, более на эту тему я распространяться не буду. А вышеприведенный отрывок, несмотря на его несомненную важность для текста, не будет учитываться мною при подсчете КНТ «Мертвых душ». А почему? Присмотритесь-ка к этому отрывку повнимательнее, ведь по сути он носит чисто информативный характер. Он совершенно необходим для построения повествования, но вне контекста повествования это не тот отрывок, который вам (или мне) захотелось бы выучить наизусть. Кстати, в абсолютно любом повествовании можно найти достаточное количество таких вот чисто информативных отрывков. Мы же неизменно ищем нечто, ценное как в контексте произведения, так и само по себе. Самоценность – вот важнейшее качество всякого отрывка, который используется для подсчета КНТ.

И все-таки стоит еще уточнить, что же будет считаться информативностью в противовес содержательности и самоценности текста. Под информативностью текста я буду понимать всё, что обеспечивает фактологичность повествования, то есть то, что дает факты и логически связывает их воедино; информативность-фактологичность обеспечивает логическую последовательность – это своего рода раствор, сцепляющий все кирпичики литературного здания и заполняющий все пустоты. С фактической стороной, я думаю, всё ясно. Герой едет по мостовой, она плоховата, писатель отмечает – «мостовая везде была плоховата» – тем самым он указывает на повествовательный факт, информирует нас. С логической последовательностью всё тоже ясно. Если герой направляется из пункта A в пункт B, необходимо это отметить, иначе его появление в пункте B будет непонятным. Если герой в депрессии, то скорее всего мы найдем причины, поясняющие это его состояние. В общем, последовательность-цельность текста всегда связана с «если… то». И если уж Чичикову необходимо встретиться с помещиками, раз у него есть до них определенное дело, то вполне естественно, что он расспрашивает об интересующих его помещиках. Ему не обойтись без этой информации, и тексту тоже не обойтись без этой связующей повествование нити. Информативность, конечно, важна, но для того, чтобы сделать произведение цельно-информативным, не нужно обладать серьезным талантом. Не нужно, например, большого таланта, чтобы назвать высокого человека высоким, а курносого курносым. Вместе с тем, если человек высок, то скорее всего надо упомянуть, что он высок. Однако даже в такой мелочи большой писатель скорее всего постарается выйти за пределы чистой информативности и описать эту высоту каким-то особым образом. Вспомним отрывок из «Бесов» – о высоком росте Маврикия Николаевича:

«– Вы, пожалуйста, извините меня, – ответила она скороговоркой, – вы… вы, конечно, видели Маврикия Николаевича… Боже, как вы непозволительно высоки ростом, Маврикий Николаевич!

И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж непозволительно». (Ф. М. Достоевский. «Бесы». Часть 1. гл. 5. VII.).

Это вот – «художественный» рост, в противовес или в дополнение к фактическому. Что касается логической связности и обеспечения цельности повествования, то, конечно, я не буду возводить в закон необходимость для писателя выстраивать повествование четко-логично – «из пункта A в пункт B» – но я думаю, всякий согласится, что определенная связность в тексте всегда должна присутствовать. Всякий текст представляет собой некое единство, и единство это обеспечивается как раз через связность различных частей текста. Да, всё это более-менее очевидно, но я думаю, всё же не мешает всё это проговорить.

Проговорив, идем дальше. А дальше следует описание города, которое я до определенного момента пропускаю, но потом отмечаю:

«Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпоркой внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1).

Этот отрывок «остается». Аргументация же такая: Гоголь – блестящий мастер в изображении чиновничества и всякой «деятельности» чиновничества, и здесь мы сталкиваемся с первой иллюстрацией этого аспекта мастерства большого Мастера. Вся же наша российская чиновничья бестолковость и общая бесхозяйственность так наглядна и сегодня, что читаешь будто бы прямо о сводках с фронта самых что ни на есть «настоящих» событий. Увы, но это так. Во всем, что касается чиновничества, Гоголь не просто актуален, он не просто жив, он… тут я забегу по тексту много вперед и припомню другой отрывок, касающийся уже деятельности самого Чичикова, в ту пору, когда он и сам был чиновником:

«Скоро представилось Чичикову поле гораздо пространнее: образовалась комиссия для построения какого-то казенного весьма капитального строения. В эту комиссию пристроился и он, и оказался одним из деятельнейших членов. Комиссия немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около здания; но климат, что ли мешал или материал уж был такой, только никак не шло казенное здание выше фундамента. А между тем в других концах город очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше. Члены уже начинали благоденствовать и стали заводиться семейством». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 11.).

Ха, да неужели возможно описать всякие «строительства» у нас в России более точно? Возьмите хоть печально знаменитое строительство, которое и до сих пор ведется в Петербурге, а именно строительство «Зенит-Арены», занявшей место стадиона имени Кирова (кстати, стадион чрезвычайно оригинальной архитектуры… то есть был стадион), который зачем-то снесли, чтобы поразить мировую общественность новым, суперсовременным стадионом. А построить его должны были еще несколько лет назад, было обещано, что уже в 2010-ом году «Зенит» (это такая футбольная команда, а футбол – это такой вид спорта) проведет там первые матчи. Теперь вот уже заканчивается и год 2012-й (я беру точную дату написания этих строчек, ясно, что время сдвинулось), а воз не то, чтобы и ныне там, но и не поймешь, воз ли это вообще, и что вообще представляет из себя эта стройка⁴. Ясно только, что бюджет строительства всё увеличивается. Но зачем и нужна стройка, если бюджет ее не будет постоянно увеличиваться? Кому нужна такая стройка? Тем, кто строит, такая стройка однозначно не нужна. Итак, многое в этом строительстве вызывает сомнения, но еще одно не вызывает никаких сомнений – немало уже где-то неподалеку, а может и вдалеке (а может, и прямо за границей) было построено домов гражданской архитектуры. Видно, все-таки почва на месте бывшего стадиона имени Кирова какая-то не такая, а вот в других местах «грунт земли получше». Впрочем, надеюсь, к моменту окончания этого исследования стадион всё же будет построен. Возможно, мое исследование будет закончено как раз вместе со стадионом. Если оно будет закончено… Не то чтобы я был уверен, что оно когда-либо будет закончено⁵.

Да, чиновники и Гоголь… Почти всё, что Гоголь пишет о чиновниках и об административной жизни в России, – почти всё достойно не просто быть отмеченным, но и выученным наизусть. Так уж выходит. Так получается. Так есть.

Далее опять следует весьма важный для повествования отрывок насчет визитов:

«Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам… Жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

И далее сразу же следует другой отрывок. Я пока его просто приведу, а потом обдумаю оба отрывка зараз:

«В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицмейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал ошибкою два раза: „ваше превосходительство“, что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чая». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Почему я раздели два этих отрывка, безусловно составляющих единое целое? Да вот как раз мысли о КНТ и послужили тут водоразделом. Относительно первого отрывка я пока нахожусь в сомнении, оставлять его или нет. Он очень важен в контексте произведения в целом, но в остальном скорее чисто информативен. Правда, задумчивость Чичикова относительно того, надо ли еще кому отдать визит, скорее ценна и сама по себе. Именно эта задумчивость блестяще подчеркивает всю деятельную сторону его хлопот: одно предложение схватывает весь процесс в целом. Поэтому, пожалуй, это предложение и стоит оставить. А что касается сомнений, то вообще везде, где есть сомнения, стоит скорее воздержаться от выделения текста. Итак, от первого отрывка остается:

«И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников».

Переходим ко второму отрывку. Здесь, в общем, тоже чрезвычайно важный для характеристики Чичикова момент: его «льстивость», умение ладить с людьми, подлаживаться к ним – одна из черт от Чичикова неотъемлемых; одна из характернейших его характеристик. И если бы просто говорилось, что вот он, мол, ловко польстил каждому, то можно было бы и подумать, оставлять эту характеристику или нет, но тут вполне конкретно показано, как он польстил, и я думаю, что всякий признает его лесть искусной. Вот за эту крайне удачную иллюстративность я и оставляю этот отрывок. Завершается же всё приглашением Чичикова туда-то и туда-то – этот момент чисто информативный – его вполне можно пропустить. Итак, если от первого отрывка осталось лишь одно предложение, то от второго одно предложение отымается, а именно:

«Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чая».

Надеюсь, не надо повторять, что отымается оно вовсе не потому, что какое-то неудачное… Идем дальше. Да-да, ведь и прошли то мы еще совсем-совсем ничего; еще и до конца первой главы совсем не рукой подать… Работа с текстом – дело кропотливое. Я, признаюсь, уже третий день корплю над одной только первой главой и, как видите, дошел едва-едва до половины. Впрочем, дальше пойдет быстрее; ясно, что вначале требуется максимальное количество пояснений, что затягивает процесс. Вот и сегодня я уж так вцеплюсь в текст, что пока первая глава не будет разобрана полностью, не успокоюсь.

Замечательный отрывок о том, что он-де Чичиков – незначащий червь мира сего и претерпел за правду, мы опустим, хотя… эх, надеюсь, кто другой обязательно его оставит. И все-таки надо этот отрывок привести, чтобы подумать, оставлять его или нет:

«О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить, если же говорил, то каким-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и недостоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать, наконец, место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Да, не раз и не два всякому исследующему текст по предлагаемому здесь методу предстоит разрешить для себя вопрос: почему это он решил «выделить» тот или иной отрывок (или решил не выделять)? Следует признать, что здесь очень четко показана, с одной стороны, «неопределенность» положения Чичикова (впоследствии ведь и будут толковать – а кто он вообще такой), а с другой – снова подчеркивается его раболепие перед сильными мира сего, которое, пожалуй, даже идет и куда дальше одной скромности. Но это раболепие особенное, раболепие человека, который сам однажды хочет вполне приобщиться к миру сильных и преуспевших. Это преклонение человека, мечтающего приобрести, перед людьми, которые уже приобрели. Нет, пожалуй, я никак не могу пройти мимо этого отрывка, хотя вначале и имел такое намерение. Но ведь ранее говорилось, что сама по себе важность какого-то текстового момента не обязательно должна вести к выделяемости текста. Но ведь я уже фактически привел и другой аргумент. Какой же? Да всё, что было об этом отрывке сказано. Вообще, я бы сказал, что отмечаться должен всякий отрывок, вызывающий на разговор. Это новая модификация правила аргументации. Я бы даже сказал, что отрывок в том случае достоин быть «оставленным», если то, что нам хочется сказать о нем, по объему не менее самого отрывка. В тенденции это должно быть так, хотя в правило я это пожелание всё же возводить не стану. Есть отрывки важные для построения текста, мы можем это отметить, но не более. А есть и такие, которые могут казаться несущественными, но так и тянет о них поговорить, как-то их прокомментировать. Вот это-то и есть соль текста.

Что же касается проблематичности такого подхода, то вообще предлагаемый мною метод несомненно проблематичен, и по многим пунктам. Мы их (все эти пункты) в свое время суммируем и посмотрим, что же у нас в итоге выйдет. А пока продолжим путешествие по тексту.

А далее по тексту у нас следует описание бала. Я не любитель балов, а потому все эти мелькающие и несущиеся черные фраки («Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там…») пронеслись и промелькали мимо меня⁶. Но далее:

«Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Этот комплимент опять-таки замечательно характеризует умение Чичикова подладиться к обстоятельствам и произвести благоприятное впечатление. Первое же предложение чисто информативно, и, хотя оно и важно для построения всего отрывка в целом (иначе бы комплимент повис в воздухе), а все ж таки его можно со спокойной совестью вычеркнуть и не учитывать при дальнейших подсчетах.

А далее следует замечательный отрывок о толстых и тонких, мимо которого уж никак не пройти:

«Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер „черт меня побери“, как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Вот вернейший признак замечательного текста – невозможно выбросить ни единого слова из того, что было сказано! А особенно мастерство писателя проявляется там, где ни слова нельзя выкинуть из столь значительного, можно сказать, «толстого» фрагмента текста! А вот попробуйте-ка выбросить хоть одно слово, хоть одно предложение. Разве что про лица:

«Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер „черт меня побери“, как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие».

Я просто и представить себе не могу, что это за манер такой – «черт меня побери» – впрочем, не уверен, что и многие сегодня смогут представить себе этот манер; помимо же этого манера описание информативно. В остальном «толстые» и сегодня хорошо сидят на своих местах, а тоненькие увиваются у дам, впрочем, теперь, с развитием системы шоу-бизнеса, у тоненьких стало больше шансов на преуспевание. Толстые продюсируют, а тоненькие поют и танцуют. Но в целом «толстые» и сегодня лучше умеют обделывать свои дела… Что же, немного позавидуем им да и двинемся дальше.

Дальше Чичиков знакомиться со многими будущими и немаловажными действующими лицами повествования – с Маниловым и Собакевичем – это важное с информативной точки зрения событие, но не более. Потом сановники и помещики садятся за карты:

«Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: „Пошла старая попадья!“, если же король: „Пошел тамбовский мужик!“. А председатель приговаривал: „А я его по усам! А я ее по усам!“ Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: „А! была не была, не с чего, так с бубен!“ Или же просто восклицания: „черви! Червоточина! Пикенция!“, или „пикендрас пичурущих пичура!“ и даже просто: „пичук!“ – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1.).

Как уже говорилось, работа с текстом по методу КНТ помогает читателю разобраться со своими пристрастиями или просто в очередной раз ясно фиксирует их. Я вот, например, равнодушен к одежде, что же, это равнодушие уже проявило себя. Я также не любитель балов, и это быстро стало ясно. Теперь вот дело дошло до игры в карты и, хотя описание этой игры и кажется мне забавным, а все ж таки, в каком бы повествовании я ни столкнулся с карточной игрой, побуждение у меня всегда только одно – пропустить это описание как малопонятное и чуждое. Особенно, если описание подразумевает знание правил игры или, к примеру, в игре решается что-то важное для героя повествования. В данном отрывке этого нет – здесь не нужно быть большим любителем карт, чтобы что-то понять, но всё же общая тенденция такова, чтобы этот отрывок пропустить. Но я также сказал и о том, что необходимо во всем пытаться найти нечто особенное и уделять пристальное внимание каждой строчке текста. Поэтому я абстрагируюсь от своего равнодушия к картам и постараюсь увидеть в этом отрывке нечто, что заставило бы выделить его как особенный. «За» в данном случае говорят лишь своеобразные речевые обороты, используемые Гоголем и употребляемые созданными им игроками. Не будь этих оборотов и, я думаю, все бы согласились, что в описании, как карта бьет карту, нет ничего необычного. Вообще-то, следует весьма скептически относиться к явлению, когда речевой оборот выходит на первый план, отодвигая смысл на второй. При этом писатель, как человек работающий со словом, как никто другой способен подпустить такое словечко, которое прочно западает в память, хотя, вроде бы, ничего такого особенного в нем и нет. Гоголь же способен на это не просто «как никто другой», но и как «никакой другой писатель». Поэтому в подобных случаях вполне может возникнуть поле напряжения, когда мы должны всё взвесить и решить: стоит ли тут что-то за словами или все-таки не стоит почти ничего, кроме самих слов. Так вот, всё взвесив, я решил, что в данном случае слова доминируют над смыслом; следовательно, я не буду выделять этот карточный отрывок.

А вот, скажем, предваряющий игру отрывочек довольно любопытен:

«Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному».

Да, вот оно – самое дельное занятие для всех этих толстых господ, господствующих в мире – вист! Вот он – секрет преуспевания в мире: сидеть за одним столом с другими толстыми важными господами. Впрочем, и крутиться возле дам тоже очень-очень полезно, тоненькие прекрасно это понимают… Механика мира устроена несложно; сложно приходится лишь тем, кто отказывается принять правила всеобщей игры. Но это я так, отвлекся.

А речь шла о картах. Значит ли это, что я не люблю описания любых игр? Вовсе нет. В частности, ведь и в «Мертвых душах» есть описание другой игры, а именно замечательной партии в шашки Чичикова и Ноздрева:

«– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал Ноздрев, выступая шашкой.

– Давненько не брал в руки шашек! – говорил Чичиков, подвигая тоже шашку.

– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал Ноздрев, выступая шашкой.

– Давненько не брал я в руки шашек! – говорил Чичиков, подвигая шашку.

– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал Ноздрев, подвигая шашку, да в то же самое время подвинул обшлагом рукава и другую шашку.

– Давненько не брал я в руки… Э, э! это, брат, что? отсади-ка ее назад! – говорил Чичиков.

– Кого?

– Да шашку-то, – сказал Чичиков и в то же время увидел почти перед самым носом своим и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она взялась, это один только бог знал. – Нет, – сказал Чичиков, вставши из-за стола, – с тобой нет никакой возможности играть. Этак не ходят, по три шашки вдруг!». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 4.).

И что же – «считать» данный отрывок или нет? И опять я в затруднении. Мне сложно аргументировать, почему этот отрывок необходимо использовать при подсчете КНТ, и вместе с тем я несомненно использовал бы его. Пока что пусть этот отрывок повисит в воздухе, в дальнейшем я еще вернусь к нему.

Далее мы опять сталкиваемся с тремя подряд прекрасными характеристиками Чичикова, вполне обрисовывающими его характер:

«По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: „вы пошли“, но: „вы изволили пойти“, „я имел честь покрыть вашу двойку“ и тому подобное. Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1).

«В немного времени он совершенно успел очаровать их».

«Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор – что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты – что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер – что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера – что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» – и толкнула его ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 1).

Из всех предложенных отрывков я не возьму для подсчета КНТ лишь последний абзац, потому что он чисто информативен. Всё остальное считается. Можно сказать, что этими отрывками Гоголь завершает предварительное знакомство читателя с главным героем повествования. Ну и ясно, что раскрытие характеристик главных персонажей – нечто заслуживающее быть отмеченным. Плохие писатели, кстати, и не могут толком охарактеризовать своих персонажей; Гоголь же вполне вылепил Чичикова уже в первой главе.

Каков же Чичиков? Чичиков прежде всего олицетворение светскости. Его умение «говорить обо всем» – ценнейшее качество светского человека. Ведь когда вы беседуете «в свете», боже вас упаси попытаться хоть о чем-то говорить всерьез. Свет любит поверхностный разговор и, соответственно, тех, кто может поддержать разговор на любую тему, а ведь на ЛЮБУЮ тему и можно рассуждать только поверхностно. Чичиков именно таков. О его умении держать себя уже было сказано, но тут это умение дорисовывается. Опять-таки свет требует внешней благопристойности, и Чичиков является олицетворением именно такой благопристойности, о которой мечтает свет. Рассуждает обо всем, держит себя приятно, каждому польстит, в общем, всё в нем «совершенно так, как следует». Самым же удачным ходом в характеристике Чичикова видится реакция Собакевича – именно здесь умение Чичикова подладиться к людям и понравиться им достигает своего пика, ведь понравиться Собакевичу практически невозможно, но Чичикову это удалось. Это, вероятно, и есть тот самый штрих, о котором говорят как о завершающем штрихе гения. Хотя возможно, что завершающим гениальным штрихом является реакция жены Собакевича. Но это уж решайте сами.

Мы же незаметно подошли к настоящему водоразделу в предпринимаемых изысканиях. Ведь глава-то закончена. А это значит, что мы уже прямо сейчас можем приступить к расчетам! Да, роман еще впереди, но кто нам мешает рассчитать КНТ для первой главы романа? Никто!

Итак, сначала смотрим, сколько всего в этой главе знаков: 21 208.

Теперь смотрим, сколько знаков было мною выделено во время выписок: 6414.

Теперь оcтается самым простейшим образом посчитать КНТ первой главы:

6414*100/21208 = 30.24.

Вы видите? Это сверкнула молния. Вы слышите? Это ударил гром. Вы всё еще слушаете? Это заиграла торжественная музыка. Вы ничего не видите и не слышите? Что ж, признаюсь, я тоже ничего не вижу и не слышу. А ведь мы подошли к моменту исследования, который трудно не признать одним из ключевых. Мы получили число, мы вышли на четкие количественные характеристики в отношении оценки текста. Это удивительно. Это странно. Это где-то пугающе даже. Но это так. Всякие «хорошо», «плохо» и «так себе» отходят на второй план, а вместо этого мы получаем – 30.24. И тут же «хорошо» и прочие оценки возвращаются, потому что 30.24 – это не просто очень хорошо, это отличный показатель (даже больше – это показатель, близкий к предельно-возможно высоким). Но теперь мы уже говорим «отлично» не просто так, а опираясь на число. Мы и раньше могли сказать «отлично», но теперь мы можем сказать это по-другому, по-научному, так сказать, насколько это слово применимо к исследованию литературы в частности и в гуманитарных науках в целом. Теперь мы можем сказать «отлично» по расчету, хотя и совсем не без любви.

Итак, около трети первой главы «Мертвых душ» было сочтено мной достойной специального выделения. Почти треть – это запредельно много.

Разбор второй главы «Мертвых душ»

Ну что же, каким бы утомительным ни показалось вам наше дальнейшее путешествие, но нам не остается ничего иного, кроме как от главы первой перейти к главе второй. Да, могу забежать вперед и сказать – путешествие продлится от самого начала и до самого конца «Мертвых душ». Иначе и быть не может⁷. Поэтому не буду больше к этому возвращаться и просто пойду вперед.

«Для читателя будет не лишним познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя. Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, – но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Причина выделения: абсолютно программный для Гоголя отрывок, причем сразу в двух отношениях. Во-первых – внимания художника достоин всякий человек, и это по-настоящему человечный подход. Художник всегда должен стоять выше предрассудков, в чем бы они ни заключались. Во-вторых, слова о «чрезвычайной обстоятельности» совершенно самоценны. Разве что можно было бы немного поправить Гоголя – писателю следует быть обстоятельным как… писателю, шире – как художнику. Лучше уж не бросать на предмет описания никакого взгляда, чем бросить взгляд небрежный. А в настоящий момент взгляд Гоголя остановился на Петрушке:

«Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, – он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Причина выделения: Во-первых, конечно, стоит отметить оригинальность такого способа чтения. Я, честно говоря, с подобными описаниями что-то не сталкивался, либо не припомню, что сталкивался. Во-вторых, стоит подумать и о том, как привычка к чтению может до некоторой степени превратиться в такое вот «Петрушкино чтение». Само чтение для читателя неизбежно превращается в потребность, но всё же следует быть разборчивым, а не глотать что попало. Всякая бесцельная деятельность бессмысленна, и чтение – не исключение. Читать, чтобы что-то читать, не менее глупо, чем «драться, потому что дерусь». Но и сам процесс… да, всегда в нем есть нечто Петрушкино. И вот читатель уже лежит на кровати (а я лично тоже предпочитаю читать лежа), включена лампа, он берет в руки книгу, и, кто знает, возможно, у автора что-то да выйдет…

«Но автор весьма совестится занимать так долго читателей людьми низкого класса, зная по опыту, как неохотно они знакомятся с низкими сословиями. Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений. Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием. Но как ни прискорбно то и другое, а все, однако ж, нужно возвратиться к герою». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Причина выделения: Блестящее продолжение программной речи Гоголя. Да, сословность – она норовит проникнуть всюду. И даже в описания Гоголя она все-таки проникла. Ведь, хотя тот же Петрушка и запоминающийся персонаж, но всё равно – крепостной есть крепостной, ему не полагается иметь какой-то душевной глубины и лучше всего он запоминается, пожалуй, своим особенным запахом, который я вывел за скобки, но который тем не менее теперь придется упомянуть:

«Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характеристические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Впрочем, оставлять или не оставлять этот отрывок о запахе, я еще не решил. Деталь запоминающаяся, конечно… Чичиков же тем временем отправляется в гости по помещикам:

«На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал:

– Маниловка, может быть, а не Заманиловка?

– Ну да, Маниловка.

– Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, так прямо направо.

– Направо? – отозвался кучер.

– Направо, – сказал мужик. – Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.

Поехали отыскивать Маниловку». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Причина выделения: как уже говорилось, иногда бывает непросто объяснить – что же такого в выделенном отрывке. Ну что уж такого прямо в этом разговоре? Он, конечно, вызывает улыбку, да. Но мало ли что вызывает улыбку – и не всё, что вызывает улыбку, годится на то, чтобы выделять его как нечто особенное. Конечно, я бы мог сказать, что мне просто очень близок гоголевский юмор, и так оно и есть, но это не аргумент. А вот что тут может быть аргументом? Думаю, как раз видимая бессодержательность разговора дает нам пищу для размышлений, в том плане, что способность людей «переливать из пустого в порожнее» поистине безгранична. И если кто думает, что дело тут в том, что это просто мужики чешут языком, тот он заблуждается. Недаром, кстати, Гоголем выведен мужик «бывший поумнее». Вы прислушайтесь-ка повнимательнее ко всякого рода дискуссиям и попробуйте вычленить из этих дискуссий только нечто действительно значимое. Останется ли хоть что-то – большой вопрос… А вот топтаться на месте и повторять по сто раз одно и то же – это сколько угодно.

«Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением».

Причина выделения: Как видим, будь деревня хоть Маниловкой, хоть Заманиловкой, а заманчивого в ней ничего нет. Однако, по большому счету, есть ли в этих словах что-нибудь, кроме игры слов? Да, мы сразу же понимаем, что деревня не ахти какая, но если бы так и было написано, вряд ли бы это было достойно выделения. Но именно это по сути и сказано, поэтому данное предложение я выделять и не буду. Можно подумать, что это всего лишь мелкая придирка – текста «выигрывается» или «проигрывается», одним словом, «отсеивается» совсем чуть, чего уж тут придираться. Да только я буду повторять, повторять и повторять – дело ведь не в голом подсчете, дело в неустанной работе с текстом. И уж давайте постараемся быть в этой работе методичными, как немцы, то есть не менее методичными, чем сам Гоголь. А потому будем и по мелочам придираться, пусть бы и к классикам, пусть бы и к своим любимым авторам.

Далее же как раз следует (после описания дома, которое я опускаю) характеристика Манилова:

«Но тут автор должен признаться, что подобное предприятие очень трудно. Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ – и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, – эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в науке выпытывания взгляд.

Один бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан ни в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть, к ним следует примкнуть и Манилова. На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства. Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает что такое!» – и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета. У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, – словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил очень мало и большею частию размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве богу было известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Когда приказчик говорил: «Хорошо бы, барин, то и то сделать», – «Да, недурно», – отвечал он обыкновенно, куря трубку, которую курить сделал привычку, когда еще служил в армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером. «Да, именно недурно», – повторял он. Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, по́дать заработать», – «Ступай», – говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами. В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года». (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Т.1. Гл. 2).

Причина выделения: Здесь мы опять сталкиваемся с весьма внушительным куском текста, и опять остается только поразиться тому, насколько всё в нем сказано по делу. И если ранее я еще делал кое-какие предложения относительно «сокращений», то тут и не подумаю выступать с подобного рода абсурдным предложением.

Первый абзац – опять-таки абсолютно программная для Гоголя речь. Сколько в истории литературы этих вот «черных палящих глаз» и «нависших бровей»? А еще орлиных носов, решительных и глубокомысленных выражений лица; героев, буквально лопающихся от добродетели и благородства. В жизни их, пожалуй, поменьше. Нет, орлиных носов хватает, а вот с благородством бывает посложнее. А художнику-реалисту трудно с любым человеком, кого бы он ни попытался изобразить, будь то характер крупный или помельче. Потому что надо дойти до самой глубины, до самых «неуловимых особенностей». Опять-таки не забудем и «немецкой аккуратности».

И вот перед нами портрет человека «ни то ни се». Да так ли это? Из дальнейшего описания что-то не очень похоже, что так. Манилов передан Гоголем вполне определенно, – как человек «пересахаренной» доброжелательности при полном отсутствии какой-либо душевной глубины. «Сладко, да уж слишком, так что и есть не хочется» – так можно было бы сказать о Манилове, будь он не человеком, а блюдом.

А вот как быть с задором? Да, Гоголь прекрасно говорит насчет задора каждого человека. Некоторые люди даже и впрямь имеют нахальство считать себя философами и думают, что они и вправду могут рассуждать – какие бы уж, казалось, сегодня философы, так нет ведь… Другим кажется, что они имеют право разбирать литературные произведения, как будто, право, с самого начала не ясно, насколько это пустая затея, и что лучше просто читать и наслаждаться чтением и не портить всё своими нелепыми выдумками… Ну да уж есть такие люди, приходится мириться с их существованием. А у Манилова, как сказано, ничего нет. При этом всякий скажет, если попросить его как-то охарактеризовать Манилова, что это – пустой мечтатель, фантазер. Да, есть у всякого какой-то задор и у Манилова есть, и в данном отрывке («как хорошо было, если бы вдруг…») и далее по тексту этот задор четко себя проявляет:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То есть я всегда был уверен, что это фраза Чехова, но сколько не искал ее – ничего не нашел. Так что, возможно, Чехов ничего такого и не говорил, а кто сказал, и так ли именно звучит эта фраза – не знаю, ручаться не могу… Для данного исследования нужно и важно, чтобы она прозвучала именно так. Возможно, это просто подсознательно переделанные слова Треплева о Тригорине: «Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина». (Чехов. А.П. «Чайка»).

Вернуться

2

Приведу пример мастерской работы с темой «комплимента»: «В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит; мне уже пересказывали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные. Ей ужасно странно, что я, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться с нею. Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, – и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя, – теперь у меня каждый день полон дом, обедают, ужинают, играют – и, увы, мое шампанское торжествует над силою магнетических ее глазок. Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!.. Я дал 40 рублей лишних и перекупил его; за это я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство… Грушницкий принял самый таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никто его не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказать какой-то комплимент княжне; она видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкою». (М. Ю. Лермонтов. «Герой нашего времени». Ч.2. Журнал Печорина. II. Княжна Мери. 16 мая. (стр. 266—267) // Собрание сочинений в 4 томах. Т.4. Москва.: «Правда», 1969). Печорин мастерски играет с чувствами княжны (он играет по-крупному – взбесить, чтобы влюбить), а Лермонтов мастерски это описывает. Смотрите, например, как одной строчкой можно одновременно и Грушницкого изничтожить, и княжну уколоть (я имею в виду последнюю строчку).

Вернуться

3

Впрочем, дальнейшие примеры, строго говоря, не ставят под сомнение «мастерство»; гений, даже и когда он не в ударе, остается мастером.

Вернуться

4

В настоящий момент – финального, как представляется, редактирования текста – уже наступил и год 2014 (январь). Воз все еще далек от места назначения, разговоров о стадионе за прошедший год с хвостиком меньше не стало. Стадиона еще нет, но он уже стал легендой.

Вернуться

5

Вот уже и 2016 на дворе (сентябрь), а стадиона все нет, зато скандалы вокруг него продолжают появляться с завидным постоянством, а ведь еще в 2012 году премьер-министр сказал, что «Это не просто долгострой, это выглядит позорно». Как же это выглядит теперь? Правда, я уже отметил, что, возможно есть некая мистическая связь между данным исследованием и строительством стадиона. В конце концов, я собираюсь-таки поставить точку в этом исследовании. Так что, и стадион, вероятно, скоро будет сдан. (Примечание из конца 2022 года: Стадион построили – и очень хороший стадион. И исследование закончено – дай бог, тоже неплохое)

Вернуться

6

Но здесь требуются уточнения, ведь после введения правила аргументации нельзя отмахиваться от какого-то отрывка (например, о бале) только на том основании, что исследователь не является любителем балов. Надо обратить внимание на суть и постараться увидеть ценность и тех отрывков, которые при обычном чтении могли бы быть пропущены, как не отвечающие пристрастиям читателя. В этом смысле метод КНТ предельно дисциплинирует и заставляет буквально каждое слово рассматривать под лупой. Что касается балов, то я вспомню отрывок из «Анны Карениной»: «Кити была в одном из своих счастливых дней. Платье не теснило нигде, нигде не спускалась кружевная берта, розетки не смялись и не оторвались; розовые туфли на высоких выгнутых каблуках не жали, а веселили ножку. Густые косы белокурых волос держались как свои на маленькой головке. Пуговицы все три застегнулись, не порвавшись, на высокой перчатке, которая обвила ее руку, не изменив ее формы. Черная бархатка медальона особенно нежно окружила шею. Бархатка эта была прелесть, и дома, глядя в зеркало на свою шею, Кити чувствовала, что эта бархатка говорила. Во всем другом могло еще быть сомненье, но бархатка была прелесть. Кити улыбнулась и здесь на бале, взглянув на нее в зеркало. В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила. Глаза блестели, и румяные губы не могли не улыбаться от сознания своей привлекательности». (Л. Н. Толстой. «Анна Каренина». Ч.1. XXII.). Я стопроцентно не являюсь специалистом по бархаткам (и даже не знаю, что это такое) и вместе с тем не менее стопроцентно уверен, что этот отрывок нельзя не отметить. Да, не скрою, футболист, натягивающий на себя бутсы и гетры, мне был бы понятнее, чем Кити, и все-таки мастерство писателя тут таково, что не понять состояние Кити фактически невозможно. Она в предвкушении триумфа и всё напоминает ей о том, что триумф близок. И, как и чаще всего бывает в таких случаях, вместо триумфа ее ждет болезненный удар… впрочем, я отвлекся. Существенно же то, что в описании бала в «Мертвых душах» я не нашел чего-то, что особенно зацепило бы внимание читателя, а вот в описании балов в «Анне Карениной» и в «Войне и мир» (кто же не помнит первый бал Наташи Ростовой!) – такое особенное есть.

Вернуться

7

Я делал разбор целиком, но вашему вниманию здесь будет представлена только часть разбора – из соображений уместности. Чтобы понять, как работает метод, важно пройти достаточно длинный Путь, но после того, как основы продвижения вперед по этому Пути станут ясными, я бы уже рекомендовал каждому читателю превратиться в исследователя и проделывать этот Путь самостоятельно.

Вернуться