# 1000 миль на байдарке «Роб Рой». По рекам и озерам Европы

Джон Макгрегор

Истый джентльмен проводит отпуск в водном походе на построенной из дуба и кедра байдарке, с восторгом принимая красоту природы, наслаждаясь плаванием, встречами и приключениями. Окажись Джон в нашем времени, он мог бы дать фору многим байдарочникам! Он видит жизнь речных потоков и жизнь на их берегах в далекие годы, которые теперь кажутся золотым веком: одни войны и революции отгремели, тучи грядущих еще не затянули горизонт…Отправимся же вместе с Джоном Мак-Грегором в поход и в XIX век.

Переводчик Г. В. Шмерлинг


© Джон Макгрегор, 2022

© Г. В. Шмерлинг, перевод, 2022


ISBN 978-5-0059-4166-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## От переводчика

В Англии правит королева Виктория. Уже работает телеграф, но еще не изобретен не только автомобиль, но и велосипед. Только что затерялся где-то на 37-й параллели капитан Грант, и еще только строится в глубокой тайне «Наутилус» капитана Немо.

А Джон Мак-Грегор отправляется в водный поход, да какой! И сегодня его плавание было бы изрядным приключением, а сам Джон, окажись он в нашем времени, мог бы дать фору многим байдарочникам. Заметим, что в тексте и названии книги говорится о каноэ «Роб Рой», но лодка Мак-Грегора вовсе не каноэ, а байдарка. Можно назвать ее и каяком. Во всяком случае, автор не имел в виду канойный способ гребли. Англичане называют все подобные лодки canoe и kayak, но мы будем называть байдарку – байдаркой.

Книгу иллюстрируют рисунки автора, юмористичные и передающие аромат времени.

Среди увлечений Мак-Грегора была и любительская лингвистика. Часть рассуждений о вариантах произношения и происхождении тех или иных слов и названий опущена, так как передать их (а иногда и понять) было трудно.

Но главное – лодка, реки и озера, жизнь людей на их берегах в далекие годы, которые теперь кажутся едва ли не золотым веком: одни войны и революции отгремели, грозные тучи грядущих еще не затянули горизонт…

Отправимся же вместе с Джоном Мак-Грегором в байдарочный поход и в XIX век.

> Григорий Шмерлинг

## Предисловие

Описание совершенного автором в одиночестве путешествия на байдарке с веслом и парусом. В том числе и по суше, через горы, леса и долины, где лодку надо было везти, нести на себе или тащить волоком.

Мы побывали на реках Темза, Самбра, Маас, Рейн, Майн, Дунай, Ройс, Аар, Илл, Мозель, Мёрт, Марна и Сена; прошли по озерам Титизе, Боденское, Унтер-Зее, Цюрихскому, Цугскому и Люцернскому вместе с шестью каналами в Бельгии и Франции, совершили два морских перехода в Английском канале.

> Temple, London,

> April 25, 1866.

Прибыль автора от первого и второго изданий была передана Королевскому национальному институту спасательных лодок и Обществу моряков, потерпевших кораблекрушение.

## Глава I

Путешествия на байдарке. Другие способы. Роб Рой. Путеводители и туристы. По водам. Одежда. Я и мы. Выборы.


Цель этой книги – описать новый способ путешествий, с помощью которого можно познакомиться с новыми людьми и разными вещами, наслаждаясь здоровыми упражнениями и поддерживая бодрость духа потоком волнующих впечатлений.

Когда несколько лет назад «Водяная лилия» с экипажем из четырех человек совершила плавание по Рейну и Дунаю, их путевые записи были с восторгом встречены читателями. После этого настал черед «Водяной ведьмы» отправиться вверх по французским рекам и утомительным путем через сотню шлюзов Базельского канала. Но эти и другие плавания компаний из трех-четырех человек в открытой лодке были по необходимости весьма ограничены.

В самой интересной дикой части лучших рек они слишком узки для весельной лодки, а если ширины хватает, для шлюпки не хватит глубины. Извилистые проходы, скалы и мели, завалы и коряги, мельничные плотины, перекаты, поваленные деревья, наконец, пороги, водовороты и водопады… Все это можно встретить на вьющейся среди холмов реке, и все это делает лучшие места, где пейзажи самые дикие и волнующие, совершенно недоступными для обычной открытой лодки. Она была бы затоплена крутыми волнами на порогах или опрокинута, налетев на подводные камни, которые рулевой не может заметить.

Но все эти препятствия и опасности на пути шлюпки с парными распашными веслами придают вкус и интерес плаванию на байдарке. Сидя в своей «ладье», он смотрит вперед, а не назад. Он видит весь путь, все течение, а кроме того, и открывающиеся пейзажи. Одним мощным взмахом весла он может мгновенно повернуть лодку всего в футе от камня и фатальной аварии.

Он может с точностью до дюйма пробраться в узком месте, протиснуться сквозь камыши, ветки и траву; не вставая с места, поднимать и опускать парус, может оттолкнуться веслом, если сел на мель, или вовремя выпрыгнуть и удержать лодку, чтобы предотвратить удар. Он может идти вброд и тащить легкое судно по мелководью или по земле, даже через поля и живые изгороди, через дамбы и прочие преграды; может даже втащить лодку на руках вверх по лестнице. А если на пути окажутся горы или широкая равнина, на берегу найдется и телега, запряженная лошадью или еще какой-нибудь скотинкой.

Более того, байдарка с палубой надежнее открытой лодки. Ее можно безбоязненно направить вперед в слив порога, через шлюз или мельничную плотину. В море или речном пороге нас пугают гребни волн, но они лишь омывают палубу, а в лодке всегда сухо.

Байдарка безопаснее еще и потому, что вы сидите в ней низко, и никуда не нужно двигаться. Спина упирается в спинку, что весьма удобно в течение долгих часов, дней и недель работы веслом. Положив весло на колени, вы можете сидеть, как в кресле. Плывя по течению или ветру, можно оглядеться, поесть, почитать, поболтать с ротозеями на берегу. А если возникнет внезапно опасность – руки сразу окажутся на верном весле, и вы готовы к действию.

Наконец, в лодке можно лечь во весь рост, накрыться парусом как тентом от солнца или дождя, и таким образом провести ночь на свежем воздухе. По крайней мере, у вас будет не меньше места, чтобы повернуться с боку на бок, чем хватало в походной постели великому герцогу Веллингтону. Если же вы на время устанете от воды, можете оставить свою лодку на постоялом дворе, и она не будет требовать овса; наконец, ее можно отправить домой или вовсе продать, а самому отправиться в путь пешком или погрузиться в унылые подушки вагона первого класса и воображать, что вы видите мир.

При таких преимуществах, хорошей погоде и добром здравии путешествие на байдарке, о котором пойдет речь, было поистине восхитительным. Ни в одном другом путешествии я не получал такого удовольствия.

Чтобы это утверждение имело больший вес, можно спросить у восхваляющего весло автора, какими еще способами случалось ему познавать радости путешествий? Взбирался ли он на ледники и вулканы, проникал ли в пещеры и катакомбы, ехал ли в открытой коляске по Норвегии, пробовал ли арабского иноходца, скакал ли по русским степям? Знает ли он прелести лодочного плавания по Нилу, или паруса в Эгейском море? Катался ли он на муле в Испании? А на верблюде? А на санях?

Да, ему, то есть мне, довелось насладиться этими и другими способами передвижения по всем четырем сторонам света. Байдарка – лучше всего!

Замечу, что погода прошлым летом была исключительно хорошей; грести десять часов под дождем было бы скучновато. Но зато дождь прибавил бы пару дюймов воды в реках, избавив меня от некоторых мелей и бродов. А дождь – что дождь. В худшем случае, он намочит только сверху, а сверху можно укрыться плащом. Так что даже в плохую погоду я за байдарку.

Такую лодку, как я хотел, мне построили на верфи «Сирл и сыновья» в Ламбете.

«Роб Рой» сделан из дуба, нос и корма обшиты кедром. Лодка сделана такой длины, чтобы ее можно было возить в немецких железнодорожных вагонах: длина 15 футов, ширина 28 дюймов, высота 9 дюймов. Вес 80 фунтов, осадка с дюймовым килем – 3 дюйма. Средства движения: байдарочное весло длиной 7 футов, рейковый грот и стаксель. Единственное украшение – красивый шелковый Юнион Джек.

Гребец сидит в эллиптическом палубном люке длиной 54 дюйма и шириной 20 дюймов. На порожек вокруг люка крепится прорезиненный фартук, застегивающийся на груди. Весь мой багаж для трехмесячного плавания укладывался в черный мешок размером в квадратный фут и глубиной в пять дюймов, помещавшийся между колен.

Когда я получил свою лодку, оставался главный вопрос: куда же можно будет на ней отправиться, по каким рекам? Хотелось, чтобы, помимо прочего, плавание было впечатляющим.

Мои запросы в Лондон не дали результата. Парижский лодочный клуб и вовсе ничего не знал о французских реках! Как потом оказалось, лучшие немецкие и австрийские карты часто ошибались. Отмеченные на берегу деревни на самом деле находились в лесу где-нибудь в миле от реки и поэтому были бесполезны для того, кто решил (а это правильное решение) не оставлять свою лодку без присмотра.

Вскоре стало очевидно, что после выхода из Рейна намеченное путешествие сулит географические открытия. И так как я сам с большим удовольствием принял бы любые сведения о предстоящем пути, смею надеяться, что это повествование уменьшит затруднения других путешественников, которые проведут свой отпуск в байдарках и каноэ.

Но я не пытался написать полное руководство по пройденному пути. Турист, у которого есть хоть искра предприимчивости, не стал бы тратить время на реку, каждая мель и перекат на которой были бы нанесены на карту и отмечены буквами. Представьте себе вольного путешественника, снарядившегося в поход ради восхитительной летней жизни в дикой природе, и при этом спокойно подчиняющегося методичным указаниям в стиле приведенных ниже цитат, дословно взятых из путеводителей:

«Повернуть направо, пересечь ручей и подняться по широкой лесной тропе (40 мин.) в деревню Альберсбах, расположенную среди зеленеющих лугов. Через 5 мин. далее доходим до перекрестка, где надо пройти по тропинке налево, через 10 мин направо, к лесопилке, еще через 10 мин через ворота направо, наименее протоптанная тропа ведет к хутору Гашпеля; через ¼ часа нужно подняться по каменистой тропе в лес» и т. д. и т. п.

«Отель на вершине Риффельберга (8000 футов) очень хороший. Идти 2 часа вверх; нанять проводника стоит 4 франка, с лошадью 10 франков. Пройти мимо церкви, затем слева по полям, один час вверх по лесу мимо шале, затем направо через ручей.»

Я вовсе не высмеиваю путеводители такого рода. Начинающим туристам они пригодятся, так же как как некоторым писателям пригодится разлинованная тетрадь. Для первых опытов может быть необходимо и приятно, чтобы все было легко, чтобы вас, как посылку, везли на пароходе или по железной дороге, чтобы вы останавливались в отелях, где знают английский язык, так как там много гостей из Англии; чтобы вы гуляли или катались там, где уже заранее знают, что вы захотите увидеть, сделать и съесть.

Многие туристы год за годом получают удовольствие от своих путешествий, переезжая компанией из города в город согласно распорядку экскурсионного билета. Только самые опытные из них осмелятся взять путеводитель и придумать собственный маршрут. Когда с чемоданом, сумкой и шляпной коробкой они прибудут ночью на поезде в чужой город и возьмут омнибус до отеля, это будет настоящим приключением. Оказавшись наконец в номере, они воскликнут с удовлетворением: «Ну, наконец-то все в порядке!»

Но когда горы и пещеры, церкви и галереи, руины и поля сражений будут осмотрены, а здравый смысл и стойкость получат закалку опытом, путешественник станет готов к маршрутам, которые раньше могли бы вызвать у него больше беспокойства, чем удовольствия. Он найдет интересные пути, углубляясь в природу и национальный характер стран, с которыми знакомился раньше только поверхностно.

Реки, а тем более малые речки на континенте едва ли известны английскому туристу; их красоту и жизнь на берегах никто из нас толком не видел.

Переезжая согласно путеводителю из города в город, турист лишь заметит оживляющие пейзаж несколько ярдов воды под мостом и оставит ее навсегда. Он плывет на пароходе по большой реке или едет на поезде по ее берегам, иногда любуясь прекрасным речным пейзажем, и все остается позади.

А между тем сокровища красоты еще только ждут своих открывателей, и жемчужины жизни и характеров ждут, чтобы их собрали. Они не нанесены на карту, не отмечены ни в одном справочнике, и это гораздо лучше. Наслаждение своими открытиями только сильнее, когда нужны энергия и отвага, чтобы до них добраться.

В новый мир водного туризма отправятся вместе лодка, человек и некоторый багаж, так что следует обрисовать всю эти части. Начнем к амуниции.

Какое платье можно носить в пути? Я взял серый фланелевый костюм для использования в лодке и обычную легкую одежду для работы на берегу и отдыха по воскресеньям.

Норфолкский костюм похож на свободную куртку с поясом и шестью карманами. В этом превосходном новомодным костюме, засунув что-нибудь в каждый карман, надев кембриджскую соломенную шляпу, синие очки от солнца и парусиновые туфли, я мог радоваться жизни весь день. От дождя защищала непромокаемая накидка, и я хорошо себя чувствовал на солнце и в дождь, на глубине и на мелководье. Мне не могли помешать ни голод, ни уныние.

Мой день начинался с четырех часов работы веслом, затем три часа отдыха, или спокойного сплава, или паруса, а может быть, чтения или купания. Снова три часа гребли в полную силу, а затем купание в реке или ванна в гостинице, смена одежды и приятная прогулка. Все снова свежо для оживленного вечера, плотного обеда, разговоров, книг, картин, писем и постели.

Замечу, что в описании этого путешествия мне придется писать «я», причем очень часто. К несчастью, я не император и к тому же холостяк (императоры и женатые джентльмены часто говорят о себе во множественном числе). Тем не менее я не хотел бы прослыть закоренелым эгоистом и считаю себя вправе говорить «мы», имея в виду нас с «Роб Роем».

Греблю двухлопастным байдарочным веслом легко освоить за несколько дней практики на Темзе. Это настолько превосходное мышечное упражнение для рук и тела, что я время от времени продолжал его даже зимой, когда надо было быть довольно осторожным, чтобы безопасно управлять своим корабликом среди огней пароходов, барж, набережных и мостов в вечернем путешествии из Патни в Вестминстер.

В конце июля все было готово. Стояла очень жаркая погода, а страну в это время охватила предвыборная лихорадка: депутаты побежали драться за места, а адвокаты поспешили за ними, чтобы усугубить суматоху. На Уимблдоне последние пули соревнующихся стрелков ударили по мишеням, и «Роб Рою» пришло время стартовать.

## Глава II

Темза. «Корнуолл». Морские свиньи. Шторм. Английский канал. Канал Остенде. Маас. Граф Абердин. Голландия. Рейн. Сын премьера. Майн. Охота на цаплю. Принц Уэльский.


На максимуме прилива «Роб Рой» радостно промчался по волнам под Вестминстерским мостом, проскочил между сваями в Блэкфрайерс и заплясал по волнам, казались золотыми в лучах утреннего солнца, но на самом деле от ила и грязи были больше похожи на гороховый суп.

В Гринвиче легкий бриз позволил поставить парус, и мы с радостным шипением понеслись вперед. В утренние часы река представляет собой оживленную сцену с речными пароходами и морскими судами, крутобокими маленькими буксирами и большими медленными баржами. Я болтал с проплывавшими мимо на всех этих посудинах матросами, потому что лучше было начать практиковаться сразу: потом предстояло каждый день общаться с речным народом на английском, французском, голландском, немецком языках и еще бог знает каком жаргонном наречии.

Начинать разговор надо с шутки и хорошего настроения: матросы неплохие ребята, но не упустят случая над вами посмеяться. Часто они начинали разговор словами: «Привет, эй, вы двое!» или «У тебя там есть койка внутри?» или «Губернатор, а ты застраховался?» Я всем улыбался и кивал, и на любой реке люди отвечали тем же и были приветливы.

На ночь я планировал остановиться в Грейвсенде, но, когда проходил Пурфлит, место мне так понравилось, что я специально сделал пару галсов и остановился в хорошем отеле на реке, который могу рекомендовать.

Когда я отдыхал в середине дня, лежа в лодке на якоре под палящим солнцем, меня ужалила в руку какая-то гнусная летучая тварь. Сначала я этого и не заметил, но рука распухла, и на ночь пришлось делать примочки. На следующий день я зашел в церковь с перевязанной рукой, что вызвало большой резонанс в деревенской воскресной школе.

Перед отплытием пророки из числа доброхотов предсказывали, что на реках и болотах меня просто съедят осы, ядовитые мухи и комары, не говоря уж о прочей живности, обитающей в домах. Но этот случай был единственной неприятностью от насекомых за все путешествие.

Произошла здесь и еще одна история, на этот раз действительно тяжелая. Когда я вошел в двери тихой маленькой церкви, единственный следовавший за мной и тоже собиравшийся войти джентльмен внезапно упал замертво прямо на дорожке. У меня крепкое здоровье, но такое серьезное предупреждение, как внезапная смерть человека, не могло не произвести сильного и тягостного впечатления.

В Пурфлите было пришвартовано судно исправительной школы «Корнуолл». Некоторые мальчики выходили на прогулку на берег, выглядя при этом аккуратно одетыми и хорошо воспитанными. Капитан Бертон, командующий этим необычным судном, очень любезно принял меня на борту.

Запомнилась вечерняя служба. Около сотни мальчишек сидели рядами вдоль главной палубы старого фрегата, открытыми портами глядевшего на реку, красную от заходящего солнца. Прохладный воздух приятно овевал нас. Ребята распевали псалмы под музыку фисгармонии, сыгранной с чувством и хорошим вкусом, а капитан читал подходящий отрывок из какой-то книги, а затем возносилась молитва. Все было сделано бедными бродягами и для них, познавших несправедливость и пренебрежение общества. Быть может, это станет наставлением, даже примером.

На следующее утро лодку спустили по лестнице с сеновала, где она ночевала (в следующие ночи «Роб Рою» предстояло побывать и в гораздо более странных для судна местах), и парнишки с «Корнуолла» пожелали мне приятного плавания. Их пожелание полностью осуществилось.

Загрузившись в Грейвсенде припасами, я оттолкнул лодку от берега, отдался течению и закурил сигару. Вот теперь я почувствовал, что начался Путь. Пришло не испытанное ранее ощущение свободы и новизны, и оно длилось до самого конца путешествия. Подобное ощущаешь, впервые готовясь идти куда-нибудь с рюкзаком на спине, или отплывая в одиночку в долгое плавание на парусной лодке.

Но пеший поход ограничивают моря и реки, а движению парусной лодки кладут пределы мелководья и берега; тогда как я был в байдарке, на которой можно было грести или плыть под парусом, тащить ее или везти по суше, отправившись хоть в Рим, а если бы я хотел, то хоть в Гонконг.

Ветер снова был попутным, и я поднял парус. Плесы стали шире, а вода солонее. Я хорошо знал эти места, так как однажды провел около устья Темзы две недели на парусной лодке. Как и сейчас, в одиночестве, с собакой, картой, компасом и холостяцким чайником.

Мимо прошел новый пароход «Александра», который ежедневно курсирует из Лондона. Его палубы с высокими террасами были заполнены народом, и толпа громко приветствовала «Роб Рой», ведь наше плавание попало в газеты.

Земля по сторонам постепенно исчезала в бледной дали, а вода уже стала более морской, чем речной. Около Нора мы вошли в большую стаю бурых дельфинов, или морских свиней.

Я и раньше часто встречал этих безобидных и игривых созданий, но никогда прежде не был от них так близко. В маленькой лодке они почти не обращали на меня внимания. Байдарка покачивалась на волнах, и дельфины подходили так близко, что их можно было достать веслом. Но задевать их мне было незачем, к тому же один взмах хвоста мог бы перевернуть меня с лодкой вверх тормашками.

После приятного парусного перехода вдоль пляжа к Саутенду ветер изменился, налетел проливной дождь и пришлось встречать бурю, сжать зубы и, взявшись за весло, грести до Шоберинесса, где я собирался остановиться на день или два в лагере Национальной артиллерийской ассоциации, которая впервые устроила сборы добровольцев для призовой стрельбы.

Артиллеристы приняли нас с величайшим радушием. Поскольку в лагере были свободные места уехавших в отпуск офицеров, я вскоре удобно устроился. Лагерь размещался на мокром поле, но приехавшие из Йоркшира, Сомерсета или Абердина рослые парни весело месили грязь в толстых ботинках, а потом пели у костра под моросящим дождем. Это были правильные добровольцы. На следующий день им предстояло управляться с 68-фунтовыми орудиями и бить по мишеням.

Ветер к тому времени усилился до штормового, и представилась возможность для испытания лодки в бурю. Я отгреб за мыс, где лодка меньше пострадала бы от выбрасывания на берег в случае опрокидывания, и где «Роб Рой» был бы в безопасности, пока я мог сбегать переодеться после купания.

Плавучесть лодки оказалась поразительно хороша, и остойчивость ее была удовлетворительной. Среди волн я даже ставил мачту и парус, а так как при испытаниях на борту не было багажа, я не возражал и против того, чтобы промокнуть насквозь. Не осталось ничего не опробованного, и у меня появилась уверенность в лодке, которая потом была бесценной.

Рано утром на следующий день я выгребал прямо против ветра и бурного моря в Саутенд, где насладился приятной теплой ванной, пока сушилась одежда. Затем «Роб Рой» совершил свое первое путешествие по рельсам, проложенным на пирсе Саутенда, прокатившись в маленькой тележке к пароходу.

Занятно было наблюдать, какой интерес и любопытство вызывает байдарка даже на Темзе, где можно увидеть всевозможные лодки. Причин этого я так и не понял. Кто-то удивлялся, увидев в море такую маленькую лодку, другие никогда прежде не видели байдарку, и манера гребли была для большинства необычна. Мой парус вызывал у многих улыбку. Другим нравилась изящная форма лодки, кедровая обшивка и бойкий флаг. Кое-кто глазел и на мой «капитанский мундир» и еще шире раскрывали глаза, когда в ответ на вопрос «Куда ты идешь?» я честно отвечал: «Сам не знаю!».

От Ширнесса до Дувра надо было ехать на поезде. Сначала «Роб Рой» положили на уголь в паровозном тендере, под проливной дождь и множество горячих искр. После некоторой задержки лодку официально оформили в багажный вагон, выдав билет, как на чемодан. На нашем пути это был первый переезд такого рода. Лондонская компания Чатэм и Дуврская железнодорожная компания приняли этот новый тип «чемодана» как обычный пассажирский багаж, так что и платить ничего не пришлось. Идущий в Остенде пароход был столь же великодушен, поэтому советую байдарочникам пользоваться этим путем.

Прежде чем переправиться в Бельгию, я провел день в Дувре, где купил кое-какие вещи, подправил свой стаксель и немного попрактиковался в гребле на «Роб Рое» по зеленым волнам, которые великолепно разбивались о пирс, доставая почти на всю его высоту.

Такой же спектакль я повторил на зыби, ломавшейся о заграждение у берега в Остенде[1], где даже при слабом ветре море было бурным и с крутыми волнами из-за сильного отливного течения. На мелководье у пляжа барахтались толстяки, а более спортивные купальщики, одетые самым причудливым образом, плавали и ныряли, как утки.


Все они, включая визжавших при каждом шлепке волны детишек, выглядели весьма похвально. Потом я потихоньку побежал под парусами вперед по широкому и прямому каналу.

На станции после небольших уговоров железнодорожники согласились погрузить лодку в багажный вагон, взяв за дополнительный багаж до Брюсселя пару франков. Потом мы поехали на телеге через город на другую станцию, а к вечеру были в Намюре, где «Роб Рой» остановился на ночь в гостиной хозяина, изящно покоясь на двух стульях.

Следующим утром двое носильщиков отнесли лодку по улицам на берег, и я опустил свое весло в воды Самбры, а вскоре свернул вниз по течению и плавно заскользил по Маасу.

Искрящаяся вода, быстрое течение, яркое солнце, все нужное со мной, лодка легка и легко на сердце – разве можно променять это на заботы, железную дорогу, пароход или, скажем, лошадь? В начале плавания для радости и удовлетворения было достаточно приятного речного потока, ибо опаска и волнение при виде скал и порогов еще не сменились очарованием.

Хорошо начинать плавание с такой легкой и приятной реки, как Маас, когда новизны достаточно и в том, чтобы просто быть на реке. Берега реки, ничем не примечательные при взгляде с самого берега, с середины потока выглядят совершенно иначе. Картина, которая повернута боком к сухопутному путешественнику, разворачивается прямо перед вами. В мягком колебании речного потока пейзаж, кажется, прирастает то с одной, то с другой стороны новыми видами, двигаясь вам навстречу.

Как осторожен был я на первой отмели! Вылез из лодки и потихоньку пробирался на глубину. Через месяц я мчался по мелям, отталкиваясь веслом в ответ на хриплый скрежет камней, скребущих киль.

А вот и первая преграда, и я снова тревожился, как бы мне через нее перебраться. Тут, как раз вовремя, на берегу появился местный житель (так обычно и бывало), помог обнести «Роб Роя» по суше и был осчастливлен скромной наградой в два пенса. Я снова запрыгнул в лодку и направился дальше.

Плыть по широкой и глубокой реке с попутным ветром было прекрасно. Появился речной пароходик, я подошел к его борту и получил за два пенни булочку и стакан пива. Пассажиры улыбались, болтали, а потом посерьезнели – не будет ли неприлично потешаться над явно сумасшедшим англичанином? Вот бедняга… Так вели себя потом многие удивленные зрители.

Плавание состояло из череды бесчисленных маленьких событий, совершенно отличными от тех, которые случаются на берегу. Когда показались форты Юи и я понял, что работа первого дня на Маасе сделана, я почувствовал, что живу теперь в мире совершенно новых ощущений.

На следующее утро я нашел лодку в целости и сохранности в каретном сарае; паруса еще сохли на кольях, где мы их оставили, но конюха и его людей нигде не было видно. Горожане собрались, чтобы присоединиться к длинной похоронной процессии знаменитого музыканта, пятьдесят лет прожившего в Юи. Честно говоря, никогда раньше о нем не слышал, как и о самом городе.

Увлекательно и своеобразно плыть по извивам незнакомой реки. Каждые несколько ярдов открывают новую картину или что-то интересное и волнующее. Здесь подпрыгивает журавль, там хлопает крыльями и удирает всполошившаяся утка, рядом плещется форель. Рокот камней предупреждает вас из-за угла, или вдруг внезапно открывается мельница с плотиной.

Погода, живописные пейзажи, люди на берегах – все это не дает нежиться и бездумно дремать вашему рассудку. Вы сознаете, что на пути есть трудности и препятствия, которые вы должны преодолеть; что нельзя бросить лодку в безлюдной глуши; хорошо бы добраться до деревни, пока не стемнело, а желудок напоминает, что сумка, в которой был завтрак, давно пуста. Тут уж не до дремы, как в вагоне первого класса!

Заботы и невзгоды наставляют нас, как это происходит и во всем жизненном путешествии. Если бы жизнь была подобна прямому каналу, по которому нашу лодку тянет буксир, разум прозябал бы в скуке и праздности.

Волнующие душу приключения и испытания подобны речным мелям, скалам и водоворотам; лодка, которую не трепали волны, не знает и половины сладости тихой гавани.

Течение Мааса между тем усилилось, река стала более живой. При быстром движении казалось, что деревья впереди вырастают на глазах, вместе с ними плавно плыли навстречу приятные деревушки. Часы энергичной работы веслом хорошо возбудили аппетит, пора было и позавтракать.

И снова жизнь была гладкой речной дорогой, состояла из мечтательных образов и далеких звуков. Без суеты, без пыли и чего-то внезапного или громкого. Пока, наконец, к «Роб-Рою» не приблизились суета и стук молотов Льежа. Да, именно так – словно не я плыву по реке, а весь мир плывет вокруг.

Прошел быстроходный пароход «Серен» с двумя гребными колесами по бортам, отбрасывавшими потоки воды. Еще качаясь на поднятых им волнах, мы зашли в небольшой док, и вскоре байдарка была поднята на ночь в сад.

Основная мода в Льеже – ружья. Здешние жители либо работают на оружейных заводах, либо носят ружья с места на место, либо продают. Даже женщины тут ходят с десятком ружей за плечами, а каждое ружье весит 10 фунтов! На рынке продают много фруктов; здесь есть церкви, которые стоит посетить, но в итоге главной идеей этого города остаются ружейные стволы.

Но не буду углубляться в описание городов. Я уже бывал в Льеже, да и почти во всех городах, упомянутых на этих страницах. Теперь цель и прелесть путешествия заключалась не в том, чтобы отправиться в чужие страны, а в том, чтобы увидеть знакомые места по-новому.

В Льеже, в соответствии с составленными заранее планами, мы встретились с графом Абердином[2]. Он тоже решил отправиться в путешествие на байдарке и построил для этого лодку на фут длиннее и на два дюйма уже, чем «Роб Рой». Сделана она была из пихты, менее прочной по сравнению с дубом.

Потихоньку спустив наши лодки на реку, вскоре мы оставили Льеж вдалеке и бросили вызов палящему солнцу. Компания из двух путешественников, каждый из которых был совершенно свободен в своей лодке, была очень приятной. Иногда мы плыли под парусами, затем гребли милю или две, иногда объединяли свои усилия, чтобы перетащить лодки через плотину, или для разнообразия вели их за собой, идя по берегу.[3]

Каждый выбирал берег, который ему больше нравился, и мы шествовали по обеим сторонам реки, переговариваясь через водную гладь. Встречавшиеся на берегах степенные местные жители сильно удивлялись странным ораторам, особенно если один из нас был скрыт кустами или камышом.

Бывало, что разговор переходил в не слишком благозвучное, но энергичное хоровое пение. Вообще-то мы, британцы, люди скромные и стеснительные, но уж если решим, что вырвались на свободу…

В августовский полдень солнце быстро лишит вас свежих сил; вот и мы решили остановиться в одной из деревень, чтобы запастись хлебом и вином.

Когда я снова сел в лодку, внимание привлек пронзительный жалобный крик с реки. Кричал маленький мальчик, который каким-то образом упал в воду, видимо с идущей мимо большой баржи, и теперь делал попытки за нее уцепиться. Естественно, я бросился его спасать и так разогнал лодку, что ее нос поддал несчастному сорванцу и зацепил за рубашку, да так удачно, что когда он вскрикнул и вырвался, то вцепился в свою баржу и полез на борт. Таким образом, помощь, хоть и грубая, подоспела вовремя.

На большинстве бельгийских, немецких и французских рек встречаются превосходные плавучие купальни – очевидное удобство, которого нет ни на одной реке в Британии, хотя летом у нас столько же купальщиков, сколько здесь.

Состоят эти купальни из деревянного каркаса футов 100 длиной, закрепленного в русле на цепях, и натянутого внизу на прочных рамах искусственного дна из железной сетки, которое на одном конце мельче, а на другом глубже. Вода свободно протекает через все сооружение, а купальщика течение не унесет. По сторонам вокруг сделаны кабинки, лесенки и доски для прыгунов с разной степенью умения.

Юноши и мальчишки на Рейне хорошо плавают, а многие и ныряют. Иногда встречается и дамская купальня аналогичной конструкции, из которой доносится весьма живой шум находящихся в веселом настроении прекрасных купальщиц.

Из расположенных у реки летних военных лагерей регулярно водят купаться солдат; однажды мы проплыли мимо большого лагеря молодых рекрутов. Пока одни купались, другие тренировались в стрельбе по мишеням.

Мы видели три картонные мишени на деревянных стойках. Рядом с ними сидел защищенный толстым щитом наблюдатель, который мог видеть результат стрельбы по всем мишеням. Стреляли по три человека, каждый в свою мишень. Пули пробивали картон, оставляя четкие отверстие, и зарывались в землю позади. У нас ставят железные мишени, и пули разлетаются осколками во все стороны, представляя большую опасность для наблюдателя и всех вокруг.

Когда все трое выстрелили, раздался сигнал, и стрельба прекратилась. Наблюдатель показал следы пуль на каждой мишени, залатал дыры, вернулся в свое укрытие, и стрельба возобновилась. Такой способ тренировки намного лучше того, что используется на наших стрельбищах.

Однажды за поворотом показалось целое стадо коров, плотной колонной переплывавшее реку. Я заплыл прямо в середину стада, чтобы посмотреть, как они примут незнакомца.


На Ниле утром и ночью можно видеть черных волов, плывущих по течению, что напоминает библейскую историю о сне фараона. Помню, в детстве рассказ о выходящих из реки коровах приводил меня в замешательство, пока старшие не объяснили его смысл, в котором нет ничего абсурдного. Библия – книга, которая несет свет, но и на нее бывает нужно пролить свет, чтобы увидеть скрытые истины.

В то утро мы задержались с отплытием, поэтому сумерки сгустились прежде, чем достигли намеченного места отдыха. Это был голландский город Маастрихт, по старинке считающийся одним из самых укрепленных городов в Европе. Да, век назад эти высокие стены были неприступны, но тогда не было пушек Армстронга-Уитворта.

Приближаясь к городу уже ночью, мы видели, что река хороша и течет быстро – и все! Никаких огней. Выйдя из-за деревьев, мы оказались посреди города, но где же дома? Не видно ни окон, ни светильников, ни даже свечи. Реку окружали высокие каменные набережные, и мы не могли найти ни ворот, ни гавани, хотя один из нас внимательно осматривал правую сторону, а другой осторожно пробирался по левой стороне этого столь странного места.

Ни торговли, ни лодок – только канал среди старой полуразрушенной крепости с негостеприимными глухими кирпичными стенами вокруг. Вскоре мы подошли к мосту, нависшему в темноте над головой, и тут наше прибытие было встречено градом безжалостно стучавших по хрупким лодкам камней, которые швыряли несколько парней-голландцев.

Повернув назад вверх по течению и получше осмотревшись, мы нашли место, где можно было уцепиться за стену, которая здесь была разрушена и немного наклонена из-за обломков. Ничего не оставалось делать, как тащить лодки целиком через эту «фортификацию» и нести их в сонный город.

Появился охранник городской таможни. Свет его фонаря упал на двух худых мужчин в сером, несших, как ему наверное показалось, пару длинных гробов. К счастью, он оказался человеком благоразумным: хоть и удивился, но повел нас по темным пустынным улицам к отелю.

На следующий день наши байдарки поехали в телеге на железнодорожную станцию, где тоже произвели впечатление. Как мы ни доказывали, что байдарки должны ехать в качестве багажа, носильщики были непреклонны и отказывались нести их в багажный вагон. И вдруг произошла внезапная перемена: они бросились к нам, схватили брошенные лодки, побежали с ними к багажному вагону, втолкнули внутрь и захлопнули двери. Свисток, и поезд тронулся.

– Знаете ли вы, почему они уступили так внезапно? – спросил вошедший в вагон вместе с нами голландец, который мог говорить по-английски. Конечно, мы не имели понятия.

– Потому что я сказал им, что один из вас сын премьер-министра, а другой – сын лорда Рассела!

В Ахене нужно было сделать пересадку на Кельн, и тут после упорной борьбы нам едва не пришлось сдать лодки на товарный поезд, который «может быть, пойдет завтра». Багажный суперинтендант ухватился за наши лодки как за собственный приз, но упивался своей властью слишком громко: пришел начальник перевозок, выслушал и спокойно заказал специальный крытый вагон, даже не потребовав добавочной платы.[4]

Желая после дороги побыть в тишине, мы отправились в Бель-Вю в Дейце, что напротив Кельна, но там устроило свое празднество Певческое общество – пели и выпивали они вовсю, просто неимоверно.

На следующий день, в воскресенье, в этом же тихом Дейце проходил Schutzen Fest, стрелковый фестиваль. Самого меткого стрелка возили в открытой карете с вместе женой, надев на них латунные короны. Они по-королевски кланялись кричащей толпе, а вокруг то и дело сверкали фейерверки и ракеты.

В Кельне лорд А. отправился за билетами на пароход, а лодки погрузили в ручную тележку, которую я толкал сзади, а еще один человек тянул спереди. По пути к реке к нам привязался бродяга, который требовал, чтобы его взяли носильщиком. Разъяренный отказом, он схватил большой камень и с угрожающим видом побежал за телегой. Я не мог оторвать рук от лодок, хоть и боялся, что он повредит их, если швырнет камень. Мы бежали с телегой рысью, как лошади, и мне пришлось таким же манером лягаться, отбиваясь от бродяги. Кто-то видел эту сцену, и вскоре бродяга появился перед нами снова, на этот раз задержанный полицейским. Теперь он дрожал от страха еще больше, чем раньше от злости. Я не стал предъявлять ему официальное обвинение, хотя полицейский и настаивал, сказав: «Путешественники здесь священны».

Упоминаю этот случай потому, что он был единственным за все путешествие, когда пришлось столкнуться со столь невежливым обращением.

На пароходе мы доставили наши лодки в Бинген, в котором Рейн расширялся. Здесь хорошие пейзажи, и мы провели на реке активный день, плывя под парусами на приятном ветерке, высаживаясь на острова, качаясь на волнах от пароходов. По сути, это было прекрасное сочетание плавания на яхте, пикника и лодочной гонки.

День прошел отлично, хотя была и поломка. В один из внезапных шквалов лодка в самый неподходящий момент ткнулась в берег, и бамбуковая мачта не выдержала. Нелепый вид упавшего за борт паруса подобен вывернутому наизнанку зонтику. Но ничего страшного, я взял для мачты более прочный бамбук, а из сломанной сделал гик.

Лорд Абердин поехал на поезде, чтобы осмотреть реку Наэ, его сведения были неутешительны. Я поплыл от ее устья вверх по течению; воды в реке было мало.

Потребовалось немного времени и доводов, чтобы бросить эту затею. Я глубоко уважаю универсальный принцип тяготения и полагаю, что при гребле хорошо действовать с ним заодно. Против течения хорошо работает сила пара, лошадей, в крайнем случае нанятых работников.

Моего товарища поджимало время, он спешил вернуться в Англию, поэтому мы отправились в Майнц, а оттуда по железной дороге в Ашаффенбург на Майне. Байдарки снова отправились в путь в роскошной обстановке отдельного вагона, но вместо философски настроенного начальника перевозок в Ахене, который отправил их безвозмездно, здешний начальник, суетливый низенький человечек, взял с нас плату, и, по-моему, при этом еще и обсчитал.

Попутчик на железной дороге весьма заинтересовался нашей экскурсией; и мы некоторое время обсуждали с ним различные аспекты водного туризма, прежде чем обнаружили, что он был уверен, что мы путешествуем с двумя маленькими пушками, ошибочно приняв слово canôts (лодки, фр.) за canons (пушки).

Расспросив нас об их длине и весе, он спокойно выслушал, что наши «пушки» имеют пятнадцать футов длины и весят всего по восемьдесят фунтов, и что мы берем их только ради удовольствия. Если бы он услышал, что мы взяли с собой двух домашних верблюдопардов, то, вероятно, тоже не удивился бы.

В Ашаффенбурге мы зашли в трактир, где другие гости позабавили нас почтительным любопытством. Их весьма озадачили наши одинаковые костюмы из серой фланели, похожие на некую форму. Недоумение местных жителей по поводу костюма и вопросы, откуда, почему и куда, были повседневным явлением и в течение следующих месяцев.

Легкий ветерок позволил нам выйти на Майн под парусами, хотя мы и потеряли много времени, заставляя наши байдарки делать вид, что они – парусные яхты. В общем, я склоняюсь к тому, что если и стоит использовать на реке парус, то только при попутном ветре.

Сплавляться по Майну легко, но река не особенно живописна. В конце концов, когда пошел сильный дождь, мы решили, что настало подходящее время для обеда. Мы укрылись в какой-то унылой беседке, пристроенной к гостинице, где нам смогли предложить лишь кисловатый черный хлеб и сырое сало. Ветер, сырые плащи и барабанящий дождь, неважная еда и такое же настроение. Пожалуй, это единственный раз, когда я так себя чувствовал, так как трудностей в этом замечательном путешествии было мало.

Скоро погода снова улучшилась и проводить время на реке стало удовольствием. Нас позабавили дикие утки, весьма нахальные в своей фамильярности, и бродившие вокруг цапли, при приближении наших лодок принимавшие вид оскорбленной невинности.

Мы решили поохотиться. Мой друг достал револьвер, а я действовал как охотничий пес, пробираясь по другой стороне реки и показывая веслом, где сидит дичь. Мы старались изо всех сил; лорд А. долго полз к хитрой птице, но, хоть он и показал себя на Уимблдоне одним из лучших стрелков в мире, было, очевидно, что нелегко подстрелить цаплю из маленького карманного револьвера.

Вечерело, и даже довольно скучная река становилась прекрасной. Для вечернего купания нам попался тихий берег с чистым желтым песком, на котором приятно было отдохнуть, устав от плавания. На ночь мы остановились в Ханау.

Плавание следующего дня по извивам Майна не запомнилось, но было приятным. У большого замка мы заметили на реке лодку явно английского вида. Пока мы ее осматривали, подошедший человек сказал, что судно принадлежит принцу Уэльскому, «и сейчас он смотрит на вас с балкона». Это был замок герцогини Кембриджской в Румпенхейме. Вскоре на пароме через реку переправилась карета с четверкой лошадей, в которой принц и принцесса Уэльские отправились по берегу реки. А мы в это время энергично гребли против сильного западного ветра, пока не добрались до Франкфурта, где наши мокрые куртки вскоре были высушены в Russie, одном из лучших отелей Европы.

На следующий день франкфуртские лодочники были очень заинтересованы, увидев, как легко плывут по реке наши лодки, то скользя вместе с ветром, невзирая на встречный поток, то разворачиваясь на мелководье, где трава едва покрыта водой.

Однажды мы попробовали сесть в мою лодку вдвоем, и она отлично выдержала дополнительный вес, но места для работы веслами вдвоем недостаточно. Пожалуй, для одного человека лодку можно было сделать и поменьше.

В воскресенье королевские особы были на службе в английской церкви Франкфурта, придя на нее без всякого шума. Это вызывает куда большее уважение, чем пышное торжество. Покинули они церковь так же скромно, вместе с остальными прихожанами. В простоте и есть истинное величие.

На следующий день мой деятельный и приятный компаньон должен был покинуть меня, чтобы вернуться в Англию. Не удовлетворившись двухнедельной стрелковой практикой в Уимблдоне, где благодаря его мастерству был завоеван приз года, он собирался отправиться на болота и в чащобы для более смертоносной охотничьей забавы; кроме того, более важные дела требовали его присутствия дома.

Он плыл по Рейну до Кёльна и по пути несколько раз совершил настоящий трюк, прицепляясь к идущему полным ходом пароходу.

А мы с «Роб Роем» тем временем отправились по железной дороге во Фрайбург, откуда должно было начаться новое путешествие по неизвестным краям.

## Глава III

Перевал Хелленталь. Дамы. Темный лес. Ночная музыка. Немецкая постель. Озеро Титизе. Понтий Пилат. Буря. Ротозеи и певцы. Исток Дуная.


Планирование летнего путешествия – одно из самых приятных занятий. Именно в июне или июле быстро раскупаются путеводители Брэдшоу и книга расписаний «Пароходы и железные дороги» – стоит быть холостяком для того лишь, чтобы иметь возможность с упоением изучать эти страницы как часть своей жизни, набрасывать планы и (о, эгоистичная мысль!) советоваться при этом только с одной головой.

Однако все радости во многом зависят от верных ответов на следующие вопросы: много ли вы работали в рабочее время, чтобы иметь право играть в эти игры? Ждете ли вы свой отпуск, чтобы освежиться, или желаете убить время праздно и с комфортом? Требует ли ваше хрупкое здоровье отдыха и поправки, или вы полны бодростью и готовы насладиться активными спортивными занятиями?

Но в байдарочном походе ни непогрешимый Брэдшоу, ни его собрат Бедекер не могли помочь ни на йоту. По этой причине после Фрайбурга мои планы сводились к простой фразе: «Отправиться отсюда к истокам Дуная».

Следующее утро застало «Роб Рой» в телеге, а рядом путника в сером, движущихся по пыльной Хеллентальской дороге. Беззаботное ликование от того, что ты силен и здоров, и занят правильным делом, а впереди ждут неизведанные места, которые можно увидеть, и люди, с которыми можно встретиться, – кто может это описать? На душе легко и радостно, благодать!

Несколько миль я таким образом сочинял сам себе нравоучения, и тут меня догнала карета, полная англичан. Мы стали компаньонами. Кое-кто считает, что англичане люди молчаливые, недоверчивые, заносчивые, хмурые и витающие где-то далеко – ну надо же! Ошибочный вердикт, это я вам говорю.

В компании с дамами мы ехали через прекрасную долину, а лодка на телеге медленно катила за нами через перевал Хелленталь, редко посещаемый путешественниками. Обычно туристы ограничиваются взглядом шпилей Фрайбурга из вагона железной дороги, проезжая его по пути в Швейцарию.

Дорога в Шварцвальд, по которой мы ехали, проходит по лесу, среди скал и в мрачноватой теснине. Впрочем, сама дорога отличная и маленькие гостиницы по пути тоже.

Дома в деревнях деревянные, и в каждом втором работает лесопилка, издающая живой, благодетельный шум, смягчаемый плеском и стуком водяного колеса. Потом туристический пейзаж заканчиваются, и вы движетесь через величественный темный океан холмов и хвойных лесов. Дома становятся все больше и больше, но встречаются все реже. Почти у каждого дома рядом построена маленькая часовня с деревянным изображением святого в натуральную величину на фронтоне. Однажды я провел ночь в одном из этих огромных жилых домов. Когда все крестьяне вошли внутрь, они стали петь молитвы жалобным, но музыкальным тоном, а затем отправились на сытный ужин.

Наша повозка все еще ехала среди утесов, которые выступали то с одной, то с другой стороны, загораживая узкое ущелье, и были увенчаны высокими деревьями. Эти леса будут срублены и отправлены вниз по Рейну огромными плотами, которые можно встретить в Страсбурге. Должно быть, все видели рейнские плоты, так что нет нужды подробно описывать акры древесных стволов, целые улицы хижин плотогонов и веселые знамена. Для управления большим плотом требуется 500 человек, а дерево продают за 30 000 фунтов стерлингов.

По вершине перевала проходит водораздел первой цепи холмов; там мои новые английские друзья простились со мной. «Роб Рой» благополучно разместился в таверне «Баар», и я отправился в долгую прогулку, чтобы выяснить, можно ли пройти на байдарке по маленькой речушке.

Я шел по склону холма, один в чужой стране. Вечернее солнце освещало дикие горы, веял шаловливый ветерок, доносилось блеяние овец вокруг. Снова нахлынуло радостное чувство свободы и независимости, но как можно объяснить это словами? Такое состояние надо испытать самому.

Увы, оказалось, что речка, вернее ручеек, совершенно непроходим даже для байдарки. Что же, ложимся спать в комнатке с овальным умывальником, стенки которой такие тонкие, что в полночь слышны все звуки вокруг. Зычно храпит хозяин, тихонько сплетничают не заснувшие слуги, жалобно мяучит киска и шуршат мыши; мягко дышат дремлющие коровы, и опять слышен лязг конской цепи.

В сложной конструкции называемого bett спального места в этом обширном домовладении можно разобраться, лишь только разбирая и раскладывая его каждую ночь, чтобы получилось нечто достаточно плоское для постели. Сначала надо снять пуховый мешок в добрых два фута толщиной, затем одеяло, еще одно блестящее алое одеяло; затем вы извлекаете одну огромную подушку, другую огромную подушку и огромный клиновидный валик – видимо, все это необходимо представителю тевтонской расы, чтобы лечь спать в наклонном положении. Того же результата наверняка проще было бы добиться, просто наклонив плоскую кровать под углом в 45°.

Здесь я нахожу в обращении простую, но искреннюю вежливость. Каждый говорит: Gut Tag – добрый день; и даже в гостинице, вставая после завтрака, гость, который не сказал ни слова, пожелает на прощание Gut morgen и, возможно, Bon appetit – доброго утра, приятного аппетита незнакомым сотрапезникам, еще не удовлетворенным в той же степени, как он сам. Около восьми часов день начинается с легкой трапезы: чай или кофе, хлеб, масло и мед; в полдень Mittagessen, полуденная трапеза, оставляющая подходящее время и повод плотно подкрепиться еще разок в виде ужина в семь.

Утонченных манер здесь нет. Возница сел обедать со мной, и официант, куря между делом сигару, обслуживал нас обоих. Но все это точно так же, как в Канаде и в Норвегии.

В той же Норвегии, да пожалуй везде, где много гор, воды и лесов с редким населением, вы сразу видите, что все здесь умеют читать и читают. На хуторе в Германии за один день читают больше, чем французы в таком же месте за месяц.

На следующее утро я нанял телегу и кучера, который не хотел следовать моим указаниями, а именно: свернуть с главной дороги и довезти лодку до Титизе, красивого горного озера длиной около четырех миль, окруженного лесистыми холмами.

Возражения были явно надуманными, на уме у него было что-то более глубокое. Оказывается, согласно старинному местному суеверию, в этом глубоком тихом озере упокоился… Понтий Пилат, и он обязательно утащит меня вниз, если я потревожу его покой.[5]

Тем не менее дело было решено, и погожим туманным утром я спустил «Роб Рой» с галечного берега на виду у всех жителей округи (восемь человек по последней переписи). Несколько миль по Титизе были самой приятной весельной прогулкой. Издалека лодка была не видна, так как сидела низко в воде; мне сказали, что «виден был только человек, махавший веслом над головой».

Собственно, в этом озере нет ничего интересного, кроме разве что факта, что оно находится на высоте 3000 футов над уровнем моря и очень уединенно. Конечно, здесь раньше не было ни одной английской лодки, и, вероятно, ни одна другая не посетит эти пустынные воды.

После этого «Роб Рой» отправился дальше в леса. По дороге встречались неуклюжие возы с дровами. Некоторые возчики соединяли три повозки в целый поезд, который тащили восемь лошадей. У некоторых, кроме того, были один-два вола. Все они с интересом останавливались и смотрели на лодку. Мой возница рассказывал им на совершенно недоступном для меня языке, по-видимому, о том, какой странный ему достался пассажир с лодкой и без всякого другого багажа. Крестьяне приходили к выводу, что такую странную лодку везут на продажу, и видимо я хочу уж очень много денег, иначе уже много раз мог бы ее продать.

Около полудня мой мудрый возница начал время от времени что-то ворчать, но я смог только понять по его жестам, что речь о надвигавшейся буре. Смесь английского, французского и немецкого языков на Рейне порождает странные слова. «Вы будете Pottyto?» – говорит официант, спрашивая, не подать ли вам картошки. Другой протягивает вам блюдо, говоря, что это sweetbone, а вы должны сообразить, что это сладкий хлеб.

Между тем действительно началась буря, да какая. Почему-то я попадал в сильную грозу чаще не в обычной жизни, а именно в путешествиях по интересным местам. Однажды я слушал раскаты грома, стоя в кратере Везувия, и видел яркую молнию холодной и величественной красоты, сверкнувшую ночью над Ниагарским водопадом. Но яркость вспышек и непрерывный ужасный грохот небесной батареи в эту грозу над Шварцвальдом были поразительны.

Одна молния ударила так близко и с таким пламенем, что лошадь, хоть и усталая, рванула с холма и заставила меня понервничать, как бы она не опрокинула телегу и не разбила мою драгоценную лодку, которая становилась мне все дороже, ведь теперь она была моим единственным спутником.

Пока мы карабкались на перевал Ротенхаус, хлынул дождь. Ветер с ливнем свистел и мчался сквозь холодный темный лиственничный лес, чернеющий на вершине великого Фельдберга, самой высокой здешней горы. Телега, лошадь, байдарка и мы с возницей быстро были вымочены как следует. Но это оказался последний дождь во всем путешествии, все остальные дни были совершенно сухими.

Зеваки выглядывали из окон и видели телегу и лодку под дождем – что за ерунда: лодка, здесь, в горах? Чья она и куда он собрался? Любопытство заставило их выбежать к нам и расспрашивать возницу, который безуспешно пытался удовлетворить их любопытство. Они с серьезным видом качали головами, а я кивал и смеялся, лежа в телеге и задирая голову среди мокрой соломы.

Наконец погода высушила свои слезы. На еще сверкавшей ручейками дороге заблестело солнце, а промокший капитан согрелся бодрой прогулкой.

Наша лошадка тоже повеселела и бежала рысцой, потому что теперь дорога шла вниз по склону и светило яркое солнышко – за каких-то десять минут произошла приятная перемена после тяжелого подъема по крутой лесной дороге в грозу.

Вероятно, даже самый строгий трезвенник (а я всего лишь человек умеренный в этом отношении) допустил бы, что в такой момент с пользой может быть прописана маленькая рюмочка киршвассера. Не у кого было спрашивать разрешения, кроме себя самого, так что и вознице, и его работодателю была выдана лечебная доза. Лошади достались отруби и растирание. Все это сделало нас троих довольными собой и друг другом, и мы снова двинулись неторопливой рысцой.

К сумеркам мы въехали в Донауэшинген. Переходя мостик, я увидел, что могу начать путь по Дунаю прямо отсюда: посередине потока было по крайней мере три дюйма воды.

Через пять минут вокруг лодки собралась толпа, даже до того, как ее успели снять с телеги.[6]

Сначала собрались обычные уличные ротозеи, затем более осторожные горожане, и несколько человек, общественное положение которых было мне непонятно. Оказалось, завтра в городе должно было состояться большое певческое собрание, на которое со всей округи съехались сотни гостей, все люди культурные и с некоторым достатком.

Постоялые дворы были переполнены, но добрый хозяин «Почты» у моста предоставил мне прекрасную комнату, а байдарку понесли на чердак каретного сарая.

Какой шум производили все теноры и басы за общим столом! О путешествии и лодке приходилось рассказывать им по десятку раз; у моего возницы внизу был отдельный лекторий по этому же предмету.

На следующий день город стоил того, чтобы его осмотреть. Все дома были в пышном убранстве, все прибрано, улицы чисто подметены. Из окон скромных домиков свисали зеленые ветки и гирлянды, вышитые платки и коврики; о богатых хозяевах возвещали знамена, венецианские вымпелы, девизы и венки цветов.

Толпы зевак слонялись по улицам, несколько расхлябанно вышагивая по неровным мостовым и теснясь с барабанщиками и духовыми оркестрами. То и дело по мостовой грохотали четыре лошади с повозкой, доставившей новых гостей из какого-нибудь отдаленного места, и суета вспыхивала с новой силой. Длинная телега увита ветками, среди мешков, которые должны служить сиденьями, воткнуты сосенки, но вновь прибывшие певцы стоят и вопят что-то, размахивая флагами. Сотни зрителей кричат «Хох!», это немецкое «Ура!».

Поскольку окна и все вокруг было украшено, я тоже украсил свои паруса гирляндами (польщу себе: весьма со вкусом), чтобы поддержать маленький шелковый английский флаг на лодке.

Это было тут же оценено немцами, которые приветствовали нас аплодисментами, с ликованием пели и сочиняли стихи об Англии, кричали и неистово хохотали во всю силу молодых легких. Больше не говорите мне, что немцы флегматичны!

Вечером в музее был бесплатный банкет. Пришли 400 человек, и все пили пиво из длинных стеклянных стаканов по пенни за стакан, и курили сигары по фартингу за штуку, и пели, и говорили. Играл великолепный духовой оркестр, и всякий раз, когда он останавливался, начиналось ликование или хоровое пение.

Все это было сценой дикого возбуждения, очень любопытной для созерцания изнутри. Рядом я увидел молодого торговца, который утром продал мне французскую книгу. Он сказал, что я должен взять билет на воскресный концерт; но я отвечал, что у нас в Англии принято по воле Божьей и во благо человека соблюдать воскресенье для более важных дел. О них часто забывают, если хотя бы один день из семи не избавлен от волнений и головокружения повседневной жизни.

Не возникает ли ощущение тупого однообразия в течении времени в тех странах, где неделя не посвящена главному дню, когда возвышенные и глубокие помыслы должны были бы занять хоть несколько часов нашего внимания?

Так что я оставил веселых певцов бить в барабаны в большом зале, предоставленном для них принцем Фюрстенбургским. Он построил его рядом со своими конюшнями, в которых много хороших лошадей, а некоторые из лучших были английскими, их звали Мисс, Любимчик, Леди, Том и т. д.

Один английский джентльмен, с которым я познакомился позже, путешествовал по Германии в экипаже четверкой и прибыл в Донауэшинген, где принц вскоре узнал о его прибытии. На следующий день Его Светлейшее Высочество зашел в свои конюшни и, увидев там англичанина, вежливо провел незнакомца по всему заведению, подробно объясняя все детали. Потом он узнал, что его гость был не заезжим джентльменом, а всего лишь конюхом!

Вежливость и хороший нрав большинства немецких официантов несомненно оценят путешественники, чьи повседневные удовольствия так сильно зависят от этого класса. Вот, например, официант в почтовой гостинице. Он ростом с мальчика, но на самом деле лет на двадцать старше. Он широкоплеч и широколиц, лицо загорелое, почти как его куртка. Напоминает четырех немецких юношей в толстых пуховых одеялах на шее, которые часто стоят на лондонских улицах, играя духовую музыку, надувая щеки и холодными серыми глазами провожая проходящих мимо, пока музыка или, во всяком случае, какой-то шум вырываются как бы сами собой из больших грубоватых инструментов, которые держат покрасневшие от холода пальцы.

Этот официант весь день на побегушках у всех, у него не бывает и спокойной ночи, однако он так же любезен в десять часов вечером, как и за ранним кофе на рассвете, и он согласен с каждым гостем в убеждении, что именно его котлета или коньяк – самое важное дело часа.

Я с большим уважением отношусь к таким людям. Они хороши на своих не самых легких местах, где никто не смог бы сделать большего.

Сегодня появился еще один официант, Ульрик, нанятый в помощь первому – кормить толпу голодных вокалистов, которые скоро заполнят зал. Он молодой и робкий, так как привык к деревенской гостинице, и «Почта в Донауэшингене» вероятно кажется ему шикарным рестораном.

Он учил французский, и я дал ему одну книгу, а он вдруг спросил меня, не возьму ли я его с собой, когда поплыву вниз по реке в сторону его дома! Повеселила наивная простота этой просьбы, и если бы знать, что река до его деревни будет безопасной, но не слишком мелкой, было бы забавно взять такого пассажира.

До сих пор нет согласия по вопросу, где же находится исток Дуная – как и исток Нила.

Я тщетно искал точную информацию по этому вопросу у горожан, а потом потратил целый день на собственное географическое исследование. Окрестности Донауэшингена болотисты и изобилуют многочисленными речками и ручьями.

Я прошел вдоль одной из речек, Бреге, которая берет свое начало в двадцати милях от Сен-Мартена, и исследовал примерно десять миль ручья, берущего начало около Санкт-Георгена, примерно в миле от истока Некара, который впадает в Рейн. Эти ручьи сливаются около Донауэшингена. И уже в городе, в садах принца близ церкви бьет ключ с чистой водой, и этот малютка Дунай впадает в уже достаточно широкую для лодки речку, которая затем впервые получает имя Дунай.

Говорят, что название не дано ни по одному из двух больших ручьев, потому что известно, что оба они могут пересыхать в засушливое лето, а маленький бурлящий источник не иссякает веками.

Бреге и другой приток заполняют искусственный пруд у местечка Бригах. Этот водоем окружен лесом, на нем есть красивый остров, лебеди и золотые рыбки. Водяное колесо (зачем-то напрасно прикрытое) качает воду, которая течет из перевернутого рога среди группы скульптур в этом романтическом пруду, и поток, вытекающий из него, также присоединяется к другим – теперь уже к Дунаю.[7]

Чтобы не ошибиться, я поднимался по каждому из ручьев до тех пор, пока могла пройти байдарка. Затем, 28 августа, возле мостика состоялось торжественное отплытие. Певцы вовсю распевали и кричали «Хох!», прощаясь с английским флагом, хозяин кланялся (его счет на тринадцать франков за три полных дня был должным образом оплачен), народ смотрел.

«Роб Рой» стартовал, как выпущенная из лука стрела, и начал плавание по восхитительно новой реке.

## Глава IV

Дунай. Певцы. Тенистые уголки. Гайзинген. Мельницы. – Стремнины. Провожающие. Острова. Монастырь. Пауки. Концерт. Рыба. По течению.


Сначала ширина Дуная составляет лишь несколько футов, но вскоре река расширяется: притоки быстро делают ее похожей на Темзу в Кингстоне. Часами извивается тихий и темный Дунай медленной змеиной гладью по лугам на равнине. Колышется осока на берегах, колеблются в воде шелковистые сонные водоросли. Длиннокрылая, длинноногая и длинношеяя цапля, кажется, забыла обзавестись телом; целыми стаями мельтешат дикие утки разных пород, красиво раскрашенные бабочки и страшненькие на вид стрекозы купаются в лучах летнего солнца – жизнь кипит и в воздухе.

Идет сенокос; крестьяне стучат по мягким краям своих убогих кос и споласкивают их в воде. Мы даем им тему для разговоров: когда «Роб Рой» выплывает из-за поворота, я вижу ряд открытых ртов и недоумевающих глаз. Проявление вежливости прикосновением к шляпе и «Gut tag» возвращают им присутствие духа. Тогда они окликают своих товарищей и смеются с деревенским удовлетворением – смехом не циничным, а простым и искренним, будучи поражены странной неуместностью разумного существа в странной лодке за сотни миль от дома. Кто-нибудь непременно весело свистит.

Вскоре равнина повышается; на холмах по обеим сторонам реки появляются дома и старые замки, затем деревья и, наконец, скалы. Отсюда начинаются крутые берега, леса и впечатление дикой природы; начинается величественная панорама речных красот, которая будет разворачиваться в течение многих дней. Ни одна из красивых рек, которые я повидал, а их было немало, не сравнится с верхним Дунаем.

Леса здесь такие густые, скалы такие причудливые, вода такая чистая, а трава такая зеленая… Тут не расслабишься, надо смотреть в оба: где повернуть, где развернуться, то быстро промчаться вниз вдоль одного берега, то медленно грести вдоль другого. Каждую минуту новый вид и новые впечатления. Но зевать некогда, не то лодка ударится о берег, налетит на скалу или застрянет среди ветвей, полных комаров и пауков.

В таком путешествии нужны умение и смекалка, чтобы двигаться вперед, и каждое усилие сразу же вознаграждается. Думаю также, что плавание способствует развитию характера. Приходится выбирать, и притом быстро, скажем, между пятью протоками, внезапно открывшимися впереди.

Три из них, вероятно, безопасны, но какой путь короче, глубже и лучше других? Если вы замешкаетесь, лодка тут же окажется на берегу. Удивительно, как быстро принятие решения входит в привычку, но, конечно, только после нескольких суровых уроков.

Весьма увлекательное занятие – вести верблюда по песчаной пустыне, когда вы потеряли своих попутчиков, или в одиночку вести лошадь в непроторенных дебрях; но плыть на байдарке по неизвестной быстрой реке с высокими берегами – еще лучше.

Отчасти удовольствие связано просто с ощущением быстрого движения. При спуске по быстрому потоку дух захватывает так же, как при плавном движении вперед на высоких качелях. А течение Дуная первые несколько дней было очень быстрым; между истоком и Ульмом падение реки составляет около 1500 футов.[8]

Это дает 300 футов падения на каждый из пяти дней пути. Отправляясь утром в путь, приятно сознавать, что вам предстоит спуститься примерно на высоту собора Святого Павла, прежде чем остановиться на ночь.

Нельзя отрицать, что удовольствие приносят и правильные решения, и преодоление трудностей. Когда вы следуете по выбранному руслу и через полмили видите, как отвергнутые протоки одна за другой появляются из-за своих островов и присоединяются к той, в котором вы находитесь, можно слегка гордиться: если бы был выбран любой другой путь, это наверняка было бы ошибкой.

Размышляя таким образом по пути, мы уже петляли по луговой равнине, и появившийся впереди мост сделал это место вполне цивилизованным. В тот момент, когда я проходил под ним, по мосту проехала одна из украшенных веселых телег с певцами, возвращавшимися из Донауэшингена. Они узнали меня на байдарке и остановились поприветствовать песней, состоящей из нескольких знакомых английских слов: «All r-r-r-r-ight, Englishmánn!» – все в пор-р-рядке, англичанин!


Совпадение отплытия от истока Дуная с празднеством шумных и добродушных певцов привело к тому, что известие о наш приключении разнеслась по всем окрестным городам, и «Роб Рой» встречали с одобрением. Более того, мы попали в отмечавшие его успехи газеты не только в Германии и Франции, но и в Англии, и даже в Швеции и Америке.

Когда мы подошли к городку Гайзинген, выяснилось, что котел моей машины нуждается в топливе, или, проще говоря, надо бы позавтракать. Дома стояли в отдалении, но поблизости работали несколько человек. Пришлось оставить «Роб Рой» посреди ручья пришвартованным к доске и дать строгие предписания (на лучшем английском!) мальчику, который обещал заботиться о лодке до моего возвращения. Затем я пошел на главную улицу, выбрал самый красивый дом, постучался, вошел, попросил завтрак, и меня накормили превосходной едой.

В комнату то и дело заходили люди, чтобы посмотреть на странно одетого незнакомца, и шепотом спорили – да как же и откуда он пришел? Когда я заплатил за еду и пошел обратно на реку, любопытные последовали за мной. Всякий раз при очередном отплытии на берегу собирались любознательные, но почтительные наблюдатели.

Снова в путь! Августовское солнце припекает, но останавливаться сейчас не стоит. Лучше наслаждаться тенью, отдыхая в лодке в тени скалы, поросшей соснами, или в гроте с прохладной водой, или хотя бы под деревянным мостом.

Я часто пытался отдыхать в жаркие полуденные часы (не все же время грести) на берегу, в доме или на травке, но приятнее всего было растянуться во весь рост в лодке, загнав ее в тень густо разросшегося дуба, с книгой для мечтательного чтения и легкой сигарой по шесть штук за пенни, выращенной из табака на полях, мимо которых мы плыли, и сделанной во вчерашней гостинице.[9]

Конечно, эта картина описывает только время отдыха. Во время активного движения до и после часов полуденного солнца не могло быть и речи о ленивом безделье, зато была радость от восхитительных усилий, своих на каждом участке реки.

Вскоре после отплытия обязательно послышится хорошо знакомый плеск и стук мельницы; они встречаются почти каждый день, да не одна, бывает и пять или шесть. Подойдя к мельничной плотине, я обычно шел вдоль ее верхнего края, выискивая подходящее место для спуска и осматривая бесчисленные ручейки внизу, чтобы выбрать лучший курс.

К этому времени мельник, его домочадцы, работники и соседи сбегались, чтобы посмотреть на новое зрелище, но я спокойно доставал свой маленький черный рюкзак, клал весло на берег, а затем выходил и перетаскивал лодку или через препятствие или вокруг него, иногда по лугу, или вдоль стены, или по улице, а после обноса снова спускал байдарку на глубокую воду.

Плотины высотой менее четырех футов можно «прострелить», нырнув в небольшие валы у подножия, но это опасно, так как можно налететь на камень. Лучше выйти и перенести байдарку поверх плотины или вокруг.

Кое-где я усаживался верхом на корму, ногами в воде, и отталкивался от больших камней с обеих сторон, осторожно управляя лодкой.[10]

Остальное время, кроме этих увеселений и небольших пробежек, сидишь на сухом сиденье со спинкой, и, прислонившись к ней, плавно скользишь мимо всякой опасности. Где течение быстро и было бы небезопасно добавлять скорость веслом, можно развалиться в «кресле» и отдыхать (удар от столкновения с камнем на полном ходу разбил бы и самую крепкую лодку).

Когда небольших происшествий, пейзажей и людей на берегу недостаточно, чтобы удовлетворить вечно жадный ум, более сильный плеск и шум, а то и рев, возвестят о приближении порога. Его голос прогонит любую сонливость: посреди бурной воды надо быть энергичным и смотреть в оба.

У меня ни разу не было повода для серьезного огорчения, но, конечно, частенько приходилось выпрыгивать на мель, спасая лодку. Первой заботой был «Роб Рой», второй – багаж, который должен был остаться сухим, особенно альбом для рисования, и, наконец, третья цель заключалась в том, чтобы плавание проходило удобно и быстро.

После нескольких часов удовольствия и от работы, и от отдыха, а также всего увиденного, услышанного и пережитого, о чем было бы слишком долго рассказывать, закатное солнце и желание отобедать предупредили, что я приближаюсь к месту остановки на ночь.

Город Туттлинген стоит на обеих сторонам реки, и почти каждый дом представляет собой красильную или кожевенную мастерскую. Кругом бьют, чистят и моют шкуры в воде. Я позволил лодке дрейфовать, и мальчишки обнаружили сей новый объект. Скоро целая шайка маленьких немцев бежала вслед и вопила. Однако, не видно было ни одного приличного постоялого двора.

Одно из преимуществ путешествия по воде состоит в том, что вы можете спокойно обозревать все, что вас окружает, находясь вне досягаемости торговцев, носильщиков и прочих попрошаек, докучающих туристу, доставленному в их руки с омнибуса или парохода. Можете пофилософствовать о моральном духе данного города, и при желании миновать его и идти дальше. Несколько раз так и было: мне не нравился какой-то город, и мы отправлялись в другой.

Тем не менее, на этот раз я был сбит с толку. Город почти кончился, других населенных мест вблизи не предвиделось. Показалась мельница, я свернул к ней и вышел на берег.

Тут уже теснилась целая толпа, и я увидел мальчика, у которого была игрушечная тележка с четырьмя колесиками. Под громкий смех я уговорил мальчика одолжить ее (для него это была великая честь) и потянул лодку в гостиницу на этом транспорте. Награда в шесть пенсов окончательно сплотила все юное население. Мы подняли «Роб Рой» на сеновал и дали очень решительный приказ конюху охранять лодку, но вскоре к нам впустили целую вереницу экскурсантов. Даже поздно вечером по лестнице поднимались с фонарями и мужчины, и женщины, так им хотелось осмотреть schiff, судно.

Обычно смена одежды позволяла мне прогуливаться вечером, не будучи узнанным, но здесь меня сразу узнавали, и было очевидно, что утром следует ожидать скопления любопытного народа.

Туттлинген – интересный старинный город с хорошей гостиницей и плохими тротуарами; высокими домами, то тут, то там несколько наклонившимися. Мужчины здесь крупные, честные и неуклюжие на вид. После работы они собираются компаниями на неосвещенных улицах и ведут беседы, будучи весьма довольны общением. Женщины Тутлингена на вид приятны, а вот лошади здесь очень толстые. В городе имеется мост и много гимназистов – таковы мои впечатления.


Уже в шесть часов утра к гостиницы стали собираться в ожидании зрелища мальчишки. Те ребята, у кого были ранцы за спиной, похоже, были глубоко разочарованы, обнаружив, что старт состоится, когда они уже должны сидеть на уроках.

Вместо них появились взрослые, которые стекались к мосту и его подступам. Пока я пытался ответить на обычные вопросы о лодке, один горожанин почтительно попросил отложить отплытие на пять минут, так как его престарелый отец, обычно прикованный к постели, тоже очень хотел бы добраться сюда и увидеть байдарку.

Всегда приятно доставить удовольствие и восторг мальчишкам, меня и самого в детстве интересовали и радовали лодки. Но тут собрались и достойные отцы семейств, и дамы – как можно было устоять перед их любопытными взглядами, дружескими улыбками и неподдельным интересом?

Я начинал путь не по главному руслу Дуная, а по узкому рукаву, проходившему через город (главное русло вело к мельничной плотине). На рисунке изображена сцена отплытия, и в других городах бывали такие же толпы. Но рисунок не в силах воспроизвести крики, суету, а то и пушечные выстрелы и звон колоколов, которые не раз отмечали выход «Роб Роя» в плавание.

Прекрасные пейзажи этого дня напоминали мне Уайр[11] в его лучшей части между Россом и Чепстоу. Там были белые скалы и темные леса, пещеры, утесы и выступающие пики, которые вы встретите возле Тинтерна; но зато в Уайр нет островов, во время полного прилива его вода мутная, а когда море отступает, обнажаются илистые отмелые берега, что еще хуже.

Острова на прекрасном Дунае имеются всех размеров и форм. Некоторые низкие и плоские, покрытые густым кустарником; другие из поднимающихся острыми углами скал, под которыми струится прозрачная вода, чистая и свежая.

Почти каждую минуту являлась новая сцена, и часто я отступал назад против течения, чтобы запечатлеть в памяти поразительную картину. Величественные утесы возвышались по берегам реки, и дикие леса звенели эхом, когда я в восторге кричал от радости, избытка сил и свободы.

Но пейзажи и впечатления не накормят голодного гребца, поэтому я остановиться в деревне Фридинген. Но где оставить лодку? Рядом не было места, где за ней присмотрели бы, пока я завтракаю. В конце концов работавший рядом каменщик помог мне отнести «Роб Роя» в сарай, а мальчик вызвался проводить до гостиницы. Но и первое, и второе, и третье заведение, куда он меня привел, оказались пивными, где можно было только выпить; так что я не стал больше слушать оборванного чичероне и доверился верному руководству безымянного инстинкта, который ведет голодного человека к еде.

Когда наконец подходящий трактир был найден, его вскоре заполнили любопытные зрители. Всеобщее внимание привлек немецко-английский словарь из моего багажа, несколько раз его даже выносили на улицу для тех, кому не хватило места внутри.

Живописность пейзажа достигает кульминации в Бойроне, где большой монастырь на зеленом холме почти окружен Дунаем, а вокруг – просторный амфитеатр отвесных белых скал, покрытых лесом.

Это прекрасное место выглядит таким уединенным, что едва ли можно поверить, что здесь можно остановиться на ночь. Я уже почти пронесся мимо, но все же остановился под нависшим деревом и пошел по тропинке среди вспаханных полей в маленькую деревушку.

Работавшие в поле крестьяне были удивлены появлением человека, который, должно быть, вышел из реки; но и сюда успел добраться слух о странной лодке, так что вскоре «Роб Рой» взобрался на крепкие плечи двух помощников и был с триумфом доставлен в превосходный отель.

И вот уже мой обеденный стол накрыт в беседке с прекрасным видом, еще более величественным из-за сгущающихся в горах темных туч, гулких раскатов грома и колокольного звона.

Хлынувший ливень пришелся кстати, он охлаждал воздух и усиливал течение реки; так что я, сидя в хорошем укрытии, уважительно поглядывая на почтенных монахов. Когда сидишь под крышей и смотришь на людей, которые снаружи под дождем, невольно появляется какое-то чувство самодовольного удовлетворения, что ты успел укрыться.

Пока я обедал, появилась приехавшая в гости к своим здешним друзьям девушка, которая бегло говорила на французском языке, поэтому ее послали посплетничать со мной. Затем вся семья посмотрела мой альбом с рисунками, что происходило по крайней мере два раза в день в течение многих недель плавания. Я осмелился попросить немного музыки, и мы перешли в большой зал, где вскоре начался целый концерт с гитарой, фортепиано и скрипкой; играли хорошо, а уж случая спеть немцы никогда не упустят.

Затем юная Мелани стала переводчицей в беседе с остальными, говорившими только по-немецки; я постарался обратить наши мысли к духовной сфере, о которой не следовало бы забывать надолго. В своем весьма ограниченном багаже я вез с собой несколько избранных отрывков и рассказов из Писания, на французском и немецком языках, которые использовал в подходящих случаях. Они всегда принимались хорошо, часто с большим интересом и искренней благодарностью.

Некоторые люди стесняются раздавать религиозные брошюры или даже побаиваются их. Но некоторые люди вообще стесняется говорить, а кто-то, например, не любит ездить верхом, кататься на коньках или грести. Все это не повод, чтобы над ними смеяться. По-моему, хорошо и правильно иметь при себе несколько печатных страниц, чтобы ясно передать то, что не можешь выразить на чужом языке. Неизменно нахожу этот способ общения полезным и интересным для себя и для других. Никому не причинит вреда такое чтение, и тут нет ничего, чем можно было бы гордиться или, напротив, стыдиться.

Монастырь в Бойроне – излюбленное место экскурсантов из окрестных городков. Без сомнения, в скором времени он станет и «местом, где надо побывать» для английских туристов, сплавляющихся по Дунаю, ибо только так можно прибыть сюда с полным эффектом. Когда я выглянул из окна своей спальни, взошла луна; она осветила обширный круг нависших скал и темных деревьев. Из монастырской часовни мерцал слабый красноватый свет, и время от времени слуха достигали низкие тона полуночного пения.

Может быть, лучше носить монашеский клобук, поститься, петь и преклонять колени перед святынями, чем быть сдержанным, благодарным и молящимся в обычном суетливом мире? Но я сомневаюсь.

Покинув Бойрон под ружейную стрельбу и обычные добрые пожелания, «Роб Рой» пустился дальше. Час за часом Дунай нес нас в безветрии между высокими скалами. Вода была необыкновенно чистой; можно было видеть ямы на дне далеко внизу.

Я так увлекся наблюдением за движущейся в воде рыбой, пытаясь достать ее своим длинным веслом (ни разу не задел ни одной), что забыл смотреть по сторонам; лодка с шумом врезалась в какие-то кусты, и ливень из листьев, мусора и пауков прогнал мою задумчивость.

Предупрежденный этим случаем, я вспомнил о своем долге впередсмотрящего, и около часа мы быстро бежали вперед по узким протокам и небольшим порожкам. Пришлось и вылезать из лодки, и перетаскивать ее через более крупные препятствия. Потом я опять стал заглядываться на вершины над головой, парящих над ними орлов и ясное голубое небо надо всем этим, а «Роб Рой» наехал на подводный камень, и мне пришлось ловко выпрыгивать, чтобы спасти его от аварии. Целыми днями я ходил босой и в подвернутых штанах, готовый в любую минуту лезть в воду. Это было вполне удобно, так как палящее солнце сушило все в несколько минут.

Только по своему опыту можно ощутить физическое, телесное удовольствие от такой жизни, испытываемое человеком в добром здравии и в хорошем расположении духа, да еще с хорошей лодкой и среди великолепного пейзажа.

Я несколько раз получал напоминания о том, что нельзя спать на бурлящей реке, но, к счастью, избежал какой-либо аварии. Домой я вернулся без простуды, без царапин, без дыры в лодке и не сожалея ни об одном дне. Желаю того же и другим Джонам Буллям, которые высадятся на континент, чтобы вволю погрести на своей байдарке.

На реках, где нет судоходства и бечевника, определить пройденный за день путь возможно разве что по числу часов гребли, средней скорости, силе ветра и течения, учтя остановки для еды или отдыха, обносы плотины, водопадов и других преград. Я считал тридцать миль хорошим рабочим днем, а иногда проходил и сорок; но и двадцати миль за день вполне достаточно, когда события в пути и пейзажи наполняли каждое мгновение новыми впечатлениями.

Думаю, что для прогулки по приятной местности двадцати миль в день вполне хватит, чтобы ум и тело все время были активны и заняты. Но события на реке гораздо более часты и интересны, чем на дороге. В дополнение ко всему, что составит впечатления пешехода, вы ощущаете свой путь и с точки зрения байдарки. Ваша лодка становится компаньоном, могу я сказать – подругой? Повороты реки, мели, удары и скрежет камней по ее бокам ощущаются, как если бы эти бока были ваши собственные.

Лодка становится одушевленной, как впрочем и река, и, наконец, возникает содружество и спортивное соперничество: человек и лодка против реки и всего, что она сможет выставить на вашем пути.

После нескольких туристических поездок по континенту лишь первый час в поезде или дилижансе еще может быть интересным и приятным, но вскоре приходит мысль – скорей бы уж приехать на место. Недолгое пребывания в городе, который был вашей целью, и вы начинаете подумывать о том, что пора и собираться. Особенность плавания на лодке в том, что движением можно наслаждаться все время, потому что всегда нужны личные усилия и в любой момент есть занятие, а наблюдение за природой и пейзажем самое мельчайшее и интересное, ведь каждый изгиб и уклон реки говорят о том, что надо делать.

Конечно, удовольствие не измеряется количеством пройденных миль. Вчерашний переход, например, был одним из лучших по пейзажам, событиям и упражнениям, но это был и самый короткий день на воде. В путеводителе говорится: «Тутлинген находится в 12 милях от аббатства Бойрон, где начинаются прекрасные пейзажи. Эта часть Дуная не судоходна». Положим, по реке будет миль 18, но вряд ли больше.

# Примечания

1

В Остенде я встретил джентльмена, готовившегося к путешествию по Дунаю, для чего он собирался строить швертбот. Несомненно, парусная лодка может по Бамбергскому каналу достичь Дуная, но после плавания от истоков до Пешта я убежден, что эта река не для парусника. При встречном ветре пришлось бы лавировать, и вы часто попадали бы на мели и в тину у берегов, а в каналах курс часто был бы строго против ветра. При попутном ветре велика опасность неуправляемого разгона и брочинга, когда придется внезапно останавливаться на мелководье или перед препятствием. Только при боковом ветре плавание под парусом приятно и безопасно, но это значит, что там он должен дуть с севера или с юга, а высокие берега значительно уменьшают влияние таких ветров.

2

Видимо, речь о Джордже Гамильтоне Гордоне, 6-м графе Абердин (1841—1870), шотландском аристократе и моряке, позднее погибшем у берегов Америки. Прим. перев.

3

Опыт убедил меня, что буксировать лодку на веревке имеет смысл только для разминки, если сиденье тесно и неудобно. Если устроиться получше, со временем стеснение ощущается все меньше, и можно сидеть в байдарке по десять-двенадцать часов подряд. К тому же, часто приходится высаживаться, так что никакие дополнительные упражнения не нужны. Идти буксировкой медленнее, чем греблей, даже если руки устали. Впрочем, вести за собой легкий на ходу «Роб Рой» было так легко, что я много миль тянул лодку одним пальцем.

4

Это исключительный случай. Потом я отправил ему благодарственное письмо. Возражения против перевозки лодок багажом неудивительны: они неуклюжи и неудобны. Во Франции багажные вагоны короче, чем в других странах, и местные чиновники считают, что лодкам место в товарном поезде. В Германии проблем не было, в Швейцарии тоже. У нас в Англии железнодорожникам хватило здравого смысла заметить, что такой длинный легкий предмет можно без труда везти на крыше пассажирского вагона. Вероятно, железные дороги в каждой стране введут свои особые правила, когда окажется, что они подвергаются «морскому вторжению». В конце концов, иногда можно устраивать прогулки или осмотр достопримечательностей, пока лодка догоняет вас на медленном товарном поезде.

5

Легенды о Пилате распространены в Германии и Италии. На склонах Стромболи есть осыпи, к которым местные жители не смеют приближаться «из-за Понтия Пилата».

6

Испытав разные способы перевозки лодки в безрессорной телеге по ухабистым дорогам, я пришел к выводу, что лучший способ – привязать две веревки поверх телеги и позволить лодке лежать на них, что смягчает толчки. Затем привязываются фалини, чтобы лодка не двигалась вперед и назад. Планы по использованию подстилки из соломы и т. п. терпят крах уже после нескольких миль по камням и колеям.

7

Старое римское название – Истр. Хильперт утверждает, что название: Дунай (Dönau) произошло от слияния Dón и Düna, что в языке кельтов означало коричневый и река. Остальные речки, упомянутые выше и изображенные на карте в книге, по-видимому, сохраняют следы римских имен. Brigach – поток с севера, где Alt Breisach теперь представляет римский Mons Brisiacus, а Brege можно отнести к бригантиям, жившим около Brigantinus Lacus, теперь Боден-Зее.

8

Географические справочники дают разные оценки – одни выше, другие ниже указанной здесь величины. Прим. перев.: по современным данным, из общего падения Дуная 678 м на верхней участок до Ульма приходится 214 м, уклон около 1 м/км.

9

Чай и табак, известные в Англии стимуляторы, широко употребляют и в Германии. Листья табака сжигают тем или иным способом, вдыхая дым и пары. На многих людей это действует успокаивающе; другим только портит аппетит. Известно, что листья содержат смертельный яд. В Турции курение табака доведено до крайности. Листья чая сушат, а затем заваривают кипятком и пьют настой. Чай бодрит, у кого-то от него может даже пропасть сон. Чай очень любят в России. Оба эти роскошества вполне доступны, и ими ежедневно пользуются миллионы людей во всем мире; оба требуют осторожности и умеренности. И у табака, и у чая есть сторонники и противники; ведутся споры, но так и не решено, полезны или вредны для человечества эти растения.

10

Способ было изобретен прямо тут, по ходу дела. Потом он очень пригодился при прохождении порога у Райнфельдена. См. стр..

11

В справочнике Мюррея сказано: «Маас сравнивают с рекой Уайр в Англии, но он даже более романтичен». По красоте пейзажей я поставил бы Маас на третье место, Уайр на второе, а первое отдал Дунаю.