Глубокий рейд
Андрей Жалнин

© Андрей Жалнин, 2022

ISBN 978-5-0059-4028-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глубокий рейд

«Мы с красными Россию не делили.

Вопрос стоял иначе: или-или!

Одним из нас нет места на земле!..»

Гражданская война… Конармия, будёновцы, «Шашки под высь!», Каховка, Перекоп, Фрунзе, Котовский… С самого раннего детства мы жили во всём этом. Книги, фильмы: «Школа», «Сказка о Мальчише-Кибальчише», «Человек с ружьём», «Неуловимые мстители», «Свадьба в Малиновке» и «Красные дьяволята»… Игры в белых и красных… Каждый из нас хотел быть только красным, каким-нибудь Яшкой Цыганом или Чапаевым.

Но, однажды, я, человек, воспитанный и живущий в советской стране, пионер и комсомолец, не смог говорить плохо о тех, кого называли белогвардейцами, белыми, беляками. Захотелось узнать о них больше, подробнее, чтобы понять их. Сжималось сердце, когда смотрел «Чапаева» с той «психической» атакой, в которой офицеры с развёрнутыми знамёнами шли на смерть, умирали, но не кланялись пулям. Глубоко в душе отзывались слова: «За Веру, Царя и Отечество». Почему такое произошло со мной? И не только со мной, кстати. Мода? Нет! Ну какая тогда могла быть мода на подобное?! Это уже в 90-е, когда СССР не стало, а все коммунисты, особенно высшего звена, оказались демократами… Тогда, да, была такая мода. Романтика? Не знаю. Мне кажется, что романтика заставила бы как-то реализовывать все эти чувства, превращать их в какое-то действие. Но этого не было, точно.

Сейчас я думаю, а может это было желание справедливости? Хотя бы из какого-то чувства протеста против официально бытовавшей тогда оценки Белого движения, ведь о них мы знали только плохое. В советских литературе, кино, живописи их изображали палачами, чудовищами. А я, всё-таки, знал, что это были РУССКИЕ люди! Их было миллионы! И что, все эти миллионы – палачи и изуверы?! Да не может быть такого! Но как это доказать хотя бы самому себе? Не было информации, чтобы делать хоть сколько-нибудь верные выводы. Нигде не было! Всё воспринималось на интонациях, на чувствах, на внутреннем протесте во время чтения книг, просмотра фильмов. Став взрослее, я нашёл для себя иной смысл «Поднятой целины» и «Тихого Дона», «Даурии» и булгаковского «Бега», и ещё десятков книг, фильмов, прочёл стихи Ахматовой и Цветаевой, многое из работ Ленина. В Полном собрании сочинений В. И. Ульянова-Ленина, особенно в последних томах, в опубликованной там его рабочей переписке, есть информация, помогающая понять страшную суть внутренней политики первого, крайне жестокого, этапа построения нашего будущего социалистического общества, длившегося с 1917 по…, ну пусть будет 1927 год. Это время можно назвать периодом столкновения и противостояния разрушительной для Руси-матушки силы – ленинско-троцкистской идеологии – с силой иной – с политикой тех, кто видел Россию сильной, процветающей. Мы сегодня знаем, что Иосиф Виссарионович Сталин стал олицетворением этой силы. Он, слава Богу, сумел взять верх в этой кровавой, архитрудной борьбе. Но это, как говорится, совсем другая история.

Однажды в Оренбурге, в школе сержантского состава, зимой 1981 года произошёл такой случай. Мы с товарищем (кажется, его звали Сашка Внуков) были дневальными. Ночью, когда казарма стихла, солдаты уснули, даже сержанты улеглись и захрапели, мы ушли в каптёрку. У нас было по банке сгущёнки и по пачке печенья. Роскошь неслыханная! А ещё были сигареты. Да не какие-нибудь, а моршанская «Прима»! И вот, когда мы блаженствовали, запивая кипятком сгущёнку с печеньем и затягиваясь «Примой», Сашка сказал:

– Смотри, что я нашел.

И протянул мне пакет с фотографиями. Их было много. В основном, снимки, сделанные в 1941—42 годах на полях боёв, снимки времён Гражданской войны. Среди них я увидел фотографию Государя Императора Российского Николая II и сына его – цесаревича Алексея. Я взял её себе. Портрет Государя со мной до сего дня.

Это фото… Оно словно пробудило во мне интерес к познанию истории России, моей малой родины, семьи. Помогали в этом многие и многое —мои дед и обе бабушки, батя, родные, земляки, книги и фильмы, старые фотографии и газеты. А потом появился Интернет с огромным количеством информации!..

Но, наверное, не об этом здесь надо говорить. Лучше о произведении. В общем, по-моему, у меня получился эдакий боевик, в котором есть и отголосок тех моих мыслей и чувств, что не давали покоя мне много лет. Прочитав массу самой разной литературы, отражающей отношение к Гражданской войне, как со стороны красных, так и со стороны белых, я, так сказать, вылепил образы своих героев. Ну а что у меня получилось, вы увидите, если прочтёте всё до конца.

ТРИУМФ И ПОРАЖЕНИЕ

20 июня 1919 года А.И.Деникиным была подписана «Московская директива»: «…Генералу Май – Маевскому наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула». В наступлении приняли участие знаменитые полки – Дроздовский, Марковский, Алексеевский, Корниловский. В значительной мере они состояли из кадровых офицеров царской армии. Большинство из них ни титулов, ни имений не имели, а только чувство долга перед присягой и честь, присущие русским офицерам. Так об этом писал современник тех событий.

Главное ядро Добровольческой армии, нанося тяжёлые удары по частям Красной армии, упорно приближалось к Москве. Особое значение в этой ситуации обе стороны придавали Курску. Курский укреплённый район был объявлен на осадном положении. В постановлении Губкома РКП (б) об этом говорилось: «Мобилизовать от 80 до

90% коммунистов… коммунисты не имеют права эвакуироваться, а должны оставаться на местах с воинскими частями. Бороться до последней возможности».

Несмотря на все усилия красных, город им пришлось оставить. В 9 часов утра 20 сентября 1919 года бронепоезд «Офицер» вошёл на станцию Курск, которую уже покинули красные войска. Это способствовало занятию города практически без боя. 21 сентября в Курске был устроен парад. Принимал его генерал – лейтенант Кутепов.

Битва за Курск явилась последним крупным успехом Белого движения. Именно её можно считать переломом в Гражданской войне. Белое движение на курской земле окончательно выдохлось. Из последних сил, больше по инерции, Добрармия дотянулись до Орла, но с трёх сторон её уже били красные.

Белая армия испытывала большую нужду, практически, во всём. Так, например, к этому времени у белых было всего 54 580 солдат и кавалеристов, 797 пулеметов и 259 орудий при огромной нехватке патронов и снарядов. В то же время армии Южного фронта большевиков имели 81 тысячу солдат и кавалеристов, 2000 пулеметов и 479 орудий при достаточном, а то и удвоенном боекомплекте. Та же ситуация с обмундированием, медикаментами, продовольствием. Большевики имели в своём распоряжении, фактически, весь арсенал империи, оружейные заводы в Туле, на Урале…

Огромными были потери Добровольческой армии в живой силе. Только в рядах корниловцев за время штурма Курска погибло около 14 тысяч человек! М. Левитов в книге «Корниловцы в боях летом – осенью 1919 года» пишет: «Потери корниловцев за операцию на Курск были настолько велики, что обильно подходившее пополнение не успевало пополнять убыль… Только качество наших войск и действенность огня сломили сопротивление красных…». То же положение было и в других бригадах, дивизиях, корпусах. Белогвардейцы из последних сил сдерживали всё возрастающий напор красных армий.

КОМДИВ КАШИРИН

Бригада генерала Алексеевского уже больше недели удерживала железнодорожную станцию Еропкино и одноимённый посёлок. Это сдерживало передвижение частей Красной армии на данном участке, не позволяло эффективно использовать бронепоезда. Упорство генерала Алексеевского приводило в бешенство и Главкома Каменева, и командование Южного фронта – командующего Егорова, членов РВС Сталина и Сокольникова. Они требовали от красных командармов, комкоров и комбригов активных, решительных действий, обещая в противном случае сурово покарать их всех.

– Я не собираюсь из-за вас, сволочей, подставлять собственный лоб под пулю, – орал на собравшихся командиров корпусов и дивизий командующий фронтом, только что вернувшийся из ставки Главкома. – Даю вам неделю, чтобы выбить Алексеевского из Еропкино! Во-первых, это касается 13 армии и вас лично, командарм Корк! Думайте! Ищите! У вас есть всего неделя!..

Командующий 13 армией Корк поручил исполнение приказа командования командиру 9-ой дивизии Каширину, в случае неудачи пообещав лично расстрелять его. Именно 9-ая дивизия осуществляла наступление на Еропкино, и именно ей успешно противостояла бригада генерала Алексеевского. Каширину и должно было отвечать за всё.

Утром следующего дня, в Желудёво, что в двенадцати километрах от Еропкино и в двадцати восьми – от Орла, в штабе 9-ой дивизии комдив Каширин был приглашен к телефону. На другом конце провода был командир Эстонской дивизии Лацетис:

– Товарищ Каширин? Это комдив Лацетис.

– Каширин слушает.

– Я знаю, что вы находитесь в трудном положении…

– Это точно.

– Я могу быть полезен вам, товарищ Каширин.

– Каким образом?

– Генерал Алексеевский – серьёзный противник. Он будет держаться до последнего солдата и последнего патрона…

– Я знаю. Но я разобью его!

– Это сложно сделать за оставшееся предоставленное вам время. Но выход есть.

– Говорите, товарищ Лацетис!

– В руки Орловской ЧК, во время последней акции…

– Я понимаю вас…

– Да! В общем, у них в подвале сейчас находятся жена и дочь генерала Алексеевского.

– Ого! Вот это улов! А они их не…

– Нет. Я, услышав об этом, обратился к председателю Орловской ЧК, он мой земляк, и попросил не ликвидировать их, а передать вам. А уж вы сами распорядитесь своей добычей.

– Товарищ Лацетис! Я ваш вечный должник! Поверьте…

– Верю. О долге мы с вами поговорим потом, когда-нибудь… А сейчас поторопитесь. Чекисты долго ждать не будут.

– Да-да! Огромное вам революционное спасибо, товарищ Лацетис!..

Женщин привезли в тот же день к вечеру. Их разместили в небольшом доме, соседнем со штабом дивизии. В помещении не было ничего, кроме широкой деревянной лавки, стола, на котором стояли ведро с водой и жестяная кружка, и ещё одного ведра у двери – параши. Пленницы забились в угол комнатёнки и сидели, обнявшись, ожидая самой страшной участи.

Ждать им пришлось недолго. Дощатая дверь, заскрипев, открылась, в комнату вошел человек в кожаной фуражке со звездой, в кожаной куртке, затянутой ремнями, кобура маузера висела на боку.

– Здравствуйте. Я командир дивизии Каширин. Мы с вами враги. Я могу отдать приказ, и вас расстреляют. Но вы мне нужны, а потому будете жить. Вы понимаете меня? Отвечайте!

– Мы вас слышим и понимаем, – ответила супруга генерала Ксения Аркадьевна. – Не нужно кричать. Мы не понимаем только, чем можем быть полезными вам?

– Вы мне, мадам, даром не нужны! Мне нужен ваш муж – генерал Алексеевский! Скажу откровенно, я ничего не смог сделать с его упрямой бригадой. Но теперь я могу взять его за вымя! Он как от чумы побежит из Еропкино!

– Вы считаете, что генерал Алексеевский способен даже ради нас пойти на предательство? Нет, – она усмехнулась, покачав головой, – мой муж – русский офицер! Он не способен предать!

– Способен, не способен… Какая мне разница?! – Каширин сплюнул на пол. – Если он откажется, я ему передам вас. Вернее, то, что от вас останется. Вы думаете, я вас расстреляю? Не-ет. У нас мало женщин, а мужчинам без этого плохо. Вот вы и будете помогать нам в этом. Вам понравится!

Он сел на стол, достал из кармана серебряный портсигар с монограммой, раскрыл его, взял папиросу. Не спеша, со вкусом прикурил. Выпустил клуб дыма в лицо женщинам:

– Ну, как вам такой расклад, мадам?

– Вы мерзавец и подлец!

Всё ещё улыбаясь, он встал, шагнул к Алексеевской и сильно ударил её кулаком в лицо. Она упала в угол, ударившись головой о стену. Дочь с криком бросилась к ней.

– В следующий раз я сломаю тебе шею, дворянская сучка! А это генеральское отродье на недельку отдам в роты! Встать! Быстро!

Ксения Аркадьевна с трудом поднялась с пола. Её лицо было залито кровью. Дочь Настя прижалась к ней, ища защиты.

– Сейчас вам принесут бумагу и чем писать. Вы напишете мужу о моих требованиях. И пишите так, чтобы он согласился их выполнить. Иначе вас обеих ждёт страшная судьба.

– Нас в любом случае не ждёт ничего хорошего. Я не буду писать мужу.

– Хорошо. А ты?

Настя, плача, замотала головой.

– Ладно. Обойдусь без вас. Главное, что вы здесь.

Он протянул руку и сорвал с шеи Насти маленький медальон.

– А вот и доказательство того, что вы в моих руках. Прощайте, мадам и мадмуазель.

Он вышел. Дверь захлопнулась.

У себя в кабинете Каширин выпил полстакана водки, прикурил новую папиросу.

– Быков! – крикнул он.

В дверь тут же вошел денщик.

– Слушаю, товарищ комдив!

– Писаря ко мне пошли. Срочно.

Через час ультиматум был готов, вложен в конверт. Туда же отправился и медальон, сорванный с шеи генеральской дочери. Конверт был вручен командиру эскадрона Пахомченко, который с белым флагом на пике отправился по дороге, ведущей в Еропкино. На заставе поручика Заславского он передал его самому поручику. Ещё через полчаса курьер, отправленный командиром третьей роты штабс-капитаном Скопцовым, помчался в штаб бригады, к генералу Алексеевскому, с этим, полученным от парламентёров, письмом.

ГЕНЕРАЛ АЛЕКСЕЕВСКИЙ

Об этом злополучном письме генералу Алексеевскому стало известно поздно вечером. Курьер, посланный к нему штабс-капитаном Скопцовым, добрался до штаба бригады лишь к 22.00.

Адъютант генерала штабс-капитан Горский незамедлительно провёл прибывшего в кабинет. Михаил Александрович, сидя у рабочего стола, курил папиросу, время от времени прихлёбывая давно остывший чай из стакана в тёмном серебряном подстаканнике. Он читал сводку донесений за день, что-то помечая в тетради остро отточенным карандашом. Кабинет освещался двумя свечами на низких подсвечниках, стоявших на столе.

Курьер, подпоручик Звягинцев, попытался подойти к столу генерала строевым шагом, отрапортовать, чётко чеканя каждое слово, но Горский придержал его за руку и приложил палец к губам. Мягко ступая по ковру, что покрывал пол от двери до стола, он подвёл Звягинцева к командиру бригады.

– Михаил Александрович, к вам подпоручик Звягинцев со спешным донесением, – негромко доложил он.

– Да? И, видимо, это донесение так же неприятно, как и предыдущие? – усмехнулся Алексеевский.

– Ваше превосходительство, подпоручик Звягинцев с пакетом по приказанию командира третьей роты штабс-капитана Скопцова!

– Тише! Тише, молодой человек! – засмеялся Алексеевский. – Вы же не на плацу… Ну давайте ваш пакет.

Подпоручик расстегнул крючки кителя и достал небольшой конверт из серой бумаги. Он, чуть прищелкнув каблуками и уронив в поклоне голову, протянул конверт генералу. Тот так же, с лёгким поклоном, принял его, но не распечатал, а, взглянув на Звягинцева, спросил:

– Господин подпоручик, вам что-то приказано передать мне на словах?

– Так точно.

– Я слушаю…

– Ваше превосходительство, утром сего дня в пять с четвертью часов на дороге, что ведёт в Желудёво и которую охраняет застава поручика Заславского, показались конные большевики в количестве четырёх человек. Ехали медленно, держали над собой пику с белым парламентёрским флагом. Навстречу им выехал сам поручик Заславский в сопровождении двух казаков. Он получил от них этот конверт. Как видите, он не надписан. Но один из них, видимо, старший, сказал, что пакет адресован лично вам.

– Всё? – спросил его генерал.

– Никак нет. Когда поручик возвращался, ему вдогонку один из красных крикнул, чтобы вы, господин генерал, поторопились. Теперь всё.

– Да-а. История, полная загадок и тайн, – протянул командир бригады. – Как вы думаете, господин Горский?

– Думаю, что ключ ко всем этим тайнам находится внутри пакета, – ответил адъютант.

– Я тоже так думаю, – кивнул головой Алексеевский. – Ну что же, я благодарю вас за службу, господин подпоручик! Вы свободны. Отдохните, покушайте и возвращайтесь в свою часть.

– Разрешите идти?

– Да-да, голубчик, ступайте.

После того, как Звягинцев удалился, Алексеевский прикурил новую папиросу и, откинувшись в кресле, попросил Горского:

– Станислав Дмитриевич, прочтите сие послание вслух. Я устал что-то сегодня.

– Хорошо, Михаил Александрович.

«Генералу Алексеевскому. Срочно. Лично в руки. Командование 9-ой дивизии РККА приказывает вам сложить оружие и сдаться вооруженным силам пролетариата. Вы предстанете перед справедливым революционным судом и ответите за свои преступления перед народами Советской республики.

В любом случае, захотите ли вы прекратить бессмысленную войну против Красной армии или решите продолжить её, вы должны в течение трёх дней с момента получения сего ультиматума, то есть не позднее 18 октября, оставить захваченную вами и удерживаемую до сего дня железнодорожную станцию Еропкино.

В противном случае, по истечении указанного срока, ваши супруга и дочь, которые находятся в нашем полном распоряжении, будут нести ответственность, а значит и соответствующее наказание, вместо вас. В этом случае, перед судом предстанут они. Как вам известно, в военное время гражданский суд часто заменяется военным трибуналом. Можете не сомневаться, его решение будет скорым и самым суровым.

Командир 9-ой дивизии Каширин»

Когда адъютант начал читать большевистский ультиматум, Алексеевский хмыкал, усмехался, постукивая карандашом о столешницу. Но, услышав о жене и дочери, он замер, карандаш в руке задрожал. Горский хотел прервать чтение, но Михаил Александрович кивнул ему:

– Продолжайте, пожалуйста.

Наконец Горский закончил. На несколько секунд наступила тишина. Затем штабс-капитан вновь обратился к генералу:

– Здесь ещё вот… – и подал ему медальон с цепочкой, выпавшие из конверта.

Алексеевский долго оставался неподвижен. Затем он протянул руку к пачке папирос «Пушка», взял из неё одну, тщательно размял в ставших непослушными пальцах. Прикурил. Сделав несколько затяжек, он поднял голову:

– Господин штабс-капитан, прошу вас, оставьте меня одного. Если мне что-то понадобится, я позову. Благодарю вас. Вы свободны.

Генерал Алексеевский вызвал адъютанта только через несколько часов. Штабс – капитан Горский вошел в кабинет. Здесь было ужасно накурено, на сервировочном столике стояли два пустых чайника. Корзина для бумаг была полна до краёв. Хозяин кабинета сидел, ссутулившись в кресле, неподвижно глядя в пол. Ковёр вокруг стола весь был усыпан пеплом:

– Как быть, Станислав Дмитриевич? – Генерал потерянно смотрел на штабс-капитана. – Выполнить требования красных я не могу…, вы понимаете… Но отказ – это гибель жены и дочери. Я не трус, и никогда таковым не буду, но я не знаю, что делать. У меня даже мелькает мысль о том, чтобы…, вы понимаете? – он кивнул на револьвер, лежащий на столе.

– Ваше превосходительство, я буду говорить, может быть, жестко, но, думаю, так будет правильнее, – помолчав несколько мгновений ответил ему Горский. – Если вы имели в виду, в виде выхода, пустить пулю в лоб, то, по моему глубокому убеждению, это шаг в никуда, он не решит ничего.

– Станислав Дмитриевич, я ведь об этом лишь к слову, – оправдываясь, пробормотал Алексеевский.

– Михаил Александрович, именно так я это и понял, – кивнул Горский. – Но простите меня, я о том, что касается ваших супруги и дочери… Как вы понимаете, им не уцелеть при любых обстоятельствах.

– Вы считаете, что им реально угрожает опасность?

– А вы считаете иначе, Михаил Александрович? Вы считаете, что они могут отпустить жену и дочь белого генерала, одного из лучших военачальников Добровольческой армии? Не утешайте себя подобными надеждами.

– Красные могут нарушить соглашение?

– Какое соглашение, ваше превосходительство?

– То, что они прислали с парламентёрами.

– Нет никакого соглашения! Есть ультиматум, где изложены конкретные требования большевистского командования. О том, что женщины будут выпущены в случае вашего положительного решения их требований, там нет ни слова. Они их вам обязательно покажут, а затем уничтожат или будут шантажировать вас какое-то время, а затем всё равно уничтожат.

– Значит, они погибли?! – почти простонал генерал.

– Михаил Александрович, я говорю вам всё это без приукрашивания, потому, что вы солдат и способны вынести подобное испытание.

– Да-да, вы правы. Прошу вас, продолжайте. Значит, мы должны исходить из того, что красные примут самое страшное решение?

– Непременно! В случае, если вы проявите слабость и дадите приказ об оставлении позиций у Еропкино, красные тут же займут их, возьмут станцию, оседлают железную дорогу и… больше вы им нужны не будете, если только они не решат использовать вас и дальше в качестве своего шпиона. Простите.

– Не извиняйтесь. Вы говорите всё правильно. Но, в таком случае, что же мне делать?

– Во-первых, я полагаю, нам необходимо время. Три дня – это очень мало. Нам не хватит.

– Для чего мало? Что нам не хватит?

– Позвольте, об этом чуть позже, Михаил Александрович.

– Хорошо, продолжайте.

– Считаю, что необходимо написать ответ… положительный.

– Что-о? Объяснитесь, милостивый государь!

– Именно так! Нам необходимо время. Внятное объяснение ничтожности выделенного срока позволит нам выиграть ещё день или два, а может и больше.

– Видимо, вы правы, Станислав Дмитриевич, извините меня за эту вспышку.

– Полно вам, Михаил Александрович, о чём вы говорите?!

– Но вот мы выиграли эти два или даже три дня… Что нам это даст? Простите, но я сейчас туго соображаю.

– Думаю, что у нас есть возможность обмануть их. По данным, которыми располагает наша разведка, в Желудёво, где расположено командование 9-ой дивизии красных, то ли в связи с их наступательными действиями на фронте, то ли в силу недостатков организации тыла, царит некоторый хаос. То есть, обстановка позволяет проникнуть в расположение красных и лишить их рычага давления на вас. Ну, выкрасть пленниц.

– Не обижайтесь, Станислав Дмитриевич, но это чистой воды авантюра! Это слишком фантастично, господин штабс-капитан!

– Да, господин генерал, я считаю, что красные думают именно так! Но это не авантюра и не фантастика. Ведь речь не идёт о вторжении полков или дивизий. Речь идёт о небольшом отряде охотников, добровольцев.

– Но это смертельно опасное предприятие!

– Да. Потому я и говорю об охотниках.

– Но подвергать жизнь подчинённых опасности, даже ради спасения своей семьи?! Нет, я не могу!

– Смею заметить, господин генерал, что это не так! В данном случае речь идёт не столько о членах вашей семьи, сколько о разрушении планов вражеского командования, механизма воздействия на полководца нашей армии со всеми вытекающими последствиями. А они могут быть гибельными не только для вашей бригады, но и для Добровольческой армии в целом.

Алексеевский встал, прошелся по комнате, остановился у окна, долго смотрел на улицу. Затем повернулся к Горскому:

– Да, вы правы, Станислав Дмитриевич. Но есть ли у нас те, которые смогли бы выполнить столь сложное задание?

– Я уже думал об этом. Считаю, что такие есть. Лучшая кандидатура на командирское место в отряде— известный вам лично офицер – поручик Грицевич. Смею рекомендовать его, как весьма опытного, смелого офицера, компетентного в проведении именно таких тайных операций. Количество членов этого отряда, вооружение и все другие вопросы лучше ему решать самому.

– Да-да, вы правы. Спасибо вам, Станислав Дмитриевич. Пригласите ко мне поручика Грицевича. Пусть приходит в любое время, я приму его.

– Вопросом об ответе красным я уже занимаюсь.

– Спасибо вам…

– Разрешите идти?!

– Да-да, идите…

ПОРУЧИК ГРИЦЕВИЧ

…Несмотря на свою молодость, Сергей Грицевич был воякой опытным. Он успел немало поучаствовать в сражениях Великой войны. Свой Георгиевский крест Сергей заслужил, что называется, потом и кровью – он был несколько раз ранен и контужен. Но Бог хранил его, и после ранений он неизменно возвращался в строй, пребывая в добром здравии и хорошем настроении, несмотря на то, что ему было уготовано воинской судьбинушкой выполнять самые сложные поручения командования – разведка, захват вражеских солдат и офицеров, разрушение телефонной связи, мостов и железнодорожного полотна в тылу противника и тому подобные задания. Дело в том, что отцы-командиры сразу заметили в нём склонность к индивидуальным, скрытным действиям, проведению тайных акций в тылу противоборствующей стороны. Он всегда вызывался охотником в разведку, брал на себя инициативу и блестяще выполнял поставленную задачу. Кто-то рождается художником, кто-то – поэтом или музыкантом, а Грицевич был от природы охотником, разведчиком, диверсантом. Потому-то на него и пал выбор адъютанта генерала Алексеевского.

Над тем, кого взять с собой в этот опаснейший поход, Сергей думал недолго. За время службы в Добровольческой армии у него создалась небольшая слаженная команда верных, смелых солдат, с которыми он не раз ходил в столь же опасные рейды, как и тот, в который собирался сегодня. Он поговорил с каждым из них и отобрал шестерых: Георгиевского кавалера Фрола Захаровича Наумова, урядника Мартына СиловичаМалибогу, солдат Акима Селивёрстова, Александра Меньшова, Фёдора Портнова, Семёна Молокоедова. С ними отправился и прапорщик Алексей Бессольцев, знакомый с местами, куда направлялся отряд Грицевича. Он был в родстве с хозяевами имения, что находилось в полуверсте от деревни Грязнухино, что лежало на пути следования их маленького отряда.

К вечеру всё было готово к выходу. Темнело. Рассчитывали выехать в полной темноте, чтобы к рассвету миновать заставы и пикеты красных. Генеральский адъютант ещё раз подошел к Грицевичу.

– Готовы, поручик?

– Так точно, господин штабс-капитан!

– Сергей, генерал очень надеется на вас. Помните, что в случае неудачи в руках у красных останется мощный рычаг воздействия на командующего. Конечно, он не позволит им манипулировать собой. Но, как вы понимаете, выбор у него невелик – или его отстранят от командования, или он пустит себе пулю в лоб… Но, так или иначе, большевики добьются своего – устранят одного из лучших боевых генералов Добровольческой армии! А вот у женщин выбора нет. Как вы понимаете, поручик, их уничтожат в любом случае.

– Я всё понимаю, господин штабс-капитан. Мы сделаем всё возможное, а при нужде и невозможное, чтобы спасти семью генерала.

– Спасибо, поручик! С Богом! Отправляйтесь.

– Прощайте.

Грицевич вскинул руку к околышу фуражки, щелкнул каблуками, и, резко развернувшись, подбежал к группе своих охотников, державших осёдланных коней под уздцы.

– По коням! Я впереди, Меньшов замыкающий. Вперёд!

Через несколько секунд маленький отряд скрылся в темноте.

К рассвету были в паре верст от Грязнухино.

…В коридоре они услышали шум быстрых шагов. Все повернулись в сторону двери. Она распахнулась. На пороге стоял Мартын Силович:

– Господин поручик! Красныи!

– Где они, Малибога?

– Окружають усадьбу.

– … иху мать! – выругался Молокоедов.

– А ну, тихо! Всем молчать! – рявкнулГрицевич. – Малибога, сколько их?

– Та сам я десятка з три бачив… Аскилькивражин у той сторони дома – бис йихузнае! Можастильки ж?

– Вот дьявол! Нас всего-то… – ударил кулаком по стене Бессольцев. – Но там ещё Наумов, Меньшов и Портнов!

– Пока они что-то услышат да разберутся, нас всех тут, как куропаток перестреляют. Да и что они втроем смогут? – ответил ему Грицевич.

– Хоть отвлекут на себя…

– Да не все же они разом на нас навалются?! Им весь дом, небось, под прицелом держать надо. Так что, ваше благородие, не больше десятка их нас встренуть могут, – сказал Селивёрстов.

– Это правильно, Аким. Тут ты прав, – согласно кивнул Грицевич. – Так! Слушай команду! Уходим из этой ловушки. Степан Никитович, куда можно незаметно проскользнуть, а позже оттуда уйти?

– Это только в курительную, на второй этаж. Из холлу лестница ведёт. Правда, оттуда лишь через окно… Но там невысоко, можно прыгнуть. К тому же, парк, кусты…

– Вот и решили. Веди…

Войдя в курительную, они шагнули в тёмные углы, замерли, затаились. Впрочем, таится им долго не пришлось… Селивёрстов осторожно распахнул окно. И тут же за пустым и тёмным его проёмом, внизу, захрустели ветки, зашуршала листва, и кто-то негромко спросил:

– А ты уверен, что они здесь? Если тут пусто, то я сам тебя как контру расстреляю!

– Что ты! Что ты! Вот те крест! Ой!.. Эта… Как эта? А-а! Со всею категоричностью уполне сознательного, революциённо подкованного гражданина заявляю, дорогой товарищ красный командир Пестунов! Их беляцкая банда из осьми человек с ружьями проехала рядом со мной от Грязнухино прямо сюды. Назад не выезжали и никуда они подеваться не могли. С ними молодой барин был, племянник хозяйский. Я его хорошо помню ещё с малых лет.

– Ладно, ладно, утихни. Павлюк!

– Я!

– Пора начинать.

И сразу в глубине дома затопотали шаги, заскрипели половицы. Этот шум постепенно приближался к их укрытию.

– Бомбы ручные! – шепотом приказал Грицевич. – Одну вниз, вторую в холл.

Малибога кивнул, быстро и бесшумно прошел в коридорчик и метнул гранату вниз, туда, где раздавались шорохи, топот, приглушенные голоса. В тот же миг и Бессольцев, выдернув чеку, перебросил гранату за подоконник.

Два взрыва слились в один. В комнату рванулись клубы дыма и пыли. В саду кто-то пронзительно закричал, дважды бабахнули винтовочные выстрелы… Гарь несло и из коридора, но шума там не было слышно.

За окном раздался громкий испуганный крик:

– Товарищ комиссар! Товарищ комиссар! Товарищ Остапчук! Командира убили! Сюда!

Все повернулись к окнам. В этот момент сзади, в проёме двери, едва видимые сквозь пыль, появились два красноармейца. Из стволов их винтовок вырвалось пламя, по ушам резанул грохот выстрелов. Степан Никитович без крика упал лицом вперёд. Селивёрстов схватился за живот руками, со стоном опустился на колени, повалился на бок и замер.

Бессольцев и Грицевич, стоявшие с револьверами в руках, несколько раз выстрелили в коридор. Там послышался шум от падения тел…

– За мной! – скомандовал Грицевич и бросился в коридор.

Он в несколько прыжков достиг лестницы. Буквально слетел по ней вниз, на грязный паркет большого холла… Остальные бежали сзади. Дверь, ведущая на улицу, отворилась, ручная бомба, похожая на бутылку, крутясь по паркету, летела им под ноги…

Всё, что мог сделать Грицевич, это только попытаться отпрыгнуть в сторону, к огромному окну, выходящему в сад. Разрыв гранаты догнал его в этом прыжке, смял, растворил в грохоте, пламени, швырнул в небытие…

…Было холодно, сыро и неуютно. Неудобно лежала рука, вывернутая, потерявшаяся где-то под телом. Да и была ли она, эта рука? Пахло гарью, землёй, травой. Было темно. Что-то давило на него. Не то, чтобы тяжелое, но угловатое, ненужное. Он не хотел так лежать. Но он не мог столкнуть этого с себя. У него не было сил, да и желания не было что-то делать. Поэтому он просто закрыл глаза и вновь провалился в бездну, где ничто не мешало, где были покой и тишина.

Солнечный луч добрался до него. Этот рыжий проказник разыскал его глаз и светил в него что было сил, вырывая из того покоя, в котором он до сих пор находился. Он попытался пошевелиться и у него это почти получилось. Почти, потому, что он не чувствовал тела. А как можно пошевелить тем, чего нет? Тогда, устав от этого усилия, он открыл глаза. Сквозь низко склонившиеся над ним ветки сирени он увидел ослепительное солнце и поспешил снова сомкнуть веки. Подумал: «Я живой». Затем пришла немного смешная мысль: «Я – это кто?». А потом он вспомнил всё. Правда, прошло немало времени, пока это произошло. Уже и солнечный луч покинул его. Он рассмотрел голубое, бездонное небо, даже увидел белые-белые облака. Думая о них, он вспомнил, как любил смотреть на них, когда был совсем маленьким. С мамой они искали в облаках разные фигурки, лица… Вот тут-то он и вспомнил, что он – поручик Сергей Грицевич, офицер Добровольческой армии. А затем вспомнилось и всё остальное, что случилось с ним и его маленьким отрядом. А потом вернулся слух. Словно сквозь ватные затычки доносились голоса, мягко, почти ласково, бухнул выстрел. И всё это рядом, а в то же время и бесконечно далеко. Он чуть шевельнул головой. Получилось! Пальцами левой руки. Слушаются! Да и нет боли в теле. Вроде и не ранен, а так, контужен немного?! Слава Тебе, Господи! Вот только правая рука беспокоила. Вернее, её отсутствие. Не чувствовал он её! Совсем!

Медленно, очень медленно он повернулся и лёг на живот, стараясь, чтобы не шевельнулись ветви сирени. На них лежали большие обломки оконной рамы, придавившие укрывший его куст. Тело, пребывавшее до того в покое, от движения заныло, засаднило в сотне разных мест. Сергей этому даже обрадовался – значит, цел, и жить будет! Военный доктор из полевого лазарета Максим Иванович Бубенчиков всегда говорил, что не болит ничего только у покойников, а живому боль испытывать положено – хоть радости оное чувство и не приносит, зато позволяет пребывать в полной уверенности, что ты жив, хотя бы в данную минуту.

Обнаружилась и пропавшая было правая рука. Она лежала рядом с телом, к нему и привязанная, но никак не чувствуемая и не ощущаемая. Только спустя минуты и множество попыток шевельнуть пальцами, он почувствовал сперва в их кончиках, а потом и во всей руке, сначала лёгкое, но всё усиливающееся покалывание, которое, наконец, стало просто нестерпимым до стона, который он едва сдерживал.

Вокруг его укрытия время от времени проходили и пробегали люди, а потому риск быть обнаруженным был очень высок. Надо было уходить. Но он не знал, что приключилось с другими, где они, живы ли. Он не знал, сколько времени прошло с их попытки вырваться из окруженного барского дома. У него не было оружия. Он не знал, сколько вокруг красных, где они, как расставлены караулы. Оставалось ждать.

Он слышал голоса красноармейцев и скрипел зубами от бессилия. Ненавидел их поручик. Ненавидел также, как и Временное правительство, искренне, сильно, на всю жизнь. Нет, он не потерял в результате революции имений, фабрик и заводов или миллионных вкладов в банках, как одни из его товарищей по службе в Белой армии, его родные и любимые люди не были замучены и казнены красными, как у других (по крайней мере, он ничего об их судьбе не знал). Просто Сергею довелось увидеть истинное, в чём он был уверен, лицо этих «вершителей мировой революции, ревнителей человеческого счастья, устроителей царства благоденствия на земле для всего трудового народа». Он считал их зверьми в человечьем обличье, живущими предательством и коварством, ложью и жестокостью. Их руки были обагрены кровью невинных жертв – русских православных людей. Он был этому свидетелем.

В феврале 1917 не только генералы, но и члены Царствующего дома (!) вынуждали Государя отречься от престола (и добились-таки своего!). Словно одержимая дьяволом Россия, нацепив красные банты, в одном безумном порыве кричала: «Распни!», требуя крови Царя. Генералы, бывшие кумирами для молоденьких поручиков и прапорщиков, юных корнетов и юнкеров, в одночасье стали иудами, растоптав присягу, разорвав и бросив в грязь всё святое, что было в России – генерал Алексеев требует от Императора подписать Манифест об отречении, генерал Корнилов арестовывает царскую семью… Обезумевшее царство, да уже и не царство, р-рес-спублика, все эти кадеты и эсеры, меньшевики и народники, большевики и прочие социалисты, анархисты, правые, левые и прочая революционная плесень, рукоплескали каждому новому преступлению. Голоса немногих, оставшихся верными Православию и Монархии, тонули в исступлённых воплях одержимых: «До-оло-ой! До-оло-ой! До-оло-ой!»…

После свершившегося предательства, когда всё перевернулось с ног на голову, рухнули устои привычного мира, растерянность охватила Сергея, как и многих других офицеров русской армии. Первый же приказ Временного правительства, фактически, уничтожил само понятие дисциплины, декларировав права и свободы солдат, равные правам и свободам всех прочих граждан новоиспечённой республики, выводя их из подчинения командирам. Армия, до того громившая немцев, готовящаяся к очередному удару, долженствующему привести кайзеровскую Германию к полному разгрому, в одночасье превратилась в митингующие солдатские орды. Даже вопрос выставления караулов решался на митингах!

Упразднив такие «старорежимные» учреждения, как полиция, жандармерия, и прочие силы, призванные блюсти закон и порядок, безумное либеральное правительство бросило страну в омут беззакония и преступности. Каждый делал отныне всё, что заблагорассудится, при этом оставаясь полностью безнаказанным.

В войска хлынули агитаторы всех мастей. Представители Временного правительства пытались вдохновить солдат, провозглашая «Войну до победного конца!», но их уже никто не слушал. Пришли большевики. Они призывали не складывать оружие, а обратить его против помещиков и капиталистов, забрать себе землю, заводы и фабрики, стать хозяевами новой жизни, в которой не будет места старому. «Вся власть Советам!», «Долой войну!», «Земля – крестьянам, фабрики – рабочим!» – эти лозунги опьяняли, завораживали, не давали задуматься. Вооруженная солдатская масса, ведомая политическими авантюристами, бурлила, постепенно приближаясь к последней грани безумия. И этот день наступил. Стало известно о событиях на Балтике, где экипажи нескольких кораблей перебили своих офицеров и подняли красные флаги. Началось и в армии.

На том направлении, где действовал полк, в котором служил поручик Грицевич, бои затихли. Солдаты размахивали красными, наспех сделанными флагами, митинговали. В первые дни этого неожиданно наступившего Смутного времени немецкие солдаты иногда покидали свои окопы и на нейтральной полосе братались с русскими. Но это продолжалось недолго. Однажды, когда в очередной раз толпа наших воинов-революционеров направилась к немецким окопам с красным флагом (ну как тут без него?!), распевая «Вы жертвою пали в борьбе роковой», послышался окрик «Хальт!» и тут же рявкнул пулемёт. Над головами пропели пули. На бруствер немецкого окопа выбрался лейтенант и, размахивая руками, закричал: «Найн! Найн! Хотить на своя посиция! Насат-т! Или ми путем стрелять!». На этом братание с немцами и закончилось.

Всё чаще в полк наведывались большевистские агитаторы. Злые, категоричные, пропитанные до краёв ненавистью ко всему православному, русскому, они кричали о светлом будущем, где человек труда станет главным, где всё будет общим и все будут равны. Их слушали, впитывая в себя эту отраву, теряя последнюю способность трезво мыслить.

Впрочем, не все относились к подобной агитации одинаково. Когда такой черноволосый и носастыйбольшевичок заявился в соседнюю казачью часть, казаки его послушали, затем один из станичников спросил:

– А ты какого же рода-племени будешь, человече, какой веры?

– Это к делу не относится, товарищ, – раздраженно ответил агитатор. – И вообще, все люди отныне братья, а о вере говорить вообще не стоит. Ленин сказал, что это опиум для народа! Затуманивает разум людям, помогает помещикам и капиталистам эксплуатировать народные массы!

– Ну какой же ты мне товарищ и тем более, спаси Господи, брат? – покачал головой казак. – Вот Сидор Долгов мне товарищ. Никифор, Матвей, все казаки, да все люди русские и православные, и пусть другой какой веры, но честные, – мне они друзья и товарищи. А ты – нет. Твои род и племя на лице у тебя прописаны. И вера твоя нам известная. Вы Христа распяли. Как же ты можешь о нашей вере говорить? Ты ей враг исконный. Так что, веру нашу православную ты, сын иудин, своими лапками не трожь, а то враз обрубим до плечей! Я, конешное дело, не знаю, кто таков ваш этот Ленин, но, чую, что такой же он нам супротивник, как и ты. Так-то, человече… Иди- ка ты отседа по доброму, покуда казачки не разозлились, да ногайкой твою задницу не пощекотали.

Толпа казаков глухо и злобно загудела, приближаясь к бричке, на которой стоял большевик. Он быстро соскочил с неё и бегом направился восвояси.

А потом стали убивать офицеров… За три недели ноября от рук разагитированных большевиками солдат погибла треть офицерского состава полка. В руках восставшей солдатской массы, ведомой выбранными на митингах из солдатской же среды командирами, оказались всё вооружение и боеприпасы, медикаменты и продукты.

Конечно, с этой бурлящей, орущей, одетой в серые шинели толпой, бывшей прежде воинской частью, было всё не так просто. Далеко не все солдаты приняли большевистскую агитацию и нацепили красные ленточки. Часть таких, не дожидаясь развязки событий, дезертировала. Часть, сохранив верность присяге, осталась с отошедшими в ближайшее село офицерами. Многие солдаты, боясь мгновенной расправы, затаилась, стараясь не выделяться среди фрондирующих однополчан.

Но и не все офицеры были изгнаны или убиты! Поручик Тихонов и прапорщик Загорейко даже вошли в солдатский комитет, избранный на митинге! Фактически, они вместе с избранным же командиром полка унтер-офицером Коровиным и чёрным, невысоким, повадками похожим на торгаша, но никак не на военного, как, впрочем, оно и было, комиссаром полка ЯковымПановским, командовали солдатами.

Тогда-то Грицевич и столкнулся лично с большевистскими «свободой, справедливостью, равенством и братством». Сергей был в составе переговорной комиссии, созданной из офицеров и вольноопределяющихся. Комиссию решено было создать после того, как солдаты полка захватили вокзал и устроили казарму в его зале. Это произошло, когда был пущен слух, что офицеры вывозят на поездах ценности, боеприпасы, продукты. Переговорщики пришли на вокзальную площадь, где на очередной митинг собрались солдаты. Их встретили улюлюканьем, свистом, гоготом. Вчерашние их подчинённые, вчера ещё храбрые и верные присяге воины, выглядели разбойничьей шайкой, наряженной в солдатскую форму. На папахах и шинелях рдели нашитые красные ленты и банты, повсюду трепетали алые флажки и флаги.

Никаких переговоров не было. Как только группа офицеров приблизилась к толпе, от неё отделились новоиспечённые командиры и комиссар. Не дав пришедшим сказать и слова, Пановский забрался на платформу и закричал:

– Россия переживает трагическое, но вместе с тем и великое время! Время освобождения и возрождения! Народ устал от деспотизма царствующего дома, от вековых несправедливости и рабства! Царизм, монархия изжили себя! Развязанная реакционным, антинародным строем война стала отправной точкой, за которой конец народного терпения и начало народного гнева! А потому мы, большевики, выразители народных чаяний о светлом царстве всеобщего счастья, имеем право и приказываем…

Полковник Луховницкий, который в эти дни исполнял обязанности командира полка, прервал говоруна:

– Простите, милейший! Хватит слов! Мы пришли не к вам, а к нашим боевым товарищам, к нашим солдатам! – Он отвернулся от растерянно замолчавшегоПановского к толпе солдат. – Друзья мои! Быть может, хватит слов? Хватит игр в революцию. Это очень опасные игрушки, особенно в это время. Идёт война. Враг стоит у стен наших домов. Бог и православная Русь призвали нас, чтобы защитить нашу веру и родную землю от злобного врага. Так останемся же верными долгу и присяге! Останемся же верными солдатами России! Но даже не долг перед Отечеством, не присяга, хотя это основы нашего бытия, но хотя бы чувство самосохранения должны же побудить вас взять в руки винтовки и прогнать врага из пределов земли нашей! Потом, когда минет опасность войны, в мирной и упокоенной стране мы будем решать, как жить нам дальше…

– Прекратите демагогию! – завизжал с платформы Пановский. – Вы, дворянчик!.. Народ не слышит больше ваших словоблудий! Народ устал от войны, крови, смертей! Народу нужны свобода и мир! Свободный, радостный труд! Народу не нужна ваша патриотическая блевотина!

– Солдаты! Не слушайте этих выродков! – перебил его Луховницкий. – Они уговаривают вас предать и продать родину, истекающую кровью в этой страшной войне! Им не привыкать быть иудами! Тридцать сребреников – вот их цена! Сколько вам заплатили немцы за это предательство, г-гр-ражданин агитатор?!

– Заткнись, полковник! – крикнул Коровин.

– Почему же? – обернулся к нему Луховницкий. – Господин унтер-офицер, солдаты слушали этого большевика, почему им не послушать меня, своего боевого командира? Солдаты, в последние дни вами совершено немало страшных преступлений. Убиты офицеры – ваши командиры и боевые друзья! Убиты вами же! Но их кровь вы можете смыть собственной кровью в сражении с врагом! И придёт прощение! Поверьте мне! Не слушайте этих немецких шпионов – большевиков!

– Заткнись, сволочь! – заорал Коровин, шагнув к полковнику.

– Оставь его, Коровин! – крикнул кто-то из солдат. – Пусть господин полковник говорит.

– Ах, господин?! – взбешённый Коровин выхватил из кармана шинели револьвер и повернулся к солдатам. – Врёшь! Кончились господа!

Вновь развернувшись к полковнику, он поднял руку с револьвером и несколько раз выстрелил в голову Луховницкому. Тот, зажав лицо ладонями, несколько мгновений стоял, затем упал на колени и, завалившись на левый бок, замер.

Из солдатской толпы загрохотали винтовочные выстрелы. Из девяти парламентёров на месте были убиты пятеро. Вольноопределяющийся, девятнадцатилетний Владимир Крепп, раненый в шею и живот, полз, обливаясь кровью в сторону пакгауза и быстро, громко повторял: «Господи! Господи! Мамочка! Как больно…». Один из солдат подбежал к нему и с размаху ударил прикладом трёхлинейки по голове. Крепп замолчал, ткнувшись разбитой головой в брусчатку. Солдат ударом ноги перевернул его на спину и воткнул штык в грудь.

– Одним щенком меньше будет! – заорал он, победно оглядываясь на однополчан. – А чо? Всё равно сдох бы…

– Вы правильно поступили, товарищ! – подал голос Пановский с платформы. – Только так – без компромиссов, без соплей! Революции в белых перчатках не делаются!

Ещё одного тяжелораненого – штабс-капитана Воловикова – добил пулей из револьвера Коровин. А Сергея и военного доктора Штольцмана, раненых в руки и ноги, комиссар не позволил убить.

– Лёгкой смерти желаете сим господам?! – кричал он яростно, безумно глядя на толпу. – Пожалели золотопогонников?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.