# Предновогодние вечера в пекарне «Домовёнок»

Вероника Маннапова

Спрячемся от холода и городской суеты в уютной пекарне?

Выпьем ароматного кофе, полакомимся свежей булочкой с корицей, а заодно и со своими отношениями разберёмся… Ведь под Новый год так хочется волшебного настроения, душевного тепла и веры в лучшее. Всё это мы и встретим в кафе- пекарне "Домовёнок".

Узнаем, что происходило там по вечерам перед самым Новым годом, подслушаем разговоры постоянных посетителей, познакомимся с хозяйкой пекарни и прочувствуем атмосферу зимнего праздника.

Эта книга на вечер об отношениях, о прощении, о любви между родителями и детьми, между братьями и сёстрами, между мужчиной и женщиной.

# Вероника Маннапова. Предновогодние вечера в пекарне "Домовёнок"

24 Декабря

Пахнет булочками и кофе. Сияющие витрины заполнены свежей выпечкой и праздничными пирожными в виде снеговиков и Дедов Морозов. Рядом с прилавком стоит небольшая искусственная ёлка, украшенная старыми стеклянными игрушками. На стенах, декорированных дубовыми дощечками, красуются несколько натюрмортов с выпечкой. За широкими панорамными окнами, увешанными гирляндами, с одной стороны царит спокойствие двора, окружённого многоэтажками, с другой – кипит жизнь вечернего города. Мимо проносятся автомобили, замедляясь у светофора. Шум дороги ощутим, но в поглощающем уюте пекарни почти не уловим. Часть деревянных столиков заняты чашками с кофе, десертами, выпечкой и отогревающимися руками.

Тех, кто прошагал немаленький путь до пекарни, и тех, кто на пару минут выбежал из машины за свежими булочками, – объединяет одно: каждый из них, заходя в кафе, на секунду задерживается у двери, чтобы прочувствовать эту резкую перемену пространства, когда шумная морозная свежесть сменяется умиротворённым теплом в свете жёлтых гирлянд, приправленным ароматами ванили, кофе и корицы.

ЛЮБА

Обалдеть, в следующем году моей пекарне 20 лет. Юбилей же! Куда так время бежит? Многое, конечно, произошло за эти 20 годков. Но всё равно пролетели они, как по щелчку пальцев.

Одёргиваю алый фартук с вышивкой «Домовёнок» и упираю руки в бока.

– Так, фитоняшка! Для тебя ПП-десертики, вон в том углу. – Киваю в сторону крайней витрины, не отрывая взгляда от Бориса.

– Любо-о-о-овь, – протягивает лысый тучный мужчина, глядя на меня. – Будь человеком, а. Твоими булочками с корицей за километр пахнет. Ноги сами сюда привели. Ну, Новый год всё- таки.

– Алё, Борь, до Нового года еще целая неделя! – Не поддаюсь я. – А ты, походу, забыл, что совсем недавно жаловался мне на сахар, холестерин и в очередной раз севший после стирки костюм? Забыл, что умолял меня больше не продавать тебе булочек?

Борис прищуривается и промакивает шарфом вспотевший лоб.

– Так что, та полочка с низкокалорийными десертами для тебя, – продолжаю я. – Там тоже вкусно, так еще и полезно. Даже чизкейк есть.

– Я сейчас пойду в булочную в соседнем квартале! И куплю там всё, что мне вздумается! – нервно возражает мне этот СДОБАманьяк.

– Ишь, чё, напугал. Давай валяй! Заодно попроси, чтобы они тебе новый костюм помогли подобрать, на два размера больше! И силу воли в займы дали!

Даже и не думаю двигаться с места. Не, я, конечно, ничего не имею против объёмов. Сама никогда дрыщихой не была. Ну, может, разве что, как три дрыщихи. Иногда, может, как четыре. Пышные бёдра – моё достояние. Ни за что их на костлявую задницу не променяю. Но если хочет Борька в прошлогодний дорогой костюм и дверной проём влезать, пусть немного притормозит. В общем, сидит наш Боря на диете уже целых три недели, и походу уже на грани срыва. А два его первоклассника – близнеца вынуждены ныкаться за углом с чипсами, чтобы не нервировать папку лишний раз. Ой, не завидую я ему, конечно. Сама-то я один единственный раз на диете сидела, больше 30 лет назад, когда первенца грудью кормила и за каждый его пупырышек тряслась. В итоге поняла, что это не он, а я – аллергик. И аллергия у меня на пресную еду и ограничения. Основные симптомы: дёргающийся глаз, раздражительность и сонливость, потому что только сон мне помогал не хотеть курицу карри, персиковый торт и ход-дог с кетчупом, горчицей, жаренным луком и солёными огурчиками.

Борис, хмурясь, направляется к выходу.

– Лысину прикрой, мозги застудишь! – кричу ему в след.

Тот фыркает и закидывает один край шарфа на голову.

Колокольчик над дверью звенит, но дверь не закрывается. Следом за расстроенным сладкоежкой в кафе входит шестнадцатилетняя Катя в большом бежевом пуховике. Что за мода такая? Матрац на ножках!

Девушка откидывает капюшон, на плечи падают густые волосы, окрашенные в нежно розовый цвет. Она здоровается, а за ней в дверной проём втискивается ёлка, подвязанная хлипкой веревочкой. Помещение тут же наполняется лёгким хвойным ароматом. Ммм… Запах праздника.

– Эээ, ну куда с ёлкой-то? Олеж, она в снегу вся! – громко возмущаюсь я.

– Я говорила ему, подождать снаружи, – буркает Катя, вынимая из ушей наушники.

– Ладно, не ворчите, – улыбается её отец, высокий статный мужчина средних лет, отряхивая шапку от снега. – Я просто хотел всех познакомить с нашей новой подругой. Ёлка Новогодовна, прошу любить и жаловать. Будет гостить у нас до января.

Катя закатывает глаза и прячет нос в воротник куртки.

– Приятно познакомиться! – улыбается Костик, сидящий у углового окна с альбомом и карандашом в руках. – Рад видеть тебя с такой красоткой, Олег! – кивает он, приветствуя знакомого чашечкой чая.

Морщинки и сединки красавца Костика стороной не обошли, хотя ему идёт этот возраст. Его 60 лет и седая борода весьма гармонично сочетаются с галантностью и воспитанностью, от которых меня порой тошнит.

– Давно у нас не было таких гостей, – вздыхает Катя, доставая из кармана куртки наличные. – Нам две улитки с заварным кремом и багет с сыром.

Для Кати это была четвертая зима без мамы и первая с тех пор с ёлкой в доме. Алисы тогда не стало в начале декабря, а вместе с ней не стало духа новогоднего волшебства и радости в их семье. Замечаю, как девушка смотрит на стену за моей спиной: там, около полки с китайским чайным сервизом, красуется картина, написанная Костиком 4 года назад. Молодая женщина в красном платке, повязанном в виде тюрбана, стоит у дверей этого самого кафе. Уход Алисы отозвался горькой болью в душе каждого из нас. Катюша поджимает губы и опускает взгляд.

– Может, этот Новый год будет особенным, – натягиваю я улыбку, складывая выпечку в бумажный пакет.

– Спасибо, – только и отвечает Катя. Натягивает капюшон, вставляет в уши наушники и направляется к выходу. Ёлка следует за ней, унося за собой свежий запах леса. Встречаюсь взглядом с художником Костей, обмениваясь с ним безмолвной искоркой сожаления.

Колокольчик над дверью вновь звенит, и в дверях нарисовывается знакомый широкий силуэт.

– Ладно, давай чизкейк, – заявляет Борис, обмотанный клетчатым шарфом.

Не могу сдержать улыбку.

– Ты ж мой золотой!

– Три хотя бы. И какао.

– Едрит твою на лево! – выругиваюсь я.

ОЛЕГ

Возвращаюсь в кафе.

– Кофе, пожалуйста, – глубоко вздыхаю, обращаясь к хозяйке пекарни.

Люба чуть подаётся вперед и тихо спрашивает:

– Фирменный?

– Ага.

Чувствую аромат крепкого кофе и едва уловимый запах коньяка. Так Любовь Михайловна делает только для своих. «Фирменный» кофе – с коньяком, «фирменный» глинтвейн варит на вине. Но всё, как говорит сама Любовь, в разумных пределах. Напиваться в её кафе не позволено никому.

Художник, как обычно сидящий у углового окна, откладывает свой альбом в сторону, приглашая меня подсесть к нему за столик.

Люба обслуживает еще двоих посетителей и присоединяется к нам.

Замечаю, как из кухни выходит помощник Любы, Митя, с небольшим подносом чистых кружек. Приветствую его взмахом кисти. В ответ Митя чуть кивает и тут же спешит к освободившемуся столу с тряпкой. Протирает его, добавляет салфетки в салфетницу и забирает использованную посуду. Молча делаю глоток крепкого горячего напитка и наблюдаю за парнем, собирая мысли в кучу. Митя садится за маленький столик за прилавком около кухни, достаёт из нагрудного кармана рубашки рыжего медвежонка и теребит его за ухо, наблюдая за происходящем в зале, время от времени поглядывая на Любу.

– Ну, вещай, – не выдерживает Любовь Михайловна.

– Как Катюху растормошить? Мы эту ёлку даже не нарядили. Говорит, давай сам. Настроения у неё нет. Ни новогоднего, никакого! – взмахиваю руками.

– Ну ты же знаешь, декабрь для нее самый сложный месяц в году. Будь помягче, – попытается успокоить меня Любовь Михайловна.

– Да, я понимаю. И для меня зима – непростое время. И уже никогда не будет простым…

– Но ты нашёл утешение, – продолжает она.

Спустя четыре года после потери жены, я всё-таки смог впустить в свою жизнь женщину, которая была рядом весь этот болезненный период. Помогала, поддерживала меня и ничего не требовала взамен. Сама она уже давно развелась, а детей ей судьба не подарила. Постепенно Лене удалось вернуть меня к жизни, снова научить дышать. И я ей безмерно благодарен за это. Что-то особенное зарождается между нами, но на то, чтобы из этого выросла любовь, такая, какой она может быть, требуется время. Время и мое собственное разрешение себе. Чего я пока не могу позволить. Этого не может позволить мне и моя дочь.

– Нашёл, – я замялся. Как-то не ловко об этом говорить. – Лена, и правда, смогла вдохнуть в меня жизнь. И теперь мне хочется снова сделать Новый год праздником.

– Для дочки или для себя? – спрашивает художник, поглаживая короткую седую бороду. – А что ты так на меня смотришь? – продолжает он, заметив мой презрительный взгляд. – То, что ты хочешь быть счастливым и не испытывать при этом чувство вины, – совершенно нормально. Не нормально, если при этом ты делаешь вид, что все это только ради неё.

Умолкаю на пару мгновений.

– Да, наверное, и для себя. – отхлебываю ещё кофе. – Но самое главное – я понял, что очень многое упустил.

Когда Алисы не стало, мы с Катей заботились друг о друге, как могли. Делили на двоих домашние обязанности, учились готовить, привыкали жить вдвоем. Но почти не общались. Она – самый дорогой для меня человек на всём белом свете, а я ни чего о ней не знаю. Я осознал это лишь вчера, когда Лена потащила меня в торговый центр, чтобы выбрать для Кати новогодний подарок, забраковав мою стандартную идею отделаться деньгами. Мы бродили два часа, а я так и не смог определиться. Ведь даже не представляю, что ей может понравиться.

– Никогда не поздно все исправить. – Люба осторожно касается меня своим плечом и сочувственно улыбается.

Звенит колокольчик над дверью, и хозяйка кафе направляется к прилавку: «Здравствуйте Валентина Григорьевна. Как здоровье? Буханку белого?»

– Да, и Новый год, действительно, лучший для этого повод, – продолжает тем временем художник. – Вопрос только – как? Насколько я помню, Алиса всегда придумывала предновогодние развлечения. Что больше всего нравилось Кате?

– Снежки, снеговик, санки… Да всё то, за что дети любят зиму, – отвечаю я, не раздумывая.

– Ну, а что-то особенно любимое? – не унимается Константин.

Поджимаю губы, соображая.

– Пряничный дом, – отвечаю после недолгого молчания. – Каждый год они с Алисой собирали и украшали два пряничных домика. Я приходил на всё готовенькое, притворялся монстром-великаном и грозился всё съесть. Катя визжала и убегала со своим имбирным шедевром в руках, а я пытался её поймать, – что- то в груди ёкнуло, перед глазами замелькали картинки прошлого. – А потом мы вместе уничтожали все старания за несколько минут. Разламывали зубами крышу и стены, хрюкая и чавкая.

– Варвары! – Подхватывает Люба, присаживаясь рядом.

– Но сейчас она повзрослела, и ей вряд ли это понравится. Её теперь не так просто развеселить.

– Ну, хрюкать необязательно, а вот приготовить вместе пряничный дом – отличная идея! Я напишу тебе проверенный рецепт в подробностях. Дай листочек. – Люба протягивает руку художнику, который тут же выдёргивает один лист из своего альбома. Его карандаш Люба берёт уже без разрешения и принимается записывать рецепт.

– Погоди! – вдруг засветилась Люба. – А может, не стоит выбирать что-то одно? Пусть каждый вечер будет скрашен чем- то особенным! И снеговик, и горки, и пряничный дом! 7 предновогодних вечеров – 7 поводов провести их вместе.

– Она даже ёлку не хочет наряжать, а ты говоришь о ежедневных детских развлечениях? Уже представляю, как это будет, – приподнимаю руку с телефоном и откидываю назад кисть. – Пап, – пытаюсь сделать голос тоньше и закатываю глаза, – мне вообще – то 16, а не 6. Какая-то кринжовая идея. Мне уже давно это неинтересно, да и вообще, некогда всякой ерундой заниматься!

– Да ты с выводами- то не спеши. Оформим всё красиво. Ну типа, адвент-календарь. Внуки такой штукой уже третий год балуются, – продолжает хозяйка кафе. – И пусть выполнение заданий будет обязательным условием для получения подарка. Да и во всяком случае Кате будет приятно, что её занятой папа та-а-ак заморочился.

Смотрю на художника. Тот одобрительно кивает.

– Отличная идея, Любовь Михайловна, – улыбается Константин. – Тебе всегда удаётся придумать что-нибудь особенное.

Как обычно, хозяйка пекарни не обращает внимания на его похвалу.

– Нам надо ватман, карандаши, наклейки, блестки и всё в таком духе, – подытоживает она, пряча под чепчик выпавшую чёрную прядь волос.

– Ладно, давайте попробуем. Сейчас все принесу. – Отвечаю я и залпом допив кофе, направляюсь к выходу.

Возвращаюсь минут через 15 со всем необходимым, и мы втроем за чашечкой «фирменного» глинтвейна принимаемся за дело.

Протерев освободившийся стол, помощник Любы – Митя молча усаживается рядом со мной, чтобы из бумаги вырезать снежинки.

Тем временем в кафе заходит молодой голубоглазый мужчина со взъерошенными волосами. Рыская по карманам, оглядывается по сторонам. Приветствует художника, меня и Митю крепким рукопожатием. Заказывает у Любы кофе с сырной бельгийской вафлей и тратит ещё полминуты на поиски банковской карты, которую наконец-таки находит во внутреннем кармане пуховика. После чего спешит к выходу. Всё как обычно.

– Сейчас подойду, – предупреждает он хозяйку пекарни, оставляя свой заказ на свободном столике не далеко от входной двери.

– Паша – растеряша, ты не исправим, – улыбается ему Люба.

Вскоре Павел возвращается с ноутбуком в руках. Снимает куртку, садится за столик и приступает к работе.

Люба бегает от нашего столика к прилавку и обратно, отвлекаясь на посетителей, часть из которых считают своим долгом провести с ней хотя бы короткую беседу о планах на праздники, подарках и идеях блюд на новогоднем столе. Но несмотря на это, руководить творческим процессом она успевает без проблем, не говоря о порученном ей деле – складывать из бумаги конверты. Художник рисует Деда Мороза, я пишу пожелания и задания, Митя вырезает снежинки. Павел, сидящий за соседним столиком, работает за ноутбуком и каждый раз, когда над дверью звенит колокольчик, отрывает взгляд от монитора на пару секунд, а затем снова погружается в работу. НЕ сознательно и я бросаю взгляд на спины проходящих к прилавку посетителей кафе.

Пожилая женщина в платке, девушка с малюткой на руках, два замерзших мальчугана, худощавый высокий мужчина, ещё одна девушка в меховых наушниках с высоким плечистым парнем. Замечаю, как рядом художник издаёт тихий вздох.

– Опять, не сегодня, – шепчет он сочувственно.

Понимающе киваю.

ПАВЕЛ

Чувствую, как уголки губ непроизвольно дёрнулись. Не спешу вернуть своё внимание ноутбуку. Передо мной кое-что интереснее и важнее цифр. Девушка с собранными в хвост волосами и меховыми наушниками, снимает спортивную куртку и грациозно опускается на стул за свободный столик. На ней джинсы и малиновая толстовка. Она никогда не облокачивается на спинку стула. Её плечи всегда расправлены, а подбородок чуть приподнят. У этой девушки мягкий голос, и она очень тихо чихает. Всё, что мне о ней известно, это то, что её зовут Марина, она работает рядом с пекарней в фитнес – клубе напротив и довольно часто бывает здесь. Во время вечерних перерывов она пьёт гляссе или капучино и периодически балует себя морковным тортиком или чизкейком.

Её спутник, крупный парень спортивного телосложения вальяжно идёт к кассе. Она смотрит в окно, сложив руки на столе. Я – на неё. Как мальчишка, не в силах оторвать взгляд. НО моё созерцание прекрасного таки обрывает этот бугай с кофе в руках. Я продолжаю работу: графики, таблицы, пушистые ресницы… Ведь я её даже не знаю. Может, она вообще живодёрка или извращенка какая-нибудь. Хотя второе совсем не страшно… О чём я думаю! Так, что там с цифрами?

Было бы лучше узнать, что у неё есть парень раньше, чем она мне понравилась. Как бы Любовь Михайловна не убеждала меня в том, что у них всё не так однозначно и довольно непросто. Факт остаётся фактом. За три встречи до того, как она пришла в кафе с парнем под ручку, я так и не успел подойти, но успел построить в голове не только диалог нашего знакомства, но и варианты свиданий, разговоров и кое-чего после. Фантазия разыгралась не на шутку. А вот решительность куда-то подевалась. Что-то в этой девушке заставляет меня чувствовать себя странно, нервничать и приходить сюда чуть ли не каждый вечер. И всё началось со звёзд…

Я стоял в очереди за ней, искал в сумке с документами банковскую карту. А она говорила по телефону, ожидая свой кофе.

– Как жаль, что ты не поехала со мной, – услышал я сквозь гул голосов, – Настюш, ты просто обязана составить мне компанию в следующем году! Я тебе такие места покажу! – я поднял глаза и увидел перед собой девушку с очаровательной улыбкой и к тому же прекрасными изгибами тела.

Хозяйка кафе, протягивая кофе, обратилась к ней по имени Марина. – Сидишь там в своём офисе круглые сутки, – продолжала говорить Марина торопливо, кивнув с улыбкой Любе. – Заросла уже бумажками своими. Вот ты вообще помнишь, когда небо видела последний раз? Ну! А там такие звёзды! Прям, молоко разлили. Смотришь на них и обо всём на свете забываешь. Вокруг тишина, только сверчки стрекочут. А рассвет! Рассвет в горах – это что-то! Под ногами туман плывёт, а поверх него, сквозь облака, солнечные лучи пробиваются. Словно на краю света стоишь. Да я знаю, что ты видела фотки! Но это же всё равно, что с голоду на твой любимый шоколадный торт по телевизору смотреть и думать, какой он вкусный. Настюш, я тебе говорю, ты не останешься равнодушной. И сама ещё будешь меня в походы звать.

Я просто заслушался и засмотрелся. Не похоже это на меня, и в любовь с первого взгляда я не верю. Но что-то тогда затрепетало внутри. Что-то, чего я раньше не испытывал.

Я хотел взять пирог домой себе на ужин, но в итоге взял… не помню что и сел неподалёку от незнакомки. Думал, вот положит трубку, и я подойду. Но она так и выпорхнула из кафе, тараторя по телефону. А я так и не подошёл. Доел, что я там ел, и вышел на улицу.

Голова сама собой потянулась вверх. Я ведь давно не смотрел на звёзды. Ноябрьское осеннее небо успело стемнеть, но звёзд не было видно. В городе звёзд в принципе не видно. Потому что здесь некогда на них смотреть. Ха, глупо. Как и то, что я хожу в это кафе уже почти два месяца, на что-то надеясь и ничего не предпринимая. Да и ничего не понимая. Может, дело не в самой Марине? Может, дело в том, что она случайно напомнила мне о важном? О простом и классном? О детстве и звёздном небе? Ну, или дело в её спортивной фигурке или красивой улыбке? Я не знаю.

Марина встаёт, одевает куртку и уходит вместе со своим спутником.

Я провожаю её взглядом и поворачиваюсь в сторону столика художника. Они с Олегом и Митей заняты каким-то творческим делом. Хозяйка пекарни, окинув меня неоднозначным взглядом, подсаживается к мужчинам. Радует, что между Любой и художником Константином наконец-то происходит хоть какой-то коннект. В отличие от меня, этот седобородый интеллигентный мужчина уже не раз делал первый шаг, приглашая Любовь Михайловну на свидание. Не понимаю, что ему помогает сохранять настойчивость, слыша постоянные отказы. Самоуверенность, надежда, отчаяние?

А я в очередной раз посетил кафе лишь для того, чтобы съесть сырную бельгийскую вафлю и поработать за ноутбуком, а знакомство с девушкой в меховых наушниках пришлось опять отложить до следующего раза, если не навсегда…

25 Декабря

ЛЮБА

Классный всё-таки получился у нас вчера адвент-календарь. Вспоминаю карикатурных Деда Мороза со Снегурочкой, заражающих своей широкой улыбкой, от художника Костика, блестящие конверты с заданиями и пожеланиями от Олега. Задание «Слепить снеговика и поиграть в снежки» решили вложить в первый конверт, чтобы можно было менять день его выполнения до тех пор, пока не будет подходящей погоды. Надеюсь, повезёт. А затем: нарядить ёлку, написать письмо Деду Морозу, смастерить кормушку для птиц и сделать новогодние открытки для друзей, на субботу запланировали испечь пряничный дом и сделать карту желаний, на воскресенье – покататься с горки и посмотреть новогодний фильм. Не оценить такие старания просто невозможно. Надеюсь, Олегу с Катюшей удастся стать ближе к этому Новому году.

Звенит колокольчик. В пекарню заходит молодой голубоглазый мужчина со взъерошенными волосами. Как обычно, первым делом оглядывается, ощупывая карманы. Заказывает кофе с бельгийской сырной вафлей, занимает свободный стол и погружается в работу за ноутбуком, отвлекаясь на звон колокольчика. На девятый звоночек в кафе заходит Костик. Приветствует меня кивком головы, чуть улыбнувшись, оставляет пальто с шапкой на вешалке, подходит к Павлу и что-то говорит, тот смущено кивает. Видимо, что речь о Марине. Скорее всего, Костя видел, как она уехала.

Костик проходит к своему привычному месту, где маленькая табличка Reserved поблёскивает от света гирлянд. Это единственная подобная табличка в моём кафе. Уже не помню, в каком ресторане я её стащила. Вот уже несколько месяцев я ежедневно выставляю её на столик у углового окна часов в 6—7 вечера, бронируя стол для нашего художника.

Расправившись с сырной вафлей, Павел одевается, прощается и покидает кафе. Митя спешит к освободившемуся столику с тряпкой. Обслуживаю пожилого мужчину с внуком. Подходит Митя и шепчет мне на ухо, что на столике, где сидел Павел, лежит телефон.

– Паша… – вздыхаю я и выхожу из-за прилавка, забираю телефон и возвращаюсь к своему рабочему месту.

Митя оглядывается.

– Он ушёл, – уточняет Митя и вытаскивает из нагрудного кармана рыжего медвежонка.

– Да, Митя, я знаю. Скоро вернётся.

К прилавку подходит художник, чтобы забрать чайничек травяного чая, который я ему уже заварила. Сейчас по-любому выкинет что-то типа, «хорошо выглядишь» или «оказывается, не такой плохой сегодня день, как я думал, пока сюда не зашёл».

– Красивый фартук, – говорит Костик. – Тебе очень идёт.

Только и усмехаюсь в ответ. Очень остроумно. Я в этом фартуке каждый день. Наверное, целый день размышлял о приветственной речи.

– Может сходим на Щелкунчика? – спрашивает он.

– Извини, сейчас у меня на это нет времени, – отрезаю я, не раздумывая.

Мне и правда некогда.

Костя молча смотрит на меня. Походу, в этот раз, он настаивать не будет. Забирает горячий чайник и отходит от прилавка. Замечаю, как он задерживает взгляд на ёлке, рядом с которой стоит Митя, перевешивая игрушки с ветки на ветку, ища для них идеально гармоничное расположение.

Этой небольшой искусственной ёлочке уже больше 20 лет, а запасами хрупких расписных фигурок со мной поделилась ещё моя бабушка, когда я съехала от родителей. Получается, что в их истории уже было больше 50 новогодних праздников. Разноцветные стеклянные шары, шишки, грибы, початки кукурузы, герои сказки «Чиполлино», львы и медвежата на прищепках, птицы и зайчата. Лишь второй раз в жизни я нарядила эту ёлку не дома с мужем, а с помощником Митей на работе.

Но пекарню уже сложно назвать работой. По сути, это мой второй дом, если не первый. После развода я распрощалась со сменщицей, практически отказалась от выходных, так что ухожу отсюда только поспать. По утрам мне помогает Ира – моя давняя подруга, а в течение дня по залу Митя – сын соседки. С 6 часов утра с Ирой мы печём пироги и булочки, днём, в часы более-менее свободные от посетителей, я готовлю десерты, несколько раз в неделю задерживаюсь в пекарне допоздна, чтобы сделать заготовки. И лишь иногда оставляю всё кафе на подругу, когда летаю навестить внуков. И какой тут может быть Щелкунчик???

От размышлений меня отвлекает Катя.

– Спасибо, тётя Люба, – угрюмо благодарит меня она, принимая пакет со сладкими круассанами. – За наши толстые попы.

– Чего?! – возмущаюсь я.

– Вкусная у вас выпечка, говорю, и десерты. Никак не завязать.

– Во-во! – соглашается Борька, рассматривая витрину с диетическими десертами.

– Ну, некоторым, которые по пять булок за раз со сладким чаем уплетают, конечно, надо бы завязать, – отвечаю я, глядя на Бориса. – А тебе-то что? – перевожу взгляд на девушку с розовыми волосами.

– Откладываются, где не надо.

Выхожу из-за прилавка, разглядывая Катю со всех сторон.

– Это у тебя что ли попа растёт? От моих-то булочек?

Катя закатывает глаза.

– Вот этому, моя дорогая, не помешало бы подрасти, – пренебрежительно и совсем не тихо продолжаю я, утягивая широкий пуховик на Катиных бёдрах. – Это, во-первых.

Катя оглядывается, чтобы убедиться, что на нас никто не смотрит.

Читаю по её глазам, что, по её мнению, на нас смотрят все и всем до нас есть дело. И по всей видимости, теперь она хочет провалиться сквозь землю или убить меня. Или сначала убить, а потом провалиться вместе со всеми этими несчастными булочками. А потом вернуться в чёрном костюме и нейтрализатором стереть всем присутствующим память. И желательно так, чтобы они все забыли про существование булочек, поп и вообще про девушек-подростков.

– А во-вторых, я вот своё достояние уже 57 лет ращу, – хлопаю себя по ягодицам. – И ничего, многим нравится! Да, Костик? – Громко спрашиваю я, поворачиваясь к художнику, который сидя за своим столиком, как раз наблюдает за мной. Тот тут же поперхивается чаем, закашливается и, постукивая себя кулаком по груди, кивает. За соседним столиком раздаётся тихий смешок. Улыбаясь снова поворачиваюсь к Кате.

– И дорогая моя, за день мы можем столько глупостей натворить, что съесть вкусное пирожное или нежнейшую булочку может стать лучшим решением.

– Пирожные проблемы не решают.

– Но и не создают их, – отвечаю я, встречаясь взглядом с Борисом. – Ну 6 пирожных, конечно, могут создать проблемку, – уточняю чуть громче. – Но одно… точно нет. А если ты со своей угрюмостью еще и сладкое перестанешь есть, то вообще грымзой станешь, – бросаю я и удаляюсь за прилавок. – Так и буду тебя называть – Грымзочка Олеговна.

Катя снова закатывает глаза и направляется к выходу.

– До свидания.

– Грымзочка Олеговна! – Кричу в след. Катя оборачивается.

– Улыбка и вкусности способны спасти мир! – улыбаюсь я.

– Маму это не спасло.

Улыбка стёрлась сама собой.

– Но спасало её душу от отчаяния! – тут же отвечаю я. – И всех нас.

Катя вытягивает провода из-под воротника, вставляет гарнитуру в уши, натягивает капюшон и выходит из пекарни.

Поворачиваюсь в сторону диетических десертов. Боря смотрит на меня, поджав губы.

– Два чизкейка, пожалуйста. Один – мне, второй – жене. На завтрак. Дети ночуют у бабушки. А на ужин у нас гречка.

При свечах, наверно. Очень романтично! А если серьёзно, достойно похвалы.

– Я тобой горжусь, Боря.

Интересно, кто-нибудь когда-нибудь готовил на романтический ужин гречку?

В кафе врывается взъерошенный Павел. Глянув на столик, за которым сидел несколько минут назад и который уже был занят парой молодых людей, он спешит ко мне.

– Пашка, ну что с тобой делать, а? – улыбаюсь и протягиваю телефон.

– Смириться, – усмехается Павел. – Спасибо.

– Мите.

– Спасибо, друг, – громко благодарит он Матвея. Тот в ответ смущенно кивает, не отрывая взгляд от ёлки.

Через некоторое время в пекарню заходит Олег, прижимая к уху телефон. Он явно чем-то обеспокоен.

ОЛЕГ

– Сколько ещё раз нужно повторить? – слышу раздражённый голос Кати из динамика телефона.

– Столько, сколько потребуется, чтобы это стало правдой! – отвечаю я, повышая тон.

– Это не моё. Это не моё. Это не моё… – раздаётся на том конце провода.

Люба смотрит на меня вопросительно. Не отрывая от уха телефон, демонстрирую ей электронное устройство, похожее на толстенную ручку.

– Катя, домой! Сейчас же! – завершаю я разговор с дочерью и отключаюсь.

– Она курит, Люб! – отвечаю я хозяйке пекарни на её безмолвный вопрос. – И скорее всего, она сейчас не у подруги. Или у неё, но там есть кто-то или что-то, что, по её мнению, мне нельзя видеть. Потому что по видеосвязи я до неё дозвониться не могу. Мой ребёнок нагло врёт и совсем этого не стыдиться! Буханку белого, дай пожалуйста, – толкаю электронную сигарету в карман. – Ну, я ей устрою!

– Эй, попридержи коней, – возмущается Люба, протягивая хлеб. – Она минут 10 назад была здесь. До эпицентра грязи и разврата ещё точно не успела добраться. Скорее всего, только едет, – пытается пошутить она, улыбаясь. – А твой психоз тут не поможет.

– На прошлой неделе от неё несло алкоголем. А сегодня утром я нахожу это! – снова достаю электронную сигарету из кармана и нервно кидаю на прилавок. – Думал, вечером после работы поговорим, а она слиняла, типа, к подружке. А что будет в следующий раз?

– А в следующий раз она будет лучше прятать и прятаться. – отвечает Люба. Думаешь, если она захочет тебя обмануть, у неё это не получится? Или она просто побоится это сделать? Не будь так наивен. А исходя из того, что она купила 4 круассана перед отъездом, маловероятно, что она направилась в какой-нибудь мерзкий притон. Всё-таки круассаны…

Её слова не помогают. Хочется всыпать дочери по самое не хочу. Словно от вчерашнего желания вернуть ей Новогоднее настроение и хорошо повеселиться вместе не осталось и следа.

Моя дочь уже не та светловолосая девочка с сияющими глазами, которая когда-то смеялась над моими неуклюжими дурачествами и верила в чудеса. Я теряю над ней контроль. Я теряю связь. Но больше всего сердце ноет от беспокойства за неё и понимания того, что она вряд ли это поймёт, как и то, что я желаю ей лучшего.

– Знаешь, Олег, я не эксперт в воспитании детей. – говорит Люба. – Но с высоты своего опыта могу с уверенностью сказать лишь одно: агрессия и осуждение ещё никому не помогали. А вот спокойные разговоры по душам никому ещё не вредили. Ты же хотел всё наладить. Так будь на её стороне. Других вариантов просто нет. – Пока она говорит, я молчу.

Речь хозяйки пекарни обрывает звон стеклянных ёлочных игрушек, разбивающихся о кафельный пол. И теперь всё наше с ней внимание, как и всех остальных присутствующих в зале, обращено на Митю. Помощник Любы, вжав голову в плечи, смотрит на ёлку у своих ног. Через мгновение он поднимает глаза. Его щёки тут же заливаются краской, а из глаз вот-вот брызнут слёзы. О нет! Не успеваю и опомниться, как Митя срывается с места и пулей выбегает из кафе в одной тонкой тщательно отутюженной рубашке.

– Чёрт! – Люба бросается в сторону двери, но я её опережаю.

– Я его приведу! – кричу я за секунду до того, как выбежать на улицу.

К нашему с Митей возвращению, ёлку успевают вернуть на её законное место и убрать осколки разбитых игрушек. Застаём Любу с художником у новогоднего деревца, на котором поблёскивает пара уцелевших игрушек.

– Видишь, а ты переживала, – говорит Константин Любе, пряча под её чепчик выпавшую прядь чёрных волос. Хозяйка пекарни аккуратно отстраняется от его руки.

Легонько придерживая за плечо, усаживаю Митю за маленький столик около кухни. Митя дрожит и стучит зубами. Люба спешит к нему с махровым пледом в руках и чашкой горячего чая.

– Кажется, ты что-то хотел сказать? – шепчу я Мите.

– Простите, тётя Люба. Я… я… случайно, – неуверенно бубнит Митя, не поднимая глаз и вытягивает из нагрудного кармана вязанного медвежонка.

Парень старается, но ему приходится не просто. Его отец ушёл из семьи, когда ему исполнилось восемь. Лет через 12—13 упорхнула из семейного гнезда и старшая сестра. Парень остался жить с мамой, стараясь быть самостоятельным настолько, насколько мог в свои 30 лет, и не доставлять хлопот.

Его сестра Соня, после того, как закончила тот же педагогический университет, что и Алиса, только несколькими годами ранее, улетела в Африку учить ребятишек русскому и английскому языку. Насколько я знаю, она один раз только прилетала оттуда домой, и уже несколько лет не появляется здесь. Но всё это время Митя получает от сестры письма, а Люба помогает ему на них отвечать. Митя говорит, что «Соне некогда, ей нужно спасать Мир». Называет Суперсоней и часто о ней вспоминает.

Первый раз я участвовал в поиске Мити буквально в день нашего переезда в квартиру родителей Алисы. Весь двор был тогда подключён к поискам сбежавшего из своего дома подростка. Что произошло, не знаю. Мы с Алисой нашли его в подвале многоэтажки через дорогу. И ей удалось с ним договориться. А я тогда и познакомился с Митей. Было ещё потом несколько инцидентов. И словно недавно, так же зимой в одной рубашке он сбежал из пекарни, когда услышал, что Алисы больше нет. Я тогда ринулся за ним, тоже без куртки. Мы чудом не попали по колеса машин. Он опрометью бежал через оживлённую автомобильную дорогу, а я не думая нёсся за ним. И догнал его. Догнал, но не знал, что сказать. Поэтому просто обнял. Он зарыдал на моём плече. И впервые я дал волю своим эмоциям тоже.

Сегодня пробежка вдоль дороги за тридцатилетним и весьма шустрым молодым человеком меня взволновали и успокоили одновременно. Благо, в этот раз всё было намного безопаснее. Мне пришлось постараться подобрать правильные слова, чтобы убедить Митю вернуться, проявляя при этом максимальную мягкость и доброжелательность, всем своим голосом и видом показывая, что я на его стороне, потому что с Митей по-другому нельзя. Можно сделать хуже, значительно хуже, просто повысив тон голоса. И тогда без посторонней помощи уже не обойтись.

Взмахом руки я прощаюсь с Любой и Константином, выхожу обратно в морозную свежесть на встречу разговору с дочерью. Ничего страшного не произошло. И у меня должно получится найти с ней общий язык. Ведь я ЗА неё. Всегда. И она должна это знать. А я должен не забывать об этом.

МИТЯ

Как же стыдно! Зачем извиняться, если разбитые игрушки уже не вернуть? Не понимаю. Там был и облезлый медвежонок, и розовый попугай с потёртой краской, золотистый лев, и грибочек, и кукуруза, и девочка Редиска. Девочка Редиска… Ох ты, блин! Тётя Люба рассказывала же, как играла с ней, как с куколкой, когда была маленькой. Что же я натворил…

– Митя, я не сержусь, – говорит тётя Люба. Говорит тихо. Слишком тихо.

Нет, она мне не простит. Вот если бы порвали моего медведя, я бы очень, очень сильно расстроился. Хотя медведя еще можно зашить. А эти игрушки не склеить. Правильно папа говорил, что у меня руки не из того места растут. Хотя из того же, что и у остальных вообще-то, только, наверное, как-то ни так, как у всех. Но как же хочется, чтобы было, как у всех! Поэтому, наверное, папа и ушёл, потому что я не как все. А Соня говорила, что не из-за этого. Эх, если бы она была здесь, она бы что-нибудь придумала. Она всегда что-нибудь придумывает. Как жаль, что она далеко. Мама говорит, что мне не стоит так часто о ней думать и говорить. А я не понимаю, почему?

А ещё все смотрят на меня, и это ужасно. Что они хотят разглядеть? Нужно поскорее взяться за работу. Убираю медвежонка Лиса в карман и бегу за тряпкой. Никто мои обязанности не отменял. Протирать столы и витрины, мыть полы и окна, задвигать стулья, складывать салфетки в салфетницу и мыть посуду. И не забывать о правилах: не глазеть на посетителей, не подходить к столику, пока за ним кто-то сидит, не брать чужие вещи и при любых сложностях обращаться к тёте Любе. Я, и правда, стараюсь, но иногда происходят неприятности. Я даже не знаю, случайно или специально потянул ёлку за ветку. Вот Сонину любимую кружку с пальмами разбил не случайно, а со злости. Потом, конечно, пожалел об этом. До сих пор жалею и до сих пор не рассказал ей об этом.

Считаю салфетки в салфетнице. Должно быть 10. Раз, два, три… Рядом сидит художник дядя Костя. Что-то рисует. Он всегда рисует. Один раз даже меня с Лисом нарисовал. Красиво. Мама даже рамку купила для этого рисунка и поставила на кухне на стол. Теперь мы смотрим на маму, пока она накрывает на стол вчетвером – я и мой медвежонок Лис, и ещё один я в голубой рубашке, и ещё один медвежонок Лис, только нарисованные. А дядя Костя всегда смотрит на тётю Любу. Прям глазеет. Ему можно. Ещё он глазеет в свой альбом или на того, кого рисует.

– Знаешь, Митюш, у меня есть идея, – подходит ко мне тётя Люба. – Сможешь помочь мне заново нарядить ёлку? Только как – нибудь необычно, чтобы не как у всех.

Тётя Люба такая добрая. Хоть и не всегда любезная… Мне так не хотелось её обижать.

– Не как у всех? Но разве она тогда будет кому-нибудь нравиться?

– Ещё как, – улыбается тётя Люба, и мне становиться тепло.

В пекарню заходит невысокая молодая женщина в вязанной шапке и распущенными рыжими волосами. Её оранжевые кудри потемнели и намокли от снега. Красивая женщина. И немного странная. С тех пор как её живот начал расти, она приходит сюда и чего-то хочет. А чего хочет, не знает. Как можно не знать, чего хочешь? Я вот хочу, чтобы ёлочные игрушки не разбивались, чтобы мама почаще улыбалась и чтобы Суперсоня приехала на Новый год, а ещё горячего молока с мёдом. Медовое молоко – это самый вкусный напиток во всём мире. Кола тоже вкусная. Но мама не разрешает её пить часто. Надо будет спросить у Сони, пьёт ли она колу, пока мама не видит? И пьёт ли на ночь медовое молоко? Она всегда смеялась над моими молочными усами. Мама не смеётся, а больше никто не видит, как я пью молоко. Из-за этого я даже чуть его не разлюбил. Ведь зачем нужны молочные усы, если над ними никто не смеётся?

Беременная девушка Анна стоит у витрины с пирожными и гладит свою куртку на круглом животе. Стараюсь на неё не глазеть, хоть и очень хочется.

– Ань, ты чего? Не можешь определиться? – спрашивает тётя Люба.

– Ага, – Чего-то хочу, а чего хочу – не пойму.

Ну вот опять.

– Сладенького?

– Пожалуй, – соглашается Анна.

– Возьми морковный торт, не прогадаешь. Смотри, какой красивый, с ёлочкой, – говорит тётя Люба. – Я чуток рецепт изменила, так что он теперь еще вкуснее стал. А это снеговичок – красный бархат, только крема побольше. А слоечку с вишней пробовала? Сочная и не приторная, с лёгкой кислинкой.

Беременная Анна кивает и покупает беляши с мясом. Говорю же, странная.

– Надеюсь, и я когда-нибудь научусь их готовить, – говорит. – Ну хотя, три кусочка морковного торта тоже возьму.

– Как самочувствие? – спрашивает тётя Люба и складывает пирожные в контейнер.

– Всё хорошо. Только спина болит, долго ходить и стоять не могу, – отвечает Анна. – В остальном всё отлично. Но вот Кирочка…

– Не очень-то рада предстоящему пополнению? – подсказывает тётя Люба.

Смешная эта девочка Кира. Похожа на маму и на фарфоровую куклу. Светлые оранжевые волосы, как у её мамы Анны и белая-белая кожа с веснушками. Веснушки – это красиво. У моей сестры Сони есть веснушки. И волосы у Сони тоже оранжевые. Только темные и прямые. Мама говорит, что я похож на бабушку, а Соня на папу. Но, по-моему, Суперсоня совсем на него не похожа. А рыжая девочка Кира – пока не понятно, на кого похожа. Она ещё маленькая. Хорошо, если она будет похожа на Соню. Потому что Соня добрая. И смешно шутит. Не знаю, почему мама всегда делала замечания Соне, когда она шутила. Было же весело.

– Чего им, меня мало? – спросила меня девочка Кира недавно, пока её папа что-то покупал у тёти Любы. – Не пойму я этих взрослых. Жили же хорошо втроём, – говорила она. – Мама говорила, что собака в доме – лишние хлопоты. А лялька что? Не хлопоты что ли?

Я не знал тогда, что ей ответить. И сейчас не знаю. А ещё не знаю, чем мне теперь ёлку украсить. Ёлку жалко. Она теперь, как голая.

– Эта маленькая бунтарка уверенна, что сестрёнка – это её наказание за то, что она не доедает кашу в садике. – говорит беременная Анна и закатывает глаза. Смешно, когда закатывают глаза. А я опять глазею…

– Не волнуйся. Ей просто нужно время, а ещё твоё внимание, – улыбается тётя Люба и отдаёт беременной Анне пакет.

Наверное, лучше кашу доедать.

Беременная Анна уходит.

И нам пора домой. Выношу в зал ведро с водой и швабру.

– Напишем письмо? – спрашивает тётя Люба. – Я сегодня допоздна, нужно сделать заготовки для заморозки.

Смотрю на мокрый пол. Мотаю головой. Нет. Не сегодня. Сегодня слишком стыдно.

26 Декабря

ЛЮБА

Митя потихоньку приходит в себя после вчерашнего происшествия с ёлкой. Я так и не поняла, что произошло. Наверное, это просто случайность. Но Мите очень стыдно. Весь день он меня словно избегает, да и работает усерднее обычного. Ни на минуту еще не присел отдохнуть за весь день. Дважды уже предлагала ему написать Сонечке письмо, как договаривались. А он ни в какую.

Интересно, как она там. На прошлое письмо почему-то не ответила… Конечно, Митя говорил, что Соня звонила маме. Но их с Митей переписка – что-то особенное. У Сонечки теперь другая жизнь. По-моему, она нашла своё место. Какой-то блеск в глазах я заметила тогда, когда она первый и единственный раз прилетала из Африки домой. Вроде, у неё даже отношения там завязались. Надеюсь, у неё всё хорошо. Девочке тоже приходилось нелегко. Она многого не получала и многое отдавала. Их мама редко заглядывает в пекарню, а о дочери вовсе не хочет говорить. Видимо, никак не может простить её отъезд. Митя не выходил из комнаты три дня, когда Соня уехала. Мать говорила, что он тогда ничего не ел и не пил, кроме молока с мёдом.