Сергей Зверев

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

Алексей от смущения растерялся и не знал, что сказать. Ничего не идет на ум, когда на тебя смотрят два десятка глаз, пускай в полутьме, но он кожей чувствовал их напряженное внимание.

В бою проще. За три года войны молодой лейтенант, теперь уже командир танковой роты в десять боевых единиц, научился заглушать страх, не замечать комок в горле, отдавать приказы, не думая о тех, кто уже их не слышит, догорая в подбитом танке. Поэтому в неформальной обстановке так оказалось трудно молодому ротному найти правильные слова. Ведь он младше большей части всех, кто сейчас замер в вагоне-теплушке, терпеливо ожидая слова поздравления от своего командира. Лейтенант Алексей Соколов уже год как был назначен командовать танковой ротой – десять «тридцатьчетверок» и больше тридцати человек рядового состава, и это в двадцать пять лет, почти сразу после окончания танковой школы. Только боевые заслуги и звания дались ему не просто так, каждый километр военных дорог отмечен страшными сражениями, из которых он сумел выйти живым благодаря мужеству и умению мыслить тактически. И не он один. Любимый экипаж прошел с ним все три года войны, не потеряв верный Т-34 по прозвищу «Зверобой», и тоже остался жив. И вместе с командирским экипажем шли сражаться с армией фашистов танковые отделения, веря в победу, веря в своего командира.

Только вот сейчас Алексей стоит, зажав в руке металлическую фляжку с «боевыми» ста граммами, и никак не может найти важные слова, чтобы поздравить своих бойцов с праздником. Сегодня Новый год, прямо сейчас стрелки на Спасской башне коснулись цифры двенадцать, а здесь, на фронте, весь вагон замер в ожидании чуда, которое, возможно, случится в новом году. Чудо как в сказке, чтобы злодей был наказан, а добро победило. И Алексей вдруг понял, что они действительно, как дети, ждут чуда, только должны это чудо совершить сами, своими руками, своим оружием и техникой. И он, выдохнув, звонко сказал:

– За победу, товарищи! За то, чтобы в новом году мы одолели проклятого Гитлера с его армией и освободили нашу страну! За мирную жизнь!

По вагону прокатилось дружное «ура», раздался металлический звук от чоканья фляжек со спиртом. Разомлевшие от тепла, еды, выпивки, танкисты сидели, окружив самодельную печурку. Они пускали по кругу нехитрую закуску – котелок с консервами и сухари. Пошли разговоры о мирной жизни, о родных и любимых, что ждали в тылу.

Коля Бочкин, заряжающий командирского экипажа, захмелевший и румяный после непривычной ему выпивки, показывал фотографию миловидной девушки:

– Вот, невеста меня ждет, Лиза, в консерватории учится. С концертами на фронте выступает!

– Ух ты, артистка!

– Красавица! Повезло тебе, парень!

Со всех сторон понеслись одобрительные возгласы.

– Вернусь домой и сразу женюсь! – смело заявил Колька и с чувством чмокнул помятый снимок.

Старшина Василий Иванович Логунов, командир танка и наводчик командирского экипажа, по-отечески заботливо приобнял разбушевавшегося парнишку. Привык он заботиться о Кольке, все три года опекая и в бою, и во время затишья двадцатилетнего неопытного ефрейтора. Но делал он так не только потому, что как командир экипажа отвечал за жизнь каждого из своих подчиненных, да и по сравнению с остальными членами танкового отделения обладал немалым военным опытом: он участвовал в Финской войне и был награжден за военные действия при прорыве линии Маннергейма. Военный опыт и широкая душа помогали сибирскому богатырю заботиться словом и делом о боевых товарищах. Но к Кольке у него было особенное отношение, парнишка, можно сказать, был его названым сыном. Логунова и Бочкина призвали в танковые войска из одной деревни из-под Омска, где еще до войны у Василия начался роман с местной красавицей Любой Бочкиной. И успел бы добродушный и честный Василий жениться на своей возлюбленной, если бы не упрямство и сопротивление ее сына – Николая. Только оказавшись на войне в одном танке, пройдя через ужасы боев, Колька понял, как был неправ, устраивая матери скандалы, не желая принимать отчима в семью. И за три года войны тот стал ему настоящим отцом, роднее любого человека на земле. Вот и сейчас, заметив, что парнишка от усталости и непривычной для него выпивки быстро опьянел, Василий мягко приобнял его за плечи и потянул к самодельным нарам вдоль стен, где уже были приготовлены из шинелей мягкие постели. Колька покорно шлепнулся на самодельную лежанку, протянул еще раз задиристо:

– Приеду, и сразу свадьбу сыграем!

– Сыграем, сыграем, спи пока! – рассмеялся в усы Логунов, умиляясь задору пасынка, представив, как он будет гулять на Колькиной свадьбе.

Каждый в этой теплушке, что стремительно везла их в сторону Финского залива, к подступам фашистского кольца вокруг Ленинграда, мечтал погулять на свадьбе боевого товарища, взять на руки своих детей, обнять жену или родителей. И разговоры о мирной жизни не утихали.

– Гитлер и его армия – зло страшное, единственная радость в том, что жену свою встретил на войне. Если бы не эта случайная встреча, то так и остался бы бобылем до конца жизни, – покачал головой Семен Михайлович Бабенко, механик-водитель командирского танка.

Бывший инженер-испытатель, интеллигентный пожилой мужчина, он разительно выделялся из рядового состава танковой роты своими неармейскими манерами, привычкой говорить и думать размеренно. Он повернулся к своему ротному с вопросом:

– Парадоксально, Алексей Иванович, не правда ли? Смерть, разруха, горе человеческое, все это мы каждый день видим, но так хочется любить и быть любимым…

– Да, мне мысль о моей любимой помогает, я за нее сражаюсь. Бабушка и родители умерли, с войны меня ждет только моя невеста Оля. И я каждый день об этом помню, – от теплой уютной темноты на Соколова накатила ватная усталость, только он стеснялся прервать общий праздник, бросить товарищей и окунуться наконец в глубокий сон, улегшись на самодельном настиле.

Чуткий Бабенко сразу заметил, что молодой командир почти падает от усталости, через силу разделяя общую радость праздника. Сержант откашлялся, пихнул Логунова в бок – посмотри, расходиться пора, парни с ног валятся, а завтра уже ждет бой или марш-бросок, нужно поберечь силы. Василий Иванович, как всегда, без слов понял боевого друга, в знак согласия кивнул и загудел мощным басом:

– Ну что, ребятки, на боковую пора, завтра прибываем поутру и на построение.

Заботливый Бабенко кивнул на крайнюю лежанку:

– Алексей Иванович, укладывайтесь, я приготовил все, даже сено нашлось, так что спать будете, как в младенец в люльке.

– Спасибо, – только и смог прошептать Соколов.

Едва вытянувшись на лежанке, парень крепко заснул. Последние недели давались молодому танкисту тяжело – долгие бои, освобождение пленных из концлагеря в Белоруссии, а потом вдруг неожиданный приказ о срочной передислокации на Ленинградский фронт для участия в готовящейся военной операции «Нева-2» по освобождению блокадного города. Хотя и действовала Дорога жизни – узкий коридор, по которому в осажденный город поступало продуктовое снабжение, а обратно получалось вывозить людей, но удерживать пробитый через блокадное кольцо проход удавалось тяжело, ценою больших усилий. А немцы при этом видели вторую столицу СССР в бинокль со своих позиций, каждый день устраивая воздушные налеты и разрушая город тысячами бомб. 18-я армия группы армий «Север» стояла несокрушимой стеной по линии Петергоф – Стрельна, отражая все попытки прорвать немецкую оборону. И теперь Верховная ставка отдала приказ усилить советские военные соединения и освободить город, сломив сопротивление армии Гитлера. После битвы под Сталинградом наступил перелом, и теперь Красная армия наступала, пускай медленно, с большими потерями, но каждый день возвращая километры своей территории, а армия вермахта отступала все дальше к границам Европы. Для укрепления советских позиций у Ленинграда стягивали воинские соединения со всех фронтов по стране. Поэтому в сторону Финского залива двигался сейчас состав из теплушек для членов танковых отделений и платформ для легендарных бронированных машин Т-34.

В вагоне после приказа «отбой» остальные танкисты разделились: кто-то остался у теплой печурки шепотом вести разговоры, кто-то с удовольствием улегся на деревянных нарах, приколоченных к стенкам вагона. После многочасовых ночевок под открытым небом, в окопах, залитых по колено водой, в тесном брюхе танка или среди разбомбленных останков жилых домов выспаться в тепле на мягкой шинели с крышей над головой под убаюкивающий перестук колес поезда было чудесным подарком в новогоднюю ночь.

Только Руслан Омаев, радиотелеграфист-пулеметчик командирского экипажа, так и просидел весь праздничный вечер в стороне от веселящихся людей. Из-за разговоров о мирной жизни, свадьбе на душе у него стало невыносимо больно, до горячих слез из глаз. Его невеста, санинструктор Людмила, в самом начале войны погибла от осколка немецкой бомбы. Произошло это прямо на глазах младшего сержанта. Того штурмовика он сбил из винтовки, но любимая истекла кровью от осколочного ранения. С тех пор в сердце Руслана поселилась ненависть к фашистам, которая помогала ему отчаянно драться в каждом бою, но причиняла безумную боль в мирные минуты. Гордый чеченец, отважный боец, ловкий разведчик не привык никому показывать свое горе, поэтому он, свернувшись калачиком, тихо лежал в темноте самого дальнего угла в вагоне. Вдруг рядом шевельнулась тень, и он понял, что притаился в спасительной тени не один. Сконфуженный парнишка с безусым круглым лицом откашлялся и, не зная, как начать разговор, представился:

– Ефрейтор Тенкель, – дернул он руку к голове и тут же ойкнул, вспомнив об отсутствии головного убора. Помолчав секунду, робко добавил: – Можно просто Марк.

– А я Руслан, – кивнул чеченец.

– Я знаю, я про вас слышал, нам в танковой школе про вас рассказывали. Знаменитый экипаж лейтенанта Соколова, герои танковых сражений. Я поэтому дядю упросил приказом к вам прикомандировать, в вашу роту. Ой, – снова смутился парнишка, поняв, что сболтнул лишнее.

– Ты что, племянник полковника Тенкеля? – удивился сообразительный Омаев. Он сразу вспомнил фамилию их недавнего командира.

Отважный и стремительный Абрам Матвеевич Тенкель был командиром первой гвардейской танковой бригады Первой танковой армии. Под его руководством экипаж Т-34 под номером 007 сражался на Белорусском фронте буквально неделю назад, а теперь вот был отправлен по железной дороге в центр страны, в самое ее сердце, освобождать плененный город. От громкого восклицания Руслана его собеседник поспешно замахал руками:

– Не рассказывайте только никому, прошу вас! Я даже хотел под чужой фамилией служить, чтобы не относились, ну, понимаете… как к племяннику полковника. Мне этого не нужно, я воевать хочу, и мне надо обязательно в Ленинград. Мы с моими друзьями из танковой школы все к вам попросились в роту, чтобы немцев разгромить и освободить жителей города. Мы вместе будем воевать в одном танке, ребята знают, что я хороший стрелок, лучше всех на полигоне наводку давал. И водить машину умею. Вы не подумайте, я не хвастаюсь, – горячо шептал Марк. – Это я просто, ну… чтобы вы не подумали, что все из-за дяди. Он не хотел меня отпускать, ведь у него вся семья погибла, только я остался и мои брат с сестренкой, – парнишка помедлил и, вздохнув, продолжил: – После окончания восьмого класса я на каникулах поехал к родне в Кишинев, чтобы отдохнуть, и тут началась война. До Кишинева я не добрался, попал под бомбежку, потом в госпитале лежал. А когда вышел, узнал, что вся наша родня погибла, немцы расстреляли при оккупации. Прабабушку Сару, тетю Изольду, прадедушку Мотю… всех… семьдесят человек. Мама погибла при бомбежке Ленинграда, отца немецкий штурмовик подбил, бабушка отправила мне последнее письмо год назад, и я не знаю с тех пор, живы ли Софа с Минькой, мои брат с сестрой. Поэтому дядя Абрам не хотел меня отпускать, разрешил лишь только из-за Софы с Мишей. Я должен освободить город и найти их. Я Софу видел, когда ей было всего лишь два года. Она совсем малышка, я должен их освободить, – в голосе у парнишки вдруг прорвались рыдания, и он затих.

Руслан сжал рукав новенькой необмятой гимнастерки:

– Послушай, Марк, ты один город не сможешь освободить. Но нас много, понял? Целая армия танков и танкистов! И мы одолеем немца, будем биться до последнего, хоть голыми руками. Вот смотри! – В темноте сверкнул серебром металл. – Мой дед в Первую мировую им многих врагов убил и мне передал, чтобы я за нашу страну сражался, за каждого мирного жителя. Кончатся снаряды, мы зубами, руками будем рвать врага, но город освободим. Хоть Гитлер лично пускай на самолете прилетает, ему уже ничего не поможет, мы фашистов с нашей земли давно гоним в полную силу.

Марк от поддержки Омаева облегченно вздохнул, ведь никому не признаешься, как страшно перед первым боем: ни дяде, ни командиру, ни товарищам по танковому отделению, а вот этому худенькому парню со смелым взглядом он и сам не заметил, как выложил все терзающие его страхи. От его горячей уверенности в победе и сам Марк почувствовал, как изнутри рвется волна злости и боевого азарта – нанести такой удар по немцам, чтобы они бежали из оккупированной страны как можно быстрее.

– Нам в танковой школе на политзанятии рассказывали о линии «Пантера». Она идет от Идрицы по реке Великой, озерам Псковскому и Чудскому к реке Нарве, а дальше до Балтийского моря. Гитлер пригнал туда все мирное население на трудовые работы, строят ДЗОТы, ДОТы, проволочные заграждения, противотанковые рвы, полевые укрепления. Укрепляют свои позиции, боятся нашего наступления. Если мы прорвем оборону, командование немецкой армии планирует территорию затопить. Представляете, они готовятся уничтожить всех, кто там живет – детей, стариков, женщин. Это же сотни тысяч невинных людей!

Руслан упрямо покачал головой:

– Наш командир придумает, как эту линию разгромить. Не из таких передряг выходили. У немцев техника, а у нас отвага и смекалка. И лучшие в мире танки Т-34! Их немцы знаешь как боятся. У нас и скорость, и маневренность, и пушка мощная. А еще ремонтировать можно прямо в поле! Не то что эти увальни «тигры». Видел я их. Еле ворочаются, пушка, может, и мощная, но пока он повернется, мы за это время успевали выстрелить и в укрытие уйти. Да и подвеска слабая у них, даже стрелять не надо, так на марше дохнут. А шахматные гусеницы, они ж от грязи встают колом!

Руслан еще долго описывал слабости немецких машин, рассказывая, куда надо бить, из-за чего ломаются новые модели танковой армии вермахта. Марк ловил каждое слово опытного танкиста, глаза его горели огнем, он жаждал как можно быстрее вступить в бой, рвался к победе!

Разговоры в вагоне совсем затихли, каждый танкист нашел себе местечко, чтобы передохнуть в последнюю ночь перед конечной станцией. В тишине только раздавался храп, тихие стоны или вскрики спящих. Даже во сне война не отпускала людей, приходила в ночных кошмарах.

– А у вас есть невеста? – задал вопрос любопытный Марк.

– Погибла, – коротко ответил Руслан. – У меня теперь наша «тридцатьчетверка» вместо любимой девушки. Я так переживал, когда ее пришлось на время оставить в лесу в сугробе. Не могли после операции выбраться с вражеской территории, горючка закончилась, пришлось спрятать машину в аппарели. Но ничего, мы потом немцев с того плацдарма выбили и сразу в лес, по меткам нашли убежище нашего «Зверобоя». Два часа кипяток по системе гоняли, чтобы разморозить танк, и он как новенький заработал, загудел. Теперь с нами едет на Ленинградский фронт, – взмахом ладони Руслан указал на стенку вагона, за которой на сцепке паровоз тянул платформы с советскими «тридцатьчетверками».

– Почему вы его «Зверобоем» назвали?

– Это Николай Бочкин так решил, заряжающий наш. Его мама работает в Омске на станкостроительном заводе. Женщины-рабочие сами собрали деньги на строительство машины для нас. Башня специальная, увеличенная, у нас же кроме башнера, стрелка, заряжающего и мехвода командир роты находится. Тесновато, но помещаемся. Этот танк не просто машина, он для нас – святое, равноправный член экипажа. Поэтому Кольке дали право придумать имя танку и на башне написать. Он Фенимора Купера с детства любит, решил, что такое имя самое подходящее, потому что наш «Зверобой» спасает нас во время всех боевых действий. Он будто чувствует опасность или немцев, сразу замирать начинает, фыркать. Горел несколько раз, снаряды ловил и все равно выжил, на ходу, бегает, как будто только с завода. Т-34 лучше всяких «пантер» и «тигров» немецких даже по огневой мощи. Наши пушки ничуть не отстают, почти сто снарядов, два выстрела в минуту можно делать! С полутора тысяч метров любую броню у «панцеров» пробивает, а «тигра» с пятисот метров легко прошивает. А ходкость, считай – вездеход! Везде пройдет – по воде, по болоту, по лесу. Немецкие танки встанут там, где наша «тридцатьчетверка» пролетит и еще обстрелять всех успеет.

Руслан с восторгом перечислял достоинства любимой машины, не замечая, что уставший Марк уже тихонько сопит, прислонившись к обшивке вагона. Да он и сам произносил слова все медленнее и медленнее, язык шевелился с трудом.

– И главное ведь в машине – экипаж, бок о бок воюем, братьями все становятся, за которых готов всегда жизнь отдать. Лучшие танки и лучшие танкисты… – последние слова Руслан прошептал в полудреме и тоже уснул рядом с качающейся стеной теплушки.

* * *

– Минька, Минька, да проснись же, Новый год проспишь! Давай открывай глаза. – Пребывая в обморочном состоянии, мальчишка, словно сквозь вату, слышал голос сестры, упрямый и звонкий.

Холодные пальчики трясли худое тело через накинутый плед, слабо хватались за тонкие руки. От шустрого крепкого мальчишки за годы блокады остался скелет. Раньше Минька быстрее всех бегал и кидал биток в городках лучше всех детей во дворе. А теперь он даже не мог встать, чтобы помочь пятилетней сестренке разжечь буржуйку. После смерти бабушки мальчик сначала перестал спускаться по лестнице со второго этажа за водой и деревяшками, которые они кололи из мебели пустых соседних квартир, через три дня слабым голосом объяснял из-под сваленных в кучу одеял и курток Софе, как разжечь печурку, водрузить на нее тяжелую кастрюльку со льдом. Потом в оттаявшую воду надо было положить грубый кусок хлебного пайка, чтобы жидкость хоть немного размягчила дубовый твердый слой. Получившуюся горячую тюрю можно было хлебать ложками, растягивая ежедневный хлебный кирпичик на три приема пищи, как строго учила бабушка. Сегодня бледный и безучастный ко всему, мальчишка лежал с закрытыми глазами на тахте, не реагируя на крики перепуганной Софы.

– Минька, Минька, – тонкий голосок звал его, вытягивал из глухого смертельного обморока, будто тонкая, но крепкая веревка. – Не смей умирать, не смей меня бросать! Сегодня праздник, сегодня Новый год, я знаю! Смотри, – тонкие пальчики сестренки надавили на веки, пытаясь открыть глаза брату. – Я карандашами нарисовала на стене елку и подарки. И Деду Морозу желание загадала, чтобы Марк всех фашистов победил и нас спас! Минька, ты потерпи, ну, не умирай! Он исполнит желание, чуть-чуть осталось, утром подарок под елкой будет!

– Хорошо, я не умру, – он сам не узнал свой голос, он шелестел еле слышно, будто обрывок бумажных обоев на сквозняке.

– Минька! – Сестренка обрадовалась и подсунула ему к губам ложку с горячим кисловатым варевом из талой воды и пайка. – Вот, глотай! С Новым годом!

Мальчик с трудом проглотил еду, тепло растеклось по всему телу. Он приоткрыл глаза, улыбнулся с трудом и чуть слышно попросил:

– Ты доедай, я наелся.

– Нет, – сестренка всегда отличалась упорством.

Вот и сейчас на губы легло металлическое тепло полной ложки. С бабушкиными интонациями Софа строго приказала:

– Миньке – три ложки, Софе – три ложки. Всем одинаково. Глотай.

Минька покорно проглотил еще две ложки тюри и снова окунулся в забытье, но теперь сон был теплым, наполненным жизнью. Сквозь дремоту он слышал, как скребла ложкой по дну посудины Софа, потом тщательно пальцем собирала остатки праздничного ужина со стенок посудины и, наконец, шумно выдохнула – все съедено до последней капли. После еды девочка долго возилась, пристраиваясь под грудой тряпья поближе к брату, чтобы согреться. Последние деревяшки в печке догорят за час, а потом их детская в большой пятикомнатной квартире начнет остывать, наполняясь зимним холодом улицы. От ледяной промозглости не спасают ни одеяла на окнах, ни ворох одежды на тахте, Минька даже не уверен, смогут ли они проснуться утром, или замерзнут насмерть этой ночью. Но сил сопротивляться, искать деревяшки среди развалин половины дома, топить буржуйку у детей уже не было. «Сделай так, чтобы мы завтра были живы», – попросил Минька Деда Мороза и заснул с улыбкой на губах. Хоть ему и было уже девять лет и он не особо верил в чудеса, но ведь сегодня начало нового года, вдруг все-таки сбудется его такое крохотное желание – прожить еще один день.

* * *

В жарко натопленной комнате гауптман Карл Дорвельц механически кивал, но слов своих подчиненных не слышал. За сдвинутыми столами в офицерской части казармы его коллеги и подчиненные праздновали Новый год, или Сильвестр, как называл этот праздник отец Карла – сельский священник.

Вокруг столов уже плавал табачный туман, звенели приборы, чувствовался густой резкий аромат шнапса, на тарелках развалилось скудное угощение: мясные консервы, гороховая каша да горстка сухофруктов.

Карл не вмешивался в чужие разговоры, не хвастался трофеями или Железными крестами. На войне он незаметно для себя стал все меньше и меньше говорить. Лишь доклад начальству, приказы обер-лейтенантам, командирам взводов, команды во время боя. Все остальное время он молчал, даже когда его «панцерзолдатен» начинали жаловаться на слишком частые проигрыши в сражении с русской армией, сетовать на плохое снабжение едой и снарядами, на страшный холод в чужой стране.

Промолчал он и сегодня утром, когда офицер СС штурмбаннфюрер Шоллер, давний однокашник еще по военному училищу, повстречав его в гарнизоне, бредущего с завтрака, вдруг прицепился со странной просьбой: поучаствовать в расстреле пленных. Карл с самого начала боевых действий избегал трибуналов и расстрелов, возлагая исполнение казни населения или военных преступников на своих подчиненных, а лучше на айнзатцгруппы, в обязанности которых входило истребление на оккупированных землях представителей неполноценных рас. Война превратилась для него в отметки на карте, черные игрушечные силуэты машин и людей в визоре командирского «тигра». Никакой смерти, криков, крови, только движение крохотных живых фигурок по полю, словно в шахматной партии. Но сегодня Шоллер, будто собака, почуял его страх перед приглашением куда-то и вцепился железной хваткой в рукав шинели.

– Ну же, герр офицер, нельзя отрываться от коллектива. Я старше вас по званию, и вы обязаны подчиниться. Будь же хорошим мальчиком, Карл, что за упрямство, – с хохотом, будто в шутку выкрикивал Шоллер, пока тащил коллегу куда-то к окраине городишки, где расположился военный гарнизон.

Только вот глаза у него были пугающе серьезными, колючими, словно острый кусок стекла. Он смеялся, обещая великолепную шутку, а сам всматривался в напряженное лицо Карла, силился прочесть его скрытые мысли. Гауптман Дорвельц отворачивался, натянуто улыбался, что-то бормотал о срочных делах, но Шоллер был неумолим:

– Эй, ты что, решил поспорить со мной, с офицером СС? Надеешься на нашу детскую дружбу! Думаешь, я не доложу в гестапо о том, что ты уклонист? – От такого вопроса внутри у Дорвельца похолодело.

Государственной тайной полиции боялся любой служащий вермахта, об их жестоких пытках инакомыслящих или противников власти Гитлера ходили легенды. Попасть в застенки гестапо было даже хуже, чем оказаться в плену у русских. Лишение звания, мучительные пытки, а потом расстрел как военного преступника – вот что ждет того, на кого поступил донос в службу Geheime Staatspolizei. И тогда вся его семья, родители и сестры, лишатся денежного офицерского довольствия, что он высылает им исправно каждый месяц, а служащие тайной полиции могут отправить в застенки на пытки за компанию и всю семью Дорвельц. От таких мыслей Карл поплелся на негнущихся ногах за довольным своей добычей Шоллером.

Возле разбитого казенного здания сгрудились перепуганные подростки. В одинаковой одежде, с похожими лицами – широкие скулы, короткий нос, крошечные глазки и безмятежная улыбка толстых губ – дети с синдромом Дауна. Рядом металась пожилая женщина, бросаясь от одного охранника к другому, хватая их за руки:

– Я прошу, прошу, не убивайте нас. Мы же не сделали ничего плохого, эти детишки – они больные, они пациенты неврологического диспансера. Я их воспитатель, я присмотрю за ними, отпустите! Они очень хорошие, смирные, они как малыши, никого не обидят. Отпустите нас, умоляю, не совершайте грех.

– Заткни ее! – раздраженно бросил Шоллер, и, подчиняясь его короткому приказу, автоматная очередь уложила уже мертвую воспитательницу на кучу из битого кирпича.

Перепуганные выстрелами дети завыли, принялись кричать, раскачиваться из стороны в сторону. А Карл остолбенел. Марта! В толпе детей застыла с широко распахнутыми глазами его младшая любимая сестра Марта! Он понимал, что девочка просто похожа на нее: та же россыпь золотых веснушек, раскосые голубые глаза, даже грязный бант в волосах был ее любимого зеленого цвета. Да, все дети с синдромом Дауна сильно похожи из-за болезни, что исказила их лица, но он не мог отвести глаз от девочки. Марта никогда не сердилась даже из-за его самых глупых выходок, она тайком жалела его после выволочек отца и драк с местными мальчишками. Она одна из всей семьи горько рыдала, когда Карл поступил в военное училище и уехал из дома. И она же бежала за машиной, которая увозила его на военные сборы, протягивая в ладошках жалкие пенсы из своей копилки, наивно полагая, что они помогут ей удержать брата и он не уедет на страшную войну, а останется жить дальше в доме отца. Наивная, чистая и доверчивая Марта, которая рыдала даже над мертвыми мухами, которая любила его больше, чем себя. Он опустил глаза, но никак не мог отогнать мысль, что его сестра Марта стоит в толпе кричащих детей и доверчиво смотрит на окруживших их военных.

– Полюбуйся на этих безумных русских, они пытались спасти даже своих идиотов, вывезти их подальше отсюда. Зачем спасать дураков? Их жизнь дешевле пули для расстрела. Карл, ты видишь это стадо обезьян? Карл?! – Шоллер все-таки поймал в последнюю секунду его отчаянный взгляд в сторону русской девочки.

Офицер СС расхохотался громко и раскатисто:

– Ну и взгляд у тебя, Дорвельц, будто привидение увидел. Давай пусти этой рыжей девке пулю в лоб, они утомили меня своими криками. Чертовы животные! Я хотел позабавиться, заставить их выкопать себе могилу. Но голова трещит от этого обезьяньего визга, просто расстреляем и бросим здесь, – он увидел, что Карл не двигается, даже не достает оружие, и уже зло рявкнул: – В чем проблема, гауптман Дорвельц, вы хотите оставить в живых эту уродку?! Она не просто принадлежит к низшей расе, она… она – животное! Нет, эта тупая девка – насекомое, а не человек! Стреляй немедленно, что ты застыл. Выполняй приказ!

«Марта! Денежное довольствие! Если по деревне пойдет слух о том, что я в гестапо, то отец потеряет приход. Это конец, они умрут от голода! Сестры! Родители! Марта!» – Мысли слились в голове Карла в жуткий хоровод, дрожащая рука с пистолетом стала медленно подниматься вверх. Девочка, интуитивно поняв, что сейчас произойдет, неожиданно бросилась через толпу к своему убийце, схватила его руку и, прижавшись губами к ладони, зашептала:

– Не надо, не убивайте, вы хороший, у вас глаза добрые!

Дорвельц застыл с пистолетом на взводе. Будто удар хлыста, прозвучал окрик:

– Гауптман, чего мы ждем? Мне попросить гестапо вам помочь? Будьте настоящим арийцем, воином. Выполнять приказ!

Карл нажал на спусковой крючок, в последнюю секунду хотел закрыть глаза, но почему-то не смог. Как во сне, он наблюдал за происходящим: девочка откинулась назад, забрызгивая кровавыми каплями грязный снег, забилась в предсмертных судорогах, протягивая к нему руки, и наконец затихла. Круглые раскосые глаза с голубым отливом с удивлением уставились в серое небо.

– Вот это другое дело, показал, что не слабак, Карл! Ты мог бы служить у нас в СС, Карл. Зря ты протираешь штаны в своем танке! – Под одобрительные крики Шоллера гауптман зашагал прочь. В руке дымился «вальтер», который он забыл сунуть в кобуру.

Теперь, во время праздничного вечера, стоило Карлу закрыть глаза, как он видел мертвую Марту с умиротворенным лицом и струйкой крови, стекающей по лбу. Поэтому он сидел на офицерской гулянке, не реагируя на вопросы и шутки захмелевших однополчан, и старался не закрывать глаза даже на секунду, чтобы не видеть убитую им сестру. Но сон накатывал волнами, веки тяжелели и помимо его воли смыкались. Золотые кудри и прикосновение мягких губ к его пальцам: «Нет, Карл, не делай этого! Остановись! Ты же хороший».

От жуткого секундного сна-видения он вскочил с места, бросился прочь, забился в угол безлюдного коридора и засунул в рот сжатый кулак, чтобы не дать вырваться жуткому вою. Перед глазами раскачивалась мертвая Марта, зеленый бант пропитывался кровью, становясь багровым.

– Гауптман Дорвельц! – резкий крик вернул его в реальность. На входе казармы стоял нахмуренный командир полка, оберст-лейтенант Кох. От ярости усы у него вздыбились. – Что происходит, что за сумасшедший дом?!

– Простите, господин оберст-лейтенант, я выпил, я пьян! – в ужасе выкрикнул Дорвельц первое, что пришло в голову.

– У вас два часа, чтобы привести себя в порядок, – взвизгнул Кох. От крика его покатые плечи и оплывшие женские бедра раскачивались в стороны. – Новый год не повод для солдафонской пьянки. Абвер доставил информацию о прибытии подкрепления русской армии по железной дороге. Люфтваффе готовит артудар, а потом выступает ваша танковая рота. Двадцати танков вам хватит, чтобы уничтожить остатки русской пехоты после работы наших «юнкерсов». Задействуете вашу резервную группу легких танков. Начало операции «Лесной огонь» в восемь утра сразу после рассвета из квадрата В32, там лесной массив с идеальными фортификационными сооружениями. Это отличный шанс нанести по позициям Красной армии сильный удар, перекрыть им путь к усилению своих сил. Если провалите операцию, то пойдете под трибунал, офицер Дорвельц!

– Так точно, господин оберст-лейтенант, есть выполнять приказ! Слава фюреру! – снова выпалил гауптман, чувствуя, как от страха у него по спине течет липкий пот.

– Трибунал, Дорвельц! – напоследок прошипел командир полка.

Когда за командиром захлопнулась дверь, Карл с облегчением вздохнул, прикрыл на секунду глаза и тут же взвизгнул от ужаса – перед ним мелькнула зеленая лента, пропитанная кровью.

Глава 2

Утром, еще не открыв глаза, Алексей Соколов почувствовал ритмичное качание вагона. «Мы едем освобождать Ленинград», – мгновенно вспомнил он, куда направляется состав. Готовится ленинградско-новгородская операция – наступление, которое объединит Ленинградский, Волховский и 2-й Прибалтийский фронты. Задействованы авиация, флот, наземные войска, танковые бригады. Цель у всех одна – разгромить немецкую группу армии «Север» и полностью снять блокаду Ленинграда, в которой уже девятьсот дней умирают от голода и холода миллионы людей. Именно туда направлен первый из десяти «сталинских ударов», именно туда, где советским гражданам приходится тяжелее всего, откуда немцы начнут отступление и побегут за линию «Пантера». Его роте в составе танковой бригады Ленинградского фронта предстоит держать линию обороны от Финского залива до Невы-реки, конечная точка их передислокации – Ораниенбаумский плацдарм, откуда ударные группировки будут наносить точечные удары по группе армий «Север».

Германская наземная группа армий объединила две полевые, одну танковую армию и воздушный флот под командованием немецких генералов. Шестьсот сорок танков, четыреста самолетов, тысяча орудий и почти миллион единиц личного состава летом 1941 года сломили сопротивление Красной армии на границе с Пруссией, заняли Прибалтику, а затем Ленинградскую область. В августе после успешного штурма Шлиссельбурга кольцо вокруг Ленинграда было замкнуто, несмотря на попытки Красной армии прорваться к окруженным жителям города. И сейчас готовится третья попытка пробить брешь в германском кольце на южном побережье Ладожского озера.

Вдруг его размышления прервало плавное торможение, танкисты по фронтовой привычке отреагировали мгновенно. Только что еще весь вагон, кроме дозорных, наслаждался утренней дремотой в серых сумерках, и вот уже бойцы натягивают ватники, сдвигают дверь теплушки, осторожно высматривая вокруг то, что послужило причиной остановки. Они на войне, рядом с линей фронта, где боевая ситуация может измениться в любую минуту. Вдоль состава бежал в распахнутом ватнике мужчина с петлицами майора:

– Остановка, товарищи! На полчаса! Пропускаем санитарный эшелон на разгрузку! Отправление по сигналу локомотива!

Соколов огляделся вокруг – по обе стороны от состава раскинулась заснеженная степь, разрезанная в паре километров от ленты путей узкой полосой черного леса. Солнце еще не встало, лишь на горизонте начала появляться розоватая светлая линия. Состав из вагонов и платформ с танками замер черной полосой посредине заснеженного пространства. Машины были укутаны в белый маскировочный брезент, сливавшийся в предрассветных сумерках с общим пейзажем.

– Командиры взводов, осмотреть танки, очистить маскировку от снега!

По приказу Алексея танкисты бросились к машинам, стали стряхивать влагу и небольшие сугробы из наметенной поземки с натянутого брезента. На платформах застыли в ожидании своего часа десять боевых машин – танки Т-34, легенда Красной армии. Скорость, маневренность, проходимость и надежность – вот главные достоинства фронтовой машины благодаря мощному дизельному движку, наклонным броневым листам толщиной сорок пять миллиметров, мощной пушке 76-мм. В бою машины творили чудеса, не уступая по мощности стрельбы немецким «панцерам», при этом обгоняя их в легкости хода. Поэтому так быстро наладили на нескольких заводах в тылу безостановочный конвейер по их производству. «Тридцатьчетверок» боятся немцы как огня, называя «потрошителем» и «адской машиной». Алексей же смотрел на бронированную технику с любовью и благодарностью, танк стал для его экипажа за годы войны родным домом, товарищем и послушным оружием в боях с фрицами. Да, внутри танка тесновато: внизу механик-водитель за рычагами управления и радист у пулемета ДТ, а остальные члены экипажа ютятся в башне. Поэтому, нарушая устав, командир роты практически всегда ездил на марш-броске с откинутым люком, чтобы хоть немного выпрямиться во весь рост. Да и во время боя не задраивал наглухо тяжелую крышку. При попадании снаряда в машину это шанс на спасение для экипажа. А с крепко закрытой крышкой люка от высокой температуры машина за несколько секунд превратится для членов танкового экипажа в адскую печь. Недаром редко кто из танкистов выживает. Смерть от осколков фугаса, от угарного газа при пожаре, от страшных ожогов – вот от чего погибают в охваченной пламенем машине танкисты. Начав свою службу в армии, молодой лейтенант Соколов чтил каждый пункт устава, зная наизусть каждое предложение. Только бои с германской армией выработали у командира взвода, а потом и танковой роты, свой устав, написанный кровью бойцов.

Вот и сейчас он нутром почуял невидимую опасность и напрягся. Опытный старшина Логунов тоже вслед за командиром нахмурился и пробормотал под нос:

– Ох, не нравится мне, когда так тихо. Не к добру.

И оказался прав. В одно мгновение воздух наполнился ревом двигателей бомбардировщиков. В воздухе закружились хищные птицы Ju 87 со свастикой на крыльях. Stuka – Sturzkampfflugzeug, «пикирующий боевой самолет». В голове мелькнула мысль: «Нет воя, значит, у нас есть несколько секунд для спасения, пока самолет не пошел в пике!»

– Все от поезда, укрыться в снегу! Уходите от вагонов! – успел выкрикнуть Соколов.

И тут с воем черные силуэты понеслись к земле – немецкие асы люфтваффе вышли на пикирование перед сбросом бомб.

Лейтенант отбежал как можно дальше от вагона и бросился в настил из жесткого снега, стараясь зарыться в его складках, чтобы не стать черной мишенью на белой земле. Сзади ухнул взрыв, от которого заложило уши, спину опалило жаром. Земля с такой силой ударила по телу, что ему показалось, будто весь мир подпрыгнул на несколько метров вверх. Грудь пронзила боль, он закричал, раскрыв рот, но в него набился снег и звук прервался. Сквозь порошу на ресницах он видел, как разлетелся на куски соседний вагон, откуда еще выпрыгивали люди. Взрывная волна разметала тела во все стороны, заваливая сверху горящими обломками обшивки и крыши теплушки. Из стоящих рядом теплушек тоже хлынула толпа, там ехали пехотинцы. В одном белье, без шинелей солдаты вываливались в двери, падая на снег и друг на друга. Взрыв! Черный столб взвился вверх над товарняком, красное воющее пламя накрыло людей. Со страшным грохотом лопались деревянные перекрытия, скрипел и выгибался от жара металлический остов. Со всех сторон неслись предсмертные крики бойцов, погибающих под завалами, изрешеченных осколками бомбы, горящих заживо в эпицентре взрыва. Вой «юнкерсов» прекратился, за облаками мелькнула тень крыльев смертоносных самолетов – они уходили обратно.

Соколов с трудом поднялся на ноги – надо спасать машины, людей! Бомбардировщики могут вернуться и продолжить дальше громить беззащитный состав. Он повернул голову в сторону локомотива – так и есть, немецкий летчик уничтожил бомбой паровоз, и теперь поезд обездвижен, стал легкой целью в голой степи. Лейтенант со всех ног кинулся к платформам, где стояли не тронутые взрывом танки.

– Танкисты, экипажи, по машинам! Заводите технику, срочная эвакуация в соседний лес, в укрытие! Командиры взводов, ко мне! – Соколов сам не узнал свой охрипший низкий голос – от пламени и сажи, плавающей в воздухе, он мгновенно осип.

На команду из сугробов-укрытий к нему начали сбегаться люди, черные от сажи, почти все в одних гимнастерках. Сейчас бы пересчитать личный состав, выявить потери, но времени нет. Взглядом он отыскивал знакомые лица:

– Мехводы, в танки! Бабенко!

– Я здесь! – раздался крик с платформы, Семен Михайлович уже взбирался на командирский танк с номером «007».

– Логунов!

– Тут! – выкрикнул Василий Иванович, который сам напряженно высматривал в толпе закопченных танкистов Колю Бочкина.

Перед взрывом он успел сам сигануть из вагона и за шкирку, как котенка, выбросить Кольку. Потом ударом взрывной волны их разбросало в разные стороны, так что теперь обеспокоенный командир танка крутил головой в поисках пасынка.

– Организуйте эвакуацию раненых в лесок как можно быстрее, – Соколов раздавал команды членам своего экипажа, тем, кого знал и был уверен, что их выполнят. – Омаев!

– Здесь! – бодро откликнулся чеченец, он один из первых бросился к ледяному сугробу во время остановки состава, чтобы умыться пригоршней снега, и поэтому успел избежать последствий артналета.

– Руслан, возьми троих ребят, организуйте огневую точку и попробуйте сбить самолеты, если снова прилетят. Нужно остановить их, чтобы мы могли провести эвакуацию.

– Есть! – Младший сержант выхватил взглядом из скопища знакомое лицо. – Марк Тенкель, новичок! Идешь со мной! Снимай пулемет с танка, я найду винтовку, – сам он бросился к соседнему разбитому вагону с пехотным батальоном.

Среди развалов лежала целая груда оружия, взрывом выбило стенку, возле которой рядовые сложили свои винтовки, и теперь на снегу возвышалась куча трехлинеек. Вдоль уцелевших вагонов бежали люди, пытаясь помочь раненым. Уже из одежды и брезента сооружали носилки, чтобы унести окровавленных людей подальше от состава. Все понимали – счет идет на минуты, в любой момент вражеские самолеты могут вернуться после того, как пополнят израсходованный смертоносный груз, и атака люфтваффе начнется вновь.

Лейтенант Соколов следом за водителем взобрался на платформу, помог откинуть маскировочную ткань и спросил с надеждой в голосе:

– Сможем машину спустить вниз, Семен Михайлович?

Перед тем как нырнуть в люк, Бабенко крикнул:

– Боезапас, личные вещи, все, что можно убрать из танка, надо срочно вытащить! Облегчить вес машины по максимуму.

Соколов развернулся к сгрудившимся в кучку военным, во весь голос выкрикнул приказ:

– Личный состав, строимся в цепочку, по очереди из всех танков вытаскиваем укладки со снарядами!

Работа закипела, танкисты выстроились в ряд и принялись передавать из рук в руки тяжелые снаряды, нервно поглядывая на светлеющее небо. Работа шла споро, один за другим разгружались из Т-34 ящики с боезапасом: девятнадцать бронебойных, пятьдесят три фугаса, пулеметы ДТ, ленты к ним, связки лимонок. Уже через полчаса весь боезапас из каждой машины был аккуратно сложен на снегу. Как только командирская семерка была освобождена от тяжестей, Бабенко завел машину и начал движение по платформе.

– Всем водителям наблюдать за действиями механика-водителя!

Люди, продолжая работать, поглядывали, ожидая, как же опытный водитель съедет на тяжелой машине с высокой платформы. Поворот гусениц на девяносто градусов, плавный рывок, и двадцатисемитонная машина спрыгнула вниз с высоты больше метра!

– Механики, по машинам, повторить спуск! – разнесся приказ рядом с вагоном. – Личному составу приготовиться к загрузке боеприпаса!

Соколов выкрикивал приказы, а сам уже кожей чувствовал вибрацию в воздухе, снова гудели двигатели самолетов в небе.

Один танк, второй, третий! Тяжелые Т-34, в точности повторяя маневр Бабенко, спрыгивали с платформы и с гудением отъезжали в сторону. Тотчас же к ним выстраивались цепочки из членов экипажей, чтобы закинуть ящики со снаряжением внутрь. Неопытный водитель криво выставил гусеницы танка, и при спуске огромная махина с оглушительным лязгом рухнула на бок. Из люка показалось ошарашенное лицо мехвода:

– Я… я… все ведь… – от шока он никак не мог понять, почему случилась авария.

– Экипажи, по машинам, в укрытие! – выкрикнул Алексей и бросился к своему танку. – Все на броню! К деревьям!

Он на ходу вскочил в движущийся танк, натянул шлем, присоединил ТПУ и, прильнув к панораме прибора наблюдения, стал выискивать вражеский самолет. Вот она – черная точка махнула крылом за серой вуалью облака и снова скрылась за ним. Алексей навел прицельную сетку, ухватил из укладки фугас и направил в казенник. Он должен попасть, еще не все танки спущены с платформ, пехота только начала эвакуацию! Лейтенант мысленно прочертил траекторию летящего бомбардировщика по серому полотну.

Прицел, спуск, выстрел!

Снаряд с грохотом вылетел из дула и исчез за облаком. В ту же секунду в небе словно грянул гром. Огненная вспышка, черное кольцо гари, и «юнкерс», накренившись вбок, с надсадным воем развернулся назад. Оставляя за собой черный столб дыма, он прочертил линию в небе и исчез в вышине.

Второй самолет, невидимый за облачной дымкой, кружил над разбитым железнодорожным составом. Судя по нарастающему реву двигателей, он начал подниматься вверх перед пикировкой. Внизу на земле Руслан, щурясь в прицел винтовки, приказал напарнику, который замер рядом с установленным в сугробе пулеметом:

– Давай короткие очереди на звук. Слышишь, где он воет? Вот туда бей! Бей без остановки!

– Он ведь на нас бомбу сбросит сразу! – жалобно выкрикнул парнишка, но послушно навел дуло пулемета на невидимую цель, ориентируясь на звук, и нажал на гашетку.

– Не успеет! – выкрикнул Омаев через стрекот пулемета.

Он навел прицел, ориентируясь на нарастающий гул двигателя, ему нужны бензобаки «штуки» – центральный между кабиной и бомболюком либо расходные баки с топливом, которые расположены в крыльях рядом с мотором и на консолях крыльев. Сейчас перед пике летчик выключит двигатели, и завоют небольшие винты на стойках шасси, обозначая увеличение скорости самолета. Бить в двигатели нет смысла, самолет уже не остановить, а вот прямое попадание в бензобак вызовет взрыв и пламя, которое перекинется на закрепленные на раме бомбы. «Юнкерс» завыл прямо над головой, среагировав на приманку из пулеметных выстрелов.

– Беги в укрытие! – выкрикнул парнишке Руслан, но тот, оглушенный воем, палил и палил из пулемета в воздух, задрав дуло ДТ почти вертикально.

Омаев навел прицел, прикидывая на память размеры самолета: «Вот здесь фюзеляж, чуть правее опорная рама и основа крыла». Выстрел! Вспышка в небе и грохот взрыва. Руслан отбросил ружье, изо всех сил отпрыгнул в сторону, вцепившись руками в шинель молодого танкиста, и рухнул с ним вместе на гравий насыпи у вагона. С оглушающим шумом ударило рядом, земля подпрыгнула, взлетела фонтаном из снега и камней, смешалась в ком, захватив в него вцепившихся друг в друга танкистов. Омаев успел сделать вдох, и тут же его больно ударило о землю, потянуло вбок и завалило острыми мелкими камешками.

Движение воздуха от ударной волны прекратилось. Он сжал пальцы и почувствовал в ответ такое же слабое движение – Марк жив. Тяжело откашливаясь, парни попытались сдвинуться с места. Но ничего не получалось, в темноте им никак не удавалось разглядеть, куда их отнесло силой взрыва. Вдруг заскрежетал металл, и черная смрадная стена сдвинулась вбок, показалось лицо Логунова:

– Руслан! Живой! Ранен?

– Вроде нет, тряхнуло сильно, – просипел младший сержант сквозь песок и камни, набившиеся в рот.

В голове шумело, в глазах все плыло и двоилось. Чьи-то руки бережно подхватили парней. Будто через толщу воды доносился голос Бочкина:

– Руслан, ты «штуку» из ружья сбил! Он в ста метрах от вас упал, и вас откинуло под вагон, засыпало обломками. Надо быстрее уходить, пока новые «юнкерсы» не прилетели.

– Не будет их больше, – авторитетно заявил Логунов. – Закончили атаку, двух сбили – побоятся сунуться. И уже светает. При дневном свете ПВО быстро их засечет во время полета. Так что сейчас они не полезут через линию фронта.

– И что теперь, что дальше? – взволнованным голосом спросил Колька. – Сами будем добираться? А раненые? А танк опрокинутый?

– Не части, сейчас командир все решит, – остановил поток вопросов парня Василий Иванович.

Они помогли Марку и Руслану добраться до лесного пятачка, где находилась импровизированная стоянка для уцелевших во время бомбежки машин. Здесь между деревьями гудели двигатели девяти «тридцатьчетверок», взводные проводили перекличку личного состава, а командир танковой роты Соколов совещался с бледным перевязанным капитаном, командиром мотострелковой части:

– Мы доложили по рации в штаб о налете, пока железная дорога для нас закрыта. Бомбардировщики разгромили эшелон с ранеными на самой станции. Приказ – добираться самостоятельно. Раненых и убитых из вашего отделения примут на станции, оттуда сейчас направили машины для эвакуации. У вас остался целый транспорт? Сколько пострадавших, посчитали?

Раненый капитан в отчаянии закрутил головой:

– От всего подразделения осталось человек сто, что сами ходить могут. Остальные – убитые и тяжело раненные. Точно не скажу, люди под завалами живые еще. Снаряд попал в платформу с техникой, надо разгребать, проверять. Не знаю я потерь.

Лейтенант с сочувствием смотрел на растерянного капитана:

– Ремонтники уже едут, у нас танк завален. Я оставлю один танк, чтобы поднять его тросами. Остальные машины танковой роты уходят на марш к командному пункту в поселке Гладкое. Это приказ штаба.

Кое-как перевязанный, с сочащейся через повязку тяжелой раной плеча, капитан кивал в такт словам Соколова, а сам с отчаянием в глазах смотрел на выжженную полоску вдоль железной дороги. Там умирали в муках его бойцы, и он был не в силах им помочь, оставалось лишь с яростью смотреть в серое небо, откуда так неожиданно налетела смерть. Словно очнувшись и поняв, что танкисты уходят дальше по дороге через поле, командир стрелков здоровой левой рукой перехватил ладонь Соколова и крепко тряхнул в знак благодарности:

– Спасибо, ребята! Если бы не вы, то сейчас бы тут ни одного живого бойца не осталось! Как сами, много своих потеряли?

Логунов, стоявший сбоку от капитана, вздохнул в ответ на вопрос и сказал:

– Трое погибли, еще двоих, наверное, в вагоне завалило, найти не можем. Остальных – на перевязку и вперед.

Раненые танкисты перевязывали друг друга средствами из походных аптечек, ожидая приказа в путь. Бабенко по очереди осматривал днище и ходовку машин роты, выискивая трещины или повреждения, что могли появиться от резкого спуска с платформы.

Через сорок минут после налета колонна была готова к маршу: «тридцатьчетверки» выстроились в линию по две машины, выставив караул по бокам; в голове – экипаж командира, за ними – танк командира первого взвода, машина же командира второго взвода замыкала колонну. По внешней связи через ТПУ ротный командир Соколов отдавал приказы о построении маршрута и принимал доклады о потерях.

– Направление на юг, вдоль железных путей идем по лесной дороге, через десять километров – поворот к станции, и оттуда выходим на шоссе А120 в направлении поселка Гладкое. Наблюдающие танковые отделения – «ноль двадцать три» под командованием Храпова и экипаж «четыреста один» старшины Буренкова. Взводные, доложите о потерях.

Эфир отозвался звонким голосом Буренкова, молодого и бойкого мужчины:

– Во взводе три экипажа. «Четырехсотый», командир танкового отделения Тенкель, погиб радист, и еще один танк, «четыреста два», – там тоже некомплект, остался на железке раненый водитель, сейчас его замещает командир Хасанов. В третьем взводе погиб командир. Одна машина опрокинута, ее экипаж был распределен по другим танкам. И еще «четыреста три» остался на железке вытаскивать перевертыш, там только водитель живой, остальные погибли. «Четыреста пятый», командир Назимов идет за мной.

– Берете третий взвод под свое командование. Храпов, что у вас с экипажами, есть неукомплектованные?

С шипением и треском в эфире раздался голос второго взводного:

– В двадцатке радист пропал, не нашли среди раненых. Наверное, завалило в вагоне при взрыве.

Он продолжал еще что-то говорить, но в эфир ворвался крик наблюдателя:

– «Тигры»!

Рота советских танков прошла вдоль полосы из деревьев параллельно железнодорожному полотну. Теперь заросли поредели, обнажив широкое поле, которое разделяло лесную и железную дороги. На той стороне дороги начинался лес – нейтральная полоса между советской территорией и оккупированной немцами землей. Оттуда сейчас огромная лента из бронированных «тигров» стремительно двигалась к месту бомбежки, чтобы раздавить остатки мотострелковой дивизии и всей группой ослабить советские позиции.

«Это продуманная операция, – догадался Соколов. – Сначала налет на состав, а потом вторая неожиданная атака, чтобы добить всех живых с помощью танковой мощи и разбить подчистую все подкрепление на подходе к станции».

Бочкин, прижавшийся к смотровой щели до боли в скулах, не сдержался и выругался:

– Черт возьми, их в два раза больше нас!

Колонна немецких танков действительно вытянулась вдоль всего лесного участка длинной серой лентой, отсвечивая белыми крестами на бортах. Четырнадцать тяжелых Panzerkampfwagen VI, пять легких машин Pz.Kpfw. II из группы резерва. Фырча, они уверенно двигались в сторону разгромленного состава, не замечая, что с тыла к ним из-за массива деревьев вышли советские «тридцатьчетверки».

«Их вдвое больше, целая рота. У немцев по численности и по технике рота в два раза больше, чем наша. А с учетом наших потерь, то в три. Только неожиданность сейчас нам на руку», – мысли защелкали, словно выстрелы, в голове у командира. У него за годы войны вошло в привычку при создавшейся опасной ситуации подавлять страх или удивление и мгновенно выстраивать тактику боя. Именно продуманные маневры делали его танковую роту неуязвимой для противников. За доли секунды он решил, как действовать. Плотнее прижал ларингофон к шее и приказал:

– Первый взвод, внимание! Возвращаетесь обратно, обходите массив и с фланга атакуете головные машины, бить в борта с близкого расстояния!

– Есть! – коротко ответил Буренков, и его танки дружно покатились за командиром обратно по колее.

– Храпов, со своим взводом – в боевую линию и открываете огонь по фланговым машинам. У них в резерве легкие «двойки», их с восьмисот метров пробьете бронебойным. Назад не сдавать, маневрируйте! Ваша цель – уничтожить резервный взвод из легких германских танков.

Соколов переключился на внутреннюю частоту танка:

– Бабенко, давай в лесок между деревьев, там просветы большие пройдем. С правого фланга откроем огонь, пока «двойки» будут идти на Храпова.

Семерка с гудением рванула по плотному снегу к черным обледенелым деревьям, от ее напористого движения во все стороны полетели сучки. Сержант Бабенко опасливо сбавил скорость, прислушиваясь к звуку двигателя – не напоролся ли танк на поросль, но все было в порядке.

– Короткая, Василий, прицел, ориентир – танк по левому флангу, – приказал Соколов. – Это офицерский танк должен быть, бей по нему. Потом рядом с ним, нужно их фюрергруппу уничтожить. Фашисты нас уже заметили.

Башнер Логунов уже крутил ручки наводки пушечного дула:

– Заряжающий, бронебойный!

Бочкин с металлическим лязгом уложил снаряд в казенник. Выстрел! Попадание! Бронебойный проделал дыру в борту тяжелого «тигра», отчего тот закрутился на месте, задергалась башня в поисках цели. Но «Зверобоя» скрывали деревья, а наступающие «тридцатьчетверки» Храпова перекрывали легкие немецкие танки. Советские машины были совсем близко, но ответить огнем у немцев не получалось. Резервная группа германской роты развернулась и бросилась в атаку, решив, что это Т-34 перед ними открыли огонь. Легкие «двойки» стремительно переваливались через снежные валы. Вот машины замерли, готовясь к залпам.

– Уходи, Храпов, маневр вправо! – отдал Соколов приказ.

Через две секунды дула германских машин выплюнули огненные залпы, но снаряды прошли мимо. Один из них по касательной с грохотом задел выворачивающий гусеницы вправо танк командира взвода. Удар высек сноп искр, чиркнул по броне и ушел в сторону.

– Семнадцатый, двадцатка, огонь! Открывайте огонь по целям!

«Тридцатьчетверки» замедлили движение, резко развернули башни для наводки и, не дав противнику времени понять их маневр, сделали каждый по бронебойному выстрелу. Залп и попадание прямо в лобовую броню германского танка! Черный дым заволок густой пеленой дорогу, перекрывая видимость для взвода Храпова.

Из-за дымовой завесы танкистам не было видно цели, но командир роты выкрикивал команды, называя градусы и расчеты, чтобы те могли наводить орудия и стрелять по замершим немецким машинам:

– Они встали, одна машина подбита. Еще, бейте еще. Ориентир на десять, двадцатка, ставь прицел на верхушку холма, чуть ниже на двадцать градусов, снесешь танку башню!

Залп! Еще выстрел! Вторая «двойка» дернулась от прямого попадания, соседний танк беспомощно крутил башней, выискивая противника.

– Еще бей, рядом, правее восемнадцать градусов по горизонту, двадцать третий! Огонь! – выкрикивал без остановки Соколов ориентиры.

Храпов срезал снарядом, будто ножом, дуло и часть башни противника. От высеченных искр задымилась проводка, и за ней огонь побежал по трубам в бензобак. Бронированная машина вспыхнула факелом, столб пламени взвился ввысь, охватывая танк. С криками из люка вывалился танкист в комбинезоне, но обвис на горящем ободе, подбитый меткой пулеметной очередью Омаева. Тот, сжав зубы, крутил пулемет, высматривая любого фашиста, кто попробует покинуть горящие танки.

Тем временем тяжелые «тигры» начали обходить перекрывшие дорогу «двойки», чтобы ударить во взвод «тридцатьчетверок» слева.

– Храпов, уходи! Слева «тигры» сейчас выйдут, по полю в твою сторону идут! Отходи назад! – крикнул ротный, заметив в перископ их маневр.

Пока массивные многотонные «панцеры» ползли по полю, выискивая в черном тумане противника, семерка выскочила из-под своей лесной защиты и открыла огонь по боковым бортам – самым слабым местам в броне «тигров».

– Огонь!

Последовал залп, и бензобак взорвался! Логунов отправил фугас прямиком в запасные топливные баки, расположенные на корме бронированной громадины. Перед башней вражеского танка взметнулось пламя, люк распахнулся, из него выскочил танкист в офицерской шинели. Он ловко спрыгнул с борта движущейся машины и бросился наутек. Следом за командиром из машины начал спасаться экипаж, но Логунов выкрикнул:

– Фугас! – И пробил новым выстрелом башню, завалив смертельными огненными осколками дергающиеся тела в черных комбинезонах.

– Еще бронебойный! Огонь! – орал во все горло Соколов в эфир.

Перед ними на зелени триплекса метались по белому полю еще три тяжелых танка. Они разворачивались для огневой атаки, но советские танки взяли их, словно в клещи, своими выстрелами. Справа без остановки палила пушка машины Соколова, а слева врага теснили танки из взвода Храпова.

Огонь! Попадание! Взрыв! Выстрел, прямое попадание в башню и крики умирающих немцев! Следующий снаряд попал в гусеницу Panzerkampfwagen VI, отчего она лопнула и осела мертвой лентой на снегу. Под танком растеклась темная масляная лужа. Омаев направил на нее ствол пулемета и дал очередь. От пуль занялось пламя и стало подниматься все выше и выше по струе льющегося с днища масла из двигателя.

– Поджарься в своем танке, сволочь! – выкрикнул чеченец и снова прижался к щели визора, наводя прицел на бегущие через поле силуэты немецких танкистов.

Очередь! Один за другим они упали в снег. Крайний попытался встать, шатаясь, сделал несколько шагов, но новая очередь из пулемета уложила его в сугроб.

– Семерка, по левому флангу! – в шлемофоне зазвенел голос Храпова.

Он добивал «двойки» выстрелами, когда заметил, что по колее несется на помощь своим разбитым собратьям новая партия «тигров». Оставшаяся часть немецкой колонны в десяток танков развернулась и теперь перла на четыре «тридцатьчетверки», у которых не было шансов выдержать такой неравный бой. Они уже расстреляли почти половину боеприпаса, а на голом поле было совершенно негде укрыться.

Советские машины мужественно развернулись прямо в лоб нападающим «панцерам». Даже опытный экипаж Соколова содрогнулся на своих местах. Такое невыносимо тяжелое ощущение, когда на тебя в лобовую атаку идут тяжеловесы с огромной пятиметровой пушкой 8,8-см KwK-36. Она пробивает любую броню, и достаточно четырех метких выстрелов, чтобы подавить атаку русских танков.

Выстрелы! В тыл, по корме нескольких «тигров» ударили снаряды. Взвод Буренкова обошел лесную полосу и открыл огонь. Остановился «панцер», из отверстия под башней повалил густой едкий дым, мелькнули языки пламени. Воспользовавшись заминкой, Соколов скомандовал:

– По флангам немцев огонь!

Четыре пушки дали залп. Крайний «тигр» задрожал, дернулся от удара, но упорно продолжал двигаться вперед. Из распахнувшегося люка взвились багровые лепестки пламени, внутри закричали танкисты, горя заживо, не в силах выбраться наружу. Но машина продолжала двигаться вперед, дергаясь и рыча, словно раненый зверь.

– Уходим, Храпов! В укрытие, к лесу!

Маневренные Т-34 развернулись и исчезли в черной полосе чада, что стоял до сих пор над разбитыми танками группы немецкого резерва. Вслед понеслись выстрелы из пушек противника, но стреляли неприцельно, и снаряды со звоном царапали броню, оставляя широкие полосы на металлическом корпусе. Внутри на разгоряченных танкистов сыпалась окалина со стен машины, они с короткими ругательствами сбрасывали с себя горячие кусочки металла, но продолжали каждый заниматься положенным ему в бою делом, и танки упорно двигались к укрытию из деревьев.

– Буренков, из всех орудий огонь! Они почти уже сдались, добивай, не давай им передохнуть! – выкрикнул в азарте боя Соколов. – Мы уходим с линии огня, бей по башням! Прикрывай!

– Есть! – откликнулся взводный и тут же передал своим командирам танковых отделений приказ: – Давай, ребята, поджаривай фрицев со всех сторон!

Снаряды летели сплошной полыхающей стеной, не давая ни одной машине немецкой роты уйти с линии обстрела. Германские танкисты хаотично жали на рычаги, даже не отстреливаясь. Машины метались по пятачку, пытаясь спастись из огненного ада. Над дымящимся люком взметнулась белая тряпица, и следом показался офицер. Он стянул второй рукой фуражку, размахивая ею, прося пощады.

– Отставить стрельбу, белый флаг! – Алексей остановил сражение и с радостью объявил своим танкистам об окончании боя. – Победа!

– Ура! Ура! Ура! – гремели в эфире крики всех экипажей.

Советские танкисты выпрыгивали из своих машин, обнимались, кричали от радости, что они вышли без потерь из страшного боя, в котором на стороне противника был большой перевес сил. Танкисты в немецкой форме, наоборот, робко и неуверенно спускались из своих машин, испуганно озирались по сторонам, пугаясь громких криков.

Омаева кто-то тронул за рукав. Марк, с мокрыми кудрями, размазанной сажей по безбородому лицу, тяжело дышащий от волнения, кивнул в сторону кучки врагов:

– Что теперь с ними будет? Расстрел?

– Нет, в плен и на командный пункт. Вон тот, видишь? – Руслан указал на сутулого высокого веснушчатого мужчину. – Офицер, командир экипажей всех этих танков. Он может быть полезен, сейчас наш лейтенант с ним поговорит, узнает, как они оказались здесь, на нашей территории.

– Я тоже знаю, я понимаю немецкий! – заволновался Марк, он подошел почти вплотную к немецкому офицеру и уставился тому прямо в глаза.

Губы у парнишки прыгали от возмущения, он впервые вот так лицом к лицу стоял с фашистом, со своим врагом, что вместе с другими служащими армии Гитлера жестоко расправился со всей его многочисленной родней.

– Я – еврей! Слышишь? Юде! Их бин юде! – По лицу Марка потекли слезы. – Ну что ты сделаешь? Убьешь меня, да? Как моих родных? Фердамт!

Раздался хлесткий звук удара, и на небритой щеке Карла Дорвельца отпечатался след от пощечины Марка.

– Понял? Ферштейн? Я проклинаю тебя! Проклинаю! Ненавижу тебя! Сдохни, сдохни, как собака, ты животное, ты… зверь!

Омаев жестко обхватил за плечи разволновавшегося парня и оттащил его в сторону:

– Тише, тише! – Он уводил Тенкеля все дальше от удивленных взглядов танкистов и испуганных пленных.

Навстречу шагал Соколов, выкрикивая приказ на немецком:

– Оружие на землю! Руки за спину! Вы арестованы бойцами Красной армии! Вы – военнопленные армии Советского Союза, вам гарантирован военный суд и право на жизнь!

В ста метрах от них за чадящим едкой гарью немецким «тигром» Марк глухо разрыдался, не в силах остановиться, от выплескивающейся из него ненависти:

– Я должен был убить его, отомстить за моих родных. И я не смог, я не смог, я тряпка, Руслан! Они же звери! Они убили всех! Я должен был! Я!..

– Тише, тише, на вот, хлебни, – Руслан с мягким нажимом влил в рот рыдающего парнишки спирт из своей фляжки.

Пока тот откашливался и утирался рукавом, похлопал его по спине:

– Ты сегодня подбил немецкие танки, там сгорели фашисты, так что сражаться ты умеешь. Только это твоих родных из могилы не подняло, так что зверем становиться ни к чему, оставайся всегда человеком. Бойцом, воином, танкистом и прежде всего человеком. Мы не звери, мы просто так не убиваем, только когда защищаем себя или своих близких, родину! Понял?

Марк утер полоски слез со щек и твердо сказал:

– Понял, я всегда останусь человеком.

* * *

Тем временем дрожащий Дорвельц, косясь на своих бывших подчиненных «панцерзолдатен», торопливо объяснял советскому офицеру:

– Я не хотел, поверьте, я не хотел нападать на беззащитных людей. Я офицер, а не убийца. Но меня заставили, понимаете, приказали участвовать в операции «Лесной огонь». После воздушной атаки мы должны были уничтожить остатки советской пехоты и уйти по лесной просеке на свою территорию. Если бы я не выполнил приказ, то попал бы в гестапо. Вы знаете, что такое гестапо, господин офицер? Мы не ожидали увидеть здесь русские танки и тем более не ожидали, что вы так стремительно атакуете нас с трех сторон.

Карл всматривался в лицо советского военного, командира танкистов – такой спокойный глубокий взгляд, правильные черты лица, совсем молодой, нет даже и тридцати лет, только на лбу между бровей прорезалась очень глубокая морщина, и взгляд слишком печальный для такого возраста. Может быть, он услышит и поймет его просьбу?

– Господин офицер, мы сейчас в квадрате В32, если танковая рота не вернется через час, то нас сочтут погибшими. И я буду рад этому. Я больше не хочу служить вермахту, не хочу быть винтиком в военной машине Гитлера. Я предлагаю сделку Красной армии.

– Слушаю, – морщина на лбу молодого лейтенанта стала еще глубже.

– Я готов сотрудничать с вами, любая информация, любая услуга. Я знаю расположение войск танкового гарнизона, количество единиц техники, где стоят пункты наблюдений. Я все готов рассказать. С единственным условием…

– Каким? – Соколову никогда не нравилось общаться с пленными офицерами.

Немецкие высшие чины, оказавшись у русских, готовы были на что угодно за лишний кусок хлеба. Они предлагали расстрелять своих солдат лично, вываливали из карманов награбленные трофеи, рыдали и целовали грязные сапоги советских бойцов, лишь бы сохранить себе жизнь или получить продовольственный паек. Но не этот сухопарый бледный командир танковой роты. Мужчина уставился на лейтенанта серыми глазами и попросил:

– Обещайте, что убьете меня после того, как я стану вам не нужен.

От неожиданности Соколов не нашелся, что ответить. При виде его удивленного лица гауптман Дорвельц пояснил:

– Я не смогу покончить с собой, уже думал об этом. Но жизни я недостоин, слишком много совершил плохих поступков. Я жил не так, как положено жить честному, порядочному гражданину. И еще, господин офицер, разрешите передать прощальное письмо для моих родных. Если вы его отправите по указанному адресу, я умру счастливым. Никаких тайных сведений, я просто скажу то, что давно должен был сказать своим родным. Я прошу вас как офицер офицера.

– Я подумаю, не могу вам ничего обещать, – пожал плечами Соколов. – Какие-либо решения относительно военнопленных принимаю не я, вы будете переданы с остальными служащими в командный пункт Красной армии.

Дорвельц кивнул, не сводя с советского офицера пронзительного взгляда серых глаз, покрытых густой сеткой из красных прожилок от усталости и недосыпа, что мучил его вот уже сутки.

* * *

В Ленинграде Софа считала ступеньки – осталось совсем немного, три из тридцати. До тридцати ее научила считать бабушка, когда они вдвоем тащили в ведерке лед с улицы в квартиру, чтобы вскипятить воду на буржуйке. «Так легче подниматься, ты и не заметишь, как окажешься наверху», – говорила задыхающаяся от тяжелого подъема бабушка и была права. Пока считаешь, не так сильно чувствуется боль в пальцах, держащих ледяную дужку ведра, не так донимает противная дрожь в коленках и даже про вечный сосущий голод в животе забываешь.

Но ослабленные ноги все-таки ее подвели, когда она перешагнула порог в темный коридор. Правый ботик зацепился за левый, нога неловко скользнула, и Софа плашмя грохнулась, уронив тяжелое ведро так, что куски льда разлетелись по грязному полу. От боли в ноге и ужасной обиды, что снова придется тратить последние силы, идти за новой порцией снега на улицу, девочка разрыдалась в голос и тут же счастливо расхохоталась.

Ведром она зацепила игрушечную коляску, в которой еще три года назад катала своих кукол, пока в ее мире царила счастливая жизнь без войны, были живы родители и бабушка. Игрушка опрокинулась на бок, а из-под маленького матрасика вывалилась куча засохших объедков, из которых когда-то маленькая Софа хотела устроить обед понарошку для своих куколок. Сейчас это было настоящее богатство, королевский обед для нее и для Миньки – ссохшиеся каменные огрызки яблок, кусочки пряников, старые сушки и парочка леденцов.

– Минька, Минька, мне Дед Мороз принес подарок! – Девочка бережно сложила в подол платья еду и мелкими аккуратными шажками пробежала в комнату.

Сунула брату в рот половинку старой сушки, а сама с наслаждением засунула другую половинку в рот и принялась сосать ее, твердую, как камень, но такую вкусную! От ощущения хлебных крошек на губах и языке, от нежного аромата ванили и сладковатого привкуса Минька открыл глаза и улыбнулся – он жив, и у него исполнилось новогоднее желание. Впереди еще целый день жизни!

Глава 3

Из приемника сквозь гул и помехи наконец донесся голос радиста:

– Прием! Девятый, прием! Приказ командира выйти к шоссе в квадрат С12, передать пленных в спецэшелон. Кроме командира танковой группы. Немецкого офицера доставить в командный пункт в поселке Гладкое. Как понял меня, прием?

– Прием, Девятый приказ принял! Выполняю! – отрапортовал Руслан, покрутил настройки рации, вслушался в шипение, не будет ли нового послания.

Но по сухим щелчкам стало ясно – сеанс связи окончен, надо выполнять приказ. Рядом на поваленном дереве сидел ротный, Алексей Соколов, который уже изучал карту местности, чтобы выбрать самый удобный путь к шоссе от поля боя, где они одолели германскую роту тяжелых «панцеров».

Алексей внимательно рассматривал каждый участок. «Лесная дорога слишком опасна. Что, если немцы решат выслать подкрепление танковой роте или группу абвера, чтобы узнать, почему соединение не вернулось в расположение гарнизона? Лучше они сделают пускай более длинный, но при этом более безопасный марш-бросок по рокадной дороге, которая расположена на советской территории. Сюда днем немцы не сунутся так нагло, как попытались сегодня атаковать разбитый состав. Они не ожидали встретить группу танков, воздушная разведка вермахта не заметила танки на платформах поезда. Это должно было стать для роты Дорвельца победным шествием по останкам разбитой пехоты, а превратилось в разгром, устроенный советскими танками».

Теперь пленный офицер сидел на броне командирской «тридцатьчетверки» отдельно от своих подчиненных, понурый и обмякший. Ему даже не стали связывать руки за спиной, как всем остальным военнопленным. По одному взгляду на гауптмана было ясно – он совсем пал духом после своего поражения.

– По машинам! – Маршрут для роты на карте проложен.

Танкисты начали ловко подниматься наверх, по очереди запрыгивая в люки. Пленных «панцерзолдатен» распределили по нескольку человек на корме Т-34, предварительно притянув всех одной веревкой к десантным скобам. Немцы искоса посматривали на сосредоточенных танкистов, все еще опасаясь, что их могут расстрелять. Но советские военнослужащие уже не замечали их, они выстраивались в колонну, распределяя наблюдателей по секторам. Правый фланг, левый, головная машина, замыкающий танк – даже во время движения по дороге нельзя терять бдительность, в паре километров отсюда начинается линия фронта. Эту зыбкую границу легко нарушить, там нет часовых или ограды, лишь условная полоса, которая каждый день сдвигается вследствие отчаянных боев все ближе к осажденному городу.

Цепочка из танков вытянулась по дороге, Соколов поставил свою машину ближе к середине. Сейчас ему нужен перерыв, чтобы сосредоточиться и обдумать дальнейшие действия. Дорога, по его расчетам, займет примерно два часа, по асфальту Т-34 могут развивать скорость до семидесяти километров в час. Но с учетом огромных выбоин и воронок после артналетов ползти колонна будет не больше пятидесяти километров в час. Стоит воспользоваться этим временным затишьем для небольшой тренировки. Неопытных водителей, которых прислали сразу после танковой школы на территорию военных действий в боевую группу танков, таких как тот, что уронил танк с платформы, ругать за ошибки смысла нет. Не каждый вчерашний тракторист или водитель грузовика за несколько десятков учебных часов на полигоне освоит искусство управления танком. Это Соколову повезло с Бабенко, который всю свою жизнь проработал инженером-испытателем на Харьковском танкостроительном заводе и поэтому чувствует «тридцатьчетверку» нутром. По звуку двигателя может определить проблему в ходовке. И в починке машины для Бабенко нет ограничений, мелкий ремонт он со своим походным чемоданчиком осуществляет за пару часов. А для более серьезных поломок есть подвижная ремонтно-восстановительная рота с тракторами «Ворошиловец», токарными станками, сварочными аппаратами, генератором для зарядки аккумуляторов.

Да и водитель из сержанта – настоящий ас, который с закрытыми глазами ювелирно выводит массивную махину по любой распутице, ловко управляется с тяжелыми рычагами, хоть для этого нужны немалые силы. Вот и сейчас даст новичкам урок вождения Т-34, поделится бесценным фронтовым опытом.

– Рота, короткая!

По приказу командира танки замедлили движение и сделали остановку.

– Храпов, давай в мой танк мехвода из «четырехсотого», будет отрабатывать вождение. Логунов, примите управление машиной четыреста на время марша.

После замены советские танки зафыркали и, пуская клубы дыма, покатились дальше по пустынной дороге, что тянулась между шоссе и железнодорожной станцией. Взъерошенный худенький парнишка Савелий Хвалов, пристроившись рядом с Семеном, завороженно слушал его объяснения. Старшина Василий Логунов загудел размеренно басом в чужом танке, поучая новобранцев. Соколов же переместился на борт семерки подышать свежим воздухом, слишком много людей в тесном пространстве. Танк хоть и с увеличенной башней, но внутри при закрытом люке всегда приходится находиться в полусогнутом положении, тесно прижавшись к боку боевого товарища. Поэтому вопреки всем запретам на марше Соколов всегда старался ехать, высунувшись по пояс из открытого люка. Подняв воротник ватника, он присмотрелся к пленному офицеру. Гауптман Дорвельц скукожился на броне, пытаясь укрыть свое худое длинное тело от мороза и колючего ветра.

– Вы можете укрыться брезентом, его не продувает, – предложил ему Алексей на немецком.

Язык он учил в школе, да не просто на уроках обрусевшей немки, а еще оттачивал произношение и словарный запас с ее внуком Максом, которого вместе со всей семьей она перевезла в Куйбышев, спасаясь от растущего в Германии движения нацистов. Один день говорим на русском, второй день общаемся на немецком – такая договоренность была между мальчишками в их ежедневных играх. В танковой школе к бытовому запасу прибавились военные термины, так что теперь Алексей мог легко заменить военного переводчика по уровню владения языком врага.

– Спасибо, – Дорвельц кивнул и принялся неловко закутываться в огромный кусок брезента, который экипаж использовал, чтобы укрывать танк от дождя и снега во время стоянок.

Он бросил осторожный взгляд на русского офицера, тот не отпускал скабрезные шутки, не вел себя высокомерно, как обычно делали офицерские чины в немецком штабе. Сосредоточенно наблюдал за колонной и обстановкой вокруг.

– Вы ведь не верите в бога в Советском Союзе? – вдруг робко спросил пленный Алексея.

У Алексея не было желания вести дискуссии с арестантом, который только час назад направлял орудия своих танков в боевые машины его ребят.

– Я верю в человека, – ответил он сухо и отвернулся к планшету с картой.

– А я католик, мой отец – священник в сельской церкви. Даже не знаю, как вышло, что его сын стал убийцей. Он учил меня всегда совсем другому… – Карла все сильнее грызло жуткое ощущение вины. – Хотя он был рад, что меня взяли в военное училище, ведь там платили хорошую стипендию, досыта кормили. А мы всегда жили бедно, церковный приход очень скромный, с трудом кормил столько ртов – шестерых детей, родителей, больного дедушку.

Соколов по-прежнему сидел к нему спиной, но для Карла это было сейчас не так уж важно. Он был уверен, что русский командир его слышит. Так даже легче исповедоваться, не видя его лица, будто в тайной комнате священника, где перед черным квадратом стены из ткани можно выложить все, что скопилось на душе за долгие годы службы в армии вермахта.

– Я ведь не хотел быть солдатом, отец готовил меня занять его место священника в сельской церкви, хотел передать приход своему единственному наследнику. Но в нашу школу пришли вербовщики, они были так восхищены моими мускулами. Щупали, крутили, даже зубы проверили, словно у лошади на продажу. И предложили родителям триста рейхсмарок за то, что они подадут мои документы в военное училище. Во время учебы я из года в год тосковал по дому, не радовала даже сытная еда в столовой, а скучные учения на плацу наводили зевоту. Правда, отец всегда учил меня делать любую работу хорошо, поэтому я старался и был на хорошем счету, даже не задумываясь, что будет потом, после того, как моя учеба в военном училище окончится. Я помогал своей семье, отдавал стипендию, приезжал к ней на каникулы и был счастлив долгие годы, но тогда даже не знал об этом. Я ведь никогда не думал о том, что такое война, кто и для чего ее начинает, как она выглядит. Для чего нас обучают, муштруют. Годы армейской службы приучили меня исполнять приказы, не задумываясь, для чего они отдаются. Из меня вышла бы отличная штабная крыса – бухгалтер или даже военный инженер, я с детства обожаю математику и черчение. Но эти места для тех, кто рожден в богатой семье или умеет лизать задницу начальству. Я слишком прост и бесхитростен для спокойной должности, хотя служить в танковых войсках мне понравилось. Никаких бесконечных маршей на плацу, упражнений с автоматами или многокилометровых забегов. Элитные войска. Размеренная, спокойная жизнь по расписанию. Я ждал, что и на войне все будет так же, и не понимал, почему так отчаянно рыдает моя сестра Марта, почему она так противится моей отправке на фронт. Ведь тем, кого отправили на завоевание Советского Союза, платили повышенное жалованье, и на мое офицерское содержание отец даже смог наконец отремонтировать наш дом. А Марта… я думал, она просто глупышка, верит своим ночным кошмарам. Перед моим отъездом она разбудила меня, целовала руки, ее слезы текли у меня по ладоням. Бедная сестренка умоляла меня остаться дома, потому что ей приснился плохой сон, в котором я лежал мертвый на белом снегу. Она видела этот сон каждую ночь, а после так плакала и кричала, что родители были вынуждены сдать Марту в клинику для душевнобольных.

Если бы я знал тогда, что господь шлет мне знаки через сестру, призывает остановиться… Но я не понял его послания и, как покорное животное, шел вместе со всеми вперед, выполнял команды, отдавал приказы. Я ведь нес смерть и отправлял своих солдат на смерть. Когда сталкивался с убитыми по моим приказам людьми, я отворачивался и уходил. Был так шокирован и напуган, что делал вид, будто ничего не происходит. Как дети во время игры в прятки, которые закрывают глаза и считают, что они исчезли из этого мира.

В первую же неделю в Советском Союзе офицеры притащили в казарму нескольких русских девушек и насиловали их всю ночь. Я просто ушел, чтобы меня не заставили участвовать в этой оргии. Провел ночь в танке и утром сделал вид, будто ничего не было. И так я делал каждый день – молчал, отворачивался, не замечал, как рядом люди убивают людей.

Я знаю, что вы меня ненавидите сейчас, и вы правы, я ведь убийца, зверь, который думал, что он человек только лишь потому, что не убивает своими руками, как остальные, а всего лишь отдает приказы и нажимает рычаги в танке. Я ведь отворачивался, чтобы не видеть самого себя, того, кем я стал – преступника с руками по локоть в крови. Поэтому я прошу убить меня, как только стану не нужен вам. Я не хочу в ад, куда попадают самоубийцы. Если бог даст мне возможность искупить вину, я своей кровью смою совершенные мною грехи. Если он разрешит мне, я буду внимателен к знакам, я исполню любую его волю. Ибо господь наш так милосерден, он поможет мне.

Карл вытащил из-под шинели и кителя простенький серебряный крестик, прижался к нему истово губами, зашептал молитву, которую совсем забыл за годы войны.

Лейтенант Соколов лишь пожал плечами на откровения германского офицера – если хочет попасть в рай, туда ему и дорога. Только у советского командира есть дела поважнее, чем спасение душ пленных немцев. За короткий срок танковую роту, состоящую из опытных фронтовиков и новичков, необходимо превратить в действующую слаженную боевую машину, которая даст отпор врагу, что засел вокруг второй столицы страны. А еще накормить, дать время для отдыха, укомплектовать боеприпасами, горючим, позаботиться о раненых, перетасовать штат, чтобы в каждом экипаже было хотя бы по три человека: мехвод, заряжающий и башнер на наводке, он же командир танкового отделения. Забот у ротного даже в мирные минуты полно, а на поле боя от его решений зависят жизни людей.

Вот и сейчас молодой командир просматривал списки своей роты, карандашом делая пометки таким образом, чтобы поставить неопытных новобранцев в пару с более опытными фронтовиками. «Худяков в двадцатку, Тенкелю Омаева наводчиком, пока будем без пулеметчика», – вполголоса он озвучивал свои мысли, делая расчет единиц личного состава.

* * *

Софа снова и снова пересчитывала коричневые бумажки, три штуки, в каждой тридцать окошечек с еще незнакомой ей цифрой 100. Один квадратик меняешь в пункте выдачи на кусочек хлеба, твердый, черный от добавок коры, но все равно невыносимо вкусный. Сокровище, добытое из коляски для кукол, они с Минькой не удержались и слопали буквально за сутки. Придется ей идти на улицу не только за снегом, но и хлебным пайком. Раньше она ходила вместе с бабушкой, отстаивая многочасовые очереди, но теперь, кроме нее, никто не может получить драгоценный кусочек. Бабушка умерла, Минька от слабости и голода совсем перестал двигаться. Как бы ни страшно ей было, но пустой желудок сжимался от боли, его словно грыз изнутри царапучий злой зверек. И Софа покорно просунула руки в рукава пальтишка, перелатанного из маминого полушубка, обмоталась бабушкиной шалью и, зажав карточки в кулаке, двинулась в далекий путь.

У нее не получилось даже дойти до многокилометровой человеческой толпы, что вытянулась вдоль разрушенных бомбежками домов. Она и понять ничего не успела.

Удар – и вот Софа уже лежит, больно ударившись о груду кирпичей, а от нее в сторону черных провалов разрушенных домов удаляется топот ног. Девочка только набрала воздуха, чтобы отчаянно расплакаться от боли и обиды, как ее обожгла страшная мысль: «Карточки!» Так и есть, коричневые бумажки вор выдернул из слабых детских пальцев, одним толчком опрокинул Софу на землю и бросился наутек. Они остались без хлеба на целый месяц! Они умрут от голода. От отчаяния голос у Софы совсем пропал, она с трудом встала с земли и, хромая, побрела обратно по знакомому маршруту. По свежим царапинам на лице от острых углов кирпичных обломков текли безмолвные горькие слезы. Они умрут! И так и не дождутся победы! Через сколько умрет Минька, один день, два, три? И она, Софа, тоже умрет. Когда Марк въедет на танке в город, он найдет только их крошечные тела в холодной квартире. От страха перед будущим она задыхалась, почти не видя дороги под ногами. Девочка даже не поняла, как оказалась перед своим домом и что к ней вернулся голос. Софа сначала тоненько заскулила, а потом перешла на протяжный звериный вой, полный ужаса перед близкой смертью.

– Софочка, что случилось? – Над головой прошелестел тихий голос. Их соседка по парадному, старуха-профессорша Матильда, закутанная в кучу одежек, словно капуста, склонилась над ревущей во все горло малышкой.

– Ка… ка… карточки… их… я… – У нее никак не получалось выкрикнуть страшную правду.

– Ты потеряла карточки хлебные? – ужаснулась соседка.

– У-у-у-украли-и-и-и… – завыла вновь Софа.

Соседка обняла девочку и погладила по голове:

– Не плачь, отдам тебе порцию Иришки, будем вместе ходить получать каждый день. Мне веселее, и тебе не так страшно.

– А Ира что будет кушать? – со всхлипом удивилась крошка.

Соседка подтянула к себе санки, покачала головой и горько улыбнулась:

– Иришка умерла, отмучилась моя ангелица. Вот отвезла ее на кладбище, к матери в могилку прикопали. Сейчас ей хорошо, больше нет ни холода, ни голода.

– Я тоже, тоже не хочу голода, – тоскливо выдала Софа.

Матильда ахнула, резко наклонилась, так что перед глазами у старухи все поплыло. Она крепко взяла тонкими птичьими ручками Софу за плечи:

– Ты будешь жить, поняла? Я не дам тебе умереть!

– А Минька? – Малышка кинула взгляд на черные проемы окон их детской, заколоченные досками крест-накрест.

– И Минька тоже! Я найду еду! Обещаю тебе! И ты пообещай мне, что будешь жить изо всех сил! Ты дождешься победы, дождешься, Софа! Ты такая отважная и сильная! Нас спасут, надо верить!

– О-о-обеща-аю, я обе-ещаю-ю-ю. – Девочка обвила худенькую шейку соседки и сонно припала к ней, не выдержав напряжения. Сквозь сон, пока Матильда с трудом поднимала ее, отдыхая на каждой ступеньке, она все шептала и шептала:

– Обещаю, я буду жить.

* * *

– Поздравляю с победой над врагом, товарищ лейтенант, – руку Соколову крепко пожимал усатый низенький майор, что принимал у него пленных.

По оживленному шоссе вереницей шли машины, сигналили грузовики, девушки-регулировщицы размахивали флажками, пропуская вперед то танки, то полуторки с ранеными. От вида бурлящей магистрали с идущим на север подкреплением у танкистов на душе потеплело, они высыпали наружу, облепили бронированные корпуса машин, любуясь на слаженное движение. Марк с восхищением любовался темноволосой кудрявой девушкой в огромной телогрейке и таких же огромных ватных штанах. Из-под широкой ушанки она дарила всем проезжающим искрящуюся жемчужную улыбку.

– Смотрите, – он не выдержал и пихнул в бок Омаева. – Так улыбается, что мне аж внутри щекотно.

– Боец, смирно! – с серьезным лицом отдал команду Руслан. – Равнение на командира отделения.

Молодой танкист растерянно закрутил головой, Омаев не выдержал и расплылся в улыбке.

– На девушек поменьше заглядывайся, а то проворонишь самое интересное. По приказу командира роты теперь я исполняю обязанности командира танкового отделения номер четыреста. Я – наводчик, ты – заряжающий, ну и мехвода нам дадут поопытнее. Твоего Савелия к бывалым ребятам посадят, чтобы приглядели за ним.

– Будем вместе служить! – просиял Тенкель от радостной новости.

Он и сам мучился вопросом, как же они будут дальше сражаться. В бою парнишка увидел, насколько их экипаж еще неопытен. От грохота взрывов их Т-34 метался по полю от одной цели к другой, не принося почти никакой пользы. Лишь благодаря своим хаотичным маневрам молодые танкисты смогли уйти из-под обстрела германских «тигров». Только надежда на удачу не является военной тактикой, поэтому Марк Тенкель понимал, что опытный Омаев поделится с ним премудростями танкового боя в реалиях настоящих столкновений с немцами.

– Будем! И начнем с подсчета снарядов. Давай полезай внутрь танка. Пока остановка, надо проверить остатки боеприпасов, аптечку, уровень горючего.

– Слушаюсь, товарищ командир! – с энтузиазмом сказал Марк и нырнул в глубину танка.

А Руслан перед тем, как последовать за ним, оглянулся еще раз на регулировщицу. Та словно почувствовала мужской взгляд, обернулась, встретилась глазами с младшим ефрейтором и широко улыбнулась. От ее искренней улыбки танкиста окатило теплом, в груди поднялось что-то такое радостное, живое, отчего парень расплылся в ответной улыбке.

Рота танков свернула на обочину, расположилась между двух холмов, чтобы передохнуть на коротком привале. Полевая кухня с дымящейся кашей в огромном котле уже подоспела. Танкисты успели даже разжечь небольшой костер, вскипятить ведро воды, чтобы соорудить горячий густой чай.

Руслан зачерпнул эмалированной кружкой золотистый напиток, булькнул в него два куска сахара и сделал глоток. Горячая сладкая жидкость проникла внутрь и растеклась по телу теплом. Он сразу вспомнил о девичьей улыбке, обернулся и снова встретился с веселым взглядом. Только губы, растянутые в улыбке, были серо-синими от холода. Регулировщица замерзла, стоя на одном месте, и торопливо притаптывала ногами о землю, будто убегая от мороза. Омаев бросился через потоки машин, прикрывая рукой горячую жидкость в кружке. Из кабины ему погрозил тяжелым кулаком водитель, но парень только задорно отмахнулся и смело шагнул на пятачок между вереницами техники.

– Вот, держите, это чай горячий. Согреетесь.

Девушка протянула руку в толстой варежке, перехватила кружку и хлебнула щедрую порцию горячего напитка.

– Ух! Сладкий какой!

– Да, я два куска рафинаду кинул!

– Хорошо, спасибо! Я сладкий обожаю! – От тепла ее губы сразу же обрели природные краски.

Одной рукой с зажатым в ней флагом девушка продолжала выписывать знаки для едущего транспорта, а второй держала кружку. От смущения оба молча топтались на крошечном кружке асфальта. Наконец девушка, краснея, представилась:

– Меня Тося зовут, – и снова одарила Руслана такой улыбкой, что у него заслепило глаза.

– А мы танкисты, то есть я танкист.

– Да я вижу, – девушка не выдержала и тихонько рассмеялась. – А зовут тебя как?

– Ефрейтор Омаев, – поспешно выпалил парень и тут же смутился – совсем одичал, даже имя свое не может просто сказать. – То есть я Руслан.

– Понятно, спасибо за чай, Руслан! – Снова раздался короткий, словно звон колокольчика, смешок.

Тося протянула ему пустую кружку и вдруг изловчилась, приподнялась на цыпочках и чмокнула горячими губами заросшую колючей щетиной щеку. От ее поцелуя молодой чеченец ошарашенно застыл, потом кивнул и пошел прямо под колеса грузовика, не замечая его громких гудков. На ходу он все оборачивался и оборачивался, каждый раз встречаясь с Тосей взглядами. И она дарила ему теплую солнечную улыбку.

Как только танкист перешел дорогу, к Руслану кинулся верный товарищ Колька Бочкин. С завистью он спросил:

– Она тебя прямо в губы поцеловала?!

– В щеку, – восхищенно выдохнул Омаев и коснулся пальцем черной щетины, щека под которой еще пылала от ощущения девичьих губ.

– Вот везет тебе! Командиром танка сделали, девушка поцеловала… Я тоже хочу! – Бочкин даже засопел от зависти.

– Ага, – ошалело кивал Руслан.

Бочкин толкнул его в бок:

– Там обед стынет, идем быстрее, командир!

Руслан снова кивнул и зашагал за товарищем к танкистам, что окружили полевую кухню, держа в руках котелки. От переполняющей его радости он ничего не понимал, шел будто во сне, останавливаясь каждые два шага, чтобы снова и снова посмотреть на черную фигурку в середине клубка из техники.

Забравшись на броню, Колька не выдержал и вывалил остальным членам экипажа распирающую его новость:

– А Руслан с регулировщицей целовался на дороге!

От такого сообщения и обиженного вида Кольки, которому женского внимания не досталось, Логунов расхохотался во все горло и звонко стукнул ложкой по котелку:

– Ну Руська, ну пострел! Не успели на короткую встать, а он девчонку себе отхватил!

Вслед за ним рассмеялся и Бабенко, заулыбался Соколов, а Омаев от смущения залился краской.

Карл с удивлением смотрел на них. Русские совсем не похожи на зверей, они обычные люди и невероятно добрые. Они даже поделились с ним обедом, дали ложку и котелок с горячей кашей, посадили рядом с собой. Их офицер запросто обедает с подчиненными, смеется вместе с ними. Они выглядят как дружная семья, а не стая отчаянных варваров, как им про них рассказывали во время совещаний. Как же их мирный разговор не похож на жесткую атмосферу в его гарнизоне, где офицеры презирают солдат, а рядовые молча ненавидят высшие чины. Там офицер никогда не разделит трапезу с низшим по званию, не поделится своим усиленным пайком и не подарит вот такую ласковую улыбку. Это они звери, они грубые и жестокие убийцы, которые творят бесчинства на чужой территории, уничтожая русский народ, такой открытый и душевный. От ужасного открытия на глазах у Карла вскипели слезы, он низко наклонился над котелком с кашей и начал аккуратно есть, чтобы никто не заметил его слабости.

Но внимательный Бочкин зашептал на ухо Василию Ивановичу:

– Чего он ревет-то, фриц? Пожрать дали, брезент дали, чего сопли пускать?

Василий Иванович хмыкнул и пожал плечами:

– Может, каша не нравится, он привык на офицерских харчах, а тут еда простая. Ну ничего, в лагере мечтать будет о солдатской каше.

Дорвельц вдруг поднял красные глаза и проговорил, искажая звуки:

– Шпасипа за апет.

– Ого, – развеселился Колька. – По-нашему заговорил! Так скоро красным танкистом станет, совсем в человека превратится.

– Ты болтай поменьше, – остановил парня Логунов. – Ложкой маши чаще, я в другой танк ухожу на марш-бросок, ты с командиром остаешься за башнера.

– Есть! – Довольный новым назначением Колька с усердием принялся за обед. Наконец и ему повезло, доверили целый танк. Так что он с Омаевым опять на равных.

* * *

До заката танки успели пройти больше половины запланированного пути. Солнце окатило всех малиновым светом и исчезло за горизонтом, погрузив поля и лес вокруг во тьму. На бронированных корпусах машин зажглись фары, высвечивая лучом света дорогу впереди. Командирский танк перешел из середины в головную часть колонны, чтобы Соколов мог следить по карте за узкой грунтовкой, которая почти исчезла под слоем снега. Ветер крутил поземку, все сильнее заметая узкую линию дороги. Приходилось идти практически на ощупь, чтобы не затеряться и не увести танки прямиком к линии фронта. Бочкин, суровый и молчаливый от груза новой ответственности, не отрывал глаза от прибора наблюдения. Следом за темнотой наступило время для боевых действий: воздух разорвал вой самолетов, уханье ПВО, которая прицельным огнем старалась развернуть штурмовики обратно, не пуская их в небо над Ленинградом.

– Совсем рядом гудят, могут сюда уйти. Может, светомаскировку объявим, товарищ командир? – Бочкин изо всех сил подражал Логунову, стараясь так же обстоятельно рассуждать.

– Не получится, – с досадой сказал Соколов, стоявший в люке, и наклонился, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки пути. – Луна за облаками, видимость почти нулевая, ориентиров в поле нет, чтобы по командам ехать. Я даже в панораму не вижу дорогу, все под снегом. Без фар никак. Лучше уж тогда на максимальной скорости двигаться.

В ночной тьме, чтобы танк мог двигаться, командир проговаривает по связи расстояние, градусы поворотов, направление, видимые ориентиры – река, холм, поваленная береза. Но при нулевой видимости с единственным ориентиром – черными пятнами грунтовой дороги – вести вслепую колонну танков опасно, велика вероятность оставить часть машин в ямках и канавах, которые невидимы сейчас под снегом.

Поэтому лучшей тактикой будет выстроиться в линию, не выключая фары, на максимально возможной скорости как можно быстрее пройти опасный участок, что раскинулся впереди. Вдоль поля, куда завела их дорога, темнела кромка лесного массива, разделяющая территории противников. Опасный участок, когда Т-34 окажутся зажатыми в узкой снежной колее без возможности для маневра на открытом для прицельного огня пространстве.

В головной машине Бабенко приоткрыл лючок водителя, чтобы следить за петляющей дорогой, он плавно двигал рычаги, направляя тяжеловесную махину в нужную сторону.

Выстрел! Семерка дернулась от удара снаряда в башню. После толчка Соколов рухнул вниз на дно танка. Кинулся к ТПУ, воткнул вырвавшийся шнур и выкрикнул приказ:

– Потушить фары, всем экипажам, выключай! Немцы!

И тут же снова грохнул выстрел, замыкающий танк вспыхнул красным пламенем, в эфире раздался крик командира отделения. Алексей приник к панораме, прослеживая траекторию выстрела. В лесочке немецкая засада, скорее всего, противотанковая артиллерия, а его рота сейчас будто мишени в тире. Все «тридцатьчетверки» по его команде погасили фонари, так что поле мгновенно погрузилось в темноту. Выстрелы стихли, противник затаился, чтобы не выдать свое местоположение. Для советских танков тропинка в поле оказалась страшной ловушкой. Стоит начать движение – и немцы обстреляют по звуку двигателя, если выйдет луна из-за туч, тогда артиллерийский расчет откроет прицельный огонь по советской технике. Пламя горящего танка освещает их, делая четкие силуэты бронированных машин легкой целью. А для экипажей Т-34 немцы по-прежнему невидимы за укрытием из деревьев. Вести стрельбу по целям сейчас невозможно даже для самых метких башнеров, поэтому надо обмануть сидящих в засаде артиллеристов. Тут же у лейтенанта Соколова родился план действий:

– Всем экипажам, задний ход, отходим на максимальной скорости по колее! Без света! Как можно быстрее! Храпов, маневрируешь на стометровом периметре, открывай огонь из пулеметов, из орудия на подавление артиллерии противника! Руслан, по левому флангу на сто метров и тоже огонь из всех орудий! Не дай немцам бить по нашим!

– Есть! – в эфире отозвались короткие команды.

Загрохотали выстрелы экипажей Храпова и Омаева. Темноту разрывали фугасные снаряды, осыпая осколками и столбом пламени снежное поле перед собой, пулеметы вторили пушкам, устилая чиркающими красными пулями черное пространство. Два танка, выехав вперед, открыли массированный огонь, создавая огневую завесу, чтобы прикрыть движение хвоста колонны. Остальные «тридцатьчетверки» поспешно отступали по проторенной дороге обратно, объезжая горящий крайний танк.

– Четыреста второй, Хасанов, ответь! Прием! Помощь нужна, кто жив? Четыреста второй экипаж, прием! – в шлемофоне с отчаянием надрывался голос взводного, но ответом было лишь шуршание эфира.

Опытные танкисты знали, что это означает. Весь экипаж погиб почти мгновенно, спасать уже некого. От прямого попадания люди в железной машине были ранены или погибли от ранений смертоносными осколками взорвавшегося снаряда. Тех, кто еще жив, сжирает пламя, превращая машину в огромную раскаленную печь.

Когда последняя «тридцатьчетверка» растворилась в темноте, уйдя на расстояние больше трехсот метров от зарева пожара, Соколов скомандовал:

– Группа прикрытия, отступаем! Скорость на максимум, через сто метров прекращайте огонь, чтобы вас не было видно!

Два танка стремительно покатились по снежному одеялу, обогнули горящий танк и, остановив стрельбу, вслед за остальными нырнули в спасительную темноту.

Марк растерянно застыл со снарядом в руках:

– Товарищ командир, мы что, отступаем? Просто убежим от немцев? А как же Ленинград, как же наступление?!

Руслан резко отвернулся от панорамы телескопического прицела:

– У тебя один снаряд в руках?

– Один, – растерянно протянул заряжающий.

– Еще есть? Чем стрелять будем?

Огорошенный Марк покрутил головой. Плечи у него опустились, голова поникла. Но Руслан понимал, что командир не зря дал приказ к отступлению – он хочет сохранить технику и людей, а не отправить на верную гибель роту ради бравады. Противник в засаде почти не виден ни в телескопический прицел, ни в панораму перископа, даже обзор через открытый люк не поможет в кромешной темноте навести орудие на цель и дать ответный огонь. Поэтому и увел Соколов свои танки подальше, потеряв в открытом поле лишь одну боевую единицу, а не всю роту.

В шлемофоне раздался голос лейтенанта:

– Отступаем, еще пятьсот метров по колее, идем след в след. Омаев, во время остановки подойди к командирскому танку.

– Есть, товарищ командир!

Руслан сразу понял, о чем пойдет речь. Ночная тьма хоть и не самые лучшие условия для боевых действий на незнакомой территории, зато отличная возможность для разведки или неожиданной атаки без применения техники. Расположение противника они примерно знают, несколько человек в пешем порядке без шума и грохота смогут снять часовых, ликвидировать артиллерийский расчет, и тогда можно атаковать уже бронированными машинами, чтобы разнести выстрелами укрепления немцев. Разведка боем, или силовая разведка, пускай и опасное мероприятие, зато сразу может выполнить две задачи – неожиданно атаковать врага и собрать информацию о расположении его техники и личного состава, чтобы оперативно передать сведения командиру и продолжить наступление до победы над немцами.

Он оказался прав. На корме родной семерки Соколов уже наклонился к карте местности, освещая изгибы рельефа и пометки динамо-фонариком. Рядом нетерпеливо топтались командиры взводов и весь экипаж командирского Т-34 – Бабенко, Бочкин, Логунов. Алексей указал на небольшую возвышенность на расстоянии километра от линии деревьев, где обосновалась немецкая артустановка:

– Смотри, Руслан, вот здесь есть складка местности, танки смогут через поле и без света подойти к линии огня, невидимые для противника. Только звук работающих двигателей будет слышен все равно, и для атаки придется выйти из укрытия. Но в такой темноте мы будем палить вслепую, а снарядов у всех осталось всего ничего. Нужно понять, кто засел в лесочке, что у них за огневая точка и сколько вооружения. Поэтому бери двоих ребят и на разведку, два часа вам на сбор сведений, потом будем решать, сможем ли мы с таким скудным боезапасом одолеть фрицев. Расстояние до цели большое, а сократить никак нельзя – впереди открытое поле, будем снова как на ладони.

Весь экипаж видел, как озабочен ротный. Соколов водил и водил карандашом по карте, понимая, что идти в открытую атаку опасно, но и просто отступить перед врагом было не в его принципах. В любой момент противник перетащит зенитку на другую позицию и снова откроет огонь по бронированной технике. Бой надо принять, только действовать следует хитростью.

– По лесу танки не пройдут, особенно в темноте, застрянем, – вздохнул Бабенко, сейчас он ничем помочь своему командиру не может. Даже его способности как водителя-аса «тридцатьчетверки» не помогут, слишком уж неравные силы.

Логунов тоже хмурился, от досады покусывая кончик уса. Он буркнул:

– Попали, как кур в ощип, откуда они только лезут.

Алексей вдруг повернулся к командирской башне, возле которой застыл пленный офицер Дорвельц, и заговорил по-немецки:

– Герр офицер, откуда ваши сослуживцы получают сведения о наших передвижениях? Как вышло, что нас ждала засада в лесу?

Дорвельц с трудом повернулся, он замерз за время марша, а во время атаки в ужасе распластался на броне, каждую секунду ожидая смерти от шального осколка. Карл молился и молился, дрожа от мысли, что уже сейчас попадет в ад, так и не искупив свои грехи. Сейчас, после шока, он думал и действовал медленно, будто во сне. Замерев, гауптман уставился на танкистов, что сгрудились над картой.

– Сведения о передвижениях? Но зачем? Ведь здесь линия фронта и наше командование знает, что вы стягиваете свои войска для мощного удара. Каждый день идут бои, войсковые части передвигаются чаще всего ночью. Если засесть в кустах на границе между фронтами, то рано или поздно можно подстрелить колонну машин или пехоту на марше. Действовать как на рыбалке, просто стоит немного подождать. Мобильные группы с легкой артиллерией или несколькими единицами бронетехники делают вылазки, каждую ночь меняют позиции, чтобы точечными атаками замедлить вашу подготовку к боевым операциям. Это операция подразделения СС, подрывные действия против укрепления Красной армии. Такая же задача была у моей танковой роты. Мы шли безо всякой подготовки, получив от абвера лишь малую толику информации. Если бы мы знали, что эшелон сопровождают русские танки, то не начали бы атаку.

Соколов внимательно слушал немецкого офицера, с недоумением осознавая, что противник действует совсем не так продуманно, как он считал. Нет никакого хитроумного плана, а всего лишь хаотичные точечные атаки на случайные цели. Они, конечно, не несут большого урона для Ленинградского фронта в целом, а всего лишь оттянут неизбежное – прорыв линии немецкой обороны вокруг города. Но у тех воинских подразделений, кто попал вот под такой случайный огневой удар, германская тактика уносит десятки и сотни жизней.

– Сколько таких боевых групп действует на линии фронта?

Гауптман Дорвельц пожал плечами:

– Я не знаю план операций, в нашем дивизионе им заведует офицер СС штурмбаннфюрер Шоллер. СС и вермахт хоть и действуют в одной армии, но это разные подразделения. Шоллер выбирает цели, время и место для нападения, выбирает, кто будет помогать группе его танков при атаке – стрелки, зенитка или мотобригада. Если откажешься, то попадешь под военно-полевой суд, а потом под расстрел. Смерть ждет с обеих сторон. Не убьешь – убьют тебя, или русские, или гестапо, поэтому люди превращаются в зверей, теряют разум, совесть, душу.

– Это философия, – оборвал немецкого офицера Соколов. – От нее зла меньше не становится. Нужно действовать, а не рассуждать.

Он отвернулся от Карла и снова заговорил со своими подчиненными, уже решив, как можно обойти боевую мощь противника.

– Группа под командованием Омаева, – его палец прошелся к пятну лесного массива, – проводит разведку местности и сил врага. Группа из трех танков под командованием Буренкова совершает обход с правого фланга через поле под прикрытием высоты 14.7. Ваша задача – переключить внимание противника на себя ложным маневром. Сейчас срубим пару стволов побольше, дотащите их до места и там поджигайте по моей команде. Огонь отвлечет расчет, пушка у них, скорее всего, «ахт-ахт», судя по мощности выстрелов, поэтому разворачивать ее долго, этим и воспользуемся. Пока немцы будут палить в сторону огня, мы разделимся на две группы и атакуем с левого фланга и в лоб. Командиры групп – Логунов и Храпов. Атака должна быть стремительной, выстрелы точными, поэтому ориентиры разведчики вместе с Русланом будут нам обозначать выстрелами трассеров, горящими тряпками, любыми световыми знаками. Соберите со всех танков ракетницы, канистру с горючим и всю ветошь, что можно использовать. Выполняйте приказ, товарищи! Времени совсем мало, артрасчет может в любой момент сменить место дислокации. По словам нашего пленного, боевые группы рыщут вдоль линии фронта в поисках случайных целей для своих атак. Надо действовать, пока не пострадали другие военные части. За работу, ребята!

По приказу Соколова все бросились по сторонам, к танкам, в лес, каждый принялся старательно выполнять поставленную ему задачу.

Тенкель в восхищении прошептал:

– Вот голова, как все ловко задумал!

– А то, – Руслан с гордостью оглянулся на своего командира, тот всегда поражал его своими неординарными тактическими решениями.

Соколов же тихо снова беседовал с пленным, уточняя новую информацию:

– Вы уверены, что все нападения организует специальное отделение СС?

– Да-да, это общая операция с отдельными эпизодами точечных атак, штурмбаннфюрер Шоллер мой коллега, сослуживец, я знаком с ним с того времени, когда мы учились в военном училище, и уже тогда он отличался блестящими тактическими задумками, – Карл тряхнул головой. – СС и вермахт воюют по-разному. В армии вермахта наш основатель генерал Вернер фон Фрич был верующим человеком, поэтому офицерский состав всегда следует традициям христианских ценностей. А служащих СС набирают из крепких сельских парней, рассказывая им о принадлежности к «расе господ». Офицеры вермахта называют командиров СС «асфальтными солдатами» из-за их малого военного опыта и большой любви к официальным мероприятиям, показательным маршам и браваде. Но правая рука Гитлера, герр Генрих Гиммлер, заботится о своем детище. Эсэсовцы получают улучшенное питание, им доверяют опасные операции, награждают крестами за их жестокость по отношению к местному населению, отдают власть над концлагерями. Так что такую важную диверсионную операцию могли доверить только офицеру войск СС, которые укрепили свою военную славу множеством побед над русскими.

– Понятно, спасибо, – сказал Соколов и предложил трясущемуся от холода гауптману: – Вы можете перебраться внутрь танка, там будет теплее.

Дорвельц лишь кивнул. Он с трудом выпрямил длинные ноги, откинул люк башни и полез в танк. Бочкин засуетился рядом, шепотом спросил у командира:

– Может, связать его, Алексей Иванович, чтобы не убег?

– Думаю, не стоит, он от холода еле шевелится. Николай, ты давай поищи в танке старую ветошь и отдай ее вместе с сигнальным пистолетом Руслану. Надо торопиться, как можно быстрее организовать атаку. За пленным Семен Михайлович присмотрит.

– Есть! – Бочкин перекинул ноги в люк и спрыгнул внутрь танка, торопясь выполнить приказ.

Алексей окинул взглядом крошечную полянку, где расположились танки. Под покровом темноты кипела работа. К трем черным силуэтам разведгруппы на краю поля тащили со всех сторон старые промасленные тряпки, которыми делали уборку или ремонт в танке.

– Их даже и в горючем не надо вымачивать, вспыхнут как факел от одной спички, – заметил за спиной Соколова тихий голос, он обернулся и чуть не врезался в Бабенко.

Скромный Семен Михайлович, как всегда, со своим предложением постеснялся подойти при всех.

– Алексей Иванович, я вот что подумал. Молодых много у нас, экипажи неполные, быструю стрельбу открыть не сможем. Пока прицел навел, пока снаряд в казенник отправил, пока на педаль нажал, это ведь время, а немец ждать не будет. Может быть, пустим еще одну ложную цель, чтобы немца запутать?

– Костры запалит Буренков для дезориентации.

– После пары выстрелов немцы быстро поймут, что это ложные цели. Да и по пламени стрелять нет для них смысла, они рачительные, лишний патрон берегут. Мы можем не успеть преодолеть поле на подходе из-за снежных валов, они замедляют ход «тридцатьчетверок». У меня предложение. Я могу примотать веревкой стволы поперек кормы, поджечь и ехать по колее вдоль лесочка. Движущаяся цель надолго отвлечет артиллерию, а из-за движения немцы не разберут, куда бить. Да и не успеют, на максимальной скорости пролечу – и в разворот, Коля на ходу ветки срубит, чтобы танк в темноте после поворота не было видно. Минут пятнадцать, считайте, еще добавят нам форы, чтобы поближе подобраться для открытия огня.

– Хорошая идея, – похвалил Соколов и осторожно поинтересовался: – Справитесь вдвоем, Семен Михайлович? Я не смогу вам стать помощником, буду с новенькими атаковать, чтобы зря снаряды не израсходовали.

– Конечно, Алексей Иванович, дорогу я запомнил, каждую ямку хоть с закрытыми глазами пройду, а Николай парень шустрый, топором обрубит крепеж за пару секунд.

– Тогда по моей команде приступайте к операции, у вас пара часов, чтобы срубить и приготовить стволы потолще.

– Есть, товарищ командир.

В темноте Бабенко вдруг почувствовал прикосновение крепкой ладони, пальцы молодого командира тряхнули его руку в крепком рукопожатии.

– Спасибо, Семен Михайлович, вы всегда нас выручаете.

Через час оборудованные танки стояли с молчащими двигателями в ожидании приказа, они ждали сигнала группы разведчиков, что выдвинулась через темный лес в сторону линии обстрела. Руслан, с ним Валерий Конев, заряжающий из экипажа Храпова, и Марк Тенкель.

Тяжело переваливаясь по снежным заносам, танкисты с трудом добрались до полоски леса. Никаких разговоров, передвигались в полной тишине, лишь подавая друг другу условные знаки, чтобы не обнаружить свое присутствие. Руслан поднял руку – осторожно! Впереди ничего видно не было из-за кромешной тьмы, но он почувствовал запах табака и горящего дерева. Два его напарника замерли, тоже втягивая воздух ноздрями. В паре сотен метров от них горит огонь, но почему дым не поднимается вверх, он должен быть виден на фоне неба. Омаев призывно махнул рукой, чтобы ребята подошли поближе. Младший сержант поставил высокого Марка вплотную к старой сосне, кряжистый Валерка встал на четвереньки, и цепкий чеченец вскарабкался по спинам товарищей наверх до ближайшего соснового сука. Там, словно белка, он запрыгал с одной ветки на другую. Вниз посыпались пригоршни снега, прямо за шиворот ватников парней. Марк выгнулся от неприятных ощущений, но сдержал невольный крик – нельзя обнаружить себя перед врагом. Совсем рядом отчетливо раздались голоса фрицев, и он, испуганно вцепившись в соседа, зашипел ему на ухо:

– Стрелять хотят! Услышали шум на дереве.

В тихий разговор противников вмешался резкий окрик офицера, мелькнул красный огонек сигареты и потух. Снова воцарилась полная тишина.

– Ух, пронесло, – выдохнул Марк на ухо Валерке. – Офицер накричал, что курят и что это сова летает.

– Если щас снова наверху зашумит, то точно пальнут, – Конев почти не разжимал губ, стараясь не нарушить лесную тишину.

Марк затряс руками, показывая что-то жестом. Конев с недоумением смотрел на его движения. Парень скрутил один снежный шарик, потом второй, затем третий и указал пальцем на дальние густые кусты. Сметливый Валерка понятливо закивал и тоже беззвучно принялся мастерить снежные снаряды. Как только Руслан, перепрыгивая с ветки на ветку, стал спускаться все ниже и ниже, они принялись обкидывать соседние сосны снежками, чтобы пухлые сугробы на еловых лапах рухнули вниз и отвлекли внимание патрульных.

Раздались выстрелы, у германского караула сдали нервы. Они все-таки прошили черный силуэт сосны пулями из автомата. Пользуясь шумом от коротких очередей, три силуэта припустили бежать по рыхлым сугробам. Через пару сотен метров Омаев замедлил движение и, задыхаясь от напряжения, тяжело упал в снег.

Марк повалился рядом и спросил:

– Ну как? Получилось рассмотреть?

– Ага, – выдохнул Руслан и стянул ушанку, от бега волосы пропитались потом, ему было невыносимо жарко в двадцатиградусный мороз.

– Товарищ командир, так нельзя, – Марк нахмурился и потянул обратно на голову парню шапку. – Так простыть можно. Давайте лучше на шаг перейдем, а вы рассказывайте, что видели. Как восстановится дыхание, можно будет ускорить движение. Нас так учили на физкультуре, когда нормы ГТО сдавали.

Он поднялся сам и рывком помог встать на ноги запыхавшемуся Руслану. Танкист криво натянул ушанку и, мерно шагая начал рассказывать об увиденном с высоты сосны:

– Сверху видно, фрицы все сидят в окопах, костры жгут охотничьи под лапником, чтобы дым понизу шел. Три ямы человек по пять, БТР стоит между деревьями, и пушка воткнута на площадке из снега. Холм метра полтора высотой, или сами сугроб нагребли.

– Пушка большая, сколько метров дуло? – Тенкель отмеривал длинными ногами легкие шаги рядом.

– Метров шесть, даже чуть больше. И еще несколько пулеметов в полукруг расставлены. Место у них удачное: из-за деревьев не видно огневые точки, а они соорудили себе из снега возвышенности и могут палить по башням танков, – Руслан остановился рядом с меткой в сугробе, которую оставил, когда они только выдвинулись в разведку. – Все, здесь остановка, отсюда сейчас подадим сигнал и обратно.

– Я предлагаю так же на деревья залезть и оттуда подавать сигналы нашим, – предложил до этого молчавший Валерий. – Так наводчикам будет лучше видно, и по нам не попадут, высоко наводчики бить не станут.

Омаев, соглашаясь, кивнул, он и сам увидел, что с дерева обзор был лучше. Да и горящая ветошь станет видна между ветками, обозначая ориентир для выстрелов танков. Он направил луч фонарика туда, где сейчас замерли «тридцатьчетверки» в нетерпеливом ожидании сигнала. Длинный луч прорезал темноту, от прикосновения ладонью мигнул три раза и погас. Вдали раздался эхом звук заработавших двигателей. Марк с тревогой прислушался и прошептал:

– Если мы их слышим, то и фрицы услышат. Как же они подберутся поближе? Тишина еще такая, прямо давит.

В воздухе затихли выстрелы противовоздушной обороны, самолеты не шли на штурм из-за плохих погодных условий. Конев еле заметно ухмыльнулся вот и новобранец почувствовал эту тревогу, что поднимается изнутри во время затишья. Звуки боя привычнее, мозг отключает страх и начинает действовать, а вот такое тяжелое ожидание выматывает – то ли налет сейчас будет, то ли загрохочут зенитки, то ли из засады на дорогу вылетят автоматчики на мотоциклах.

– Да, – Руслан уже бегом пустился по вытоптанным следам назад. – Быстрее назад, отвлечем их! Будем обстреливать сверху из автоматов, создавать звуковую завесу! Быстрее, через десять минут фрицы обнаружат танки!

Бойцы побежали со всех ног, позабыв об усталости и мокрых насквозь ватных куртках. Сейчас было важно только одно: отвлечь врага, находившегося в засаде, и дать своим подобраться на бронированной технике поближе. Возле сосны Руслан подставил спину:

– Давай, Марк, забирайся как можно выше, чтобы тебя не видели среди веток.

Парнишка поправил на плече автомат, дрожащими пальцами вцепился в мерзлую кору и начал карабкаться, прижимаясь всем телом к стволу огромного дерева. Он не стал жаловаться, что с детства боится высоты. Какие могут быть детские страхи, когда речь идет о спасении жизней своих товарищей? Марк лишь прикрыл глаза, чтобы случайно не бросить взгляд в черную бездну под ногами. Ветка, еще одна, крепкий сук, но юный танкист лез все выше и выше до тех пор, пока не оказался на качающейся от ветра кроне из пышных лап. Верхушка сосны ходила во все стороны от порывов ледяного ветра, так и норовя сбросить незваного гостя, но Марк прочно пристроился на основании толстой ветки и прижался спиной к шероховатому стволу так, что неровности больно впивались в спину даже через толщину ватной куртки. Он всмотрелся в пространство внизу, сейчас немецкий лагерь был как на ладони. Вот снежные окопы с рядовыми, огромная пушка на станинах, которую с трудом могут развернуть только четыре человека, и укладка из снарядов. Немцы, услышав хруст веток, крутили головой, а часть расчета уже бросилась к зенитке, настраивать прицел.

Марк взвел ППШ, зажал в руке бензиновую трофейную зажигалку, которую отдал ему кто-то из бывалых танкистов, и вслушался в звуки на огромном черном пространстве. Наверху через гул ветра доносилось ровное гудение моторов, становившееся все явственнее. От долгого напряжения нервы у парня не выдержали. Заметив, как заметались внизу черные фигуры артиллеристов, из бронированного брюха БТР высыпали пехотинцы с автоматами и пулеметчики бросились к своему оружию, он нажал на спусковой крючок и дал короткую очередь по движущимся фигурам. С криком упали несколько человек, раздались ответные выстрелы. Автоматчики целились в крону, откуда прозвучали выстрелы. Пули с визгом чиркнули рядом, впились в толстую кору ствола. В трехстах метрах на другом дереве Руслан тоже дал меткую очередь из автомата, уложив сразу двух артиллеристов, находившихся рядом с зениткой. Но немцы уже заметили советские танки, под окрики ефрейтора они крутили ствол и ручки наводки, передавали тяжелые снаряды из ящиков ближе к широкому проему казенника. Мощный ствол, словно огромный нос, качался в воздухе, выискивая цель. Уже с трех вершин деревьев раздавались выстрелы, немцы открыли в ответ огонь из пулеметов, направив их дула вверх, так что шквал из смертельного огня не давал советским танкистам возможность прицелиться. Оставалось лишь огрызаться короткими всполохами автоматного огня. Омаев наверху, между двумя пышными игольчатыми ветками, нажимал на спусковой крючок, в отчаянии думая о том, что они провалили боевую задачу. Немцы обнаружили не только разведчиков и загнали их в угол пулеметной стрельбой, а еще и готовились ударить из «ахт-ахт» по советским танкам, что гудели все ближе и ближе. Грохнул выстрел, тяжелое орудие дернулось, откатилась на крестовине лафета, и пружина тотчас же вернула механизм обратно.

– Feuer! Feuer! – надрывался внизу командир канониров, подбадривая тычками суетящихся рядовых.

На сером поле вдруг показался огромный огненный шар. Охваченный пламенем танк медленно ехал вдоль дороги странными зигзагами и петлями.

Снова раздался выстрел зенитного орудия, оглушительный грохот заглушил все звуки, воздух разорвался красным пламенем вылетевшего из дула снаряда. Горящий танк дернулся влево, сделал резкий поворот и опять пополз дальше по черной окраине леса. Обрадованные удачей артиллеристы засновали еще быстрее, готовясь к новому удару. Несколько человек навалились на орудие и с помощью станин стали поворачивать зенитку. Фельдфебель орал, указывая в направлении уходящего с линии обстрела советского Т-34. Марк был удивлен тем, как подбитый танк до сих пор двигается и при этом странно горит. Сверху пареньку было видно, что огонь на машине полыхал яркой оранжевой стеной лишь со стороны немцев, не перекидываясь на черные борта и корму. Омаев тоже приподнялся на своем месте, чтобы лучше рассмотреть горящую «тридцатьчетверку». На корме мелькнула крошечная черная фигурка. Взмах руки, стена из пламени вдруг отвалилась, оставшись догорать в сугробе, а бронированная машина растворилась в бескрайней темноте. Он понял, что советские танки совсем близко! Это был отвлекающий маневр, пока немцы вели огонь по единственной видимой цели, рота подошла на близкое расстояние, и сейчас от них зависела меткость стрельбы танковых пушек.

– Поджигай, атакуем! – заорал во всю глотку танкист, подпалил зажигалкой промасленную от дизтоплива тряпку и швырнул ее длинной огненной лентой в сторону пушечного станка.

Его полыхающая отметка, медленно кружась в воздухе, опустилась ровно на кончик ствола.

Выстрел! Советские танкисты отреагировали мгновенно, послав тяжелый подкалиберный снаряд на огненный ориентир. Столб пламени осветил черное небо, с грохотом пролетел и ухнул вниз. Застучали советские ППШ, не давая пехотинцам разбежаться в стороны. Валерка зажмурился от горячего пламени, поджег свой клубок ветоши и метнул вверх, так, чтобы огненный шарик застыл над пулеметным гнездом и упал вниз, оставляя тонкий след из искр. Огонь! Фугас пролетел красной линией, дождем из осколков обсыпав кричащего от ужаса немецкого пулеметчика. БТР задвигался, дернулся между деревьев и начал выписывать поворот, чтобы нащупать колею для проезда.

– Сбежать хотите, ага! Давай держи! – азартно выкрикнул Руслан и пустил из сигнальной ракетницы снаряд с длинным зеленым хвостом трассера.

Логунов сразу же отправил в зеленую точку снаряд, который пробил металлический борт. БТР остановился на месте. Пулеметчик задрал на турели орудие вверх, чтобы подстрелить разведчиков, но тут вспыхнули отблески огня по правому флангу от позиции немцев. Два легких танка Pz. Kpfw. IV, которые до этого стояли незаметные под маскировочной сеткой, вырвались впереди нерешительных пехотинцев с оружием. Рядовые, растерянные от атаки с трех сторон, пламени со всех сторон и выстрелов, метались от одного окопа к другому, уже не слушая приказов фельдфебеля.

– Танки, танки! – Валерка огромной белкой сиганул на ветку соседнего дерева, в полете запулив огненный ориентир так, чтобы он шлепнулся на башню танка.

Туда же Омаев отправил второй патрон сигнального пистолета, чтобы советские «тридцатьчетверки» встретили противника прицельным огнем. Грохот пушечного выстрела, снаряд попал точно в цель!

– Еще, еще стреляй! Танк еще один! – Валерка кричал, уже не скрываясь, указывая пальцем на бронированный «панцер», который на полной скорости прорвался через строй сосен и теперь крутил дулом в поисках цели.

Руслан с досадой выкрикнул в ответ:

– Нет патронов!

И тут взбудораженный парень прыгнул на следующее дерево, а оттуда с грохотом приземлился на башню немецкого «панцера», прокатился вперед и уцепился руками прямо за двигающееся дуло, которое, прицеливаясь, ходило влево-вправо. Отчаянный Конев прополз, цепляясь за выступы, на ходу вытягивая с ремня лимонку. Он выдрал зубами чеку, пропихнул гранату в узкую щель визора на башне и свалился кубарем по корме под гусеницы тяжелой машины. От взрыва внутри лязгнуло железо, оранжевое пламя с грохотом вырвалось из всех щелей, бронированная машина дернулась назад, и хрупкая фигурка на белом снегу исчезла под черным бортом с белым крестом.

– Нет, нет! – Руслан не смог удержать крик.

Германский «панцерваген» снова дрогнул, теперь от удара снаряда, выпущенного танковой пушкой Т-34. Ориентируясь на всполохи пламени, Буренков со своей группой зашел с правого фланга и обстрелял оставшуюся единицу германской техники.

Со стороны сосен на полянку уже бежала к горящей «двойке» вторая фигура в ватнике, Руслан узнал в ней Марка. Парнишка кинулся спасать товарища, не думая об опасности – танк обстреливали русские «тридцатьчетверки», а с полянки до сих пор били пулеметные очереди немцев.

– Стой! Нет, назад! – Омаев метался взад-вперед по крепкой ветке, испытывая бешенство от бессилия.

Чтобы хоть как-то прикрыть парня, он с удвоенным отчаянием принялся поливать из ППШ засевших у прицелов немцев.

Неожиданно с другого конца поля появилась длинная фигура с зажатой белой тряпкой в руках, посланец неуверенно ковылял по бугристой корке снега, что-то выкрикивая на немецком. От такого неожиданного явления выстрелы с обеих сторон на несколько секунд замолкли.

– Что за чучело? – переговаривались стрелки на полянке, вслушиваясь в обрывки немецких слов, что доносил им ветер.

В эфире раздался удивленный голос Соколова:

– Семерка, прием! Почему у вас пленный офицер находится на линии огня? Что происходит!

В ответ Бочкин ахнул и выкрикнул:

– Товарищ командир, убег он! Не уследили, пока я ветки рубил, он сбежал! Во время маневров!

– Ясно, – по сухому тону Соколова было понятно, что происходящим он недоволен.

Упустили пленного, который сейчас на их глазах сбегает к позициям противника. Он уже набрал воздуха, чтобы скомандовать «огонь» и остановить перебежчика, как ветер донес до него крики офицера с белым флагом в руках.

Хромающий Дорвельц размахивал портянкой и выкрикивал хриплым голосом все, что свербело внутри, не давая ему дышать:

– Остановитесь! Стойте! Эта война никому не нужна! Я, немецкий офицер, командир танковой роты гауптман Карл Дорвельц, призываю вас сложить оружие! Мы не звери, мы – люди! Мы не должны убивать другу друга, давайте жить в мире и согласии, как говорит нам Библия! Бог задумал и создал этот мир для рождения, для человеческого счастья, а не для смерти и убийства! Остановите грех, остановите этот ад на земле!

– Ложись, ложись! – Навстречу немцу бежал Марк, подавая знаки руками, чтобы он лег на снег. От волнения парень забыл все немецкие слова и выкрикивал лишь единственное, что пульсировало на языке.

– Битте, битте, ложись же!

Дорвельц упрямо мотал головой и повторял:

– Их надо спасти! Спасти от ада, спасти! Помочь!

И тут же он вскрикнул от пулеметной очереди, которая ударила по силуэтам вскользь. Марк упал в сугроб и рывком дернул Карла вниз.

– Ты мешаешь, ты мешаешь! Они не стреляют из-за тебя! Там наш советский боец под танком! Не мешай, хилфе, битте! Я его вытащу! – Он выкрикивал в ухо Карла слова, надеясь, что германский военный поймет его сумбурную речь.

А Дорвельц, потрясенный, с округлившимися глазами, шептал в ответ на немецком языке:

– Они стреляли в меня, шутце, рядовые солдаты, они стреляли в немецкого офицера вермахта! Они хотели убить меня, у них не осталось совсем ничего человеческого! Они даже не выслушали меня! Ты мой враг, и ты спас меня!

Карл, тощий и высокий, вдруг свернулся калачиком и отчаянно по-детски заплакал, лежа среди черного, усыпанного гарью и пеплом снега, под канонаду выстрелов, что снова возобновились с обеих сторон.

– Вот и ладно, – Марк похлопал немца по плечу. – Лежи здесь, я поползу за Валеркой! Я его вытащу, жди здесь. Варте!

Т-34 подходили все ближе к линии обстрела. Залп! Вверх взметнулся снег вперемешку с обломками пулемета. Снова прицельный выстрел и прямое попадание! Последнее пулеметное гнездо вместе со стрелком снаряд превратил в кроваво-черные ошметки. Пехотинцы в длинных шинелях бросились наутек в сторону немецкого плацдарма между деревьев, но разбросанный выстрелами снег не давал им бежать, оседая под ногами. Омаев засвистел им вслед, залихватски, задорно, жалея сейчас лишь о том, что в его ППШ закончились патроны и он не может дать очередь по удаляющимся фигуркам. Марк в это время упрямо полз по полю под визг снарядов, вжимаясь в снег всем телом, как учили в танковом училище во время занятий на полигоне. Выстрелы боя затихали, атака захлебнулась, но он все еще опасался оказаться на линии огня. На секунду паренек приподнял лицо из черного от сажи снега. Он прикинул расстояние до догорающего немецкого танка, тот дымился, и гарь устилала черным хвостом след от гусениц. Советский снаряд попал ему в маску орудия, а второй разорвал трак на гусенице, обнажив оплавленные катки. Еще сто метров, и Марк окажется у черной металлической ленты стальных пластин, потом останется проползти вдоль застывшей махины, нырнуть под днище танка, где остался лежать его товарищ по разведке, рядовой Конев. Уже на уровне дула он расслышал сквозь треск пламени тихий стон, не выдержал, вскочил и бросился к корме танка.

– Валерка! Ты слышишь меня, живой? Ранен?

– Рука, рука, – из-под днища раздался хрип. Тенкель нырнул под металлическое брюхо и не удержал крик, кисть танкиста придавило тяжелой гусеницей, превратив в кровавое месиво. Беспомощный боец дергался и хрипел, задыхаясь от клубов дыма, которые после пожара внутри танка заполнили все пространство.

– Я сейчас, дождись меня! Жди! – Марк со всех ног бросился к «тридцатьчетверкам», которые окружили полянку, бывшую только что огневым рубежом. – Ребята, на помощь! Помогите, там придавило руку Валерке! Он под немецким танком!

Одна из машин развернулась и заторопилась на его призывные крики, из люка свесился Бочкин:

– Что случилось?

– Там придавило гусеницей, Валеру придавило, танк прямо у него на руке.

– Ага, щас, щас, дернем его, – засуетился Колька, нырнул вниз в поисках троса или крепкой веревки. Внизу он натянул на голову шлемофон и заговорил в ТПУ:

– Ребята, это семерка. Срочно помощь, под подбитым танком наш боец лежит. Руку придавило.

К подбитой немецкой «четверке» со всех сторон поля спешили Т-34 на помощь. В эфире шли переговоры по организации спасения:

– Дернуть надо тросом!

– Нету троса, нету ни у кого, оставил на станции, чтобы перевертыша поднять.

– Может, толкнуть его тараном?

– Гусеницы могут сцепиться, еще хуже будет, потом точно не сдвинем.

– Стой, куда, стой! Вот идиот немецкий, достал лезть, куда не просят! – раздался крик Бочкина и треск сорванного им с головы шлемофона.

– Немец в танк подбитый полез, прямо в пожар! – Кто-то ахнул от увиденного.

Дорвельц, обмотав лицо все той же портянкой, что служила ему белым флагом, прополз между гусеницами и теперь ловко взбирался по броне, подбираясь к люку «панцера». От семерки в его сторону бежал Колька, размахивая кулаками:

– У, проклятый, угомонишься ты теперь! А ну, слезай! Сбежал от меня, под трибунал подвел! Слезай!

– Хилфе, хилфе! – выкрикнул Карл и исчез в железных полыхающих огнем недрах.

Танкисты спрыгивали с бортов, высовывались из башен, с тревогой ожидая, что же задумал чудаковатый немец. Бочкин чуть было не сунулся за ним следом к танку, но отпрыгнул от едкой гари и жара, что шел изнутри.

– Ты чего, не суйся! – выкрикнул ему в спину Руслан, который уже спустился с дерева. – Там снаряды могут рвануть!

– Шкура немецкая, фриц! – со злостью выругался Бочкин, который до сих пор был раздосадован побегом пленного у него из-под носа и теперь ждал нагоняя от командира.

Но закопченная, вонючая от сажи и пороховых газов «четверка» вдруг чихнула, выпустив дым из трубы, дернулась и поползла вперед, освобождая стонущего рядового. К несчастному парню потянулись десятки рук, его бережно уложили на брезент, над рукой захлопотал Василий Иванович, щедро поливая окровавленные раны спиртом из фляжки:

– Сейчас перевяжем и прямым ходом до госпиталя, обложим снегом, и там врачи соберут обратно. Еще на гармошке будешь играть, и не такое чинили. Давай-ка хлебни, – ловким движением он влил парнишке остатки спирта в рот и приказал: – Давайте его в танк командирский! Ну, берись по краям, ребята, понесли! Крови немного, довезем!

– По машинам, – выкрикнул Соколов.

И рота снова заторопилась. На горизонте уже показалась розовая полоска рассвета, воздушной атаки можно не опасаться, группа СС разбита и бежала – путь к командному пункту свободен.

Из люка подбитого немецкого танка показалась голова, обмотанная тканью. Кашляя и задыхаясь от резкой гари, Карл Дорвельц выбрался на свежий воздух, неловко шагнул и сверзился с пробитой башни вниз, прямиком в мягкий сугроб. Алексей подошел поближе и помог пленному подняться:

– Вы рисковали жизнью ради спасения моего танкиста. Спасибо вам, это достойный поступок.

Дорвельц сбросил тряпку, глубоко вдохнул свежий воздух и махнул узкой ладонью в сторону черной бронированной махины, которая дотлевала изнутри, все еще издавая тихое гудение на нейтральных оборотах:

– Это «четверка», наш самый массовый танк, нулевая серия. Мы отрабатывали маневры на них на полигоне училища. Им не выдают бронебойные снаряды, хоть они и положены по комплектации. Такие машины совершенно бессильны в бою с машинами, у которых противоснарядное бронирование. Ваши КВ и Т-34 -76 они могут пробить только лишь при выстреле почти в упор. У них есть один плюс. Отделение управления, где сидит водитель, защищено металлической перегородкой от пожара, поэтому машина не потеряла свой ход, несмотря на пробоины.

– В любом случае это было опасно и…

– Странно? – усмехнулся Дорвельц, он неловко вышагивал рядом с ротным командиром, разговаривая на равных, не пытаясь сбежать, будто они два товарища, что воюют в одном танковом отделении. – Я против того, чтобы война уносила человеческие жизни. Не хочу больше молчать, я буду делать все, чтобы остановить армию убийц. Я ведь говорил им правду, о которой молчат офицеры. Всем плевать на их жизни, эта война никому не нужна. Мне жаль, что рядовые не захотели прислушаться ко мне сегодня, я пытался вразумить солдат, рядовых канониров, чтобы они оставили оружие и вернулись к работе, к мирной жизни. А они не только не услышали меня, они попытались меня убить! – От неприятного открытия голубые глаза Карла расширились и покраснели из-за подступающих слез.

В танке он почти шепотом наконец признался в том, какие мысли одолевали его последние сутки, с тех пор как офицер оказался в советском плену:

– Я бы так хотел быть одним из вас, простым, честным военным, который защищает свою родину. Но я из нации не господ, а зверей и не знаю, как с этим жить дальше. Я могу только надеяться на милость божью.

– Опять про бога бормочет? – сурово переспросил Бочкин, который до сих пор не мог простить Дорвельцу побег.

– Да, – Соколов оторвался от карты. – Николай, ты назначен командиром танкового отделения на время боевой операции и марша, а это значит, ты несешь ответственность за каждого, кто находится в Т-34. В том числе и за пленного офицера.

Бочкин от расстройства насупился и засопел:

– Товарищ командир, я выполнял ваш приказ, вот только на броню выпрыгнул, пока веревки резал, а он уже через люк сиганул, – ефрейтор махнул кулаком перед веснушчатым носом немца. – У-у-у, смотри мне, начудишь, начищу морду.

Но на его кулак легла крепкая ладонь. Соколов по-прежнему строго смотрел на парня:

– Командир за каждого ответственен, Николай. И о каждом ты должен думать заранее. Если бы сегодня германский офицер напал на тебя, сбежал к своим, то вся операция была бы провалена. Зенитка подбила бы остатки роты, а мы оказались бы в плену. Понимаешь? Ты должен был предусмотреть этот момент и связать пленного, когда покидал танк. Нам просто повезло, что он кинулся спасать нас, а не вредить нам. В другой раз такая ошибка будет стоить жизни, Коля, моей, твоей, Руслана, Семена Михайловича. Понимаешь? Дорвельц ни при чем, ошибку совершил ты сам.

– Понял, товарищ командир, такое больше не повторится, обещаю. Буду наперед сто раз думать, – Бочкин кивнул и приник лицом к перископу прибора М-4, чтобы скрыть волну краски, заливающей лицо.

Дорвельц крутил головой, пытаясь понять, о чем идет разговор у русских. И только мудрый и сдержанный Бабенко подбодрил раздосадованного нового командира танка, похлопав по плечу: не расстраивайся, паренек, на ошибках учатся.

Глава 4

До командного пункта остатки танковой роты добрались быстро. При золотистых лучах занимающегося рассвета лес больше не казался грозной стеной, за которой притаился враг. Все танкисты, голодные, замерзшие после долгого боя, дремали, найдя уголок в полутьме качающихся внутренностей боевых машин. Кто-то свесил голову на грудь, вытянув ноги на месте башнера, кто-то пристроился на ящиках для боеприпасов. Только мехводы и дозорные терли усталые глаза, не поддаваясь дремоте, отслеживая ситуацию на дороге и на флангах.

И сам ротный командир в какой-то момент поймал себя на том, что клюет носом над расстеленной на коленях картой местности, а грифельный карандаш в его руке проехал по топографическим отметкам, вычерчивая кривую линию. Гусеницы загремели по обледенелым комьям, дорога довела их до поселка Гладкое, где разместился временный командный пункт.

Колонну из танков лично встретил комбат Еременко. Нахмуренный, не спавший всю ночь из-за пропавшей роты танков, он лично обошел все машины, осматривая их состояние. С резкими чертами лица, невысокий, плотный, Гордей Еременко на посту командира танкового батальона был не первый год, поэтому, когда рота танков не явилась с перегона в назначенный срок, он дал себе время до утра перед тем, как доложить начальству о пропаже десятка Т-34 вместе с экипажами. Но пропавшие танки объявились утром на дороге, о чем майору сразу и доложил по связи вахтенный. Теперь он нетерпеливо прохаживался вдоль строя бронированных машин, высматривая по петлицам командира роты. Вчера политрук лично принес ему дело Соколова и с воодушевлением рассказал о том, какого отличного командира отдают в батальон Еременко.

– Герой, Гордей Иванович, такие выкрутасы творит на своем танке и экипаж подобрал под себя. Башнером и заряжающим у него два богатыря из Сибири, водитель-ас прямиком с танкостроительного завода, а на пулемете сидит глазастый чеченец, выстрелом самолет сбил.

– Ну-ну, посмотрим, что там за герой, – Гордей всегда отличался разборчивостью, никогда не судил о людях по сторонним рассказам.

Должность командира танкового батальона мотострелкового полка, у которого в подчинении больше тридцати машин и почти двести человек личного состава, научила его двойной осторожности. Ведь на фронте комбат за все в ответе – захлебнется ли атака, уйдут ли с поля танки, ляжет ли в бою целиком весь батальон под огненным шквалом противника. Начальство, что выстраивает в штабе на карте линии наступления, спрашивает с полевого командира за каждый невыполненный приказ. И бойцов надо в строгости держать, командиров отделений выучить армейской науке и офицерам штаба объяснить все тонкости боя на Т-34. Кроме людей, и техника под ответственностью батальонного командира – бригада ремонтников со своим хозяйством. Многого навидался на передовой Гордей и людям доверял только после проверки боем.

И будто в воду глядел! Сразу после того, как эшелон с техникой попал под обстрел, рота вышла на марш и снова пропала. На связь не выходила, сообщения в эфир не принимала и не отправляла. Растворилась в ночи без следа, и это при активных ночных атаках немцев! Еще и под командованием лейтенанта, которого политрук нахваливал за дисциплину и победы в сражениях. И каков оказался герой, явился будто из пионерского похода, как ни в чем не бывало.

Еременко всматривался в усталые лица с красными глазами, под черными комбинезонами и ватными куртками танкистов не было видно знаков различия, поэтому он с интересом разглядывал пополняющийся строй военных – кто же из них тот самый Алексей Соколов. Может быть, вот этот здоровяк с солидными усами и уверенным взглядом? Сразу видно, что есть военная выправка и боевой опыт. Или вот этот старшина с задорным взглядом и порывистыми движениями?

Но из головного танка показалась сначала тощая и высокая фигура в длиннополой немецкой шинели, за ним блеснул очками пожилой мужчина с совсем не военной выправкой и смущенной под цепким взглядом комбата улыбкой. Последним из люка высунулся растрепанный светловолосый парень, совсем молодой, но с серьезным взглядом и глубокой складкой между бровей. Он сноровисто соскочил на землю и отрапортовал:

– Товарищ майор, танковая рота под командованием лейтенанта Соколова прибыла в пункт назначения.

– Вольно! – сказал Гордей и кивнул на германского офицера. – Пленный?

– Так точно, товарищ майор! – Вытянувшись в струнку, Соколов отвечал на короткие вопросы, понимая, почему так напряжен командир. Он откашлялся в смущении, чтобы голос не подвел, и доложил: – Во время марша были атакованы мобильной немецкой группой, погиб один экипаж вместе с техникой, отделение 042 под командованием ефрейтора Хасанова. Подбитый танк Т-34 находится на отметке 14.2.

Он замялся на секунду, ожидая реакции комбата. Но Гордей молчал, не выдавая свои мысли, лишь кивнул лейтенанту – продолжай.

– Мною было принято решение осуществить контратаку. В результате операции была ликвидирована мобильная группа войск СС. Зенитная установка с расчетом, два легких танка «панцерваген четыре», БТР «Ханомаг» со взводом автоматчиков.

– Раненые, потери техники есть?

– С нашими Т-34 все в порядке. Один рядовой ранен, гусеницей немецкой «четверки» руку раздавило. Разрешите доставить раненого в госпиталь, товарищ командир?

– Разрешаю, – снова короткий ответ и цепкий взгляд из-под густых бровей.

Алексей шагнул к своим танкистам, что вытаскивали на брезенте стонущего Конева. Тот уже метался в бреду из-за начинающегося воспаления в разбитых гусеницами германского танка пальцах.

Майор подождал, пока уляжется суматоха, танки найдут себе укромное местечко для стоянки, а экипажи укроют их кусками брезента, и наконец начал тяжелый разговор.

– Товарищ лейтенант, почему решение о контратаке было принято единолично, без согласования со мной? Вы боевой устав знаете?

– Да, товарищ майор, решение о начале атаки должно быть согласовано с вышестоящим командованием. Но у нас не было возможности выйти на связь, немцы напали внезапно, пришлось атаковать в ответ, чтобы освободить дорогу.

– Но вы могли отступить, доложить о нападении и ждать подкрепления, которое прибыло бы по моему приказу! – Комбату все еще казалось решение ротного командира какой-то мальчишеской выходкой.

Соколов нахмурился так, что глубокая складка прорезала высокий лоб посередине:

– Пленный офицер танковой немецкой роты, – Соколов кивнул на Дорвельца, который вместе со всеми крутился возле танков, – сообщил важные сведения. Есть мобильное отделение СС, которое организует точечные нападения на силы КРКА, что двигаются на север для укрепления наших позиций. Атаки маломощные, с применением малого количества бронетехники и штата, но главная хитрость в том, что позиции постоянно меняются. Откуда ударят и куда, никто не знает, они переходят линию фронта в ночь, неожиданно атакуют движущиеся войска и возвращаются обратно в гарнизон. Им поставлена задача замедлить передислокацию воинских соединений Красной армии, замедлить укрепление линии Ленинградского фронта.

– Хм… – Гордей Иванович с недоумением смотрел на пленного офицера, который и на пленного-то не был похож. Махал воодушевленно руками, что-то пытался говорить на немецком и расплывался в улыбке от дружного хохота танкистов при попытке выстроить разговор.

– Я – Василий, Ва-си-лий, – тыкал себя пальцами в грудь Логунов и пытливо смотрел на немца. – А ты кто? Как тебя зовут?

– Васылы, – тянул Дорвельц. И рядовые вокруг хохотали, до того забавно коверкал пленный русское имя.

– Нет, это я Василий, Логунов Василий Иванович, старшина, командир танкового отделения номер ноль ноль семь. А ты кто, как тебя зовут?

Гауптман Дорвельц затряс головой, поняв вопрос, ткнул себя рукою в грудь:

– Гауптман Дорвельц, Карл Густав Дорвельц.

– Карл – это как по-нашему, ребяты? – Логунов почесал в затылке.

– Карл – это как Карл Маркс, его товарищ Ленин изучал, он написал «Капитал». У нас аналога нет, – пояснил Марк.

– Карлуша будем звать! – весело предложил Буренков, и его задорное веселье охватило и остальных.

Уставшие от смертельной схватки, ночного бесконечного перегона, голодные и продрогшие, танкисты хохотали над забавным прозвищем. Человеческая натура требовала отдыха, разрядки, чтобы не сойти с ума от смерти и ужасов войны, что поджидали воинов на каждом шагу.

– Больно веселые они у тебя, – Еременко неодобрительно рассматривал шумную компанию. – И с немцем, как с дружком, на короткой ноге. Давай-ка, лейтенант, приводи себя в порядок. Отправляй взводных за довольствием и боезапасом. Разместить роту можешь в цирюльне, там уже рота младшего лейтенанта Белогородько расквартирована, ну и вам место найдется. И потом ко мне на КП бегом, разговор будет серьезный. Пленного забираю на допрос.

– Есть, товарищ майор! – Соколов вытянулся и неожиданно для самого себя попросил: – Я поучаствую в допросе пленного офицера, разрешите? Немецким владею!

Еременко неопределенно кивнул, еще и немецкий знает этот Соколов, ну слишком уж идеальный какой-то. Кивнул в сторону Дорвельца:

– Прикажи ему, пускай за мной идет до командного пункта. Жду через полчаса, это отсюда через улицу, дом зеленый с заколоченными ставнями.

– Есть, товарищ командир. Разрешите выполнять приказ? – Алексей понял, что сейчас суровость командира он преодолеет только железной армейской дисциплиной и образцовым уставным поведением.

– Разрешаю!

Еременко зашагал по улице, не оглядываясь на вновь прибывших. Алексей взмахом руки указал Карлу на спину удаляющегося Еременко – следуй за ним. Тот, словно испуганная собачонка, потрусил за удаляющимся комбатом, то и дело оглядываясь на танкистов. Его новые товарищи так и замерли, будто их окатили холодной водой.

– Куда его, товарищ лейтенант? – удивленно уточнил Марк.

– На допрос, – командир уже высматривал, в какой стороне дорога к цирюльне.

– Но как же, он ведь Валерку спас, он ведь бросился к фрицам, остановиться их просил.

– Ефрейтор Тенкель, меньше вопросов, больше дела. У вас времени до обеда, чтобы получить матчасть, провиант. Ответственным назначаю старшину Логунова. К месту постоя шагом марш!

Соколов отвернулся, вытащил фляжку с водой, чтобы умыться. Но сам чувствовал, что одолевают недоумение и досада, потому что не может прямо ответить на наивный вопрос Марка. Лейтенант прекрасно понимал, что испытывает симпатию к военнопленному, такому открытому и готовому броситься на помощь любому человеку. Хотя это странно. Они должны ненавидеть друг друга и мечтать о мести за всех, кто погиб в этой войне. Но как там сказал Дорвельц – он не зверь, а человек. И себя Соколов считал хорошим человеком, который участвует в войне, убивает других людей только потому, что Гитлер напал на его родину. Сложно ненавидеть ему фрица, даже зная, что тот вел военные действия против его народа. Это не условный враг или обозленный военнопленный, который мечтает перегрызть горло своим победителям. Обычный, бесхитростный, где-то даже наивный человек, который сам не понял, как оказался частью жуткого смертоносного механизма – армии безумца и тирана Гитлера.

Лейтенант прислушивался к себе, а руки в это время делали свою работу. Пригоршня ледяной воды, и лицо посвежело. Двумя взмахами рук он пригладил торчащие волосы, одернул форму, подтянул ремень. Опрятный, посвежевший – можно идти по командирскому приказу в опорный пункт, где организовали место для работы офицерского состава батальона и узел связи.

Когда он пришел в штаб, жизнь там кипела. Заместитель комбата, начальник штаба, занимался документами, что привезли на прибывающий состав соединения. Его помощник и делопроизводитель возился у самодельной печурки из бочки, набивая в нее побольше поленьев для обогрева выстывшего за ночь дома. Политрук орудовал чайником, полным кипятка, организовывая завтрак для штабистов. Начальник хозяйственной роты, хромоногий прапорщик с пустым рукавом, заправленным за ремень, переругивался с заместителем командира:

– Ну, Сергей Сергеич, завшивились, запаршивели они в вагонах. Надо санобработку вызывать, или дусту достаньте, я велю всю форму просыпать. Ведь невозможно так, весь полк зачешется!

– Да где я тебе дуст возьму! У нас наступление, он со своим дустом! У меня народу с полтысячи прибыло, и тут же сотню в госпиталь немцы отправили, засады устраивают, гады! Вот не до чистоты твоей.

– Как же, Сергей Сергеич, – упорствовал начхоз. – В чистом и в наступление рядовые идут лучше. Я ведь им баню организовал, там цирюльню разбомбили, а трубы остались нетронутые. Благодать, сейчас лоску наведем! И вшей потравили бы сразу, вы свяжитесь с замполка, может, у него есть дуст.

– Да тьфу ты, привязался со своим дустом, вцепился сам хуже клопа, – взревел уже начштаба и протопал в соседнюю комнату, где над аппаратом сидела в наушниках телеграфистка. – Рита, отправь молнию в полк, дуст Егорыч требует. Вот обсмеют же: боевой офицер, как баба, с постирушками бегает!

При виде молодого танкиста штабисты затихли, начальник штаба кивнул и уточнил:

– Вы лейтенант Соколов?

– Так точно! – Из-за внимательных взглядов со всех сторон у Алексея сел голос.

– Проходите вон туда, за занавеску, – мужчина понизил тон. – Гордей Иванович пленного офицера допрашивает.

В узком чулане, где раньше хозяева хранили утварь, на шатком табурете застыл напряженный Дорвельц. Еременко, теперь в одной гимнастерке, со стаканом чая в руке, пристроил на колене планшет с листом бумаги и делал пометки, задавая военнопленному короткие вопросы на немецком языке.

– Лейтенант Соколов по вашему приказанию прибыл!

– Вольно. Стульев маловато, придется постоять, лейтенант.

– Слушаюсь! – Алексей беспрекословно замер, вслушиваясь в разговор между комбатом и военнопленным.

Еременко покосился в его сторону и не удержался от язвительного замечания:

– Что, лейтенант, удивлен, как это без тебя разобрались? Я ведь до войны всю жизнь преподавал в техникуме немецкий язык. Шпрехаю тоже будь здоров, – Гордей Иванович покосился теперь на бледного, напряженного Карла.

Но тот хоть и сидел с прямой спиной, уставший, тоже измученный долгим переходом без сна и отдыха, не опустил глаз, не ответил затравленным взглядом, а лишь робко кивнул в ответ. Комбат ткнул пальцем в исписанный листок с цифрами:

– Все назвал, и номер свой личный, и численность дивизии, какое у нее оружие, техника. Даже расположение на территории плацдарма в градусах. Ценного кадра ты добыл, хоть сейчас «катюши» заряжай и по ориентирам бей. Разнесем в два счета.

– Он вину свою загладить хочет, – пояснил Соколов. – Боится в ад попасть за грехи.

– Да уже рассказал мне о своем искуплении, хилфе свою предлагает, помощь во всем. С тобой, сказал, готов сотрудничать, – Еременко вдруг встал, его глаза оказались напротив глаз молодого ротного, и он, неотрывно глядя в них, жестко спросил: – Сговорились с ним? Ну, отвечай! Что задумали?!

– Никак нет, товарищ майор, никакого сговора, – изнутри Соколова будто кипятком обожгло от обиды из-за того, что Еременко заподозрил его в предательстве. – Никакого умысла, немецкий товарищ хочет искупить свою вину, жизнь свою изменить. Он ведь… может, ну, стать… человеком из фашиста.

– Не верю я, – вдруг взорвался Гордей Иванович. – Ни ему, ни тебе! Видел таких, что родиной клянутся, а потом к немцу бегут, поджав хвост. Герои! Устроил мне тут! Два танка на железной дороге оставил, один в поле сгорел вместе с экипажем! Командир роты называется! Ты за каждого из своих танкистов головой отвечаешь, за каждого! В бой солдаты идут, чтобы жить, а не умирать! А ты что? Сразу в атаку кинулся, как мальчишка!

У Соколова на языке вертелись десятки слов, с помощью которых он мог доказать свою правоту. Он действовал с расчетом, как раз обдумав каждый тактический ход, а не подставил своих ребят. Но комбат, наконец получивший возможность выплеснуть раздражение и досаду, накопившуюся за время долгой ночи, пока он ждал пропавшую роту, заходил из угла в угол, тыкая в Дорвельца пальцем:

– Они хуже зверей, убивают детей, стариков, женщин. И не просто убивают, а гонят в концлагеря, мучают, издеваются! И ты вот ему, ему веришь?! Он же просто испугался, за кусок хлеба, за свою дерьмовую жизнь готов сапоги тебе лизать. Только увидит кусок побольше и туда побежит. А ты ему веришь! Человеком считаешь! – Он снова заглянул в открытое лицо молодого лейтенанта. – Ведь веришь, да? Эх, Соколов, может, ты и хороший танкист, но жизнь тебя еще не научила, не выбила дурь эту! Во фрице человека увидал! Да эту сволочь надо к стенке и пулю в затылок, а не помощь от него принимать!

Его гневную речь вдруг прервал звук тяжелых шагов за стенкой и густой бас:

– Доброе утро, товарищи!

– Здравия желаю, товарищ генерал! – на разные лады разнеслось по штабу приветствие.

Майор не успел одернуть гимнастерку и застегнуть воротничок, как штора отъехала в сторону и показался широкоплечий крепкий мужчина в папахе и накинутой на плечи шинели. Из-за согнутой в перевязке руки полы обмундирования расходились в стороны, так что было ясно видно и большую генеральскую звезду на погонах, и ряд из орденов на груди. Бледный мужчина с усилием сделал шаг и прислонился к стене, повязка на руке стала пропитываться кровью.

– Товарищ генерал, присаживайтесь, – Еременко бросился к табурету и рявкнул в сторону второй половины избы, служившей штабом: – Чаю принесите с печки и сахару побольше. Перевязку давайте сменим, потуже надо затянуть.

Командир полка отмахнулся, прислонился к стене и закрыл на секунду глаза. На сером лице исчезли все краски, губы посинели из-за сильного кровотечения.

– Сейчас полегчает, – генерал с усилием приоткрыл глаза. – Полчаса назад, как атаковали, целый отряд на мотоциклах, и с ними «тигр». Приметный. Череп с костями на нем намалеван. Обстреляли и в лес обратно ушли, мы им даже ответить не успели. Меня сразу осколком ранило, водитель мой рассмотрел, что на мотоциклетчиках нашивки СС и череп на ремнях.

– «Тотенкопф», это символ отдельного подразделения СС! «Мертвая голова», третья танковая дивизия, – не удержался от замечания Соколов.

– «Тотенкопф», йя, йя! – немецкий офицер взволнованно заговорил, быстро, прерывисто, размахивая руками во все стороны.

– Гордей, переводи, толмач наш, – генерал сел прямо и сморщился от боли в раненой руке.

– Он говорит, что на территории между фронтами действует блицгруппировка резерва СС, так как здесь находится узел дорог в шести стратегически важных направлениях. Группа СС имеет возможность менять технику, в основе группы танковый взвод из «тигров» и БТР под командованием офицера Шоллера. Он готов помочь ликвидировать Шоллера, если вы отправите его на задание вместе с офицером Соколовым.

– Ликвидировать, говоришь, готов? – Комполка всмотрелся сначала в Дорвельца, потом в Соколова и перевел взгляд на комбата. – За последнюю неделю более десяти нападений, погибших уже перевалило за сотню. Взвод связи в соседнем полку расстреляли прямой наводкой из танковых орудий. Ни одного в живых не осталось. Артиллерийский расчет на лошадях перевозил боеприпасы и зенитку, тоже в три выстрела из танковой пушки уложили, никто и опомниться не успел. Надо этому «тотенкопфу» срочно голову оторвать!

– Но, товарищ генерал, это же немец, фашист! Он же сбежит, только к нейтралке подведи. Что, если сказки нам рассказывает, а сам побег запланировал. Нельзя ему верить!

– Давай, лейтенант, выведи пленного на свежий воздух. Нам с комбатом надо поговорить с глазу на глаз.

– Есть, – Соколов потянул за рукав застывшего с немым вопросом в глазах Дорвельца к двери.

Едва за ними закрылись двери, как сквозь стены донеслись громкие восклицания Еременко и низкое гудение баса командира полка. Карл вымученно улыбнулся и кивнул на вход в штаб:

– Они не верят мне, да?

– Да, – коротко подтвердил Соколов и отошел подальше, чтобы невольно не подслушать чужой жаркий разговор.

– Товарыш Алекцеи!

От неожиданного обращения лейтенант даже вздрогнул, а Дорвельц, старательно растягивая звуки, повторил:

– Товарыш Алекцеи. – И снова перешел на родной язык: – А вы мне доверяете или тоже не верите, что я просто хочу помочь?

– И как мы это сделаем? Как ты поможешь нам справиться с ударной группой «тотенкопф»?

– Я не знаю пока, необходимо выработать план, выманить Шоллера и его головорезов. Я уверен, что у нас обязательно получится, если вы мне поверите. Я готов, готов искупить свою вину.

Немец снова начал от волнения захлебываться, но тут с грохотом распахнулась дверь. На крыльцо вылетел красный от злости Еременко, следом за ним шагал бледный генерал. Перед тем как сесть в машину, комполка повернулся к Соколову и отчеканил:

– Не подведи меня, парень!

Как только машина полкового генерала зафырчала по разбитой дороге, усеянной после бомбежки выбоинами, Еременко резко развернулся к молодому лейтенанту и процедил сквозь зубы:

– У тебя двое суток, два танка Т-34 и этот, – он кивнул в сторону Дорвельца, – помощничек. Если не ликвидируешь эсэсовцев в срок, то пойдешь обратно в командиры танкового отделения, я лично рапорт напишу. Выполнять приказ!

– Есть! – выкрикнул Алексей, стараясь не показать, как огорчен боевой задачей.

Невыполнимо трудной задачей, потому что атаковать он не боялся даже группу «тигров» с мертвыми голова на бортах. Но совсем не понимал, как же ему найти очередную позицию резерва СС, ведь противник постоянно меняет место расположения, по нескольку раз за ночь передислоцируясь от одной важной магистрали к другой. Раздосадованный поворотом событий, Соколов зашагал к старой парикмахерской, где разместилась его рота и экипаж командирского танка. Голова гудела от мыслей, как ему обнаружить очередную позицию, с которой нанесет удар подразделение Шоллера, ведь действовать придется на территории в десятки километров. И это всего с двумя Т-34. Позади, отстав на полшага, торопился радостный Дорвельц.

В импровизированной казарме Соколова уже ждали. Чистый, румяный командир второй роты подлетел и затряс руку Алексея:

– Здравия желаю! Младший лейтенант Белогородько, можно по-простому – Степан. А у нас уже тут танкисты прачками стали, – и он захохотал собственной шутке. Шлепнул лейтенанта ладонью по спине. – Ты не серчай, у нас по-простому в батальоне. Я твоих бойцов на помывку отправил, там ванны целые и вода горячая из труб течет! Как прибудет машина со снарядами, мои парни разгрузят. А с твоей роты сегодня дрова для костров! Ну мальчишек у тебя полно! Молоко не обсохло на губах, а туда же, на фронт, в окопы, в поле! Э-э-эх… – И тут же снова ожил, его глаза заблестели: – Это кто с тобой, фриц, что ли? Чтобы не сбежал, можем его запереть в каптерке, там дверь хорошая. А ты давай к своим отмываться от гари этой, пороховище ох едучее. О! – Ротный выставил вперед желтые пальцы с черной каймой под ногтями. – У меня уже ничем не берет, в кожу так въелось масло, порох, дизель!

– Да он не сбежит, пускай со мной идет.

И под удивленным взглядом командира роты Соколов в сопровождении немецкого офицера зашел за стенку с обломками кафельной плитки – туда, откуда доносились голоса и довольные крики.

Поначалу он остолбенел, кругом стоял влажный плотный туман из горячего пара, среди которого мелькали белые тела раздетых красноармейцев да разносились эхом довольные выкрики:

– Ух, хорошо, кипяток! Давай, Колька, еще плещи, не жалей!

– Ну парилка, как в домашней баньке.

Следующий час они плескались в потоках горячей воды, что лилась тонкой струйкой из обломков ржавых труб. Радостные, размякшие от горячей воды, с горами выстиранной формы, танкисты с удовольствием перекликались на свежем воздухе, раскидывая по обломкам забора мокрые вещи. От такого невиданного для фронта отдыха, мирного, наполненного непривычной хозяйственной суетой, у Алексея вдруг словно камень с души упал. Придумает, он обязательно найдет способ, как настигнуть неуловимые танки СС, ведь рядом с ним боевые товарищи, что стали по-настоящему родными.

Поэтому после сытного обеда, когда все бойцы ушли с топорами в лес нарубить дров для обогрева ночью, Соколов остановил Белогордько и попросил:

– А можете мне информацию узнать о нападениях группы немецких танкистов за последнюю неделю? Сегодня командир полка говорил, что больше десяти неожиданных атак было. Мне бы узнать, в каких точках местности фрицы нападали на наших. В штабе наверняка есть информация.

И тут Соколов замялся, не зная, как объяснить свое нежелание снова сталкиваться с комбатом Еременко. Но Белогородько хитро подмигнул, отчего его лицо украсилось забавными морщинами:

– Да слышал уже про ваш спор с Гордей Иванычем, весь гарнизон гудит до сих пор. Ну осерчал Гордей, не любит он выскочек и дисциплину уважает прежде всего. В жизни по-разному бывает, то на коне, то пешком. Ты нос не вешай, я до штаба прогуляюсь, с нашим писарем я из одного села, земляк мой, тоже орловский. Расскажет мне, что там за лихие танкисты у фрицев объявились.

Его земляк не заставил себя долго ждать и сам пришел уже через час. Они расположились за цирюльней и задымили козьими ножками. Штабной делопроизводитель в звании ефрейтора неторопливо перечислял:

– Два дня назад на Тосненском шоссе обстреляли с высоты колонну с грузовиками, что снаряды везли, пожар устроили. Пехота до утра снегом тушила, но все равно три полуторки подчистую выгорели. В начале недели ремонтников окружили, когда они ночью на поле вышли собирать подбитые «тридцатьчетверки». Когда караул услышал выстрелы, трактор с водителем уже полыхал. Пока танкисты по машинам расселись, пока добрались, а там борозда только в сторону немцев. Ушли опять.

– А это где было, координаты? – Алексей отмечал еле видимые точки на карте местности.

– Да в сторону московского шоссе, в двадцати километрах от Ушаков линия прорыва была, три дня поле это не могли одолеть, поскольку ждали, пока все мины снимут. Потом уже Т-34 пошли, и фрицы враз отступили. А потом ночью подлянку нашим устроили. Так связисты молнию приняли, Гордея в штаб полка вызвали, шум был такой из-за диверсии.

Но Соколов уже служаку не слушал, он с головой ушел в расчеты, представляя на карте траекторию движения танков, чтобы понять, по какому принципу все-таки движется группа и выбирает свои цели. Он повернулся к Карлу, который с интересом вслушивался в окающий говор двух земляков, и уточнил:

– Сколько «тигр» может пройти без дозаправки топлива?

Тот отреагировал мгновенно:

– У «панцервагена» этой модели четыре топливных бака на пятьсот тридцать четыре литра. Но и мощный двигатель, расход почти три литра на километр. Так что по шоссе он выдает скорость километров сорок, и запаса топлива хватает на двести километров, а вот на пересеченной, сложной местности труднее. Машина тяжелая, топлива расходуется много, чтобы тащить такую махину, хоть и скорость у него всего ничего – двадцать километров в час. За сто километров по бездорожью топливо сжигается до сухого бака.

– То есть дальше чем на пятьдесят километров от гарнизона или станции с бензином танки не отойдут?

– Ну да, есть риск встать, не добравшись до своего воинского подразделения.

– Вот здесь группа Шоллера нанесет следующий удар, – Соколов сделал новую пометку на карте, чуть севернее шоссе в глубине пролесков, где скрещивались рокадные, проселочные и грунтовые дороги, ответвляясь от мелких сел и поселений. – Он всегда выбирает место для засады рядом с крупным транспортным узлом, где наверняка будет проходить техника. И делает это через один-два дня после сложного боя с большими потерями. Туда направляют множество вспомогательных войск – связистов, техников, ремонтные бригады, машины, чтобы вывезти раненых. И тогда подразделение СС наносит удар. Эсэсовцы орудуют с малым количеством техники, три-четыре танка, одна зенитка. С ними проще скрываться после нанесения удара, а еще они не боятся ответа. Никто не окажет сопротивление, если основные силы покинули поле боя.

– О, Альеша, – Дорвельц с восхищением смотрел на парня, до чего же у него светлая голова. За полчаса разгадал тактику эсэсовцев и даже вычислил их маршрут движения.

А Алексей от нетерпения схватил немца за руку и тряхнул:

– Карл, вы сможете нам помочь! Вы заманите их в ловушку!

– Но как, ведь в гарнизоне уже знают, что моя рота разбита во время атаки на эшелон.

– Скажете, что сбежали из плена! Вы выйдете к их позициям якобы случайно, расскажете, что удалось сбежать, и укажете место нахождения русских «тридцатьчетверок», роты, которая расположилась на ночлег. Они не смогут пройти мимо такой легкой цели!

– Но где же вы возьмете роту танков, просто оставите в лесу свои машины? «Тигры» мгновенно расстреляют вас. На это уйдет полчаса, у них скорострельность шесть-восемь выстрелов в минуту и дальность более трех километров. Неподвижные Т-34 – это же как ребенку стрелять по деревьям, попасть в них не составит труда!

– Отлично, пускай Шоллер палит по целям и наслаждается собственной меткостью, а мы приготовим ему сюрприз.

Соколов снова уткнулся в карту, теперь он уже рассматривал маленькую территорию радиусом в пять километров. Пересохшее русло реки и в ста метрах дорога, лог с отлогими склонами, один выше другого примерно на двадцать метров, извилистый овраг заворачивает на юго-запад и потом сходит совсем на нет на одном из полей, что обрабатывал раньше колхоз и, видимо, пересыхающую речушку отвел для орошения земли. По карте место подходящее, но только рекогносцировка местности даст точный ответ, можно ли там провести операцию, которую задумал Соколов. Ведь у него всего две «тридцатьчетверки» против десятка «тигров», помимо возможной противотанковой обороны и неизвестного количества пехоты. Здесь действовать надо хитростью, так как силой, численностью, огневой мощью подавить противника не выйдет.

Со своими расчетами и картой Соколов почти бегом добрался до полянки, где орудовала топорами его рота. В морозном воздухе далеко разносились удары об мерзлые деревья, уханье разгоряченных мужчин. На пятачке, усеянном щепками, обрубленными ветками, лейтенант махнул рукой экипажу своего танка. Логунов, Омаев, Бочкин, Бабенко тут же закончили заготовку дров и поспешили к командиру. Алексей выпалил новость:

– Готовимся к операции, командиром полка поставлена задача уничтожить танковую группу СС. Это те, что напали на нас в лесу при перегоне от шоссе до командного пункта. За ними числится более десяти нападений на безоружные технические службы. Группа под командованием штурмбаннфюрера Шоллера состоит из десяти «тигров», возможно усиление любой техникой и личным составом. Но дальше пятидесяти километров от гарнизона они не действуют и атакуют малыми силами, чтобы оперативно отступать с советской территории на свои позиции.

– А у нас сколько будет машин? Народу недокомплект, в каждом танке по два человека и за башнера, и за мехвода, и за заряжающего, – Логунов, как всегда, принялся со всех сторон обдумывать предстоящую вылазку.

– Для проведения операции нам выделено две «тридцатьчетверки», – тон у Соколова был такой, что никто больше не стал задавать вопросов. И Алексей продолжил: – План такой: организуем для СС ловушку. На запланированной для атаки местности выстраиваем ложные цели, якобы замаскированные советские танки роты, что остановилась на ночной отдых. Из стволов деревьев сделаем дула, сверху накроем брезентом, замаскируем в кустах. Такое сооружение отвлечет противника и даст нам возможность ударить с тыла, на удобных для отхода позициях. Бить прицельно, один снаряд – один уничтоженный германский танк. Сейчас выдвигаемся на рекогносцировку местности, наметим позиции для атаки, сделаем заготовки. Восьми-десяти бревен хватит, веревки, брезент, белила.

– Кто будет во втором экипаже? По два человека в танке – маловато, нужен заряжающий во второй танк, – обстоятельный старшина обдумывал каждую деталь предстоящей атаки.

Лейтенант задумался, знал он свою роту еще плохо. Как тут выбрать, если идут на опасное мероприятие, требующее опыта и смелости. Нужен опытный башнер, чтобы бить во время движения по целям, мехвод уровня Бабенко, ведь танки будут двигаться по лесу, и важно не выходить из колеи, при этом удерживая скорость танка. Логунов без слов понял, почему растерялся командир, и предложил:

– Я и Руслан в одном танке, вы втроем в семерке. Нам еще заряжающий нужен, и экипаж готов. Связист-пулеметчик нам ни к чему – «тигров» уничтожим и отойдем. Нас слишком мало, чтобы бои развязывать, вдруг у немцев будет пехота или гаубица.

– А как они на нас выйдут, дорог много вокруг, – Омаев тоже завис над картой. – Что, если другую цель найдут? Днем и ночью колонны движутся в район Пулково, нам политрук сказал, там готовится удар сорок второй армии.

– Да, поэтому так важно прикрыть этот узел, чтобы танковые атаки не затягивали переброску войск. Офицер Дорвельц, – Алексей кивком указал на пленного, – должен их заманить в лог. Он расскажет, что спасся во время нападения и знает, где остановилась танковая рота.

Все разом повернулись к немцу, а тот бесхитростно улыбнулся в ответ и закивал, будто понимая, что речь идет о нем.

– А если Карлушка нас обманет, к своим переметнется и сдаст с потрохами? – Логунов смотрел на веснушчатого, голубоглазого Дорвельца с недоверием.

Это сейчас он улыбается, а потом губы превратятся в злую узкую щель, а голубые глаза будут смотреть на них через панораму с сеткой прицела.

– Для такого случая у нас есть путь отступления, мы просто через лес вернемся в место расположения батальона. Но меня лишат командования ротой, а может, и в штрафбат отправят, – подвел итог лейтенант.

Соколов понимал, что за неисполнение приказа наказание будет суровым. Бабенко вдруг поддержал его:

– Алексей Иванович, все у нас получится. Мы за вас горой, выполним приказ! Прикроем передвижение воинских частей.

От его простых слов на душе у всех членов экипажа семерки полегчало. Все вдруг стало таким ясным и четким, вот же, план есть, надо произвести разведку на местности – начать действовать. Действовать и побеждать. Других вариантов у них нет.

– Давайте в нашу семерку. Проведем осмотр местности, пока светло, потом приступим к сооружению засады. Боекомплект уложен, горючее?

– Отделение готово, товарищ командир, машина тоже, даже провизию получили, – доложил командир танка.

– Тогда обедайте, и выдвигаемся. И, Василий Иванович, подумайте, кого взять заряжающим из личного состава. А я пока подробно объясню Дорвельцу его задачу.

Но спокойно съесть свою порцию дымящихся щей Логунову не дал Марк, он вынырнул сбоку и заговорщически зашептал:

– Я все слышал, товарищ старшина, можно меня к вам в экипаж заряжающим? Я из пулемета умею стрелять, гранату лучше всех в училище метал! Я на все готов! И танк вожу. Прицел по градусам рассчитаю, у меня пятерка по геометрии. Можно с вами?

– Ложкой по лбу могу засветить за то, что подслушиваешь чужие разговоры. Как доем, так сразу и получишь, – буркнул Логунов.

Но Марка было не остановить, он обернулся за поддержкой к Омаеву:

– Товарищ Омаев, скажите же, вы же моим командиром были. Мы с вами в разведку ходили. Разве я не подхожу? Ведь подхожу!

Василий Иванович бросил вопросительный взгляд на Омаева, тот в ответ кивнул – парень в разведке проверен, не шумит, без слов соображает, в такой операции пригодится. Еще бы его от детской наивности избавить, и будет отличный танкист. От их немого диалога обрадованный Тенкель вскинулся пружиной:

– Я не подведу, товарищи! Вот увидите, мы этих эсэсовцев на куски разнесем.

В ответ Омаев ухмыльнулся, а командир отделения сокрушенно покрутил головой – ох уж эти новобранцы, так и рвутся в бой погорячее. А самый идеальный бой – это тот, который без единого выстрела проходит. Вышли танки на поле боя, а немцы в ужасе начинают драпать от одного только вида легендарных советских танков. Вот такой бой был бы старшине Логунову по нраву.

Когда солнце перед закатом начало наливаться багрянцем, две бронированные машины с номерами 007 и 400 прошли мимо заставы у границы поселка Гладкое. Караульный проверил документы и кивнул на связку толстых бревен, что волочилась по дороге хвостом за танками:

– А это зачем? На груз документ есть?

– Это не груз, а маскировка, – Омаев забрал книжку красноармейца и нырнул обратно в танк. – Все, Василий Иванович, дальше двадцать километров по прямой на юго-запад до развилки. Там маскировку установим и позицию для огня выберем.

– И маршрут для отступления не забывай, Руслан, – в шлемофоне зазвучал бас Логунова, который неотрывно следил за дорогой впереди, ловко управляясь с рычагами. – Думаешь, мы все десять «тигров» за раз порешим? Три-четыре машины подстрелим, а дальше уходить надо, отступать и на новую позицию заманивать.

– Алексей Иванович присмотрел в логу возвышенность, аккуратная такая площадочка, замаскируемся деревьями и оттуда откроем огонь с правого фланга. Если уходить придется, то на развилку через дорогу перескочим – и к элеватору разрушенному, большое здание, за ним укроемся. Или по дороге обратно к своим через лесополосу двинем.

– Просто у тебя на словах получается, Руслан, хоть бы все так и прошло на самом деле, – хмыкнул в ответ опытный башнер, который знал, что хорошая подготовка гарантирует успех, но всегда может что-то пойти не так.

В семерке царило молчание. Алексей с курвиметром оценивал каждый метр местности, чтобы в темноте лучше ориентироваться и быть готовым к любой складке местности, овражку или низине. Бочкин, прижавшись к смотровой щели в командирской башне, сосредоточенно наблюдал за обстановкой на левом фланге. А Карл, словно молитву, повторял про себя легенду, которую должен был рассказать Шоллеру.

* * *

В блокадном городе Софа помогала пожилой соседке Матильде устроиться в огромном продавленном кресле. Та с оханьем вытягивала больные ноги, которые гудели после целого дня стояния в очереди. Но их усилия того стоили, вернулись они в свой полуразрушенный дом, держа за пазухой пахучие хлебные квадратики. Софа еле сдерживалась от нетерпения, свой кусок она уже съела, и у нее осталось еще два, так как у старушки был целый веер карточек на родственников, чьи обледенелые трупы уже лежали на кладбище. Один она как можно быстрее всунет Миньке прямо между губ, пускай сосет и оживает. А второй разведет в талой воде, превратив в теплую кашицу, и будет по капельке втягивать в себя густоватое варево, на ложке подавать Миньке прямо в рот, а он станет причмокивать и улыбаться, не открывая глаз. Весь вечер, пока не уснут, они будут есть! А завтра с утра она пойдет с Матильдой в пункт выдачи и снова отстоит сколько угодно часов, лишь бы обменять хлебные карточки на черные, жесткие съедобные квадратики.

Матильда сумела преодолеть обморок, в который чуть было не впала и сама, не зная почему, повинуясь внутреннему толчку, слабым взмахом указала на резной комод.

– Там в верхнем ящике возьми себе карточки, Софочка. И еще сахар, там есть сахар. Забирай.

– Зачем?! Зачем? Вы ведь пойдете завтра со мной! – изумилась девочка, но послушно приподнялась на цыпочках, выдвинула тяжелый ящик и, нащупав стопку бумажек и полотняный мешочек, потянула драгоценный груз к себе.

– Убирай за пазуху, слышишь? Софочка, прячь все под пальто: карточки, паек. Пункт выдачи – где гостиница «Астория». Запоминай, детка, запоминай! Говори, что ты внучка академика Заславского.

– Почему вы так говорите?! – Девочка почти кричала от страха, не понимая, для чего соседка-старушка дает ей столько указаний.

А та с испугом прислушивалась к быстрым шагам метронома, несущимся из радиоточки на стене. Его неторопливые удары отмеряли спокойные минуты без немецких бомб, а торопливые сто пятьдесят ударов в минуту предупреждали о приближающейся атаке немецких самолетов. Медленное тиканье все ускорялось и ускорялось, над городом началась очередная воздушная атака, от которой можно спастись лишь в укрытии. Но пожилая женщина вдруг поняла, для чего давала поспешные наставления соседской малышке. Ноги со старческим артритом совсем ее не слушались, а изможденное болезнями и голодом худое тело стало ватным, чужим, отказываясь повиноваться. Вместе с ударами метронома из нее утекала воля к жизни и сила. Наконец и за ней пришла долгожданная смерть, чтобы соединить ее с дочерью, мужем и внучкой. И единственной, кто еще нуждался сейчас в ее заботе, была маленькая соседка, застывшая в дверном проеме.

– Тетя Матильда, бегите! Бомбы! Бомбы, надо в подвал!

– Беги, детка, спасайся, беги! – Крик старухи перекрыл вой сирен и голос из громкоговорителя.

«Внимание, внимание! Говорит штаб противовоздушной обороны! Воздушная тревога! Воздушная тревога!»

Софа не успела сделать шаг от двери, как в спину ее толкнула со страшной силой ударная волна. Она перекинула девочку через голову, прокатила по жестким лестничным ступеням. По голове больно ударил кусок отвалившейся штукатурки, рядом зашуршало, а потом с тяжелым стуком грохнули кирпичи из стены. Софа нырнула под оторванную дверь, зажмурилась что было силы, зажала ладошками уши и открыла широко рот, как учила бабушка, чтобы ударная волна не повредила слух. Всем телом она чувствовала, что взлетает и подпрыгивает на лестничной площадке, которая ходила ходуном от ударов бомб. Даже воздух вокруг вибрировал, отдавал толчками в каждой клеточке крошечного тела ребенка.

Снова застучали жутким дождем кирпичи из обваливающейся стены. Софа сжалась в комочек, придавив к груди тощими коленками мешочек с продуктами, продкарточки и паек. Вой падающих бомб затих – бомбардировщики ушли в другой район города. Девочка осторожно выбралась из-под завала из кирпичных обломков, в темноте нащупала торчащий остов лестницы. Все пролеты скрутило, по краям торчали стальные палки арматур, но по кривым ступенькам все еще можно было подняться в ее квартиру. Но вот вторая половина дома, где жила Матильда и ее семья, превратилась от удара немецкого снаряда в дымящиеся руины.

Софа, сдерживая рыдания, вцепилась в стальные прутья и поползла наверх. С трудом, почти за два часа, ей удалось подняться на один пролет в их квартиру, где среди мусора, усыпанный кусками штукатурки лежал на диване брат. Бледный, весь в побелке с потолка, но живой.

– Минька, Минька, дом развалился! Наш дом! Я так боялась, что осталась одна.

Отчаянно всхлипывая, из последних сил Софа сунула в руку брату кусок хлеба, закрыла глаза и забылась тревожным сном, не в силах вынести весь кошмар войны.

Глава 5

Тяжелые панцеркампвагены VI Tiger выкатились за пределы территории, где расположился гарнизон бронированной техники. Грозная машина – образец боевой техники с пушкой KwK 36 калибра 88 в литой маске в передней части танка, созданная на основе зенитки Flak 18, – ударная сила танковых соединений Гитлера. Помимо пушки, два дополнительных пулемета. Курсовой в лобовом листе под башней и MG-34 в специальном устройстве на командирской башенке.

Десять машин давили широкими гусеницами ломкий оледенелый покров, двадцать четыре катка в металлических бандажах по каждому борту. Только один минус у боевых единиц тяжелого танкового батальона – огромный вес в пятьдесят шесть тонн делает бронированные машины неповоротливыми, мешая быстро передвигаться по пересеченной местности. Под собственной тяжестью «тигры» вязнут в топях, болотистых местах, да и просто в рыхлой поверхности. Но штурмбаннфюрера Шоллера технические сложности не пугали, ему нет надобности пробираться по лесам или бороздить снежные поля, маршрут он выверял заранее по донесениям от абвера, всегда выбирая место для атаки рядом с хорошими дорогами – магистралями или шоссе, где так легко нанести огневой удар и уйти в укрытие.

Только одна неудачная вылазка не давала ему покоя, в тот раз советские танки подчистую разбили всю технику и пехоту, находившуюся в засаде рядом с рокадной дорогой. Они едва успели открыть огонь по юрким советским машинам, как те исчезли в темноте, а дальше началось какое-то светопреставление. Огонь вспыхивал совсем не там, куда целилась гаубица, полыхающие подстреленные танки Красной армии продолжали движение, отстреливаясь и попадая в темноте точно в цель. Тогда Шоллер, перед тем как нырнуть в кусты, бросив разгромленную резервную группу на произвол судьбы, в окулярах бинокля упорно искал опознавательные знаки на танках. Он не привык к поражениям и, лежа в сугробе под свистом пушечных выстрелов и стрекотом автоматов, решил, что непременно найдет это подразделение и разгромит его до последней машины. В мозгу отпечатались белые цифры 007 на борту танка, который был единственный освещен пламенем пожара. Абвер, третий отдел Рейхсвера, порадовал его сегодня депешей с нужными сведениями. Танк под номером 007 управлялся экипажем под командованием лейтенанта Соколова, а все подразделение находилось на расстоянии каких-то пятидесяти километров от оккупированной территории. Поэтому сегодня Шоллер вывел на «охоту» все свои экипажи, прихватив для усиления Panzerjäger I, собранный на базе Panzerkampfwagen I и трофейного орудия PaK. 36. Он обшарит каждый квадрат нейтральной полосы, но найдет этого советского лейтенанта и лично пустит ему пулю в лоб, доказав, что Шоллер – лучший офицер, достойный награды, которую вручает лично фюрер. Густав Шоллер сидел, прижавшись к прибору наблюдения в боевой части танка, а сам в мечтах был уже на парадном построении военнослужащих подразделения СС, подставляя грудь под трехцветную ленту с серебристым орденом.

Они прошли около десяти километров и уже двигались по крайней границе Советской земли, когда вдруг из густой темноты под гусеницы бросилась знакомая долговязая фигура.

В устройство для связи Bordsprechanlage водитель головной машины выкрикнул:

– Стоп всем машинам! Впереди движущийся объект.

«Тигры» покорно замедлили движение, все всматривались в панораму или смотровые щели, пытаясь понять, что за черная фигура так смело движется наперерез немецким танкам. Оптика позволяла рассмотреть детали на расстоянии даже четырех тысяч метров, поэтому Шоллер без труда узнал в свете фар долговязого веснушчатого Дорвельца, что пропал накануне вместе со своей ротой танков во время неудачной атаки на советский эшелон.

– Какого черта! Недотепа Карл, откуда он взялся? – Густав откинул крышку люка своего «штурмтигра» и выкрикнул во всю глотку: – Эй, герр Дорвельц, прекрасная погода для прогулок, не правда ли?

Тот суетливо замахал руками и захромал изо всех сил, спотыкаясь на каждой снежной кочке. Шоллер не стал торопиться и спускаться вниз. Он всегда презирал размазню Карла, который только своим усердием дослужился до чина гауптмана, а не получил его, как Шоллер, блестящими военными победами над русскими. Как все служащие ваффен-СС, он относился к командирам вермахта свысока. Строят из себя всезнаек, орудуют картами, расчетами. А война – это прежде всего безжалостная битва, победа остается за тем, у кого больше хитрости и наглости, а не всяких премудростей при проведении сражений.

– Густав, герр Шоллер, наконец! Я спасен! – Дорвельц с усилием взобрался на борт командирского «тигра». – Я сбежал из плена, пришлось задушить часового руками!

Густав с недоверием окинул нелепую фигуру – тощие ноги, узкое лицо, круглые испуганные глаза. Неужели Дорвельц и правда мог кого-то убить, этот сельский тюфяк? Но гауптман ткнул пальцем куда-то в сторону переплетения дорог:

– Я шел пешком несколько часов, ног не чую от холода. Они сделали остановку на ночь там, рядом с развилкой. Советский командир Соколов уснул, я выбрался из танка и сбежал. Это было кошмаром, я думал, что погибну от холода! Как они живут здесь, эти дикари? Кошмарная страна! У вас в танке есть одеяло и шнапс, Шоллер? Я боюсь подхватить двух-стороннюю пневмонию.

– Как?! – Его торопливую речь прервал крик Шоллера, глаза у штурмбаннфюрера налились кровью, он схватил Карла за грудки. – Еще раз скажи его фамилию!

– Лейтенант Соколов! Он командир советских танков, разбил мою роту, а меня взял в плен и вез, чтобы отдать на расстрел советским убийцам.

– Какой у него номер написан на танке?

– Семерка, – Карл затаил дыхание: «Неужели так легко? Офицер Шоллер, только услышав фамилию русского командира, готов был броситься в наступление».

И действительно, Шоллер буквально силком затолкал Карла в люк и сунул в руки карту:

– Покажи, где они встали? Ты знаешь координаты?

– Я… я не помню точно, я ведь говорю, долго шел пешком, было совсем темно.

Шоллер вдруг вцепился в отвороты шинели Карла и взревел зверем, тряся гауптмана, будто безответную тряпичную куклу:

– Чертов Дорвельц, сельский недоумок, если ты не вспомнишь их место расположения, клянусь, я пущу тебя в расход. Нет, ты сдохнешь в сыром подвале гестапо в своей крови и моче! – Он ткнул растерявшегося Карла лицом в карту. – Показывай.

– Не надо гестапо, умоляю! Я не могу показать на карте, но я покажу дорогу по памяти. Надо пересечь поле, пройти по дороге на запад до развилки. Все время прямо и прямо, перед поворотом на развилку есть небольшой лесок. Там в лесу, сто метров в глубину, и стоит рота из десяти советских танков! – Карл, изображая страх, прижался к стенке танка и прикрыл лицо ладонями, ожидая нового удара.

Но эсэсовец уже отдавал приказ по связи, мгновенно забыв о недотепе Карле:

– Всем экипажам команда: вперед полкилометра, на дороге поворот направо и по прямой двадцать километров, колонной по трое полный ход!

«Тигры» выстроились в походном порядке по три машины в ряд, и, воя двигателями, покатились через поле, переваливаясь по мерзлым валам из снега. Позади всех в тылу колонны катилась старая САУ, которую Шоллер приготовил для усиленного огня по русским. В полном молчании Карл тихо шептал:

– Умоляю, Густав, не надо гестапо, я ведь показал путь. Они все спят в десяти машинах, дрыхнут как убитые, часовой мертв. Я ведь помог тебе, Густав, мы учились вместе, прошу тебя, не отправляй меня на верную смерть.

– Заткнись! – процедил сквозь зубы офицер СС. Он неотрывно смотрел в оптику прицела, нетерпеливо отсчитывая километры до цели.

Вот наконец показалась развилка дорог, где второстепенное шоссе раздваивалось на две грунтовки: одна из них вела в соседнее село, а вторая – к разрушенному элеватору, что торчал черной обугленной свечкой в поле.

«Тигры» на скорости полетели по второй грунтовке и свернули к рощице из хвойных деревьев. В мощную оптику Шоллер уже видел свои цели – стволы орудий торчали из-под веток, а сами машины были укрыты лапами сосен. Ни одного огонька, никто не среагировал на шум моторов. Взбудораженный предстоящим боем, Густав повернулся к хныкающему Дорвельцу и тряхнул того за воротник:

– Бегом в самоходку, пошел! Приведи мне командира Соколова! Ты, чертов предатель, ты должен искупить свою трусость!

– Хорошо, хорошо, я все сделаю! – Дорвельц изо всех сил заторопился по скобам к люку.

– Экипажам приготовиться! Огонь по моей команде!

Штурмбаннфюрер Шоллер решил немного подождать, пока недотепа Карл притащит ему русского командира. А потом откроет огонь, покажет русским, на что способны его «тигры».

Ухнул выстрел, от которого он подпрыгнул и закричал в эфир:

– Идиоты, кто открыл огонь? Отставить! Выстрелы по моему приказу, придурки!

Но загремели новые выстрелы, и он в оптику увидел, как загорелся соседний от него «тигр»…

– Вперед, на малых, – скомандовал Соколов, и две «тридцатьчетверки», лязгнув гусеницами, пошли на малых оборотах из своей засады, подбираясь ближе к «тиграм».

Бой с тяжелыми бронированными машинами для маневренных «тридцатьчетверок» успешен на небольших расстояниях, и Соколов поставил главной задачей для танкистов как можно ближе подобраться к противнику. Первые два выстрела они произвели с вершины небольшого склона, оба бронебойных снаряда попали в цель. Загорелся танк в центре колонны, так что огонь осветил оставшийся строй по его бортам. Из открытого люка бросились врассыпную черные силуэты германских танкистов, спасаясь от возможного взрыва боезапаса.

– Короткая, – выкрикнул Бабенко в эфир.

Танки плавно затормозили, давая возможность башнерам навести прицел. Соколов крутил ручки, нащупывая дулом танковой пушки офицерский танк.

– Огонь по целям! Ориентир – немецкие танки по правому флангу! Надо перекрыть им отступление по дороге!

Целью он выбрал две машины с краю цепочки, чтобы подбитые «панцеры» стали горящим препятствием для своих же товарищей, перекрыв выход к дороге на снежной колее.

Выстрел и еще один! Германский «тигр» закрутился на месте, вздрагивая от ударов снарядов. В башне зачернела пробоина, оттуда повалил смрадный едкий дым. Небольшая САУ немцев вдруг резко развернулась и бросилась наперерез немецким «тиграм».

«Тридцатьчетверки» задним ходом ушли с линии огня, откатившись от края возвышенности, чтобы противник не видел их за линией склона. Марк отправил в казенник очередной бронебойный снаряд и замер, вопросительно глядя на своих товарищей. Логунов и Омаев прильнули к приборам наблюдения.

– Руслан, пять градусов выше, бей под башню!

– Они стоят к нам кормой, там только боеприпас. Лучше по каткам, потом обойдем с фланга и в корпус добьем!

Но когда они вынырнули для следующего удара, в танковом строю немцев горели уже новые машины. Германская САУ ушла в сторону и с расстояния револьверного выстрела в двести метров палила по бортам своих же машин.

– Самоходку Дорвельц захватил! – догадавшись, в чем дело, выкрикнул в ларингофон Омаев.

Он прижал лицо к панораме и увидел, как наверх поднимается копоть, застилает белизну полянки. Попадание! Крайние два танка встали поперек дороги, заперев проход к дороге. Снова в атаку!

Левой рукой Соколов направлял орудие семерки вверх-вниз, а правой настраивал горизонталь прицела. Сноровистый Бочкин уже громыхнул бронебойным снарядом о стальные стенки казенника. Нужный уровень и поворот найдет.

– Вперед!

Танк выскочил на линию обстрела. Огонь! Вокруг все качалось от движения, и Алексею приходилось плотно прижиматься к нарамнику, чтобы поймать фокус прицела.

Внизу заполыхал еще один танк, растекаясь черным бензиновым пятном по белому снегу. Пламя расползлось по луже из горючего, охватывая огненным кольцом машину. Внутри, крича, заметался танкист, который выбрался через нижний запасной люк, но теперь не мог найти выход из огненного плена. Второй танк споткнулся о неожиданное препятствие, клюнул на ходу передком, чиркнул огромным стволом по корме горящего «тигра» и подставил борт под выстрел Омаева. Тот открыл огонь и попал в немецкую машину! Танкист вырвался из стены огня, с протяжным стоном упал на землю и покатился в судорожных попытках погасить пламя на пропитанной бензином форме. Остальные четыре «панцера» нашли проход и за командирским танком гуськом стали выходить на дорогу. Вслед им размеренно стреляла САУ, но у Дорвельца никак не получалось попасть в движущиеся цели.

Соколов отдал команду смещаться по левому флангу, чтобы сохранить огневой рубеж. Еще есть возможность для пары выстрелов.

– Огонь по головной машине!

Танк под управлением Бабенко плавно выкатился к спуску, рядом показалось орудие второго экипажа.

– Дорожка! – предупредил механик. Алексей нажал на педаль пуска орудия, гильза с грохотом вылетела из отбойника, и внутренности машины стали заполняться едким пороховым газом. От дыма слезились глаза и першило в горле, но оставшиеся танки противника уходили в темноту. Последние метры для выстрела, а потом они станут невидимы в прицеле. САУ, где Дорвельц, стараясь не смотреть на мертвые тела танкистов, торопливо пытался нагнать их, то и дело останавливалась, чтобы послать снаряд вслед уходящим «тиграм», но все снаряды били рикошетом о мощную броню, рассыпая искры над черной линией дороги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.