# Солина купальня

Владимир Кремин

В сборник рассказов «Солина купальня» вошли произведения различных жанров. Удивительные приключения, воспоминания из детства и фантазии автора, в коротких историях воссоздают реальные картины общения человека с миром живой природы, настоящей дружбы и неиссякаемого юмора.

## Рассказы

Гость

Далеко за полночь в квартиру позвонили. Но одного звонка оказалось мало. Лилякин спал крепко. Гость настойчиво продолжил давить на черную точку, издающую столь странный звук. Как он вообще догадался на нее нажать, может нужно было поступить с хозяином, скрывавшимся за дверью, иначе и вообще пренебречь ею? Однако, тактичнее и правильнее ждать пока откроют, потому как время суток скорому пробуждению «объекта» не соответствовало.

Лилякин медленно встал; шумела после вчерашнего голова, в горле пересохло, хотелось пить. Сухой язык бился в агонии, ища и прося влаги. Выговаривать слова он не мог. Невесть откуда, просочилась мысль: «Кого это принесло?..» Подойдя к двери, долго смотрел на устройство накладного замка, словно он никогда и не был его детищем, изобретением чего-то необычного. Такие в розничной сети не купишь. Однако, зная его секреты, отворил, с шумом отбросив увесистую, филигранной работы цепь. В проеме распахнутой настежь двери стоял обыкновенный, среднего роста, трехголовый «Зеленый змей». Две его головы, некоторое время оставаясь неподвижными, молчали с преданностью поглядывая на третью, по всему исполнявшую роль главной. Хозяин пошатнулся, моргнул для резкости:

– Чего тебе надо, змей? – спросил, не слыша себя Лилякин, явно не желая приходить в чувства от увиденного. Средняя, самая рослая голова ночного гостя расплылась в улыбке, обнажая белозубую пасть с красновато-розовым, раздвоенным как у змей, языком. Две другие уставились на него лилово-черными глазами, словно впервые созерцали перед собой представителя иного вида, да еще в таком виде… Лилякин по-прежнему не мог, а может и не хотел ничего различать, продолжая стоять перед гостем в измятых трусах, явно предназначенных для двоих Лилякиных; ежился от сквозняка через дверь, переступал с ноги на ногу. Ему хотелось пить и спать: «Ну зачем здесь какой-то змей?.. Да и что все это значит, в конце-то концов?..» – гудело сознание. Хозяин, хлопая глазами, ничего не мог понять; то и дело мотал головой, в которой, казалось, вот-вот оторвется очень важная и нужная ему деталь.

– Заходи! – собрав наконец остатки мутного сознания, уважительно выдавил Лилякин, полагая что так просто от странного гостя не избавиться и, с шумом сметая на пути табурет, пробился к крану. Зажурчала спасительной прохладой вода. Змей, почтительно расшаркавшись у порога когтистыми лапами обо что-то похожее на коврик, вошел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ты чего шкрябаешь, тапки одень.

Змей быстро впрыгнул в мягкость домашних тапок и ловко заскользил по глади ламината на кухню. Огляделся и освоился быстро; шесть глаз, не два. Лилякин, шатаясь, прошлепал босыми ногами из ванной следом за бесцеремонным гостем.

Кто-то у него вчера был; на куцем круглом столе стоял недопитый коньяк и две пустые рюмки. Раковина была полна немытой посуды, с восседавшим на ней и очумевшим от включенного, яркого света, рыжим тараканом. Лилякин прошел к окну и упал на табурет. По другую сторону стола разместился странный, ночной гость. Благо задней частью его наделили не так щедро; хватило одного стула… Хозяин поднял голову, еще раз опухшими, красными глазами бросил взор на змея, улыбнулся… Хлопнул гостя по боку, потому как плеча у него почему-то на месте не оказалось.

– Ну ты, Борис, даешь! Что Новый год что ли? Чего ты вырядился, людей ночами пугаешь? Ну и рожа!.. Кто тебе костюм шил? – хозяин пододвинул рюмку гостю, стал наливать. – Скажу тебе честно, хорошая работа, – от яркого света сощуренные и заспанные глаза Лилякина никак не могли проморгаться.

Змей приблизил к столу все три головы и они, будто сговорившись, разом сглотнули. Лилякин иронично отшатнулся и произнес не длинную, но тираду:

– Ну, тебе чего, может и три рюмки поставить!?

Змей, как ему казалось, ничуть не возражал и похоже принимал все происходящее за действительность. А вот хозяину, хоть и нравились порой сны, но те, настоящие, были туманными и призрачными, а сейчас ему привиделся самый настоящий дракон о трех головах, при том, с неподдельным желанием выпить с хозяином. К чему бы это?..

– Как скажешь, юморист… Вот удумал!.. – мотал головой Лилякин, вынимая из шкафа еще пару рюмок.

Две крайние, очень подвижные головы, с осторожным любопытством изучали хозяина. Третья, главная, принялась осматривать тесную хозяйскую «пещеру». Лилякин, пытаясь собраться с разбегавшимися во все стороны мыслями, уловил лишь одну, которая настойчиво зудила над ухом: «Проснуться бы поскорее, что ли?..» – но до ужаса хотелось спать и меньше всего размышлять над глупым, несвоевременным визитом гостя.

– Пить будешь? – предложил хозяин.

– А как же!.. – с явным предвкушением удовольствия, первой заговорила правая голова.

– Наливай!.. – улыбаясь, добавила средняя.

– Нет!.. Я не буду, не уговаривайте, – зашипела недовольно левая и отвернулась.

Лилякин твердо знал одно; если бы все три головы принадлежали его приятелю, то ни одна из них не изображала бы из себя трезвенницу. На миг опешив, он как мог, силился осмыслить происходящее. Ну как же, во снах ему иногда виделась нечисть самого разного рода и даже доводилось с нею общаться, но как правило диалоги проходили на другом уровне или в крайнем случае, на понятных эмоциях. А здесь и сейчас, змей говорил с ним на чисто русском языке и довольно, таки, внятно. На приятельский розыгрыш весь этот сказочный маскарад уже совсем не походил.

Две пьющие головы змея, с изумлением, посмотрели на третью. Трезвенница явно шла на конфликт.

– Я пью, а она от удовольствия песни петь будет!? – сощурив глаза, возмутилась отказом левой головы, правая.

– Да ладно тебе, ну не пьющая она. Но мы все одной крови и удовольствие поровну поделим! – категорично вступилась за левую голову средняя, в очередной раз убеждая хозяина в своем старшинстве над родственными.

Лилякин по-прежнему ничего не понимал. Неожиданный спор трех голов, окончательно сбил его с толку: «Черт!.. Что за наваждение?..» – он опять сжал разламывающуюся на двое, а может, как и у дракона; на трое, голову руками. На время закрыл глаза: «И приснится же хрень такая… А может уж, как принято говорить в народе, „Белочка пришла“! Но нет, тут же целый „Дракон“ заявился!» – О таком он не слышал и не читал даже, кроме как в сказках из детства, а вот увидеть довелось. Понимал, что в последнее время из-за раздоров с женой и ее частых отлучек, стал налегать на спиртное. Ну не до такой же степени, чтобы галлюцинировать. После едва ли не самокритичной оценки сложившегося положения и тщетной попытки очнуться, Лилякин поднял голову и открыл глаза.

– Твое здоровье, хозяин! – торжественно произнесла средняя голова.

– За Вас! – уважительно поддержала правая.

«Должно быть левая потому и трезвенница, что ей одной руки не хватает? – столь странная догадка стремглав пронеслась в шумевшей голове Лилякина. – Несправедлива, однако, природа бывает…»

Лишившая себя компании, левая голова, поморщившись отвернулась. Хозяин не стал этого делать; он взял рюмку, впитал запах теплого зелья. Коньяк был настоящим… Махнул рукой и выпил. Минутой позже полегчало; стало проще воспринимать тонкий план застольного зрелища. Теперь он ощутил себя сказочным персонажем; от части поверил в сон и был горд. Ведь ни один из сказочных героев, вот так, запросто, не сидел со «Змеем – Горынычем» на кухне и не пил коньяк. Только змей вот какой-то хлипкий; наверное по их, драконьим меркам, он был отстающим в развитии, хотя по зубам и привычкам, не скажешь… Настоящих змеев Лилякин представлял себе куда солиднее, а этот; так себе, среднего роста, спился должно быть… Видно и в их царстве никуда без этого… А может оно и к лучшему, посчитал он, не сожрет ненароком, а то ведь поесть в доме совсем нечего, холодильник со вчерашнего пуст. Жена к подруге укатила, прихватив с собой последнее съестное…

– Слушай, ты по случаю не «Змей – Горыныч»? – пьянея, отважился уточнить Лилякин.

– Нет! Я «Зеленый змей», вполне самостоятельная особь, – не вдаваясь в подробности ответил собеседник.

– А Горыныч какой?.. Три головы, шесть глаз и огнем дышит. Ты ведь можешь… – это, дышать пламенем?..

– Тот сказочный, им нужно… Ты же знаешь, – продолжала вести диалог средняя, слегка пьянеющая голова.

– А ты, нет?

– Нет! Я зеленый, настоящий. И потом, я змей, а не дракон.

– Я особой разницы не вижу; по мне все вы на одно лицо, вернее на три, а еще вернее на три морды. Ну вот скажи мне, змей, разве у тебя лицо, извиняюсь – лица?.. – Диалог затянулся и Лилякина стала утомлять пустая дискуссия.

– Хозяин, а давай еще по одной, – скромно и не навязчиво предложила средняя голова «Зеленого змея».

– Ну, ты, змей даешь!.. Если бы не одна твоя трезвая половина, то ты бы за раз по три заглатывал. А коньяк всего один и мне на работу утром. И я что-то не понял; зачем ты пришел? Или пожить здесь собрался? Так это не выйдет; у меня завтра жена с дачи возвращается. Она змей не любит, терпеть не может, особенно таких, пьющих и совсем зеленых, с этими, с языками… Она тебя точно за порог выставит. Лучше уходи сейчас, по-хорошему. Это я вот, пью с тобой и сам себе не верю, – язык Лилякина все больше стал заплетаться и вновь забился в сухой агонии. Ему явно недоставало влаги, а остаток коньяка никак не способствовал утолению возникшей, с новой силой, жажды, тем более что его предстояло дробить уже на четверых. К большому удивлению хозяина, в компанию влилась и голова-трезвенница, получившая всеобщее удовольствие по праву участницы; ну все как предрекала правая голова, будучи правой…

«Нет, пусть допивают, а мне нужно доспать, пока не взревел идиотский будильник,» – пронеслось в отяжелевшей голове Лилякина, так до конца и не осознавшего цели полуночного визита странного, призрачного, а может и вообще, иллюзорного гостя. Особо то он к нему и не присматривался. Сон, ведь он как миг; пронесся, удивил и, не оставив времени на обдумывания, исчез. Утро, оно как в сказке – мудреней…

Поднявшись, Лилякин бросился в ванну, и насладившись живительной влагой воды, которую шершавый язык признавал только на ощупь, напрямик отправил свое непослушное тело спать, ибо никакая игра светотеней и странностей, происходивших в его квартире, уже не способны были заинтересовать, на ходу засыпающее сознание, гостеприимного хозяина.

«Ли… Ли… Ли… лякин!.. Мы откусим тебе голову!.. Дай!.. Дай!.. Дай выпить!.. Дай еще!.. Еще!..» – вопили три головы в один голос. Лилякин ударил по тумбочке кулаком и проснулся. Неистово вопил будильник, готовый пуститься в пляс от перенапряжения механизма. Головы не было, она не ощущалась никакими нервными окончаниями, словно бы Лилякин забыл ее где-то в потаенных лабиринтах приснившейся чуши, которую еще продолжало удерживать не проспавшееся сознание. Он тронул ее руками. Нет, она была на своем месте, а во сне чуть было не откусили, спросонья обеспокоился хозяин головы. Понемногу впихнул в нее ощущения: с болью, но она начала соображать. Однако мгновенно стала разламываться на части, словно ее действительно жевал не один, а сразу три дракона. Несчастный отмахнулся… Сон исчез; завалился в темный, брошенный и напрочь забытый угол памяти. Не до него…

Лилякин встал, прошел в ванную, сунул голову под кран. Прохлада сняла ощущения беды. Посмотрел в зеркало, там был еще один Лилякин, только мокрый и озабоченный. «Зачем только было это – вчера?» – гудела застрявшая в глубинах мокрой головы мысль. Затем была кухня. На столе стояли четыре рюмки и пустая бутылка пятизвездочного Армянского коньяка.

«Что это?..» – удивился Лилякин. Он вовсе не помнил, чтобы вчера собралось столько гостей. Где-то в глубине сознания обозначилось, что заходил Борис. Дальше провал; заспал, наверное. Нет, вспомнил: «Вчера другу стукнуло тридцать, ну да, он был у него в гостях. Жена у подруги на даче, вот и продолжили здесь. Пили коньяк, но на двоих. Это он смутно, но помнил. Почему их стало вдруг четверо? Неужели по дороге знакомство свели, но с кем?.. Ох уж этот неугомонный холостяк!..» Но, как ни странно, память, из всей компании, запечатлела только приятеля: «Ладно, потом спрошу…» – отмежевал он сам себя от назойливых вопросов. Лилякин спешил на работу; не опоздать в это замороченное, со вчерашнего вечера, утро, было совсем не мудрено. Шеф будет недоволен, а это в первую очередь отразится на честной репутации его непосредственного начальника и друга.

На работу Лилякин не опоздал, но, когда увидел взволнованное лицо Бориса, сразу понял; что-то не так. Внутреннее волнение успокаивалось лишь отсутствием шефа, что позволило избежать лишних вопросов по поводу внешнего вида. Ответственному начальнику было бы странно видеть молодого, перспективного инженера в кислом виде недожатого лимона. Со слов Бориса; ему не до них, у того подрядчики и прочая квартальная рутина. В душе Лилякина заплясали уж было огни надежды на благой исход дня, но озабоченный чем-то друг встревожил пуще отсутствующего шефа.

– Что стряслось, Борис? Ты чего такой потерянный? Мой синдром просто ликует в отсутствии контроля. Быстро говори секретарше, куда пошел и мы исчезаем до понедельника. Завтра выходной, шефа будет куда приятнее видеть в начале недели, чем сегодня.

– Да не в этом дело, Саша, с Шефом все как надо, до вечера его не будет. Тут, как тебе это сказать; совсем другое… – на лице приятеля обозначился и вопрос, и удивление.

– Что другое, пошли давай!.. По дороге расскажешь, – продолжал настаивать на своем Лилякин, его не проспавшийся организм требовал внепланового выходного дня, а вот Борис озабочен отчего-то совсем не тем.

– Ты представляешь, – впопыхах выпалил друг, – сегодня ночью я спал с женщиной!..

– Да что ты!.. Удивил, так удивил… Ты бы еще сказал, что потерял девственность. Боря, я тебя умоляю!..

– Что умоляю, что умоляю!.. Я проснулся, а она лежит в моей кровати и самое страшное, я ее совсем не знаю!..

– Боря, ты ее давно узнал; еще с вечера… Забудь и перестань волновать меня своим видом, будто тебе не выдали зарплату.

– Мы вчера весь вечер были вместе, ты должен ее знать, кто она?.. – не унимался друг.

– Так вот в чем дело; ты так и не спросил ее об этом? Ну все ясно, теперь мне понятны твои волнения… Успокойся, я их тоже не знаю и даже вспомнить не могу. На моем столе порожняк от коньяка и четыре рюмки. Заметь – четыре! – подводя итог вчерашнего вечера, резюмировал Лилякин.

– Так ты что же, тоже с кем-то спал? Ну дела!.. – друг остановился на пролете лестничной площадки, от удивления сунув руки в карманы брюк.

– Да нет, спал я нормально, однако вот впечатление такое, будто всю ночь пил коньяк. Вопрос только: с кем?.. Кто был у меня в гостях, в то время, когда ты спал не один?..

– Ой, Сашка!.. Ты представляешь, сколько вокруг свободных женщин, если они вон, по дороге домой попадаются? А между прочим, ушел я от тебя зря; твоя-то у подруги, да и сам бы уцелел…

– Не думаю, чтобы ты уцелел… – Лилякин на секунду замер, явно что-то припоминая из прошлого вечера… – Вот именно, что уцелел… Но, ты знаешь Борис, будет лучше если мы где-нибудь уютно присядем. Память возвращается – это должно стать интересным…

Уютных местечек на проспекте оказалось много, поэтому способствуя быстрому возвращению памяти, друзья не преминули заказать коньяк… На оформление столика ушло совсем немного времени потому как в утренние часы в небольшом, уютном кафе было не людно. Воскрешение забытых фактов вчерашних именин друга доставляло немало хлопот, но то что удалось отыскать в потаенных глубинах забывчивого, но частично оттаявшего сознания, повергало в шок… Борис никак не верил в то что он ночью, зачем-то приходил к другу, да еще в костюме сказочного трехглавого дракона, в то время когда рядом с ним томилась пышногрудая ночная фея, а Лилякин долго не верил в то, что это был не он. Припоминая некоторые детали, увы ему хотелось возразить; ведь количество рюмок в точности соответствовало числу пьющих голов… Однако, по самой своей сути, розыгрыш тем не менее был глуп и никак не избежал бы разоблачения. Лилякин упорно полагал, что если уж друг забыл, как оказался в постели не один, то наверняка не помнит и своего сказочного перевоплощения. Долго смеясь, он уверял Бориса, что надо искать шкуру этого самого змея; ну не сжег же он ее в сердцах, подобно Иванушке-дурачку.

– И приснится же такое!.. Ты уж прости меня, Боря, за бред, который несу. Честное слово, с утра заспал все напрочь, а вот сейчас вспомнилось. И что характерно: все как наяву…

– Будешь так чувственно переживать семейный разлад, еще не такое привидится. Послушай, а не жена ли это часом?.. – Борис прыснул смехом, посчитав шутку своевременной. – Ладно, сегодняшний день, так уж и быть, тебе посвящаю, а завтра все равно выходной.

– Сам-то, погляжу, тоже весь расчувствовался, даже имя новой подруги спросить забыл.

– Она там что-то написала, не до того было… Потом разберусь… Главное, праздник состоялся, и по-моему, даже продолжается.

Чествования именинника продолжились почти до послеобеденного времени, когда немного захмелевшие друзья, приняли мудрое решение; навести порядок в квартире Лилякина, после грандиозного, вчерашнего торжества. Неровен час жена вернется, а там… Пошли пешком, потому как магазин по пути, а в холодильнике со вчерашнего искать было нечего. Закупка прошла однообразно: колбаса, коньяк, шпроты и хлеб. Зачем брать лишнее, ведь только что отобедали…

Подозрительный щелчок замка квартиры, которым Лилякин всегда восхищался, насторожил хозяина.

– Странно, мне показалось я его закрывал, а он только на «собачке» – обеспокоенно толкнув дверь вовнутрь, Лилякин вошел первым.

– Может жена вернулась?.. – под руку, встревоженно шепнул Борис, прячась за широкой спиной товарища.

В квартире царила тишина и ощущался вчерашний, неприятный беспорядок.

– Ну, слава тебе!.. Никого нет, а то я уже подумал…

– Только не это, Саша, только не сейчас… – окончательно успокоив хозяина, Борис смело прошел на кухню. Похоже чуть ли не на смерть перепугал вчерашнего таракана, возомнившего себя царственной особой, и посмотрел на стол. – Славненько, славненько!.. Только вот следов моего присутствия я не наблюдаю. Признавайся, с кем продолжалось веселье?

– Я же тебе рассказывал, что вчетвером…

– Так, все!.. С этим заканчиваем!.. – решив продолжить празднование в чистоте, аккуратист Борис сразу же взялся за уборку.

По-хозяйски прогуливаясь в пустой квартире, Лилякин обнаружил встревоживший его факт. Исчез плащ жены, всегда висевший в прихожей.

– Борька, нет плаща!.. Она вернулась… Как я сразу не догадался, она просто ушла в магазин. Поэтому и дверь толком не закрыта. Но думаю, ничего такого, она нам не помешает…

Прошло полчаса и уютное помещение кухни вновь обрело приглядный вид. Распахнутые настежь окна позволили впустить в квартиру прохладный ветерок, который вихляво прогулявшись, заполнил пространство кислородом. К продолжению банкета все было готово. Но тут, бомбой разорвав тишину благих намерений, раздался звонок в дверь. Лилякин замер:

– Ну вот и она, как всегда, не вовремя!..

Открывать изящный замок с филигранной цепочкой пошли вместе… В проеме распахнутой двери стоял «Зеленый змей» в плаще жены и в узбекской тюбетейке на единственной голове. Лилякин отшатнулся… Борис замер в изумлении, пристально разглядывая пришедшего… Чудеса он видел редко, но такое… Длинные руки гостя как-то по странному шевелились и Лилякину показалось, что они пытаются дотянуться до него и сделать с ним то, что, наверное, не успели вчера…

– А где твои головы, змей? Ты куда ходил?.. – растерянно и нелепо спросил хозяин.

Змей шаркнул когтистыми лапами о коврик и вошел. Две его бесновавшиеся головы, вынужденно расположившись в рукавах плаща жены, неистово рвались на свободу. Сняв плащ, главная голова высвободила и две другие. Тихо сползая вдоль стены, друг хозяина никак не мог поверить в феноменальные способности дракона не только разгуливать по городу в плаще жены товарища, но и в умение говорить членораздельным, человечьим голосом. Сам по себе, необычный вид пришельца наводил на него страх и ужас.

Змей охотно рассказал приятелям, что ходил искать напиток, который вчера сильно полюбился, в целом, всем трем его головам. Однако у людей, как он успел заметить, всего по одной голове; вот и пришлось, дабы не выделяться среди толпы, временно спрятать две остальные… Из глубокого кармана плаща он быстро вынул коньяк и убежал на кухню. Друзья растерянно проследовали следом за ним. Их новый знакомый начинал чувствовать себя во владениях Лилякина довольно уютно.

– Ну а тюбетейку то зачем одел? – продолжал донимать хозяин.

– Так я в ней на человека похож. Красивый стал, а тюбетейка мне понравилась, – гордо подняв главную голову, спокойно ответил «Зеленый змей», две другие пока только присутствовали, внимательно рассматривая взволнованного Бориса.

– Да что ты знаешь про нас? И вообще, кто тебе отпустил коньяк? – не унимался Лилякин, разговаривая со змеем, как с давним знакомым.

– Я все знаю; и про тебя, и вон, про Бориса тоже… А хороший напиток сам в кармане оказался: просто я так захотел. Я все могу, Саша, успокойся и садись за стол, у меня мало времени.

– Ты опять куда-то собрался? – спросил озабоченно Лилякин.

Предложив безмолвствующему доселе Борису пройти на кухню, он принялся накрывать на стол, добавив при этом еще одну рюмку. Дракон улыбнулся тремя ртами сразу и, шумно усевшись, зашипел от предвкушения удовольствия.

– Жаль конечно, но коды совпали, и я проявился. Однако не там, где нужно. Вечером меня заберут; иначе я никогда больше не смогу сюда попасть… – средняя голова змея вдруг задумалась и тут же продолжила, – да, да, на Землю, кажется, так зовется ваша планета.

– А ты сам-то, откуда будешь?.. – отважился спросить Борис, понемногу приходя в себя, однако, по-прежнему чувствуя растерянность. Как тут не оробеть, когда впервые ведешь разговор с представителем другой цивилизации.

– Вы знаете, друзья, – почуяв коньячный запах, взбодрился еще пуще пришелец, совершенно доверившись землянам, – один из ваших современных писателей-фантастов, касаясь нашей цивилизации и самой зеленой планеты Иолан из плотной туманности созвездия Миров, уж больно неверно описал наше пространство… Меня направили прояснить ошибки и поправить ход его мыслей.

Лилякин удивился умным рассуждениям гостя, да и только.

– А что змей, давай за твою зеленую планету выпьем! Ты вот что; проявляйся иногда, может отпустят в командировку там или по случаю. Коньяк ты полюбил, тюбетейка наша тебе идет и вообще: межпланетную дружбу сведем.

– И самое главное, – добавил неожиданно Борис, – чтобы эти самые, коды совпали, а то занесет опять невесть куда. А мы тебя здесь ждать будем.

Тост за тостом и разговор с умным змеем вошел в русло межпланетной дружбы и взаимопонимания. Лилякин сулил змею, в очередной прилет, свести его с самыми влиятельными людьми города, а Борис познакомить со своим шефом, который если нужно, кого угодно с планеты Иолан может устроить на работу. Змей, блистая шестеркой лиловых глаз, сулил непременно быть; как только пространство позволит…

Все бы ничего, но время и пространство, сработав в унисон, скоро дало о себе знать. Витавший кругами космический туман с созвездия Миров растворился и разыгравшиеся воображения межпланетных друзей, утихли… Коллеги уснули, а представители зеленой планеты в означенный срок забрали своего, ошибившегося адресом, захмелевшего товарища змея, в звездные дебри неизмеримо далекого пространства. Хмельной сон, сгладив и заменив собою дневные видения и миражи, вверг сознание в забытье и окутал спящих томящей тишиной.

Около полуночи, в двери Лилякина опять позвонили…

Сигнал был долгий и упрямый. Очнувшись, коллеги посмотрели в глаза друг друга. Если бы в них можно было разглядеть или угадать причину полуночной тревоги, то наверняка друзья бы пришли в себя быстро. Под несмолкающий треск ночного звонка Лилякин все же высказал предположения:

– Это опять змей, он всегда является ночью…

– Но ведь его должны были забрать. Может вновь попутав координаты, эти молодцы мимо пролетели? Надо открыть дверь; там наш друг, – заверил приятеля Борис.

Лилякин направился в прихожую, пошатываясь и увлекая за собой товарища. Дверь оказалась запертой лишь на защелку, что добавляло уверенности в то, что змей действительно вернулся…

– Открывай, Боря!.. Я с радостью обниму своего друга с зеленой планеты!.. – восторженно и громогласно заявил Лилякин.

Борис с силой распахнул дверь и замер. В проеме, в плаще, с сеткой картофеля в руках стояла сердитая жена Лилякина. Только вот беда; не успев как следует всмотреться в ночного гостя, полусонный хозяин с восторгом воскликнул:

– Это ты, мой «Зеленый дракон!..» Входи, трехглавый!..

Грузная сетка, космическим метеоритом влетевшая в проем двери, картофельным дождем осыпала Лилякина уже ничуть не сомневавшегося в том, что перед ним стоят не друзья с планеты Иолан, а приехавшая на последней электричке, жена. Собирая раскатившиеся по полу клубни и слушая в свой адрес неблагопристойные слова несущиеся без знаков препинания, и пауз, друзья силились, но еще долго не могли осмыслить непонятную, и обидную выходку жены Лилякина, в ответ на столь невинное приветствие ночного гостя.

А ведь он прилетал к ним, но об этом жене не расскажешь…

Латейньга

Лохматого кота, который жил в одной из рыбацких деревень, звали Латейньга. Кто дал ему столь странное, необычное имя, никто не знал. Хозяева старой кошки, его матери, редкой Сибирской породы, отнекивались, ссылаясь на то, что родился котенок под крыльцом дома и долгое время никого к себе близко не подпускал. Одичал, какое уж тут ласковое имя подберешь?.. В народе говорили; был диким, злым и своенравным. Сочли, что странное, ласковое имя слетело со звездного неба, чтобы вразумить бездомного кота и дать ему хоть какой-то шанс на примирение с людьми. Перспектива стать бездомным обрисовалась вполне понятным образом и почти сразу, после проявления неуживчивого характера и свойственных ему странностей, о которых долгое время никто в поселке не догадывался. Но будучи с детства изгоем, Латейнга ликовал еще больше: «Гуляю – где хочу, ем – что захочу, и сплю в меру!..» – ему жаль было домашних, привыкших к сметане и молоку сородичей; их жизнь скучна, зависима, однообразна и ленива. Как и все порядочные коты, Латейньга любил рыбу. В его, полной невзгод жизни, пожалуй, ничего не было лучше ее. Как истинный любитель морепродуктов он с симпатией относился к рыбакам; как к людям, с великим трудом, помогавшим ему добывать столь ценный продукт. И каждый раз, когда рыбацкая шхуна подходила к берегу, он первым вскакивал на борт и сам выбирал себе лучший экземпляр, считавшийся достойным быть им съеденным. Никто из местных рыбаков не смел возразить Латейньге. Все верили и знали – пропадет рыба или того хуже, улова не будет, если лохматый хозяин причала рыбы не поест. Перечить Латейньге никак нельзя. Это кот-вещун, приносящий на красивом, пушистом хвосте удачу, которая как известно не всегда сопутствует мореплавателям. Все об этом знали и каждый был не прочь угостить Латейньгу, но своенравный кот всегда выбирал первую лодку, возвращавшуюся из похода, а ко всем остальным даже не подходил, равнодушно и пренебрежительно обходя их стороной, словно рыба, добытая другими рыбаками, его уже не привлекала. Удача при возвращении ждала лишь одного рыбака и все в поселке это знали. Именно удачей считал каждый; покормить Латейньгу своей рыбой, тогда и богатый улов непременно даст о себе знать.

Однажды, после трудной, штормовой ночи, проведенной рыбаками в море, к берегу одновременно подошли сразу две лодки. Латейньга, как всегда, встречал их на берегу и ждал возвращения промысловиков со свойственным ему любопытством и кошачьей радостью. Он вскочил на один борт, прошелся по нему, затем запрыгнул на другой, осмотрелся, облизнулся с удовольствием, но рыбу брать не стал. Потянувшись, отошел на пригорок и сел, внимательно следя за удивленными людьми. Опешили рыбаки, развели руками; что же так-то откровенно пренебрег их рыбой Латейньга, неужто удачи им теперь не видеть? Один из рыбаков все же сам поднес ему рыбу и положил рядом. Кот поблагодарил доброго человека словом «Мяу» и, взяв рыбу удалился. На этом, вся история и закончилась, оставшись не замеченной, но сулившая, однако, найти особое выражение в неординарном поступке лохматого, верного стража причала. Предчувствия кота оправдались и при очередном выходе в море, разразилась буря. Ночью, шквальным ливнем погасило огни, рыбацкие шхуны разбросало по морю сильным штормом. С небольшим уловом, уставшие рыбаки воротились лишь под утро. Латейньга, всю долгую ночь просидевший под старой лодкой, ждал их возвращения. Завидев первую лодку, он подошел ближе, но рыбу вновь брать не стал. Ощущая лохматой шерстью непогоду, терпеливо ждал возвращения всех рыбаков, он знал их не только по манящему запаху рук, но и глазам, добрым и ласковым, дарящим ему улыбку всегда, когда он был рядом. В это утро кот обеспокоился отсутствием доброго рыбака, его шхуна не вернулась из моря. Латейньга сел на ветру и, жалобно мяукая, заплакал. Предчувствуя беду, он просил людей вернуться в море и искать пропавшего человека, того который только вчера угощал его рыбой. Но из-за сильного шторма, дождя и ветра, рыбаки не слышали Латейньгу, не вняли его просьбе; им было не до него, они устали… И в море никто не вышел. Для всех это было опасно.

Долгий день и следующую ночь бушевал шторм, и буря гасила надрывный плач Латейньги, укрывшегося под старой лодкой. Лишь под утро рыбаки смогли отправиться на поиски пропавшего товарища, а Латейньга, стоя на берегу, с тревогой провожал их в беспокойное море. Он верил, что люди найдут пропавшего рыбака и ждал прихода шхун вместе с добрым человеком, которого ему не хватало больше, чем рыбы. Встречая вечером возвратившихся рыбаков, Латейньга путался у них под ногами, ища того самого человека, которого по-прежнему не было среди остальных и будучи отброшенным в сторону чьим-то грубым сапогом, Латейньга понял, что пришла беда и в его назойливом участии сейчас нуждаются меньше всего. Он сел на пригорок и стал с грустью смотреть на рыбаков. Потом, впрыгнув в одну из лодок, долго, жалобно плакал и кричал, устремив полный тревоги взгляд вдаль горизонта, где смыкалось хмурое небо, и синяя, беспокойная вода, где ждал помощи не вернувшийся на берег рыбак. Обращаясь к расходившимся по домам людям, опечаленный кот просил их взять его в море. Как жаль было Латейньге, что знал об этом лишь он один, а люди не могли и не стремились понимать и слушать, чувствуя сердцем, как он…

На утро море утихло и проглянувшее из-за туч солнце осветило теплыми лучами старую лодку. Рыбаки готовили снасти, чтобы вновь отправиться на промысел, без которого их жизнь теряла смысл и превращалась в обычную жизнь, без рыбы… В это утро Латейньга не ждал рыбы, он рвался и хотел уйти в море вместе со всеми. Однако понимая, что его не возьмут Латейньга ждал удобного момента, чтобы украдкой проникнуть на одну из шхун и пользуясь всеобщей суетой затаиться где-нибудь среди рыбацких снастей. Так и вышло; его дерзкий маневр ни у кого не вызвал подозрений и хитрый лохматый кот, удачно проникнув на одну из лодок, забился в щель между сетями, приятно пахнущими рыбой. Морскую качку Латейньга перенес легко и когда берег остался вдали, едва ли не слившись с кромкой далекого горизонта, лохматый хитрец дал себя обнаружить. На ворчливого рыбака, кот внимания не обращал, видимо он был из тех жадных промысловиков, какие первыми из моря не возвращались и к повадкам Латейньги особо не присматривались. Рыбалка для таких рутина, без азарта и блеска в глазах, без романтики. Впервые оказавшись в море Латейньга ликовал. Вцепившись в толстый канат, острые когти надежно удерживали бесстрашного, прозорливого кота на форштевне лодки и устремленный в морскую даль, его зоркий, восторженный, взгляд, жадно вдыхая морской воздух, искал пропавшего рыбака. Люди забыли о нем, они ловили рыбу там, где каждый считал нужным. Но Латейньга, чувствуя душой, стал протестовать и требовать от непослушного человека свое. Он шипел на рыбака и царапал ему колено, когда тот рулил и греб веслами не в ту сторону, куда требовалось. Этот упрямый рыбак, как казалось коту, совсем не понимает, для чего он вообще проник на эту шхуну. Он, наверное, даже подумывал смахнуть надоедливого Латейньгу в море, ничуть не беспокоясь за его жизнь. И как такое могло прийти к нему в голову, разве это моряк?.. С трудом отстаивая свои убеждения, Латейньга вынудил плыть рыбака в нужном направлении и чувствуя, что злой кот успокаивается, рыбак повиновался, решив лишний раз его не злить. Вдали показался небольшой каменистый островок, о котором незадачливый рыбак видимо даже не знал. Возможно, течением и неотступным желанием кота их занесло в такую даль, куда нормальные рыбаки не ходят, где есть опасность быть унесенным в открытое море. Испугавшийся рыбак, решил передохнуть на островке, а заодно и от назойливого кота избавиться: «Пусть себе на необитаемом острове рыбу ловит, а то отъелся на берегу, что житья не дает. Кто меня в исчезновении кота упрекнет: никто не видел нас вместе. Пропал кот, ну и пропал; знать время пришло».

На подходе к валунам, покрывавшим значительную часть небольшой суши, Латейньга заволновался, стал неистово бегать по лодке и как только улучил возможность, первым соскочил на твердь. Пустился бежать к огромным черным камням, совершенно не обращая внимания на рыбака, у которого недобрая мысль была «на лбу написана», и не умеющий читать Латейньга, давно ее прочел. Куда звало сердце, туда и бежал озабоченный кот, забыв о долгих днях томительного ожидания, с единственной надеждой застать доброго человека живым, а то, что он здесь, за камнями Латейньга знал еще там, на большой земле, где люди быстро хоронят друг друга.

Лизнув шершавым языком теплый нос любимого рыбака, Латейньга уже не сомневался, что хозяин лодки не уплывет без него. Осталось только докричаться и кот истошно завопил, перепоручив все остальное нерадивому, человеку в надежде, что при таком свидетеле как он, тому не удастся избавиться от обоих. Найдя среди камней своего пропавшего товарища, лоб недоверчивого рыбака очистился от злых мыслей и Латейньга уже не мог прочесть на нем ничего сулившего обернуться новой бедой. Дорога домой была долгой, но счастливой, как и сама жизнь, ради которой бездомный и безродный кот Латейньга готов был на любые лишения, благо что сердце его умеет любить, а любя, оно чувствует и видит совсем иначе…

Иллюзия

Все началось с первого сна, в котором Славик женился. Хорошо, что это было всего лишь счастливое сновидение, а не явь, пугающая и неотвратимая как данность. Славик долго не мог прийти в себя и, дрожа не столько пробужденным сознанием, сколько телом, вдруг ощутил неистовое чувство жажды, и страстный порыв поскорее спрыгнуть с кровати, на которой, запутавшись в складках роскошного, пухового одеяла, могла прятаться невеста. Лишь сбросив его на пол, и убедившись, что возлюбленной там нет, Славик с облегчением выдохнул: «Приснится же такой дурной сон…» Ему казалось, что всю ночь из его бесчувственного тела пили кровь, предупреждая, что если он не проснется, то кровь закончится и пить больше будет нечего. Тогда он станет уже не нужен и как это водится у кровожадных самок некоторого вида редких насекомых; избранница станет поедать самца за ненадобностью: «За какой это такой ненадобностью?.. – возмущалось едва очнувшееся сознание Славика. Однако, он до конца не мог понять; проснулось ли оно вообще? – Как хорошо, что люди по прошествии веков и, пусть даже не результативной брачной ночи, до такого ритуала пока еще не додумались. Хотя наверное многие невесты, из невообразимо утраченного чувства, увы не собственной добродетели, а скорее мести за него, могли бы прибегнуть к такой мере наказания, за неисполнение супружеского долга. И это был бы, для некоторых из них, не совсем плохой выход», – продолжал рассуждать его не проспавшийся разум. Однако, как считал Славик, супруг все же имеет право на жизнь после брачной ночи, какой бы он ее себе не представлял или какой бы она не выглядела, пусть даже и после конфуза. Славно, что он проснулся вовремя; еще до начала трапезы и, ощутив себя невредимым, Славик, на всякий случай, перетряс одеяло еще раз: «Ну, мало ли?..»

Тем не менее, теребя зловещий сон подобно пышному, со складками, белоснежному одеялу, Славик хорошо и отчетливо запомнил не жаждущую его объятий невесту, наверняка имеющую, чуждые его природе убеждения, а новоявленную тещу. Она маячила перед его взором даже сейчас, подобно миражу среди пустынной Сахары, словно сама вожделенно мечтала еще разок выйти замуж. В ее разыгравшихся фантазиях, так, наверное, все и выглядело. Но тут произошло страшное и Славику показалось, что он вовсе даже не просыпался. Кому-то из гостей стало не по себе, и тот, от безысходности, закричал это зловещее слово – «Горько». Многократно усилившись, оно пронеслось по сонной зале, резонируя со всем, что протестовало, будучи повергнутым и не принятым во внимание… Сон продолжал рисовать жуткий сценарий тещиного воображения. Ноги Славика оторвались от тверди и уже на счет один обреченно повисли в пространстве. Ее губы наплыли как две ладьи, и не земная сила заключила еще даже не мужчину, а мальчика, в объятия страстной женщины, лишив возможности защищаться или просить о пощаде. Душа безмолвно взывала о помиловании, но рок кошмарного сновидения творил свое. Славик не тревожился бы так сильно, если бы твердо знал, что спит… Но он даже не догадывался об этом. Все происходящее казалось ему реальным и даже взволнованная теща, утомленно рухнувшая на стул, ничуть не позволяла ему в этом усомниться, столь вожделенно смотрели на него ее восхищенные глаза; свои Славик прикрыть не успел. Его накрыло волной очарования, длившегося до счета тридцать три. Это магическое число Славик помнил, даже проснувшись во второй раз, когда вновь убедился, что в складках одеяла нет никакой жены. Отлегло… Но он так и не понял; была ли в роли его кровопийцы теща или от замужества нужно будет ждать лишь беды. Славик бросился к холодильнику и залпом осушил почти банку холодного пива. Губы еще горели и тряслись от жара сладостного поцелуя, а он все пил и пил пиво, блаженно радуясь, что бал окончен и гости разошлись. Как фантастично было чувствовать себя в предутренней тиши одиночества, лишившись наконец-то стойко плывущего перед взором миража алчной тещи. Наваждение исчезло вместе с жаждой, однако осталась горечь осадка и мучивший его вопрос; он почти не помнил свою избранницу; вдруг ею и была теща, а невеста так, для порядка…

Может именно потому жажда вновь вернулась, но радовало существование второй банки свежего, живого пива, не способного испариться от пережитого, знойного сна. Однако, даже с сухостью во рту, он отчетливо осознавал, что при таком не желательном раскладе его бы точно и даже наверняка съели этой ночью. От зрелой и во всем состоявшейся, жаждущей самки, невозможно было уйти невредимым; эта особь точно отхватила бы добрую половину его невинных органов, не будь он столь бдителен к ним даже во сне. Но не смотря на свежесть вуалей свадебных аксессуаров красивой невесты, на образовавшейся родственной вечеринке, теща затмевала свою, неопытную дочь во всем… Женщина, в рассвете жизненных сил, была очень весела и для своего зрелого возраста, даже излишне воздушна; она походила на шарик, рвущийся в небо, чтобы успеть сделать в воздухе редкие по красоте один, два пируэта, перед тем как энергетическое наполнение навсегда покинет не по годам тучное, но полное трепета тело. В прекрасном, женственном порыве воображения, по-своему она была незабываемо прекрасна, но увы – ее шарик сдулся… Ей ничего не оставалось, как лишь пасть, навеки забыв о прелестях своего богатого воображения. А уж о ее намерениях знать было не дано никому; да и кому, собственно, будет важен ее минутный порыв, особенно после свадьбы?..

Славик, балансируя на грани, между пасть или выжить; выбрал верный и независимый путь, ведущий к победе над все повелевающим желанием алчных и эгоистичных женщин; выйти замуж, любой ценой – даже во сне… И если уж многие мужчины пали в битве за свободу на поле яви, то Славик с гордостью мог заявить о своем покорении неодолимого женского натиска даже в тонком мире сновидений, куда не каждому, даже вожделенному Альфонсу, проникать удавалось. А если и удавалось, то наверняка многие из них находили там свой конец и, думается, не столько карьерный, сколько физический. Поэтому на лежавшее на полу одеяло Славик смотрел с долей пренебрежения и кровать оставил, даже бросил не заправленной; пусть изойдет теплом брачной ночи, чтобы ничто не напоминало ему о близости с инородным ему существом. Он свободен!!! И громко произнеся это, казалось бы, вслух, Славик вновь ошалело бросился к холодильнику, утолять настоявшуюся жажду, предвкушая рождение нового дня, в котором он мыслил себя однозначно не женатым…

Утро сулило много нового, хотя вчерашний день Славику отчего-то совсем не давал о себе знать. Славик и счел бы его вполне обычным, постным и забытым, каких было много в его не обремененной трудовой деятельностью, жизни, но как не стремился он ее обременить, увы, ничего не получалось. Работы по специальности в его городе не было, а вся иная, если и была, то «С метлой в обнимку», на которую, как и на женщин у Славика было свое видение. Связывать себя с дворовым творчеством, равно, что с брачными узами, Славику не хотелось и потому в свои тридцать он все сильнее становился приверженцем свободы, как от метлы, так и от навязчивого женского присутствия. Жил скромно, без шика и блеска, но с рублем в кармане, который водился от случая к случаю благодаря друзьям или личному, посильному участию в добыче бумажек, от которых зависела вся его независимость. Ну при чем же здесь какая-то сонная женитьба, когда все его существо протестовало не только сейчас, но и задолго до этого.

Не успела иссякнуть очередная доза баночного пива, как в двери позвонили:

– Ты еще дома или уже дома?.. – неопределенно спросил Павлик, с утра пораньше нарисовавшись в проеме входной двери.

– А то!.. Заходи, что-то я не спокоен после вчерашнего дня, а еще больше после ночи. Ты представляешь, что мне всю ночь снилось? Нет, вернее сказать, кто?

– Ты что же, еще и спал? – недоуменно спросил Павлик.

– А что я, по-твоему, должен был делать? – вопросом на вопрос парировал Славик.

– Я смотрю, ты совсем бодрый. А как же тогда она?..

– Чего? Я прошу тебя, и ты туда же!.. – Славику показалось, что с приходом Павлика сон продолжается и оставив его без должного ответа, он все же вернулся в спальню, чтобы вновь перетрясти одеяло, избавив себя от присутствия дурных мыслей, возникших вновь, с приходом друга явившегося похоже все из того же сновидения, что и весь ночной кошмар. В лежавшем на полу одеяле по-прежнему никого не нашлось. Ну да, он прав; ее здесь и быть не могло… Утвердившись в мысли, что он все же окончательно проснулся, Славик с выдохом вернулся к гостю…

Павлик смотрел на него озадаченно и непонимающе, еще некоторое время пытаясь прочесть мысли должно быть неудовлетворенного жениха, после счастливой перспективы, первой брачной ночи. Однако понимая волнительные чувства, потревоженного в столь ранний час супруга, счел долгом помолчать и пустить события на самотек. Хотя этот самый самотек с удовольствием предпочел бы направить в нужное ему русло.

– Славик, я тебя прекрасно понимаю, – поспешно сообразил гость, – я твой друг и мы сейчас быстренько едем в наш лучший ресторан «Север», где нас уже заждались гости. Зови невесту, пусть собирается.

– Какая невеста, ты чего такое несешь? Ее нет, она ушла под утро вместе со своей тещей!.. Фу ты, вернее с моей. Фу ты, какой моей, у меня нет тещи… Это все видение… Павлик, ты меня совсем запутал. Я после кошмаров, а тут ты. Не морочь мне голову… – Немного нервничая, но Славик собрался и, мысленно перенесшись в просторные залы «Севера», все же возомнил себя живым, чтобы хоть там освободиться от неотвязных, липких недоразумений, связанных с его женитьбой. Он твердо знал, что холост и видимо тот единственный кошмар, обрушившийся на него ночью, многое поменял в его судьбе; наверняка и окончательно отбил желание связать себя брачными узами, пусть это будет даже дочь Султана каких-нибудь там Эмиратов, все равно – отбил…

Невесты, как ни странно, в доме друга не обнаружилось и озадаченному Павлику тоже стало не по себе; страшно было представить, но видимо и он немного заспал вчерашние события…

В шумном зале ресторана за столами с явным вожделением, тусовались приглашенные гости, поклонники спиртного и мясного одновременно. Все та же, что и во сне, теща, которую Славик узнал и будучи не в силах собраться с мыслями, начинал откровенно побаиваться, была занята тестем, отяжелевшим после вчерашнего приема пищи настолько, что казалось бедной женщине уже никогда не взмыть в страстном порыве танца, не сбросив с себя этот поросший мхом якорь.

Славик вздрогнул, будто бы вновь пробудился ото сна продолжавшегося вероятно уже вторые сутки подряд. Неужели все же невеста его так измучила, что он спит беспробудным сном, хоть в этом находя свое спасение. Он тут же обернулся на все триста шестьдесят градусов; невесты ну никак не должно было быть рядом. Так, где же она?.. Ах да, вспомнились ему закоренелые традиции всех свадебных обрядов: ее украли его друзья и вот теперь за их дерзкий поступок он должен будет еще и платить. Ну, платить во сне не так уж и чревато… Но, что все же происходит, хотелось понять Славику, либо уже наконец проснуться окончательно? Что значит весь этот маскарад? Куда его привел друг?..

И вот неожиданно появилась невеста… Она подплыла к Славику словно лебедь и сложив белые крылышки фаты опустила на плечи изящную, молодую головку. Что это? Славик не знал ее, но она была прелестна. Наверное, он умер и теперь его окружают белоснежные Ангелы, выдавая себя за невест. У Славика перехватило дыхание. Если это все же его невеста, то почему он не разглядел ее еще вчера, почему сегодня не отыскал в складках пышного одеяла?.. Где она была всю ночь?.. Удивила и ушла, оставив его досыпать? Неужели это трепетное создание было с ним наедине, а он, дурень, ничего не помнит. Славик воспрянул духом, представив, что первая брачная ночь не состоялась или возможно вовсе еще не начиналась и она никак не за горами и, если он провалится еще в один сон поглубже, то без сомнения пойдет на все, только бы поскорее добраться до кровати…

Но каково будет пробуждение, когда все эти трехслойные сновидения рассеются и он поймет, что не умер. Ведь тогда он окажется женат: Славик не мог понять, что лучше?.. Но стоило лишь взглянуть на это прелестное создание, которое должно быть он же сам для себя и выбрал, как его уже вдохновляло и женитьба казалась великим блаженством, какое придумано самой природой человеческого стремления друг к другу. В этом вся его суть…

Все походило на то, что свадьба продолжается: «Только бы это был не сон, – взмолился Славик, впервые почувствовав живую, влажную ладонь своей возлюбленной, которая к его великому успокоению никогда не додумается прятаться в складках его роскошного одеяла. Она его обожает и это было заметно даже ему. Славику хотелось спать, спать и спать, чтобы никогда не просыпаться, чтобы не дай Бог вновь проснуться одному. Он заметил, что мнения во сне меняются так же быстро, как и событийность. Вот и он изменил отношение к женитьбе, как только увидел невесту. Почему он ее не знает? Ведь как-то же они познакомились? А может быть, когда он наконец проснется она предстанет совсем в ином обличье и эта свадьба всего лишь ловушка, на которую возможно попался не он один? Выходит, все прояснится только с пробуждением и никак не иначе. Ну как проснуться, когда с каждым разом, засыпая или чувствуя, что спишь, сознание уносит тебя еще глубже в лабиринт неосознанного. Вон уже даже невеста красотой блещет, а что уж о тещиных пируэтах говорить. Хорошо, что хоть от этого его оградили.

Но Славика разбудили; вначале он выпрыгнул из одного сна, где было много гостей и очаровательная невеста, затем из второго, в котором изящная теща кружила воздушным шариком, затем из последнего, чтобы оказаться «у разбитого корыта» как в сказке о золотой рыбке. Славик бросился к одеялу, чтобы искать и найти в его пышных складках роскошную невесту, но ее нигде не было и лишь Павлик теребил его изо всех сил.

– Ну ты, Славка и спать любитель, я уже подумал умер или в летаргическом сне загулял? Чего там видел-то, поделись с другом?.. Хорошо быть безработным, а то бы тебя точно уволили.

– А где же она? – с таинственной тоской произнес Славик, еще не осознавая окончательно, что проснулся. О как было жаль просыпаться в преддверии первой брачной ночи, лишившись всего сразу…

– Кто она? – недоумевал друг, впервые реально подумав, что Славику пора жениться.

– Невеста, это была моя настоящая невеста! Теперь я непременно ее найду…

– Теперь мы пойдем на работу устраиваться, – приятно радовался Павлик, – тебя берут, я договорился. Однако, мой тебе совет, Славик; с женитьбой все же, не тяни, подумай – «Быть или не быть?..» Невесту ты себе уже выбрал, осталось самое простое – с ней познакомиться. Поверь мне – это почти то же самое, что найти достойную работу…

Солина купальня

Долговязый Соля из ребят был выше всех ростом. Стало быть, и шест ему подобрали самый длинный, чтобы на глубине до дна доставал. Его дружеское прозвище особо и выдумывать не приходилось: фамилия Массольд – значит будешь «Соля» и убеждать кого-либо в личной антипатии к такого рода обращению, было бесполезно. С ним согласились все дворовые ребята, а позже; хочешь не хочешь, пришлось свыкнуться и самому Соли.

В этот год весна, что река в половодье, была быстрой и влагою обильной. Заполненная талыми, снеговыми водами просторная луговина, к удовольствию ребят, разлилась неимоверно широко и представления о ее глубине совершенно путались в сравнении с прошлогодним паводком. Ранней весной, с первым теплом, друзья отправились в лес, и никто даже помыслить не мог, какими тревогами способен обернуться, неудержимый азарт, вовлекший друзей в опасное приключение, идея которого в юные изобретательные головы пришла неожиданно, и самими же была спровоцирована.

Голый, безлистый березовый лес, раскинувшийся поодаль от села, соблазнял и манил неведомой, прозрачной ширью, разметавшей до небес обозримые просторы горизонта. Заливные луга, расстилавшиеся в непосредственной близости от него, и купавшиеся в теплом свете холмы, после долгой зимы, прогревались ярким солнцем в первую очередь. Сельским мальчишкам, нравились эти зеленые, бескрайние просторы, служившие прекрасным местом для игр и развлечений. Просохшие от недавно сошедшего снегового покрова поляны, свободные от леса и кустарника, в первую очередь порастали сочной, луговой травой, соблазняя едва проснувшихся сусликов и прочих грызунов, любивших погреть на теплом, весеннем солнышке худые, впалые бока, после долгой зимней спячки. В то далекое время практичный и дешевый мех пушных зверьков пользовался спросом, и предприимчивые Заготконторы охотно принимали его от населения. Кто-как, но иные находчивые сельчане могли на этом деле, частным образом, даже неплохо подрабатывать.

Однако ребят, в лесные, только-только пробуждавшиеся просторы, привлекал отнюдь не промысел, а радость ни с чем не сравнимого дружеского общения. И тут, вдруг, этакая невидаль; открывшееся любопытным взорам, лесное озеро, возникшее из ниоткуда. Уж больно понравилась юным следопытам широта разлива неизведанного водоема, неожиданно образовавшегося среди белоствольного леса. Талая вода, сходившая к нему бурливыми ручьями, поглотила местами даже вершины рослого, пушившего почками ивняка и прибрежных, ждущих цветения акаций, ничуть не желавших быть затопленными. К лету, уровень воды спадал, и озеро превращалось в грязную, подернутую тиной лужу, что никак не красило лес. В иной засушливый год, широкая, заросшая осокой и изобиловавшая высокими кочками луговина, перевоплощалась в болото, где истошно вопили лягушки, пытаясь заглушить редкостное пение многочисленных пернатых птиц, слетавшихся отовсюду на водопой.

Увидев столь грандиозно разлитое «море», все, без исключения, ребята, сразу же, представили себя моряками. Оставалось лишь соорудить сносное, способное держаться на воде, плавучее средство, вообразить его пиратским судном и спустить на воду. Ребром встал вопрос – из чего?..

Двое, самых активных и предприимчивых смельчаков, немедля, кинулись к брошенным с осени загонам для скота, которые на полную силу использовались лишь в летнее время, да и то не всегда. Хлипкие, подсобные строения, одиноко и сиротливо стояли в отдалении, зияя темными провалами оставленных на зиму подворотен, с незапертыми, трухлявыми дверьми нараспашку. Эти временные, сезонные постройки были сооружены из досок и жердей, местами прогнивших, но еще способных держаться на воде. После холодной и слякотной весны, перезимовавший материал, хоть и отсырел, но был пригоден для сооружения плотов. На большее фантазии не хватило; потому как носить, не представлявшие особой хозяйственной ценности остатки былых строений, приходилось не издали. Понимая, что за бесхозно брошенное «добро», спроса не будет; все равно большая его часть непригодна и, в лучшем случае, пойдет лишь на слом, ребят ничуть не тревожила опасная перспектива – быть наказанными за содеянное. Словом, все выдумывалось, вытворялось и быстро воплощалось в жизнь, одной лишь забавы ради…

Подтянули пару больших, но не тяжелых створ от слетевших с петель ворот, положили их поверх наста из жердей, бревен и досок так, что оба плота выглядели солидно и внушали прочную надежду на устойчивую плавучесть. Пришлось строить два пиратских судна, потому как ребят оказалось шестеро, и никто не желал стать безучастным к акции или того хуже; быть оставленным на берегу в обидном качестве наблюдателя. Надо выглядеть жалким трусом в глазах других, чтобы отказаться от такого увлекательного, многообещающего плавания. Таковых, увы, не оказалось, поэтому хорошо потрудившись, каждый определил себе место на плоту. Компания без проволочек разделилась на два экипажа и вот уже готова была отправиться в необыкновенное, «морское» путешествие, стоило лишь бросить пиратский клич: «Ура!.. Давай, на абордаж!..»

На каждом из плотов оказалось по три человека. Вовка со своим старшим братом и Солей, которому в руки и сунули тот самый, длинный шест, расположились на плоту, отчалившим первым. Выйдя в открытую воду, он зарекомендовал себя неплохо, окончательно убеждая стоявших на нем ребят в своей непременной способности держаться на воде. Василий, самый старший из объединенных затеей друзей, оттолкнул наконец-то и свой плот от берега, горделиво возомнив себя отважным капитаном пиратского судна. Его плот оказался намного устойчивее и держался на воде даже лучше первого. В состав пиратской команды новоявленного капитана, взявшего в свои умелые руки бразды правления, входило два худых подростка, немного младше его по возрасту. Поэтому корабль и оказался плавучее, так как наверняка был легче, благодаря меньшему, общему весу всей команды. Василий, проворно работая недлинным веслом, быстро обогнал передовой плот и его послушный «матрос» Сергей, сунув два пальца в рот, звучно просвистел. Оповещая команду отставшего «эсминца», своеобразным гудком, давалось понять, что пиратское судно, следуя в кильватерном строю, первым проложит фарватер. Оглашая округу приветственным возгласом: «Даешь полный ход!..», друзья успешно вышли в открытые воды.

– Что-то мы тяжело идем? – заметил Вовка, обращаясь к повисшему на шесте Соле, который, что есть силы, «давил на газ». Однако длинный, осиновый шест уходил в топкий ил дна и при его высвобождении тормозил ход судна. Плот стал отставать и грузнуть в воде. Однажды, вытягивая длинный кол со дна, сторона плота вдруг стала медленно уходить под воду. Ребята с криком, в панике, бросились к другому его краю. Плот резко качнуло и накренило, а Соля в испуге выпустил шест. Только после этого плот выровнялся, но на удивление быстро пошел в сторону ближнего кустарника, грозя въехать в его густую, колючую крону. Друзья, оставшись без шеста, засуетились, вызвав тем самым еще более хаотичное движение судна. Неосторожное действие рулевого привело к печальным последствиям.

– Полундра! Идем на таран! – только и успел прокричать старший брат, когда Вовку всем корпусом бросило на высившийся из воды куст.

Плот, упершись в водную преграду, остановился и зацепившись за густые ветви, замер. Снять его с такого рода «мели» оказалось невозможным. Вцепившись в крону куста ребята, со страхом, заметили, что их надежный корабль, успев пропитаться ледяной водой озера, стал медленно погружаться в воду. Никакого течения не было, однако, его словно затягивало под куст некой неведомой, адской силой. До берега было уже далеко и от чего-то все больше стала пугать неизведанная глубина мрачного водоема. Соля, чувствуя себя виновником нелепого происшествия завопил первым, взывая о помощи. Василий, капитан отдалившегося, передового судна, получив сигнал SOS и быстро оценив сложившуюся ситуацию, принялся разворачивать свой плот и велел помощникам усиленно грести обратно, к терпящим бедствие. Мало-помалу, плоты пошли на сближение. Взору друзей, идущих на спасение, предстала неутешительная картина; резиновые сапоги ребят находящихся на тонущем плоту плавно погружались в холодную воду. Чувствуя себя совсем неуютно Вовка готов был от ужаса прыгнуть на вершину куста, но понимая, что она его не выдержит, стал кричать Василию, чтобы тот поскорее вытянул их из-под погибельного куста, иначе они потонут.

– Сними хотя бы одного, тогда мы всплывем!.. – в тревоге предлагал он. Однако Василий, понимая, что четверых его перегруженный «Боливар» не вынесет, с решением не спешил.

– Ты бы Соля спрыгнул с плота, глядишь и пацаны не потонут, – не ко времени стал шутить Тринчик, с улыбкой глядя на паникующую компанию, – Тебе, долговязому, в этих широтах по шейку будет, как-нибудь и до берега добежишь, зато друзей спасешь. А то удумали, на плот прыгать… Так и нам недолго на дно пойти… Василий, не слушай их, а то вместе потонем, – не унимался «матрос».

– Ну я тебе бока намну, когда выберемся! Пожалеешь, что сказал! – Соли было не до шуток: вода на пол сапога, вот-вот через край перельет… А случись: тогда и вправду, только плыть останется. Но как плыть, в ледяной то воде до берега, который далеко, да еще в демисезонном пальто с длинными полами? Тут либо прямой путь на дно, либо от холода окочуришься. А горе спасатели все рассуждают. Лоб Соли от волнения испариной покрылся, пока он в томительном напряжении ждал решения от рассудительного Василия.

– Нет!.. Мы лучше вас на буксир возьмем и выгребем на веслах. Главное плот от ветвей освободить. Ничего с вами не случится, корабль надежный! Потом и до берега дотянем! Вы только не шевелитесь и за кусты не цепляйтесь! – окончательно предложил Василий; кому как не капитану решение принимать.

«Как тут не шевелиться, когда тонешь!?» – ни Вовка, ни его старший брат, понять не могли такого, попахивающего обреченностью, слабо утешительного призыва. Соля, от волнения, явно не находил себе места, то и дело поторапливая Василия. Тот, как ему казалось, излишне осторожничал, затягивая крайне сложную операцию по спасению терпящего бедствие экипажа.

– Ты, Васька, только к ним не прыгни, что мы без капитана делать будем! – не унимался Тринчик, по-прежнему всерьез не воспринимая сложившегося положения дел. Он был уверен; все обойдется и скоро они вновь продолжат увлекательное плавание. Однако капитан, хорошо просчитывая свои осторожные действия, приказным тоном велел двум своим незадачливым «матросам» усиленно начать грести воду от тонущего плота, как только Соля ухватится за весло, иначе столкновения не миновать.

Тем временем, спасительный плот наконец-то подплыл и суда плавно пошли на сближение. Василий уверенно сунул длинное весло в руки едва державшемуся на плоту горе-капитану. Соля ухватился и потянул плаху на себя. Но тут случилось страшное…

Накренившись, тонущий плот начал медленно погружаться еще глубже и сапоги Соли обильно зачерпнули ледяную воду. Она в миг обожгла ноги холодом и побудила испугавшегося капитана к действиям. Он стремглав, даже не прыгнул, а скаканул на плот к Василию, с силой оттолкнувшись обеими ногами от своего судна. Прыжок не удался; помешало демисезонное пальто и, путаясь в его длинных полах, долговязый Соля, цепляясь изо всех сил руками за спасительный плот с воплями рухнул в глубокое, дышащее холодом зимы, болото. Не ожидавшего столь быстрых и решительных действий от своего приятеля, Вовку вновь отбросило на куст, за который он продолжал держаться, ничуть не ослабляя своей хватки. Брата вместе с ним тут же подняло на плоту. Лишившись тяжелого и беспокойного капитана, они оказались спасены, ощутив под ногами всплывшую твердь «корабельной палубы». Однако в трагизм положения Соли, хоть и не хотелось верить, но он продолжил разыгрываться на их глазах, убеждая всех присутствующих в опрометчивости столь необдуманного поступка.

Их взорам представилась страшная и гибельная картина попавшего в беду товарища. Помочь ему хоть чем-то не представлялось возможным и при всем желании для любого из участников морского похода, этот мужественный порыв был бы чреват не весть какой драмой. Подобного рода купание, грозило обернуться непоправимой бедой. Нахмурили брови «морские» глубины, вцепившись мертвой хваткой в трепетное тело мальчишки, ничуть не помышлявшего о суровости нравов неприветливого водоема.

Оттолкнув от себя спасительный плот своими же ногами, в неудачном прыжке, Соля глубоко ушел под воду. Плот Василия от толчка отнесло в сторону, и он вновь, с еще большей скоростью, поплыл к фарватеру, едва удерживая на себе стоявшую на четвереньках команду. Стих гомон птиц и шумный всплеск озерной воды, вобрав в себя, казалось бы, последнюю надежду на спасение, поверг в шок легкомысленных участников трагедии…

Поверхность воды вдруг вздыбила пузырем, вздулась фонтаном выброшенного на поверхность протеста… Поднимая за собой муть болотной грязи, Соля вырвался наконец из колких объятий ледяного озера, неистово взревев буйволом, будучи укушенным хищным львом за самое нежное место. Лес содрогнулся, услышав боль неодолимого отчаяния и беды в схватке с непокорной, леденящей душу стихией…

Тяжело и невыносимо, нестерпимо больно смотреть на мучения гибнущего в ледяной пучине товарища. Но как поступить, как повести себя, когда твой друг в беде? Когда он тонет и замерзает в ледяных тисках обрушившейся на него стихии. Ну конечно же броситься на помощь! Это даже не обсуждалось, однако сдерживали обстоятельства. Плот Василия отнесло далеко, и тот мог лишь издали наблюдать за происходящим, не смотря на стремление команды, изо всех сил грести руками к месту трагедии. Вовка, готовый прыгнуть в омут за другом, прекрасно понимал, что тогда придется спасать не только друга, но его самого. Ребята, в испуге, попросту растерялись от неожиданности произошедшего. А у долговязого Соли совершенно не осталось выбора. Холод и ужас погнал его протестующее тело к далекому берегу; туда, где не было ужасающей, едкой хватки ледяной воды и неотвязной грязи топкого дна, где теплилась слабая надежда на спасение, куда слепо вел инстинкт выживания, никогда не тративший ценное время на размышления.

Сильно мешало двигаться намокшее и отяжелевшее, демисезонное пальто, сковывая руки и ноги, но Соля видел путь к спасительному берегу. Он маячил где-то вдали, но разобрать где, оказалось сложнее всего, потому как в ногах кучились и путались невидимые, затонувшие кочки. Спотыкаясь поочередно о каждую из них, он вновь и вновь погружался в ледяной ужас воды, и поднимаясь лишь на время, в отчаянии находил в себе силы, чтобы рваться к пустому берегу, на котором не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Отчаянным криком наполнялось пространство, еще больше сжимая болью сердца друзей, вынужденных безучастно взирать на страдания товарища.

Оказавшись один на один со стихией, Соля полагался лишь на собственные силы. Думать о помощи и ждать ее не было ни времени, ни терпения, ни возможности. Его промерзшее, деревенеющее с каждой секундой тело, липкой хваткой удерживало мерзкое болото и казалось не было больше сил для спасения. Но юноша изо всех сил боролся, с навалившейся на него напастью. Он натужно рвался к далекому берегу, а друзьям, оставшимся на плотах, казалось, что их попавший в беду товарищ, вовсе не спешит добраться до него, а движется медленной, прогулочной походкой. Но они верили: он вот-вот выйдет и спасется, он должен, он сможет!.. И вновь, очередная кочка, преграждая путь к спасению, безжалостно лишала надежды, погружала и топила их товарища, с головой уходящего в ледяную пучину озера, не желая выпускать его из холодного плена, упрямо ввергала в хаос отчаянной борьбы за жизнь.

Собрав последние силы, крича и рыдая от изнеможения, Соля вцепился скрюченными от холода руками в грязный берег лесного озера. Выполз, и скинув с себя ненавистное демисезонное пальто, дрожа телом, вздохнул с облегчением полной грудью, радуясь берегу и едва ощутимому, но спасительному прикосновению теплого весеннего солнца, к которому изо всех сил рвались его страдающее, дрожащее тело и измученная, но непокоренная душа.

Шло время, а друзья все никак не могли прийти на помощь. Василий, с вверенной ему командой худых и слабосильных «матросов», старательно гребли к берегу, забыв про Вовку с братом, так и оставшимися стоять на запутавшемся в кустах плоту, не имея возможности сняться с якоря и идти на выручку товарищу. В эти минуты о них забыли. Выбравшись на берег и глядя на, трясущегося Солю, Василий принялся разводить костер, спешно отправив подростков собирать сухие ветви и все, что способно было гореть. Тринчику стало уже не до шуток, и он первый снял с себя теплую одежду, чтобы хоть как-то согреть посиневшего, трясущегося мокрым телом, товарища. Костер занялся быстро, и видя как друг понемногу стал приходить в себя, Василий, в одиночку, отправился за оставшимися на плоту «моряками». Предстояла нелегкая операция по спасению братьев, которая имела вполне реальный шанс обернуться еще одним купанием в ледяной воде. Поэтому Василий подошел к делу со всей ответственностью. Хорошо рассчитав план перехода на просторный и устойчивый плот попавших в западню друзей, он полностью возглавил операцию. Вовке предложено было, как и прежде, не выпускать из рук вершину кустарника, к которому, как показалось остальным, он прирос основательно. Старший брат, Анатолий, тем временем, умело и без лишней суеты, перешагнул на причаливший плот. Василий строго предупредил его делать плавные шаги, без прыжков, иначе им всем не избежать купания и тогда места у костра на всех желающих обогреться может не хватить. После успешного перехода старшего из братьев, плот Василия, на глазах у всех, значительно просел. Казалось бы, все шло своим чередом, но этот тревожный факт не ускользнул от внимательно следившего за акцией младшего брата:

– Гляди, как погрузился! Это тебе не двух тощих шкетов на борту возить! Боюсь втроем мы потонем! – заволновался Вовка, не желая расставаться не только с плотом, но и с кустом, ставшим ему достаточно родным и привычным.

– Давай переходи, не глупи! Плот выдержит, а то и вправду не на чем тебя будет забрать. Останешься тут надолго.

– Нет!.. Василий, ты лучше нас по одному перевези, не как дед Мазай. Втроем точно потонем, а у меня короткие сапоги и как Соля я бегать под водой не умею. Видел, как ему досталось? Мне такое представить страшно, а купаться тем более, рановато. Так что греби давай поскорей к берегу, я здесь обожду…

– Ну смотри, Вовка, ты свой выбор сделал! Была у тебя возможность спастись, но ты чувствую трусишь, далеко тебе еще до капитана. У меня учись! В общем сиди грифом на вершине и тихо жди попутного рейса, – уговаривать Василий более не стал; сомнение закралось, вдруг приятель прав окажется? Тогда его капитанской карьере точно конец придет, а Тринчик с юмором всем будет рассказывать, как отважный капитан, не желая покидать судно, потонул вместе с ним, да еще и двух матросов с собой потянул, дабы не скучно было…

Анатолий, молча стоял на плоту, отчасти понимая, что в самом главном, наверное, его младший брат прав; не самое время пустить на дно единственный плот, да еще с экипажем. Друзья уплыли и Вовка, словно предчувствуя недоброе, ощутил себя одиноко: «До берега далеко, там костер полыхает – Солю греет и сушит, после жуткого купания. А ведь могло быть куда хуже того, что есть…» – успокаивал он себя. Хотя и очень хотелось оказаться на спасительном берегу, среди друзей, но сейчас лучше было подождать, потеряв лишнее время. Его вон сколько – целое лето… И потом, не такой уж он невезучий, как Соля, ему ничего не грозит. Ну посидит на плоту, помечтает, а там и за ним приплывут, полагал Вовка, терпеливо ожидая очереди на спасение.

Вечерело, клонившееся к горизонту, остывающее светило, зашло за тучи и далекий, серый берег осветился яркими, играющими бликами костра. Там, радуясь лучистому теплу огня, уютно устроились ждавшие возвращения плота, ребята.

На подходе к полыхающему кострищем берегу, Василий, увлекшись греблей, совсем не заметил едва торчащий из воды старый пень от срубленного по осени дерева. Он оказался настолько крепок, что при столкновении, резко остановил едва державшийся на плаву геройский плот, которому до берега оставалось всего-то несколько метров. От неожиданного удара обоих ребят сильно качнуло и бросило вперед, по ходу движения. Будучи не в состоянии удержаться на палубе от внезапно возникшей качки, оба приятеля, чувствуя, что их отчасти ожидает участь Соли, оттолкнувшись от остатка прославленного судна, прыгнули в направлении берега, чтобы как можно скорее избавиться от сюрпризов, которые то и дело подбрасывало им смирное с виду озеро. Вода была уже не так глубока и проваливаясь до колен в ее стылый ад, друзья с воплями, шумно и быстро повыскакиваили на берег. К их счастью, он встретил очередных неудачников теплом и улыбкой уже отогревшегося товарища, окруженного участливой заботой друзей, которых обошла участь суровой «Солиной купальни»; так они окрестили его мужественное преодоление водных преград злосчастного, ледяного водоема.

Вновь прибывшие с шумом принялись стягивать друг с друга резиновые сапоги, чтобы теплом костра поскорее отогреть успевшие застыть, намокшие ноги. В стихийно возникшей суете и неразберихе, все увлеклись происходящим; смеялись над неудачей, постигшей второго причалившего капитана, потерпевшего почти аналогичное бедствие, что и первого.

– Не капитаны вы, а мокрые курицы! – продолжил шутить Тринчик. – А кстати, где Вовка?.. Почему его нет с вами? Вы что, забыли его с Тальника снять? – спросил, он вдруг. На некоторое время воцарилось молчание.

– А об этом ты его же и спроси. Не захотел плыть и все тут, побоялся потонуть, – отмежевался от серьезного вопроса Василий, сочувственно понимая, что в этом случае спрос только с него.

– Что значит, побоялся?.. И как же его теперь оттуда доставать? – не унимался обеспокоенный случившимся приятель. – Кто за ним поплывет и самое главное; на чем?.. Смотри куда ваш плот унесло. – И действительно, остатки брошенного при прыжке в воду суденышка стремительно отдаляясь от берега, лишили оставленного посередине озера Вовку, последней надежды на возвращение.

Вскоре, увидев пущенное в свободное плавание, разломанное на две вполне самостоятельные части судно, с легкостью двигающееся мимо, оставленный в одиночестве, младший брат Анатолия принялся искать возможность высвободить свой плот самостоятельно и хоть как-то доплыть до берега. В противном случае ночь застанет его врасплох. Предположив, что случилось нелепое «кораблекрушение» и вероятно за ним в ближайшее время вовсе не приплывут, Вовка попытался докричаться до ребят. Но было далеко и звуки встревоженных голосов хоть и долетали до его ушей, однако были неразборчивы, и тут же терялись среди прочего хаоса происходящего. К тому же, видимость далекого костра перекрывали кусты, мимо которых совсем недавно, утопая в ледяной воде, падая и поднимаясь вновь, бежал в спасительной надежде его друг. Он добежал, он спасся, и Вовка глубоко уважал его за мужество и стойкость: «Но почему за ним никто не приплыл? Почему Василий бросил плот, оставив его здесь одного? Как такое могло случиться? Как же он теперь выберется?..» – Тревожные мысли понемногу, стали проникать внутрь души, напоминая о себе въедливой прохладой близившегося вечера.

День подходил к концу. Ранней весной и смеркается рано, а там не только вода, но и воздух грозил наполниться ночным, жутким холодом. Понимая это, брошенный всеми «моряк» ставил перед собой всем известный, не простой вопрос; как быть? Что делать, если друзья не смогут прийти на помощь? В такое не хотелось верить, но факт увиденного явно свидетельствовал о возникшем недоразумении. Однако, несмотря на волнения, он твердо знал; ребята рядом, они оказывают помощь пострадавшему товарищу и скоро обязательно вспомнят о нем, нужно набраться терпения и не паниковать. Но бездействие рождает лень и апатию, а это было никак не свойственно юной пытливой душе.

Безуспешная попытка снять плот с крепко державших его ветвей, результата не дала. Видимо, накрепко зацепившись днищем за скрытый водой сук, он прочно стоял на нем, словно корабль на якоре. Вовка принялся искать, хоть какую-то плаху, при помощи которой можно будет грести. Однако подходящую доску он так и не сумел отыскать; леса были сырыми, холодными и накрепко сколоченными. На удачу, одно из бревен, на которых лежал плотно сбитый остов ворот, оказалось свободно. Встав на колени, он не без усилий, но все же одолел его и шаг за шагом, покручивая ствол из стороны в сторону, стал вытягивать из-под плота. Однако в воде бревно казалось легким, а вот втащить его на плот не удалось: «Да и к чему?» – мелькнула мысль. Одержимый работой, он понял, что пригодиться оно могло лишь как плавучее средство. Придерживая бревно рядом с поверхностью плота, Вовка задумался: «А что, если?..»

В это самое время, взволнованные произошедшим друзья пытались отыскать материал для еще одного плота, ведь надо же было как-то добраться до терпящего бедствие, друга. Но, как назло, все, что осталось было либо непригодным, либо невыносимо тяжелым, трухлявым и бесполезным. Воротившись ни с чем, озабоченные ребята решили обследовать берег озера; вдруг уплывший плот прибьет волной или, на удачу, обнаружится что-либо полезное, что можно будет использовать в качестве плавсредства. Каждый понимал; использовать можно все, что станет пригодным.

Время шло, съедая надежду и остатки таявшего на глазах светового дня. Двое ребят отправились в лес, добыть сухостойные стволы, какие возможно было отыскать или повалить; использовать их как материал для плота. Вскоре, с пустыми руками, вновь собрались у костра. Все старания были тщетны. Жалели, что никто не прихватил с собой, на всякий случай, хотя бы топорик или лопатку. Василий, пользуясь правом старшего, решил отправить своих бывших «матросов» в поселок, за помощью. Надо же было еще до темноты вызволить оставленного на плоту друга. Однако не успели озадаченные гонцы отойти от костра, как с воды донесся крик о помощи.

– Я здесь!.. Помогите!.. Тону!.. – державшись обеими, окоченевшими руками за бревно, Вовка медленно тралил едва двигая ногами, липкое дно водоема, стремящегося наказать последнего из незадачливых мальчишек, опрометчиво дерзнувших покорять ледяные просторы коварного озера.

Друзья оцепенели, глядя на отчаянного приятеля, отважившегося ради спасения, не ждать понапрасну помощи, а лезть в ледяную воду. И лишь Соля, первым из всех, сидя в еще не просохших штанах перед костром, не в пример другим, не раздумывая, бросился в ледяную воду спасать друга. Ведь в эти трудные мгновения, лишь он один, по-настоящему, знал и чувствовал; какая она из себя – «Солина купальня».

История с носом

Лето выдалось жаркое. Нещадно палило солнце, да так, что на носу у Тараса вначале появилась неприметная с виду шелуха; должно от неконтролируемого загара, иной причины и быть не могло. Днями напролет сбивал Тарас шелуху с носа, а она все появлялась и совсем не желала сходить. Ширилась и множилась, словно специально он эту самую любопытную часть своего лица вовремя не укрыл, не уберег; вот ему и прилетело от солнышка немного лишнего света. Сунет Тарас нос в бочку с водой и нет ее, нормально выглядит нос, как у всех. А подсохнет нос на ветру и вновь шелуха появляется. Не ведал Тарас, как с ней справиться, как одолеть свою внезапно наступившую, носовую беду. Выглядела она скверно и неряшливо, словно его нос никогда за собой ухода не знал. Не мог Тарас ума приложить, и смириться с напастью тоже не мог; загорал, как и все ребята, кепку исправно носил, а не было кепки, из газеты «кубанку» с козырьком делал, и казалось ему, под защитой нос, чего с ним сделаться может. Словом, внезапно стал походить его нос на шкуру потрепанной, бездомной собаки в линьку. Не хотелось Тарасу такие подробности даже самому о себе знать, а уж на люди с этаким носом лезть и тем более. Обеспокоился он, стал переживать и расстраиваться: «Опаршивел» – скажут друзья, засмеют, покажись только на глаза. Тут и за нос стыдно и за себя, такого неухоженного. И как-то даже обидно стало: «За что ему такое?» А нос, день ото дня менялся, странным образом преображаясь; то пятнами шел, то контрастом синевы с желтизной отсвечивал, то вдруг подозрительно розовым становился. И даже такого рода конфуз никогда не испугал бы Тараса; подумаешь, за долгое лето и не такое бывало, но самое страшное ждало его впереди, ближе к исходу летних каникул, когда перекличка в школе вот-вот, а тут на тебе – оказия…

Раздуло нос, разнесло… Нарыв образовался. Оно ладно бы поверху, тут и в поликлинику идти никакой надобности нет, обезвредил бы его сам, что называется, в домашних условиях. А нарыв, с сюрпризом оказался; где-то там, в глубоко потаенных тканях носа засел и проявлять себя на поверхности, вовсе не торопился; зрел себе, с каждым днем распирая нос Тараса все больше и больше. Совсем муторно стало на душе: «Что, если до школы не сойдет нарыв?» А нарыв сходить вовсе не спешил; рано было, зрел себе и зрел, особой болью Тараса не тревожа. И раздувало неказистый нос с неимоверной внутренней силой, упрямо не желавшей обнаруживать и выносить злосчастный нарыв на всеобщий обзор. Поначалу розовый оттенок носа побурел, потом пожелтел, а затем и вовсе стал лиловым, с густоватым синим отливом; одно слово – «баклажан». Не совсем, конечно, но походить стал не только внешним окрасом, но и формой. Такой нос, Тарасу доводилось видеть только однажды – в кино. В одной сказке, подобную физиономию, как выражались друзья, он у подводного владыки, хозяина дна морского, наблюдал. Весь клуб тогда смеялся над «царской мордой». Однако, на свою беду, чуял Тарас, что превзойдет его носище, царский по всем внешним параметрам. Пройдись хотя бы раз с таким носом по селу; незамеченным факт не останется. На год разговоров хватит, а то и кличка какая, неловкая, прицепится. Тарас был серьезным парнем и о подобном даже думать считал непозволительным, а уж на люди, на вид выставлять этакое творение, было и вовсе преступно. Засел Тарас дома, ни шагу на улицу: «Болен и все тут», – так и велел отвечать всем, кто на подворье по случаю сунется. А сам из комнаты ни-ни… Упадет на кровать, а рядом, на подушку, нос кладет, тяжело его носить стало. Мать в сельскую поликлинику гонит. Сестра, коварно ухмыляясь, ночью носовой нарыв, незаметно выдавить грозится. А отец, отшучивается; в клинику не везет на обычной телеге: «Растрясешь» – говорит и сочувственно улыбается. Однако, понимая тревогу и опасения сына, красную лампу из своей рабочей лаборатории все же привез. В практической, нормальной жизни, ее использовали в специальных помещениях на животноводческих фермах, для обогрева новорожденных телят в суровое, зимнее время года. При ее свете, нос у Тараса становился еще краснее, благо что немного уменьшался в размерах, но вероятно от того, что терял все остальные оттенки и не отсвечивал их пугающим сиянием. Этот благой факт все же не умилял способности носа выглядеть с размахом на фоне маленькой головы Тараса. Отец счел процедуры прогревания носа очень полезными, способствующими выходу нарыва на поверхность и в конце концов, как это бывает, он должен будет прорваться сам. Нужно просто подождать.

А Тарасу, от такого безвыходного положения и скверных мыслей плохо стало и даже больше не от того, что синий нос однозначно резать придется, а от феномена явления, которое в самую пору, по мнению сестры, в книгу «Гиннеса» заносить. Рекорд однозначный и бесспорный, вряд ли кто-либо решится его оспаривать. Однако все рекорды положено регистрировать по всем правилам, без исключений. Но Тарас решил свое оставить себе и на люди с этаким носищем не лезть; тут не на год разговоров наберется, а на всю оставшуюся жизнь: и нос, и себя увековечить можно. Тарасу подобная известность – вовсе не слава, а срам один. Врачам оно конечно; полоснул скальпелем и живи Тарас со шрамом на самом видном месте. А как же молодость и любовь, до которой этим экзекуторам дела нет. Он, конечно же, не против иметь авторитет и уважение среди девушек, но не с рыцарским же шрамом на носу. И потом, походить он стал вовсе не на рыцарей, а скорее на цветного бразильского Тукана. Читал он однажды книжку в школьной библиотеке об этих необычных и важных из себя пернатых. У тех нос большой, красивый и даже гармонично вписывается в среду их обитания. Наверняка эти птицы даже гордятся своими носами, в отличие от него. Тарас своим носом не гордился, но жалел его: «Это же сколькой дряни нужно было в нем скопиться, – думал Тарас в тревоге за себя, – чтобы стать столь отталкивающе неприглядным. Откуда?.. Отчего?.. Что явилось причиной необъяснимой, глобальной метаморфозы такой важной части лица?.. За что его так наказала природа? Может причина лежит глубже? Пусть он не всегда был честен сам с собой, а надо бы, но ведь от этого он сам в большей степени и страдал. Но карать за это, сурово и безжалостно уродуя лицо, он считал проявлением бессердечия. Ведь доведись случайно столкнуться с Ленкой, симпатичной девчонкой, живущей по соседству, к которой в последнее время его стремило странным, природным притяжением, и она ему нравилась все больше, то наверняка, навсегда пришлось бы забыть о ней и о ее необыкновенной красоте. Трагизм был бы на лицо; такого стыда они не перенесли бы оба».

Не попадаться никому на глаза, лишь в этом видел Тарас спасение. А до переклички в школе осталось всего два дня. На нее он всегда ходил с особым удовольствием. Долгожданная встреча с одноклассниками и друзьями после затяжных летних каникул, была огромной радостью. Ведь это уже девятый класс и за все лето он ни разу не встретился с Ленкой; наверное, она куда-то уезжала и на перекличку придет совсем изменившаяся, нарядная и притягательная, с цветами и лучистой улыбкой на лице. А вот ему, если сейчас еще и улыбнуться, то самое место на цирковой арене; где-нибудь среди клоунов или если еще вернее, необычных, редких пород обезьян. Есть такие, он точно знал. Может быть, только в этом случае он заслужил бы аплодисменты. И все же, как не оттягивай час «Х», а экзекуции не избежать, и Тарас решил с этим не медлить. Крайний срок – сегодняшняя ночь…

Наметил Тарас ограничиться самым малым количеством свидетелей и на операции, которую решил провести самостоятельно, позволил присутствовать в кулуарах своей комнаты лишь попугаю «Кешке» и коту с оперативной кличкой «Трус», прилепившейся к нему из-за панического страха перед крысами, в чем Тарасу не однажды доводилось убеждаться. Благо, что время позднее и полусонные свидетели никак не могли способствовать разглашению тайны хирургического вмешательства. Однако, все планы вероломно сорвала любопытная сестра Лидка. Поздним вечером она в очередной раз вошла в его комнату; потешиться, полюбоваться раздутым, цветным носом и посочувствовать братцу в его беде. Ее так и распирало дурачиться и ёрничать, что Тарасу пришлось применить силу, чтобы попытаться наконец-то выдворить ее наружу. В пылу шуточной борьбы, как это часто бывает, сестрица случайно, наотмашь, ударила локтем Тараса по носу. Уж ничего более ужасного Тарас от нее не ожидал. Искрометной болью прыснуло в глаза и чем-то обжигающим в лицо. С трепетом относившийся к собственному носу Тарас, хоть и мимолетно, но в мгновение понял, что намеченной плановой операции уже не будет. «Кешка» нахохлил перья, должно быть удивляясь молниеносному преображению своего хозяина. «Трус» взъерошил шерсть и укрылся под кроватью, дабы не угодить под горячую ногу. Сестра замерла от удивления, не успев осмыслить и осознать свою вину.

Нос треснул… К нему вовсе не требовалось прикладывать большого усилия, а его приложили. Началось невообразимое. Извергнувшись вулканом, нос вскрылся и из него лавой полилось что-то неприятное и страшное. Сестра, зажмурив глаза, бросилась помогать опешившему от неожиданности Тарасу; принесла аптечку, много бинтов, тряпок и тройной одеколон; больше под рукой никакой медицины не оказалось. Началась борьба за спасение Тарасова носа. После обильного, но безболезненного извержения, он невероятно быстро опорожнился, превратившись в ссохшийся сухофрукт и от, когда-то лилового, налитого соками «баклажана», осталась одна шкурка, морщинистая, обвислая и потрепанная. Лицо Тараса преобразилось, обретя прежние очертания, и лишь опустевший, выпотрошенный нос, стал выглядеть по-старчески, с оттенком прожитого столетия за спиной… Увидев себя, Тарас ужаснулся больше прежнего; он знал, реабилитация займет время и в два дня, оставшиеся до переклички, носу вряд ли удастся уложиться, чтобы восстановиться в своих прежних размерах. Однако, скоро он успокоил себя мыслью, что экзекуция позади и в крайнем случае, ему придется искать оправдания за неявку в школу, а это не так и трагично теперь, после пережитого им стресса.

Прошло два дня. Нос Тараса шел на поправку куда быстрее своего озабоченного хозяина. Уж больно скоро и нежданно произошло внезапное опорожнение носа, что Тарас никак не мог поверить в проявившее себя волшебство избавления от недуга. Он и злился на сестру, и был ей безмерно благодарен одновременно. Кто кроме нее был способен на такое… Ее назойливое любопытство и не желание оставаться в стороне, вопреки всему, сделали свое дело. Вскоре, формы носа пришли в полное соответствие с представлениями Тараса о сносной внешности, хотя бы на первое время. Однако, немного тревожило обстоятельство, что нос внезапно синел при любом сквозняке или влажной, сырой погоде. Тарас тут же пытался его растирать, чтобы восстановить в нем нормальный, необходимый кровоток. Тогда нос краснел и обретал человеческий вид. Пусть рана не совсем еще зажила, но здесь выручила простая пудра, на время одолженная у матери; она тщательно маскировала рваную рану, образовавшуюся не без посильного участия старательной сестренки. Словом, к школе Тарас оказался подготовлен куда быстрее мыслимого ранее.

На перекличке все бы прошло и осталось незамеченным, если бы не внезапная перемена погоды. Подул холодный, пронизывающий ветер, чего страшно опасался не только Тарас, но и его замазанный женской пудрой нос. В одно мгновение, словно шкурка Хамелеона, он среагировал на атмосферные изменения, производя внутреннюю корректировку цвета, о которой Тарас не мог знать, хотя и догадывался. Нос посинел прямо в строю, на школьной линейке, особо выделяя Тараса в стройной шеренге одноклассников. Конечно же этот факт не ускользнул от пытливого взгляда одного из приятелей.

– Смотрю я на тебя, Тарас, и не могу взять в толк; другой ты какой-то стал. Понятно, что мы все за лето изменились, но вот в тебе определенно, что-то не так. Никак не пойму, что?..

Тарас догадался, что с носом действительно что-то не так. Ну не вертеть же перед носом зеркальцем как девчонка и, чтобы случайно не смахнуть остатки пудры, он принялся аккуратно тереть нос со стороны, где ее было наложено меньше. Восстановить кровоток удалось быстро и нос скоро вновь обрел нужный оттенок, что вновь ввело в заблуждение его, на счастье, не особо назойливого приятеля.

– Это, пожалуй, возрастное, такое с каждым бывает, не бери в голову, смотри лучше на девчонок; вот они уж точно за лето изменились – отшутился Тарас, волнительно улыбаясь и радуясь, что приятелю все же не удалось распознать истинную причину его преображения. Сложнее было смотреть в глаза улыбающейся Ленке, и Тарас на всякий случай потер нос еще разок. И радостная девчонка хмыкнула, ничего не заметив. Тарас ответил ей счастливой улыбкой; уж если Лена ему улыбалась, то вся история с носом ничего не стоит и он был просто уверен; завтра его натерпевшийся за лето нос станет лучше, чем был сегодня…

Борька

Борька был сильно удивлен, по случаю увидев свое отражение в зеркале. Его затрясло от ушей до кончика хвоста… Он всегда считал себя существом куда более привлекательным, чем то, что довелось созерцать. И кто только додумался повесить этот удивительный кусок сверкающего стекла у самого выхода. Сколько он себя помнил и осознавал, такого никогда не случалось. Ну не доводилось ему раньше здесь бывать; рос себе и рос, а до внешности дела и вовсе не было. К чему внешность, какая бы она ни была, когда есть душа и она сама о себе, то есть о нем, думает? А уж ее то он просто обожал. Но, несмотря на явившийся взору образ, Борька любил свои внешние формы, а внутреннее содержание, то и вовсе – считал самым важным из того, что достается от родственников… Из сохранившегося в его памяти прошлого остался лишь загон, в котором он вырос, пытаясь всегда следовать родительскому мудрому совету; просто жить, спать и есть, а думать за тебя есть кому. Чем не позиция? Жила еще в глубинах сознания, память предков с которыми разлучила его судьба в раннем детстве, когда был он еще совсем маленьким, розовым поросенком. И что с того, что он остался сиротой; таких как он, вон – целое стадо. Сиротство оно из тебя «человека» делает, вернее сказать, «свинью»: так выражают свои странные мысли люди, которые всегда разговаривают и снуют всюду. Еще мама говорила: «Больше лежи и нежься, сынок…» А эти люди назойливо окружают тебя коварной заботой, не позволяя порой полежать и понежиться. Сами то, отдыхают… и, ничуть не смущаясь своего вида, делают то же самое, что и он; едят, пьют и прибавляют в весе. Ну если совсем не думать, то кому-то ведь это нужно…

Нет, он вовсе не идиот и совсем не глуп, хотя способен визжать по поросячьи и при этом радоваться. Любить какую-нибудь толстозадую, молодую «соседку» и оставаться довольным; ну просто даже хрюкать от счастья. Да, он Борис, живет «здесь и сейчас», в этом узком и тесном пространстве, и в настоящем времени, как многие прочие из его окружения. Да он, наверное, мог бы, как и они, люди; сидя смотреть фильм о себе и почти засыпать с залипшим на губе попкорном или с пивом у рыла. Он может… Или танцевать на песке в шортах, хотя он не припомнит, чтобы когда-либо их носил, хотя видел, как носят другие. Где видел?.. Нет, он не помнил, но был уверен: с шортами он знаком… От чего он это знает, он не знал; наверное, проходил опыт… А ведь было бы здорово; проснуться в шортах, на теплом песке, в объятиях красотки, а не сопящей под боком «соседки» и улыбаться, как все вокруг. Ведь он тоже умеет это делать. И даже сигара в зубах, наверное, подошла бы ему для важности и уверенности. Как им всем объяснить, что он тоже существо, которое может думать и чувствовать, как они, называющие себя людьми. Только у него нет денег, а у них они есть. Их много, зачем им столько?.. И эти цветные бумажки делают их счастливыми и покорными одновременно; ну прямо как детей… О, это восхитительное поросячье общество; лежа в грязной и прохладной луже, оно счастливо от безденежья одним лишь ощущением бессознательного покоя и блаженства. А они зависимы и наверняка от радости не догадываются, что их так же, как и нас ждет конец. Нас посылают на забой, а их на битву, туда, где идет война… «Откуда я знаю это слово – война?.. Ах да, ведь они сами, на каждом углу, только и говорят о ней. Война локальная, война гражданская, война ядерная, химическая, третья мировая. А почему третья?.. Значит они уже не раз воевали и воюют часто; вон даже считают сколько раз… Даже я, зрелый поросенок, не стал бы это считать и не праздновал бы победу над убиенными душами никогда; иначе ведь одержимым становишься, который только и умеет это делать. А зачем создавать, когда разрушать приятнее?.. Здесь не нужно думать, строить проекты. Жми красные кнопки и все; их до тебя кто-то такой же с думающими „иначе“ мозгами, взял да изобрел. О чем он только думал?..»

Рассуждая о жизни, Борька забылся и, стоя в одиночестве перед своим зеркальным отражением, чувствовал себя скверно: «Зачем все это?.. Ведь он, красив и даже умен, и видит себя только сам, в своем отражении. Кто бы мог подумать, что это большое счастье: вообще ни о чем не думать. Вон даже говорят везде, что разум вреден и ведет «умного человека» не туда… Что поделаешь, если за тебя уже подумали и определили, что таких как я нужно просто съедать и мы только для этого годимся, и только для этого существуем и живем. Нет, я против конечно; чем я хуже их?.. Ведь я живых не ем, а они меня, да!.. Парадокс: и что с этим делать? Когда дни твоего «рабства» уже сочтены и конец жизни предопределен другими, считающими себя разумнее… Ты же уподобляешься куску пластилина, из которого лепят; что угодно и кому угодно. А, нам, «свиньям», это, обидно и они об этом не знают, и не хотят знать… «Ну и что?..» – Задается как обычно безразличным вопросом разум. А ну его, достал уже… Буду жить «здесь и сейчас»; слушать других, есть, спать и ждать своего часа, а вдруг он будет счастливым…