# Город за рекой

Герман Казак

«Город за рекой» – книга, которая наравне с произведениями колоссов немецкой литературы Кафки и Юнгера встала в один ряд с классической антиутопией «1984» Оруэлла.
Загадочный и мрачный город без названия. В нем тоталитаризм доведен до абсолюта, контролю подвержены не только поступки и слова, но и мысли жителей.
Однажды сюда попадает ученый-лингвист Роберт Линдхоф, которому в качестве городского архивариуса предстоит заниматься вопросами бессмертия произведений литературы. Здесь он встречает и старых знакомых, и свою прежнюю любовь и лишь тогда начинает понимать, что попал в город мертвых. И нет выхода из этой безнадежности…

Hermann Kasack

DIE STADT HINTER DEM STROM

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main, 1996

© Перевод. Н. Федорова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Серийное оформление и дизайн обложки В. Воронина

* * *

## I

Когда поезд сбавил скорость и медленно выехал на большой мост через реку, расположенный прямо перед конечной станцией, Роберт подошел к окну купе и еще раз бросил взгляд на оставленный позади берег. Наконец-то он у цели! Облегченно вздохнув, он глянул в глубину, на русло реки, которая была пограничьем. По обе стороны у воды тянулись широкие полосы пересохшей заиленной гальки – ведь лето наступило раньше срока. Надо всем этим витал зыбкий сумеречный свет раннего утра.

Ночь Роберт провел на грани сна и яви, отчего дорога показалась ему еще более долгой. Меж тем как поезд подъезжал к перрону сравнительно небольшого вокзала, он в который раз за время поездки удостоверился, на месте ли письмо от городской управы, пригласившей его сюда. Чтобы письмо было под рукой, он сунул его в карман с бумажником, потом взял чемодан и вышел из вагона. Вместе с многочисленными попутчиками он по туннелю добрался до таможенного барьера, где приземистый чиновник с хмурым безразличием проверял документы. Содержимому багажа, состоявшему из предметов, необходимых для ночлега и короткого пребывания, он уделял лишь беглое внимание. Но затем насторожился. Роберт предъявил письмо из Префектуры. Воскликнув: «Проходите!», – дежурный широким жестом пропустил Роберта.

Роберт был здесь чужаком, и никто его не встречал. Он заранее выяснил, что вокзал расположен на изрядном расстоянии от центра города, и, выйдя из туннеля, с радостью увидал на площади трамвай, на который в этот ранний час вовсе не рассчитывал. На вопрос, идет ли трамвай в город – ведь ему надо в Префектуру, пояснил он, – кондуктор сказал: «Заходите». Насколько позволял разглядеть неверный свет, в вагоне сидели скромно одетые люди. Женщины в светлых платках, завязанных под подбородком. На коленях и они, и мужчины держали плетеные корзинки с дорожной снедью, прикрытые полотняной салфеткой. Роберт купил билет и устроился на свободном месте в середине вагона.

Словно только его и ждал, трамвай после короткого звонка тронулся. Скоро они обогнали пассажиров, что приехали тем же поездом и теперь, разбившись на группки, пешком шагали по мостовой в сторону города. Поскольку оконные стекла в вагоне были закрашены голубовато-зеленой краской, четкостью картина похвастать не могла. И в окрестностях, где как будто бы уже появились отдельные дома, угадывались всего-навсего их смутные очертания.

Монотонное урчание электромотора укачивало пассажиров, которые и без того провели утомительную ночь в дороге. Головы опускались на грудь, тела покачивались, а на остановках рывком выпрямлялись. Роберт тоже слегка задремал. Только когда большинство попутчиков, знавших, куда им надо, уже успели сойти на своих остановках и из вагона выходили самые последние, его охватило легкое беспокойство. Тщетно он смотрел в окна, погружавшие все и вся в зачарованную синеву. Ни улиц, ни регулярных комплексов построек – ничто вообще не говорило о близости города. Он поискал взглядом кондуктора, но не обнаружил и его. Не знал, что кондуктор и вагоновожатый – одно и то же лицо, и вообразил, что отдан на произвол слепой механики непрестанной езды, которой, казалось, не будет конца. Хотя всего через несколько минут трамвай снова остановился, он утратил чувство времени. И только услышав, как от передней площадки удаляются грузные шаги, встал и тоже вышел.

Судя по всему, здесь трамвайный маршрут заканчивался, рельсы, правда, тянулись немного дальше. Роберт находился на окраине довольно большого города, и ему хотелось узнать, где можно найти пристанище или хотя бы оставить вещи. Однако вагоновожатый, которого он надеялся спросить об этом, исчез, точно сквозь землю провалился. Тусклый свет раннего утра по-прежнему окутывал пыльной серостью дома, заборы, уличные мостовые. В этот час народ еще из дому не выходил, так что вскоре Роберт в нерешительности остановился на овальной площади, от которой ответвлялось несколько улиц. Посередине стоял фонтан, вода которого играла тусклыми бликами. Лепная фигура направляла струю из узкогорлого сосуда в боковую часть бассейна. «Питьевая вода» – гласила маленькая деревянная табличка.

Роберт прислонился спиной к широкому краю каменной чаши и достал письмо городской Префектуры, предлагавшей ему занять особую должность в администрации. Перечитывая скупые строчки, он при всей любезности, в какой было выдержано письмо, вновь отметил и решительность тона, в котором сквозило что-то едва ли не приказное. Какого рода задача ему предстоит, сказано не было. Ну что ж, в первые утренние часы он явится в Префектуру и выяснит подробности.

Чтобы немного освоиться, Роберт глянул по сторонам и обнаружил кое-что весьма странное. От домов на окрестных улицах уцелели только фасады, так что сквозь ряды пустых окон виднелось небо. С удивлением он шагнул ближе и сообразил, что почти всюду за голыми наружными стенами зияет пустота. Однако испуг от увиденного потихоньку отступил; немногочисленные постройки с неповрежденной кровлей выглядели уже просто чужеродными, не имеющими отношения к руинному облику городского пейзажа.

Тут к фонтану торопливо подошли несколько молодых женщин и девушек и по очереди принялись наполнять свои кувшины, ставя их на железную решетку под струю воды. Глаза их при этом смотрели куда-то вдаль, словно за пределы города, а лица румянились от все более яркого света утренней зари. Платья на них были разных фасонов, однотонные, насыщенных цветов. Роберта не оставляло ощущение, будто он уже встречал кое-кого из них, хотя в точности вспомнить не мог. Поэтому он ничуть не удивился, когда одна отставила полные кувшины, чтобы они не мешали другим девушкам, и подошла к нему. Казалось, ее заинтересовал чемодан, стоявший у его ног, ведь она указала на него, а потом вытянутой рукой махнула на дверь дома напротив. Роберт медлил, и тогда она раз-другой быстро хлопнула в ладоши, подхватила кувшины и кивком велела ему идти за нею, словно надо было торопиться.

Этот жест напомнил ему молодую женщину, которая некогда роковым образом вмешалась в его жизнь. Девушка уже отвернулась, и он лишь вопросительно посмотрел на остальных, а те, продолжая набирать воду, вскользь ему кивнули. Роберт подхватил чемодан и поспешил за девушкой. Походка ее тоже казалась чем-то знакомой: она шла впереди, как бы слегка подчеркивая широкий шаг, и вес кувшинов словно ничуть ее не тяготил. Подойдя к мертвому фасаду, она вошла не в дверь, а в небольшой соседний проем, который он заметил только сейчас. Аккуратно проделанный, проем вел к каменной лестнице, выходящей внизу в подземный коридор.

По обе стороны тянулись низкие подвальные помещения, куда сверху, через шахту, порой проникал свет. Поскольку двери стояли настежь, а зачастую вообще отсутствовали, Роберт мог мимоходом заглянуть внутрь. По всей видимости, там обитало множество людей. В конце концов провожатая подвела его к довольно глубокой нише, где громоздились ящики, мешки и чемоданы. Знаком она велела ему оставить здесь багаж, а самому пройти в помещение напротив. Лишь когда она хотела продолжить свой путь через подземные коридоры, он крикнул ей вслед:

– И где же я снова найду тебя?

Она остановилась, поставила один из кувшинов на пол. Оглянулась, приложив палец к губам, и многозначительно повторила этот жест еще раз. Свет, однако, был слишком тусклый, чтобы убедиться, Анна это или незнакомка, лишь похожая на нее. Он был один.

Помещение, где очутился Роберт, напоминало старинную монастырскую трапезную. Беленые стены, с потолочного свода свисают на железных цепях допотопные лампы, распространяющие неестественно желтый свет. За длинными деревянными столами сидели группы пожилых мужчин и женщин. Жестяными ложками они черпали из простых металлических мисок горячую жидкость и весьма поспешно несли ко рту. В воздухе висел густой пар – мало что разглядишь, слышался только прерывистый дребезжащий звук, возникавший оттого, что ложки задевали за края мисок или скребли по дну. Содержимое мисок, казалось, не убывало, равно как и голод едоков. Так или иначе, лица их непрерывно двигались, жуя и смакуя. Судя по одежде, здесь были представлены разные слои населения, хотя большинство явно постаралось принарядиться. Невыразительностью манер они походили на манекены, вырезанные из каталога фирмы готового платья, разве что в натуральную величину. Большинство было прямо-таки обвешано украшениями – ожерельями, брошами и галстучными булавками, перстнями и браслетами. От постоянных покачиваний едоков золото и серебро взблескивали, искрились брильянты и драгоценные камни, будь то подлинные или фальшивые. Многие сидели в шляпах и пальто, как бы готовые в любую минуту отправиться в дорогу. Роберт пробирался среди скамей, высматривая свободное место, – ведь его, наверно, послали сюда перекусить, – как вдруг его окликнули по имени и схватили сзади за плечо.

– Роберт? Как ты сюда попал? – В голосе окликнувшего звучали радость и удивление.

Обернувшись, Роберт увидел своего отца и аж побледнел, но старик не дал ему рта раскрыть, продолжал говорить со словоохотливостью человека, который давно не имел случая высказаться перед слушателями.

– Как замечательно повидать тебя, – тараторил он. – Ты что-то бледный, Роберт, по-прежнему дымишь как паровоз? А я здесь совсем бросил. Как до́ма? Жена и дети здоровы? Ты доволен, сынок, ну, то есть душевно тоже удовлетворен? Я всегда делаю для тебя все, что могу, ты же знаешь. Жаль, ты не стал юристом, а то бы давно мог возглавить мою адвокатскую практику, дело-то превосходное. Однако тебя тянуло к древностям. Вот мне и пришлось тогда взять Фельбера, знаю-знаю, ты его ни в грош не ставишь, но согласись, у Фельбера есть свои плюсы. Как я уже сказал, мы ведь поладили, верно? Работе конца-краю нет, вздохнуть некогда. Кстати, не хочешь с нами позавтракать? Пойдем сядем, места здесь на всех хватит.

Роберт уже не раз тер пальцами глаза под очками. Без сомнения, он слышал голос отца, а вот лицо лишь медленно, исподволь приходило в соответствие с давним представлением. Мотнув головой, он еще больше подался вперед, будто таким манером мог избавиться от наваждения – ведь необъяснимое происшествие казалось ему именно наваждением. В уши опять отчетливо ударило чавканье без устали жующих едоков. Обеими руками Роберт уперся в деревянный стол и сверлил взглядом призрак, притворявшийся его отцом. Разве за свою жизнь он мало наслушался одних и тех же тирад, разве отец порой не казался ему призраком? И вот теперь умершее божество детства вновь во плоти сидит перед ним?

– Ты ешь, ешь, – подбодрил отец, – горячее всегда на пользу.

– А я-то все время думал, что ты умер, – прошептал Роберт.

– Тсс, – шикнул старик, пытаясь растянуть рот в кривой улыбке, – нехорошо этак говорить.

– Странно… – начал Роберт.

– Что странно? – настороженно спросил отец.

– Встретить здесь тебя, – отвечал Роберт. – Конечно, меня не было дома, когда… – он замялся, подыскивая подходящее выражение, – … когда это случилось.

– Совершенно верно, дома тебя тогда не было, – спокойно ответил старик, – вот почему ты не можешь этого знать.

– Мама мне написала, что ты вдруг… – От волнения Роберт осекся.

– Ты же знаешь мать, – сказал отец, высокомерно усмехнувшись, – ей все всегда виделось в самом черном свете. Когда со мной случился удар – ты, вероятно, заметил легкую кривизну в моем лице, – она в душе, натурально, уже со мной распрощалась. А я скрылся от шумихи и, словечком не обмолвившись, обосновался тут, на отдых. И, как видишь, отнюдь не без пользы.

– Но почему ты никогда не писал, – спросил Роберт, – никогда не давал о себе знать?

– Слухи сами собой дойдут, и вообще, жизнь состоит из заблуждений. Ты уж извини. – Отец снова сосредоточился на завтраке.

Роберт смотрел поверх сборища едоков, по-прежнему не в силах примириться с реальностью. Разве не казалось тогда, что отец вправду умер? Несколько месяцев назад, когда Роберт ненадолго заезжал к матери, она была в черном. Впрочем, у пожилых женщин это обычное дело. Об отце они говорили мало и не без смущения, как говорят об отлучившемся. Но в его давнем кабинете ничего не изменилось, будто он в любую минуту мог вернуться. На двери адвокатской конторы, которую теперь возглавлял Фельбер, висела все та же давняя табличка. Вспоминая эти подробности, Роберт вдруг сообразил, что мать ни разу не ходила с ним на кладбище.

– Выходит, ты вовсе не умер? – спросил Роберт, возвращаясь к реальности.

– Да ты посмотри на меня, Фома неверующий! – воскликнул отец, положил ложку на стол и прищурился на сына. – Я ведь выгляжу лучше и в целом моложе, чем раньше, а?

Словно затем, чтобы побороть последние сомнения, Роберт обеими руками схватил отца за плечи и энергично встряхнул:

– И правда ты.

– После трех с лишним десятков лет в браке охотно учинишь окружающим подвох, чтобы вновь остаться наедине с собой.

Роберт услыхал довольный смех отца, который помнил с детства.

– Ты все такой же, – с улыбкой подхватил он.

Лампы раз-другой мигнули.

– Словом, – чавкая, продолжил отец, – я не жалею, что поехал тогда сюда. Жизнь, так сказать, инкогнито весьма притягательна. Поскольку же мне без работы невмоготу, я от нечего делать готовлю документ для бракоразводного процесса «Мертенс против Мертенс». А это дело требует осторожности. Хорошо, что ты тут, ведь нам совершенно необходимо спокойно и откровенно обсудить сей предмет. Не здесь, разумеется, здешняя обстановка не подходит для столь щекотливых материй.

Он слегка презрительно обвел взглядом помещение с кучками мужчин и женщин. Роберт отметил, что отец, совсем как раньше, шумно хлебает суп. Однако ближайшие соседи были так поглощены едой, что не слышали ни разговора, ни вообще происходящего вокруг.

– Разве это дело не закрыто? – спросил Роберт. – Мне казалось, суд еще тогда вынес решение о разводе?

– Возможно, – сказал отец. – Но суд второй инстанции состоится здесь. Для меня это стало лишним поводом переехать сюда. Кстати, ты ведь тоже был замешан в этой истории, а я ловко сумел вывести из разбирательства и тебя, и твои свидетельские показания. Ты же бывал у Мертенсов, верно? И с учетом некоторых высказываний госпожи Мертенс у меня сложилось впечатление, что кой-какие вещи лучше не выставлять на публичное обозрение. Документы у меня не с собой, но, как я уже говорил, при случае мы обсудим все это с глазу на глаз.

– Не исключено, – задумчиво обронил Роберт, – что я совсем недавно видел Анну.

– Здесь? – вскричал адвокат. – Госпожа Мертенс здесь? Это бы весьма продвинуло мою работу с делом.

– Я не вполне уверен, – сказал Роберт. – Мне просто показалось, что сюда меня привела Анна.

– Тут непременно надо разобраться, Роберт. Может, тебя вызвала повесткой противная сторона и ты вообще потому и приехал?

– Да нет, едва ли, – отвечал Роберт, которому разговор начал мало-помалу действовать на нервы. – Я получил вот это письмо, из Префектуры. Пожалуйста! – Он достал из нагрудного кармана бумагу, протянул отцу, и тот внимательно ее прочитал.

– Ценный документ, – с уважением признал он, – составлен непосредственно нашей Префектурой… Такого приглашения мало кто удостоивается. Кроме того, отсюда следует, – добавил он не без гордости за сына, возвращая ему бумагу, – что тебе гарантировано здесь длительное пребывание. А это для нашего брата – главная забота. Ты избежишь многих неприятностей и тревог, тебе ведь не придется постоянно подыскивать резоны, чтобы здесь задержаться. Так что в этом смысле можешь быть совершенно спокоен.

Впрочем, куда больше Роберта успокоило то, что, по мнению отца, письмо вряд ли связано с возможным допросом по поводу Аннина процесса, поскольку Префектура – учреждение сугубо административное и на судопроизводство, работающее самостоятельно, влияет лишь косвенно. Отец считал письмо скорее чем-то наподобие дипломатического паспорта, который обеспечит Роберту доступ в важные инстанции.

Роберт сказал, что вскоре, мол, на месте узнает, чего ради он здесь. Непонятно только, с какой стати отец находится в здешних затхлых подвалах среди этого странного общества.

– Что это за люди? – громко спросил он. – Та малая часть города, какую я видел, своими руинами напоминает место, пережившее землетрясение или войну. Что тут происходит?

– Ты давно здесь? – поинтересовался отец.

– Только что приехал и как раз думал поискать жилье, а угодил сюда.

– Раз ты только что приехал, – с некоторым превосходством сказал отец и на миг выпятил нижнюю губу, – то покуда не знаешь, что жизнь, так сказать, проистекает под землей. Это вопрос привычки.

Подробного разъяснения Роберт не получил, так как раздался пронзительный звон будильника. По этому сигналу едоки вскочили и всем скопом ринулись к выходу, где возник затор, поскольку проем был слишком узкий. Роберта оттерли от отца, они даже не успели договориться о новой встрече. Затем его подхватил людской поток, который, словно вязкое тесто, медленно протискивался по коридору.

Лишь немного погодя, когда они миновали несколько ответвлений коридора, ему удалось выбраться из толпы. Таблички с непонятными буквами и цифрами указывали в разных направлениях. Он пошел наугад, в надежде, что выбранный путь выведет его из лабиринта наружу. Но всякий раз, когда он пытался обратиться с вопросом к кому-нибудь из спешащих прохожих, тот отрицательно мотал головой, словно занятый куда более важными вещами.

## II

Неожиданно Роберт очутился на свободном пространстве, окруженном невысокими домами. Хотя с виду они не отличались от домов возле фонтана, от них все-таки веяло духом многолетней обжитости, создающимся в ходе поколений. Во многие уцелевшие фасады тут и там были вмурованы каменные блоки и остатки колонн давних построек. Сама площадка вымощена обветшалыми каменными плитами, кое-где еще угадывался геометрический орнамент мозаики. В стыках плит разросся мох, а кое-где из трещин торчали пучки сожженной солнцем травы. Несколько плит, вероятно, не так давно убрали и на их месте разбили узкие искусственные цветники. Истоптанные ступени вели к свободно стоящей полукруглой арке, которая некогда, вероятно, была частью портала старинного дворца.

В обширном пространстве этого давнего дворца вдоль и поперек возвели ряды домов, расположение и конструкция которых определялись планировкой залов и мощными дворцовыми сводами. Высокие оконные проемы были почти целиком заложены, превращены в узкие щели, крошечные балконы висели в воздухе, точно открытые птичьи клетки. Полы и лестницы из благородного камня составляли странный контраст с убожеством более поздних построек. Ничто не мешало пройти низкими галереями меж домов, чтобы уже вскоре оказаться в новом дворе. В резком сиянии небес светлые поверхности набирали яркости, а тени – мрачности.

Сам старинный дворец, вероятно, имел форму прямоугольника, подобно всякой укрепленной твердыне. По линии последних домов можно было прикинуть размеры давнего сооружения. С трех сторон оно примыкало к остальной городской территории, а с четвертой, северной, граничило с бездорожной пустошью, круто уходящей вниз, к галечному руслу большой реки – той же, какую Роберт пересек по железнодорожному мосту. И там, где изгиб ее русла подходил к городу ближе всего, располагался дворец, а ныне причудливый комплекс, воздвигнутый на его месте: городская Префектура.

Во всех этих соединенных между собой постройках, в аккуратно разгороженных, похожих на соты комнатушках нижних этажей сидело за мраморными столами множество мужчин и женщин. Одни сортировали бумаги, помечая их определенными значками или снабжая штемпелем. Другие, приложив палец к носу, готовили документы, листали толстенные папки, которые доставали из стальных шкафов. Нередко папки со списками и формулярами передавали от стола к столу, и каждый извлекал или, наоборот, подшивал какую-то бумагу. Происходило все по давным-давно отлаженной схеме, ни особого рвения, ни заметной увлеченности не наблюдалось. Когда эти мужчины и женщины поднимали глаза от бумаг, в их чертах обнаруживалась только пустая серьезность. Внушительную отрешенность гладких лиц подчеркивали похожие на тюрбан зеленые головные уборы. Поверх одежды все носили форменные халаты в серо-желтую полоску, маскировавшие разницу полов. Правый рукав каждого из чиновников украшала нашивка, сообщавшая о значимости и ранге его должности. Между отделами непрерывно сновали курьеры, чья деловитость придавала безмолвной суете что-то бестактно-болтливое.

Немного погодя Роберт остановил одного из курьеров, предъявил письмо Префектуры. Курьер бросил взгляд на шифр вверху бумаги, скрестил руки на груди и сказал Роберту следовать за ним. Через проем в стене они вышли на безлюдную площадь, на длинный голый двор, в конце которого находилась довольно большая постройка. Там провожатый усадил Роберта в вестибюле и попросил подождать. Затем другой курьер провел его в приемную Верховного Комиссариата городской администрации. И пол, и кресла, и столы были здесь из пестро инкрустированного мрамора.

Холодная торжественность комнаты, где Роберта без объяснений оставили одного, конечно же, возымела свое воздействие. Нервное напряжение ввиду предстоящей в скором времени встречи с Префектом или с кем-то из его штаба, от которой зависело его личное будущее, нарастало с каждой минутой ожидания. Он нетерпеливо барабанил пальцами по краю стола. Ничего не происходило; время замерло. Оно опять сдвинулось с места, только когда Роберту велели через узкую боковую дверцу войти в кабинет Комиссара.

Высокий чиновник прошел навстречу Роберту почти до порога. Он тоже был в полосатом халате, и глаза Роберта, покуда толком не освоившиеся со знаками на нашивках, не углядели отличий от всех прочих чиновников, вплоть до мелкой сошки, то бишь курьеров. Ну разве что он, согнув руку в локте, держал свой зеленый тюрбан под мышкой, демонстрируя голый череп, тщательно выбритый на манер азиатских сановников. Чиновник почтительно поздоровался, усадил Роберта в мраморное кресло – тот с удовольствием отметил, что оно устлано подушками, – после чего направился к большому письменному столу и занял место напротив Роберта, укрывшись за стопками бумаг и всевозможных канцелярских принадлежностей. Роберт обратил внимание на микрофон и динамик.

– Господин Префект, – начал Верховный Комиссар звучным монотонным голосом, в котором сквозила усталость, – господин Префект просил меня принять вас, милостивый государь. Спасибо, что вы последовали нашему приглашению. Обратились мы к вам по двум причинам. Во-первых, в административном порядке у нас появилась вакансия, которую, как мы полагаем, должен занять наилучший кандидат. Во-вторых, по нашему впечатлению, вы, господин доктор Линдхоф, по сей день не имели возможности надлежащим образом раскрыть свои природные способности. Или я ошибаюсь?

– Можно и так сказать, – ответил Роберт. – Почти пять лет я проработал вспомогательным научным сотрудником в Институте исследования клинописи. Но с тех пор как в связи с повсеместным сворачиванием культурной деятельности институт был вынужден закрыться, я работал только для себя, только вот на отклик рассчитывать не приходится. Не говоря уже об экономических трудностях – как свести концы с концами.

Комиссар кивнул:

– Ваши обстоятельства нам, разумеется, известны. Однако интересующая нас область исследований относится не к узкому аспекту прошлого, как ваши аккадские штудии касательно «Эпоса о Гильгамеше», а к широкой, я бы сказал, покуда вполне конкретной эпохе минувшего. Речь о той зоне, где жизнь стоит на пороге прошлого. И ваша задача, господин доктор Линдхоф, – запротоколировать определенные процессы и явления, прежде чем они канут в забвение.

Благоговейно слушая, Роберт слегка наклонился вперед.

– Стало быть, – сказал он, – меня ожидает здесь пост хранителя.

– Нет большей ценности, – продолжал Комиссар ровным сухим тоном, словно читая доклад, – нежели человеческая память. Жизнь индивида коротка и зачастую предоставляет недостаточно пространства развитию его судьбы. Многое у людей остается непрожитым, не находит выражения. Потому-то существование их несовершенно. – Он кашлянул. – Истекающее в эту минуту уходит вместе с нею в небытие. Искусство же, как мы его называем, есть живое предание, живая традиция духа. Храмы и статуи, картины и песнопения – они остаются в веках, переживают человека и народы, а наиболее верно духу служит написанное слово. Не будь записаны «Эпос о Гильгамеше», песни Упанишад или поэмы Гомера, «Дао-Дэ цзин» или «Божественная комедия» – назову лишь некоторые из старинных шедевров, – мир человека по сей день не отличался бы от мира муравьев.

Верховный Комиссар умолк, испытующе посмотрел на Роберта. Тот выслушал его слова скорее как лавину мыслей, не вникая в подробности. Бесстрастный тон, будто речь шла о самых естественных на свете вещах, привел его в огромное волнение. Мало-помалу он оторвал взгляд от Комиссара, вгляделся в задний план, где за широким дверным проемом находился балкон. Его обрамляла невысокая каменная балюстрада, открывающая вид на раздольные дали. Просторной дугою раскинулся горизонт, а в глубине островами поднимались из серебристой дымки голые горные кряжи. В одном месте взблескивали огненные крапинки, вероятно оконные стекла какой-то постройки – на них падало солнце, и они отражали его слепящий свет. Голова и плечи Комиссара вписывались в проем, так что он казался этакой восседающей на престоле фигурой святого с огромной средневековой картины. Отбрось он тень, и она объяла бы небо и землю.

– У меня такое чувство, – сказал Роберт, – будто высказаны мои собственные мысли. Они прекрасно мне знакомы, только вот я никогда не умел с такой легкостью облечь их в слова.

– Надо понимать это как согласие? – спросил Комиссар. – Вы готовы к работе, какую мы намерены вам поручить?

В некотором замешательстве Роберт сказал, что пока толком не представляет себе эту работу, и в ответ услышал, что городская администрация надеется заполучить его на пост Архивариуса и Хрониста.

– Ваша задача, – пояснил чиновник, – не только записывать обычаи и особенности нашего города, но и прослеживать судьбу его жителей, чтобы в словесных образах запечатлеть все, что на пользу общему опыту.

Пост независимый, добавил он, доктор Линдхоф волен по своему усмотрению решать, что именно достойно изучения и сохранения. Можно разве что порекомендовать ему ознакомиться с коммунальной литературой последнего столетия. Свои служебные помещения он найдет в здании Старых Ворот.

Роберт выразил удивление, что на этот пост не предпочли человека, который живет тут с давних пор и знает здешние края, но Верховный Комиссар на это лишь вскользь обронил, что глаз приезжего свободнее от предрассудков и объективнее. К тому же неэтично допускать различные группы местного населения в Архив, где наряду со значимыми документами давних времен хранятся секретные бумаги из наследия отдельных граждан. Знакомство с означенными досье, безусловно, позволит Роберту разобраться во многих важных вещах. Главное – установить, в какой мере обстановка в городе отражает дух порядка, то бишь, как полагают высокие чиновники Префектуры, дух законности.

– Законности? – удивленно переспросил Роберт. Он вспомнил о странном устройстве подвалов, о словах отца, что жизнь здесь проистекает в подземельях, о городских районах, являющих собой сплошные развалины. Однако решил, что сейчас не время задавать любознательные вопросы, вдобавок обещанная работа даст возможность исподволь составить себе представление о жизненных обстоятельствах, которые пока что кажутся необычными.

По мнению Комиссара, во всем Ставшем сокровенно присутствует как Бывшее, так и Сущее-теперь. В итоге он заговорил о стараниях Префектуры избавить жизнь вверенного ей населения от всего случайного, дабы привести отдельные человеческие жребии в соответствие с линиями общей судьбы.

Мысленно Роберт уже видел, как сидит в окружении старинных фолиантов, задумчиво подперев голову руками, углубившись в былые судьбы.

А собственная его судьба?

Трезвучное арпеджио, с короткими перерывами повторявшееся все громче, вернуло его к реальности. Сигнал доносился из динамика. В ответ на удивленный взгляд Роберта Комиссар пояснил:

– Господин Префект намерен лично сказать вам несколько слов.

Роберт встал, думая, что вот сию минуту Префект войдет в кабинет. Но Комиссар уточнил, что Префект остается незрим и общается с городским миром только через микрофон. Резиденция его расположена в предгорьях, в том далеком здании, чьи фронтонные окна порой ярко вспыхивают бликами света. Большая честь, ведь Префект редко когда лично приветствует прибывшего.

Фуговая тема постепенно затихала, а Комиссар между тем придвинул настольный микрофон поближе к Роберту, чтобы тот мог воспользоваться им для ответов.

И вот раздался голос Префекта. Гулкое эхо неторопливо произносимых слов наполнило комнату. Комиссар тоже встал. Голос был низкий, густой, однако оказывал примерно такое же воздействие, как холодный текучий свет. Фразы повисали в бесконечном пространстве и, подобно рентгеновским лучам, пронизывали насквозь.

– Прибывший сюда, – звучало из динамика, – поступит правильно, если отбросит знания разума как балласт. Логика и разум, коими так гордится человек Запада, замутняют образ природы. Ибо… что есть природа?

Неожиданный вопрос испугал Роберта. То обстоятельство, что говорящий оставался незрим, а потому безлик, возносило его в таинственные неземные сферы. Роберт быстро покосился на Комиссара, однако лицо чиновника было непроницаемо. Голос в динамике по-прежнему молчал.

– Природа, – наконец промямлил Роберт, нарушая паузу, – есть господство стихий.

– А стихии? – допытывался незримый голос.

– Стихии – это Вселенная. Природа, – по внезапному наитию добавил Роберт, – есть язык богов.

– Самый простой ответ на этот вопрос, – произнес голос, – таков: природа есть дух.

Роберту казалось, будто ему устроили экзамен, от исхода которого зависит, сочтут ли его достойным должности. Одновременно он уже чувствовал, сколь велико в нем желание проникнуть в тайны этого города. Подняв глаза, он опять увидал вдали взблески окон, за которыми, словно в твердыне из света, ожидал ответа Префект. Но Роберт молчал. Его лихорадило. А неторопливый низкий голос раздался снова:

– Тот, кто полагается на видимый мир, принимает бренность оного за действительность. Дух невидим. Коль скоро в крохотном зернышке заложены рост и облик будущего растения, коль скоро в нем незримо существуют цветок и плод, неисповедимые даже для самого умного человеческого мозга, – что это означает?

– Это означает, – быстро сказал Роберт, – что жизнью властвует закон более высокий, нежели просто закон причины и следствия.

– Самый простой ответ, – произнес голос, – таков: дух есть природа.

Роберт почувствовал себя дураком.

– Но как же закон, – вскричал он, – главный закон, которому подчиняется каждый человек, и сейчас, и сто, и тысячу лет назад, и перед которым все жизни равны, во все времена!

– Добро пожаловать к нам, доктор Линдхоф! – произнес голос Префекта.

Из динамика вновь послышалось арпеджио и вновь постепенно умолкло. Роберт, как завороженный, смотрел на аппарат, будто голос вот-вот опять зазвучит.

– Аудиенция окончена, – сказал Комиссар. – Давайте сядем!

– А у меня столько всего было на душе, – оживленно сказал Роберт.

– Лично Префекту вопросов не задают, – отвечал Верховный Комиссар. – Он снабдил вас двойным напутствием. Поздравляю, вы назначены на должность.

– Я тем более сомневаюсь, – признался Роберт, – по плечу ли мне эта задача.

– Помните об одном, господин доктор. Вы покуда не разделяете нашу участь, но приняты в наше сообщество как гость. Испокон веков нашу хронику вел гость. Позднее, когда получше ознакомитесь с Архивом, вы поймете причину. А коль скоро на первых порах вам для устройства личной жизни надобен провожатый, всегда найдется кто-нибудь, вполне способный помочь.

– Я уже встретил своего отца и… – Роберт осекся. Обо всем ли осведомлена здешняя высокая инстанция?

– Вам совершенно нечего опасаться, – учтиво сказал Комиссар, вставая, и легонько поклонился.

Роберт вышел. Его не оставляло ощущение, будто на высокого чиновника навалилась усталость, от которой его улыбка сделалась как восковая. В соседнем помещении Роберта встретил Секретарь Верховного Комиссара. Полное лицо, веселые голубые глаза за сильными линзами очков.

– Речь идет о сущих формальностях. – Он положил на стол письмо, в свое время полученное Робертом из Префектуры, и выписал ему удостоверение, открывающее доступ куда угодно, в казармы, в фамильные дома, в районы катакомб.

– Подземные территории, – добавил Секретарь, потирая ладонью розовые щеки, – простираются в северо-западном направлении далеко за рамки обозримой картины нашего города, очень далеко.

Как бы невзначай он упомянул, что они теряются в бесконечности. Поскольку же суровая негостеприимность местности возрастает, и чем дальше от центра, тем больше, желанию побродить там в скором времени ставятся естественные пределы.

– Будьте добры, подпишите, господин доктор. Вообще-то мы не выдаем особых удостоверений, однако в вашем случае это представляется вполне уместным, во избежание всякого рода сложностей для вас.

Роберт вынул авторучку и подписал. Чиновник поставил на бумагу печать и выдал талоны на жилье, питание и покупки, которые позволяли Роберту покрывать все свои личные потребности за счет города.

– Жалованье, – коротко пояснил Секретарь, – выплачивается продуктами питания или услугами, тарифицированными по значимости отдельных позиций. Соответственно должностному рангу вам как городскому Архивариусу подобает четвертая сверху ступень обслуживания из восемнадцати. А поскольку деньги вам здесь не понадобятся, в том числе и на приглашения родни, друзей или подруг, – глаза его под очками опять весело блеснули, – можно, если вы пожелаете, регулярно переводить оставшейся на родине семье определенную часть вашего жалованья в форме платежных средств, имеющих там хождение.

Роберт кивнул. Сообщив свой секретный номер телефона – пользоваться этим средством связи опять-таки дозволялось лишь чиновникам высоких рангов, – Секретарь описал ему местоположение Старых Ворот, где находятся его служебные помещения, и дорогу к подходящей для него гостинице, а затем, пожелав ему успехов в работе, попросил разрешения вернуться к своим обычным делам.

Роберт, слегка разочарованный деловитой спешкой, вежливо поблагодарил, взял удостоверение и талоны и покинул Префектуру.

## III

В городском квартале, где Роберту по описанию Секретаря предстояло отыскать гостиницу, царила прямо-таки тишина выходного дня, составлявшая резкий контраст с оживленной суетой подземных коридоров и подвалов. Роберт замедлил шаги. После холода помещений Префектуры уличная теплынь поначалу действовала благотворно, но солнце поднималось все выше и скоро стало изрядно припекать. Он снял пиджак, перекинул его через плечо. И заодно глянул на свои часы: без пяти одиннадцать.

Кривые улочки и переулки, насколько можно было видеть, ответвлялись от широкой магистрали, что, извиваясь улиткой, вела к пятиугольной площади. Глаз уже привык к зрелищу голых изломанных очертаний домов, которые здесь поднимались большей частью до одного-двух этажей, а затем, будто мощным ударом смерча снесло крышу вместе с верхними этажами, обрывались острозубым зигзагом. Лишь сиротливыми башенками тянулись вверх кирпичные четырехгранники дымовых труб. В наружных стенах зачастую зияли трещины, во многих местах большие пласты штукатурки осы́пались. Внутри изъеденных ветрами помещений тут и там на стене меж грязных дверных проемов белела жирная клякса печного кафеля. Расколотые трубы, ржавые стальные балки торчали повсюду, словно кости скелета.

Во избежание обвалов чуть не на каждом шагу были установлены подпорные балки и стальные скрепы. Одни постройки изнутри полностью уничтожил пожар, в других, с каменными полами и лестничными шахтами, нутро, хоть и в пятнах от огня, уцелело. Роберт вдруг понял всю целесообразность мраморных столов и кресел Префектуры, которые поначалу вызывали у него раздражение.

По бугристой уличной мостовой время от времени громыхали двухколесные тележки. Объезжая дом за домом, мужчины забирали мусор, выставленный в подворотнях, и пересыпа́ли из худых ведер в большой бак. Перед тем как продолжить путь, один из мужчин хватался рукой за колесные спицы, чтобы привести тележку в движение. На другой тележке лежала на боку бочка с водой. С помощью примитивного насоса из нее поливали улицу. Поливальщики были в кожаных фартуках и картузах.

Вообще Роберту бросилась в глаза прозаичная чистота улиц и мертвых домов. Нигде не видно ни обугленной домашней утвари, ни куч обломков, даже там, где дом оказался разрушен до основания, была чистенькая площадка, в углу которой с педантичной аккуратностью сложили мало-мальски пригодные кирпичи и черепичины. Многое позволяло сделать вывод, что катастрофа, постигшая город, случилась довольно давно. Живет ли кто в этих развалинах? Помещения нижнего этажа допускали такую возможность. А иной раз кое-что говорило, что комнаты второго этажа если и не жилые, но все-таки тоже используются. Особенно там, где оконные проемы были заколочены гладко оструганными досками. Казалось, их прибили совсем недавно, и Роберта поневоле опять одолевали сомнения в датировке всеобщего разрушения. Может, оно произошло не разом, а как бы поэтапно? Может, оттого здесь и не занимаются основательным восстановлением, а просто кое-как латают, и всё.

Роберт медленно пошел дальше и увидел, что к фасаду одного из этих домов до высоты второго этажа прислонена лестница, на верхних ступеньках которой стояла женщина в бурой спецовке. Временами окуная щетку в ведро с водой, она энергично драила доски на заколоченных окнах. А потом машинально, будто стекла, досуха протирала их кожаным лоскутом, пока они не взблескивали желтоватой белизной. Роберт покачал головой. Не только по поводу занятия женщины, вопиюще противоречащего здравому смыслу, но и оттого, что одновременно чуял здесь некий символ, который не мог уразуметь, поскольку не имел пока ключа к судьбе города и его обитателей.

По трезвом размышлении все, что он пережил тут за считаные часы после приезда, составляло странный контраст с нормальной жизнью. Уже беседа с Верховным Комиссаром протекала отнюдь не так, как принято в подобных случаях. Будто между ними и реальностью возвышалась стена. Правда, в Префектуре атмосфера минуты настолько заворожила Роберта, что необычность ситуации прошла мимо его сознания. Равно и то обстоятельство, что Префект говорил с ним по радио, казалось вполне уместным, поскольку в известном смысле как бы шло в ногу со временем. Однако ж, вместо того чтобы, как он ожидал, конкретным или любезным словом ознакомить с новой должностью, от него с ходу потребовали ответа на принципиальные вопросы человеческого бытия, которые теперь, задним числом, представлялись ему не чем иным, как философскими софизмами. Он ведь не хлопотал о должности, а был приглашен городскими властями, так что лучше бы им подробно разъяснить ему новые задачи, снабдить его четким планом работы и указать служебные часы. Что скрывалось за старомодными званиями Архивариуса и Хрониста? Уж не предстоит ли ему роль средневекового городского летописца? Кстати, у него даже письменного договора нет. Улыбчивый Секретарь выписал ему кучу бумаг, но в остальном лишь пустословил о четвертом уровне оклада и высоком чиновничестве. Он что же, получил постоянное место – или Префектура молчаливо подразумевала испытательный срок?

Роберт с удовольствием съел бы мороженого, но тщетно озирался по сторонам в поисках ларька или кафе. Повсюду только безжизненные дома-призраки, похожие на макеты. Можно подумать, это все декорации, как в кино.

Когда в нескольких шагах впереди рухнул наземь кусок потрескавшегося фронтона, он невольно отпрянул к стене. Она не поддалась, была не из парусины, настоящая, каменная. Женщина, шедшая по другой стороне улицы, лишь мельком глянула на поднявшееся облако пыли.

На соседней улице, неподалеку от пятиугольной площади, которую ему описали, Роберт увидал вывеску гостиницы, которая, как он отметил, принадлежала к числу тех считаных построек, что были почти не тронуты разрушением. Посмотрел на часы – без пяти одиннадцать. Раздосадованный, что запамятовал вовремя их завести, Роберт с силой стукнул по двери металлическим молотком. Никто не открывал, и он нетерпеливо постучал еще раз. А немного погодя попробовал нажать на дверную ручку, которая без сопротивления поддалась. Он вошел и очутился в сумрачном вестибюле.

Высокое зеркало в узорной золотой раме, наклонясь вперед, стояло на низкой консоли; рядом на точеной деревянной жардиньерке красовался букет искусственных цветов. По другую сторону, возле круглого стола с треснувшей мраморной столешницей, группировались несколько кресел с золотыми подлокотниками и гнутыми ножками, напоминая потертой обивкой о поддельной роскоши старинной дворцовой мебели.

Раз-другой Роберт нарочито кашлянул, однако ни хозяева, ни работники так и не появились. В конце вестибюля темнел коридор с уходящей наверх каменной винтовой лестницей.

– Алло! – окликнул он, сперва вполголоса, потом громче и настойчивее.

Немного погодя этажом выше послышались шаркающие шаги и откликнулся женский голос. Наконец эта особа степенно спустилась по ступенькам, чтобы, едва завидев гостя, встретить его шквалом неразборчивых слов. Это оказалась пожилая женщина с волосами, сколотыми на макушке в пучок, и водянисто-серыми глазами, в руках она держала фонарь «летучая мышь». А когда говорила, было видно, что многих зубов недостает. Поставив фонарь у подножия лестницы, она обеими руками разгладила съехавший набок фартук.

Роберт заговорил с ней насчет жилья, однако ж быстро выяснилось, что его язык ей непонятен. Она растерянно смотрела на него и твердила одну-единственную фразу, в которой Роберт угадывал сочувственно-извиняющийся тон, но смысла не улавливал. Он пожал плечами. Как назло, чемодан, по которому в нем бы тотчас узнали приезжего, по-прежнему находился в багажной нише подземелья. Неужто в доме нет никого, с кем можно объясниться? Он с досадой огляделся по сторонам. Старуха вскинула руки и снова их уронила, так что ладони хлопнули по бедрам. Потом шагнула к Роберту, просветлев лицом, указала вытянутым пальцем на него, сплела ладони, приложила к щеке и принялась легонько покачиваться. После этого жеста, изображающего сон, она сделала ему знак подняться по лестнице. Сама же поспешила вперед, отыскала в большой связке ключ и отперла высокую двустворчатую дверь. Роберт, забавляясь, последовал за ней. А старуха уже прошагала к окну и распахнула ставни. Похожее на зал помещение было сплошь заставлено мебелью и всевозможной домашней утварью. Нашлось и несколько железных кроватей с голыми матрасами – он быстро насчитал семь штук. Шкафы и комоды громоздились со всех сторон, образуя узкие проходы, а в одном углу у стены среди всякого хлама высились штабеля тарелок, чашек и подносов.

Старуха с надеждой смотрела на Роберта, словно спрашивая: нравится? Она опять широко раскинула руки, будто приглашала его воспользоваться всей этой роскошью. Потом поспешила к остальным окнам, чтобы впустить побольше света, и знаком предложила ему полюбоваться видом.

– Ай! Ай! – ободряюще твердила она. Но опять огорчилась, поскольку не сумела вызвать у него восторженного отклика.

Перед Робертом широко раскинулась панорама, похожая на ту, что он видел с балкона Префектуры. Вдали изгибалась дугой серебристо-серая полоса, в которой он распознал реку.

Старуха меж тем показывала то на одну, то на другую кровать, будто ждала, что он выберет и сообщит ей, какую надо застелить. Роберт покачал головой. Старуха сразу помрачнела. Потом вдруг опять вскрикнула по-птичьи, просеменила к двери, загремела ключами и замахала руками: идемте, мол, со мной. Роберт вышел в коридор. Она мигом отперла еще несколько комнат, открыла ставни и, явно похваляясь, старалась обратить его внимание то на мягкое кресло, то на ковер, секретер, писанную маслом картину, торшер.

Угловая комната оказалась размером поменьше. Одно из окон выходило на речную долину, другое – на городские руины. Старухе этот вид был вроде как не по нраву. Роберт же, коль скоро вообще здесь останется, считал его просто необходимым. Если убрать лишнее барахло и принести из других комнат полезные вещи, жилье, пожалуй, вполне сносное. Можно, например, придвинуть стол к окну, чтобы за работой всегда видеть небесный простор. Все в целом не лишено романтики.

Роберт не заметил, что прислуга удалилась. И когда вышел в коридор, чтобы перенести к себе из других комнат те или иные подходящие предметы, услыхал на лестнице приглушенный разговор. В оживленную болтовню старухи регулярно вклинивался коротким вопросом скрипучий мужской голос. Звучал он властно. Потом послышались семенящие шаги старухи, ковыляющей вверх по лестнице. Роберт в ожидании стоял на пороге комнаты, пока прислуга не сделала ему знак следовать за ней. Она снова привела его в вестибюль, залитый теперь ярким искусственным светом. В одном из кресел расположился осанистый корпулентный мужчина с черными нафабренными усами, подкрученные кончики которых торчали вверх. Он встал, с достоинством поздоровался и опять сел, предложив Роберту последовать его примеру. Осторожностью движений он напоминал костюмированную куклу.

– Вы хозяин? – спросил Роберт.

– Нет, не хозяин, только управляющий, – ответил усач и уныло добавил: – На время… не так ли?

Роберт не понял, относится ли эта реплика к управляющему или к его собственному пребыванию здесь, но протянул ему удостоверение и выданный Префектурой талон на проживание.

– Отлично, – сказал гостиничный Патрон, – отлично. Секретарь – мой друг. Вы довольны комнатой? – Говорил он несколько натужно, а в скрипучем голосе словно бы таился иноземный акцент.

Радуясь, что можно объясниться на родном языке, Роберт изложил ему свои пожелания касательно убранства комнаты, ведь он намерен не просто пользоваться ею, но чувствовать себя как дома.

Патрон задумчиво наморщил лоб.

– Вы меня понимаете? – спросил Роберт.

– Более или менее. Посмотрим, что можно сделать. Гостинице принадлежит лишь часть вещей, многое здесь просто сложено на хранение. Но мы посмотрим. Поэтому…

Он умолк, сделав многозначительный жест, которым, вероятно, намекал на состояние гостиничных номеров, служивших скорее складом, но не жильем. А заодно, пожалуй, просил извинить его за неловкую речь. Затем он дал указания старой служанке, которая, испуганно прислушиваясь, ждала чуть поодаль распоряжений; та кивнула и удалилась.

– Что это за язык? – поинтересовался Роберт.

– О, всего лишь старинный диалект, – ответил Патрон, – на нем объясняются с простонародьем. Ведь персонал и поставщики то и дело меняются. Мильта, так зовут служанку, здесь совсем недавно. На время… не так ли? – опять добавил он.

Из скудных намеков, с трудом вытянутых из Патрона, Роберт узнал следующее: сейчас он единственный постоялец, что обеспечивает ему приятную возможность передвигаться без помех. Питаться лучше всего здесь же, поскольку точки общественного питания вообще-то предназначены исключительно для местных. Жена Патрона прекрасно готовит и аккурат сейчас уже стряпает обед, ведь после долгого путешествия он наверняка проголодался. За багажом можно послать уличного курьера, который наверняка все разыщет в подвалах на Фонтанной площади, ведь на чемодане есть бирка с именем.

Патрон встал, чтобы проводить Роберта в столовую. Передвигался толстяк мелкими резкими шажками, чем снова напомнил Роберту куклу-марионетку.

Среди искусственных комнатных пальм в просторном столовом зале стояли два-три десятка пустых столиков со стульями. Патрон решительно прошагал к месту у боковой стены и сказал:

– Ваш столик, господин доктор!

Затем он достал из секретера, оставив его открытым, переплетенную в кожу затрепанную книгу и положил ее перед Робертом.

– Книга регистрации и отзывов! – провозгласил он с победоносной улыбкой, от которой усы гордо взлетели вверх. Казалось, Патрон угадал тайные Робертовы сомнения насчет того, вправду ли он попал в гостиницу. – У нас оставляют записи только именитые гости, – небрежно произнес он и попросил Роберта оказать книге честь, а его отпустить до обеда, коий предстоит уже в самом скором времени.

– Который час? – крикнул Роберт ему вслед. – Мои часы остановились.

Патрон удивленно обернулся и, помедлив, ответил:

– Полдень.

– Точно? – спросил Роберт. – Мне надо поставить часы.

Патрон пожал плечами, невозмутимо прошел меж рядами столиков к двери и затворил ее за собой.

Чтобы развеять скуку, Роберт полистал книгу и обнаружил, что последний постоялец уехал еще несколько недель назад. Может, попробовать с помощью Секретаря перебраться из этих заброшенных номеров в менее старомодную гостиницу? Почему его направили именно сюда? Только потому, что управляющий якобы в друзьях с Секретарем? Без особого интереса Роберт читал незнакомые имена, которые порой оставляли обычные стихотворные строчки, что-то хвалили, что-то порицали, кстати, гости были из разных стран и писали на разных языках. Если сопоставить число записей с временны́м периодом, уходящим вспять в минувшее столетие, то навещали гостиницу всегда лишь единицы.

Старая служанка, явно радуясь, что в доме есть постоялец, несколько раз заходила в столовую, постелила на стол клетчатую серую скатерть, разложила столовый прибор и салфетку, принесла графин и стакан. Чем дольше Роберт ждал обеда, тем сиротливее чувствовал себя в безлюдном зале. Надо надеяться, здесь не всегда так одиноко. Во всяком случае, ему хотелось на днях уговориться с отцом пообедать вместе или поужинать.

Но вот наконец раздался удар гонга. Дверь открылась, так что последние отзвуки хлынули в зал. Затем с подносом в руках появилась Мильта, а за ней – женщина, по виду южанка, с подкрашенными щеками и губами, в чепчике, – наверно, жена Патрона; за нею, не выпуская из рук колотушку гонга, шагал сам Патрон. С торжественным выражением лица, держа дистанцию, шествие гуськом медленно направилось меж рядами пустых столиков к Роберту. Патрон колотушкой отбивал ритм шагов, а жена его в такт покачивала бедрами. Дешевый шелк платья шуршал. Группа полукругом стала возле столика, Роберт не без смущения наблюдал за ними. По знаку Патрона его жена взяла у Мильты с подноса супницу, поставила на стол и, бегло поклонившись Роберту, серебряным половником наполнила его тарелку.

Патрон тем временем, словно эти манипуляции ничуть его не касались, глядел в потолок столовой. Старая служанка сделала книксен, жена Патрона накрыла супницу крышкой и легонько шевельнула рукой, Патрон, чьи усы пуще прежнего блестели чернотой, бросил пристальный взгляд на столик и на гостя и с намеком поправил скатерть. Затем он пожелал Роберту приятного аппетита, коротко ударил колотушкой по столику, после чего обе женщины повернулись и шествие в обратном порядке, во главе с Патроном, но с теми же забавными ужимками, как и при появлении, протопало к выходу. Роберт провожал взглядом церемонию, пока все трое не исчезли, и только потом взял ложку и рискнул приступить к еде.

Вскоре он опустошил тарелку, сам налил добавки и с удовольствием все съел. Последние ложки он растянул, а затем снова стал ждать. Минута шла за минутой. Безмолвный зал начал его угнетать. Голод он пока не утолил, но, может быть, в этих краях принято в обед обходиться одним супом и трапеза уже окончена. Смотреть было не на что. Ничегонеделанье казалось даже тягостнее ожидания в Префектуре. Разве его не ждут задачи особого рода? Надо ознакомиться со служебными помещениями Архива в Старых Воротах, вникнуть в незнакомые материи. Коль скоро служба позволит, он должен выяснить, где находится женщина, которую он встретил по приезде. Если это была Анна, в чем он теперь сомневался все меньше, значит, у них обоих есть возможность встретиться, поехать вместе куда-нибудь в незнакомое место, чтобы вне обстоятельств и препон того часа изведать свою живую судьбу.

– Это наверняка Анна! – вполголоса сказал себе Роберт, бросил салфетку на столик и отодвинул стул, собираясь встать.

Дверь столовой отворилась, и вновь тем же манером, что и раньше, вошла давешняя троица, медленно направляясь к нему. Преувеличенная помпезность начала действовать Роберту на нервы. Но, похоже, для здешнего мира она в порядке вещей, и Роберт смирился. Снова придвинул стул к столу, покорно расстелил на коленях салфетку. Только когда процессия остановилась возле стола, он поднял взгляд.

Со скорбной, напряженно-торжественной миной Мильта держала на вытянутых руках поднос, уставленный всевозможными тарелками, открытыми горшочками и закрытыми мисочками. Жена Патрона принесла в плоской корзинке откупоренную бутылку, из которой Патрон теперь собственноручно наполнил вином графин.

– Маловато постояльцев, – от смущения вырвалось у Роберта.

– Увы, – отвечал Патрон, – такие времена!

Он озабоченно наблюдал, как сменили тарелки, раздраженно прищелкнул языком, когда одну из мисочек поставили на стол не в ее черед. Наконец все стояло на столе, женщины чуть отступили назад, Патрон же произвел над посудинами несколько заклинающих пассов, словно хотел придать блюдам особый вкус. Затем сделал знак жене, та наполнила из графина бокал гостя, а сам он аккуратно чуть передвинул несколько мисочек, для порядка.

– Стоит ли так затрудняться, – сказал Роберт, которого раздражали подчеркнутые старания о его физическом благополучии.

– Пусть про нас не говорят, – отвечал Патрон, – что мы позабыли добрые обычаи гостеприимства.

Он гулко стукнул колотушкой по столу, так что женщины вздрогнули, занял свое место во главе кортежа и с серьезным достоинством гордо удалился вместе с ними. Роберт неотрывно смотрел вслед маленькой процессии и облегченно вздохнул, только когда двери столовой закрылись. Тогда он взялся за вино, светло-розовое и слегка шипучее. Бокал он осушил одним глотком.

К еде, состоявшей из множества салатов и овощей, частью незнакомых, он отнесся без особого интереса. Все казалось ему на один вкус. Но поесть он поел.

Закончив трапезу, он был сыт, но не удовлетворен. В качестве подготовки к работе над Хроникой, веде́ние которой полагал одной из задач, поставленных Префектурой, решил коротко записать свои впечатления от города, а также точно рассказать об обеденной церемонии.

## IV

Старые Ворота располагались на полпути между гостиницей и Фонтанной площадью.

Во второй половине дня, прежде чем отправиться на службу, Роберт поинтересовался, нет ли в гостинице плана города или проспекта о достопримечательностях. Однако Патрон покачал головой и только показал ему вход в подвал, куда в конце вестибюля продолжением винтовой лестницы вели не ступеньки, а круто уходящий вниз коридор. Эти пустующие подземелья соединялись с шахтами катакомб, тянувшихся всюду под городскими домами.

По словам Патрона, вообще-то нужна известная тренировка, чтобы ориентироваться в путаной, как лабиринт, однако вполне упорядоченной системе, тем более что на туннельных дорогах предусмотрено не слишком много общедоступных входов и выходов. Например, один коридор ведет непосредственно от гостиницы к Префектуре, а также к Старым Воротам, вернее внутрь Старых Ворот, и пользоваться им, а не улицами верхнего города по ряду причин гораздо выгоднее. Поскольку же населению в целом запрещено без особого распоряжения перемещаться из одной зоны в другую, никто толком не знает, что находится за пределами его собственного района. Справку могут дать только городские охранники, они носят на груди блестящую бляху и дежурят у подземных границ отдельных районов.

Роберт, который уже почти привык к своеобычному облику города и не пугался его странностей, решил больше не задавать прямых вопросов на сей счет. Намереваясь принимать странности как нечто вполне естественное, он отправился к Старым Воротам, сиречь к месту службы, подземным путем.

Впечатление, сложившееся у него ранним утром, когда он спешил по катакомбам возле Фонтанной площади, подтвердилось. Перекрещивающиеся каменные коридоры, где теснились комнаты за комнатами, склады за складами, бурлили жизнью куда сильнее, чем улицы верхнего мира и их развалины. Стоило привыкнуть к сумраку, как пропадал и ореол нереальности, витавший, точно патина, над людьми и предметами. Помещения, куда Роберт мог заглянуть в открытые двери или через раздвинутые шторы, говорили не только о нищете, но и о затхлой ее скаредности. Среди скудных пожитков обитателей редко встречались неповрежденные вещи. Отсутствующую ножку стола или стула частенько заменял поставленный на попа ящик, а на дощатых, кое-как сколоченных полках красовались в хвастливом порядке никчемные предметы: помятые жестянки, ржавые гвозди, детали инструментов, картонные коробки, большие и маленькие пустые пузырьки от лекарств, котильонные ордена, разбитые вазы. Весь этот хлам из чулана многих времен видом своим как бы претендовал на музейное собрание. Мужчины и женщины словно наглядеться не могли на эти бездушные вещи, глаза их горели алчным огнем.

В иных помещениях жильцы на корточках сидели на каменном полу, будто берегли стулья и скамейки, чтобы подольше обладать своим имуществом. Наморщив лоб, они порой задумчиво поднимали руку с вытянутым вверх указательным пальцем, точно видели наяву ожившие в памяти события. А не то люди, увлеченные игрой, сидели друг против друга, бросали кости и согласно выпавшим очкам переставляли на доске цветные камешки. Роберт пока что не понял почему, но эти жилые каморки наводили на мысль о камерах гигантской тюрьмы. Временами издалека доносился сигнал – вроде звонка на перемену по окончании школьного урока. Следом по коридорам пробегал шумок беспокойства, этакое глухое ворчание, а вдобавок долетал топот множества ног. И опять все затихало, терялось.

Сосредоточенно шагая подземными дорогами, Роберт не мог избавиться от ощущения, что вызывает у обитателей подвалов растущий интерес. Поначалу его провожали взглядом лишь единицы, однако уже вскоре тут и там прямо-таки поджидали целые группы, перешептывались, жестикулировали, причем с плохо скрытой завистью. Кажется, и кулаки сжимали?

– Это он! – слышалось Роберту. – Летописец! Городской Архивариус! Новенький!

И они тыкали пальцами в воздух. Предупреждали, что его надо остерегаться?

Опустив глаза, Роберт прибавил шагу. И только когда заметил, что никто за ним не идет, сердце успокоилось. Может статься, от незнания задач новой своей должности он поддался соблазну и наблюдал слишком уж демонстративно. Хотя причиной тому не столько преждевременное желание вникнуть в привычки подземной жизни, сколько вполне понятное стремление познакомиться с этим миром, где ему предстояло решать свои задачи. Впрочем, он, вероятно, переоценивал свой пост, на который пока даже не заступил. Он был на пути к месту службы и только там, в помещениях Старых Ворот, узна́ет круг своих задач и обязанностей. В ближайшее время он, верно, будет одолевать этот путь от гостиницы до Старых Ворот каждый день, а потому окрестности утратят для него всякую новизну, да и местные вскоре потеряют к нему интерес. Вероятно, тут, где словно бы все друг друга знали, он, проявляя слишком заметный энтузиазм, дал повод счесть себя незваным пришельцем, даже соглядатаем, чьих доносов надо опасаться, ведь они чреваты неприятностями для их привычной будничной жизни. Однако в таком случае они превратно истолковали его намерения. У него и в мыслях нет докладывать властям хоть что-нибудь, что могло бы вызвать перемены в городском устройстве. Да, многое здесь казалось ему странным, и в городской системе он покуда разумел крайне мало, но полученные впечатления уже позволяли сделать вывод, что он имеет дело с весьма сложной целостной структурой, выстроенной по определенному плану, вплоть до мельчайших деталей. Поэтому он решил отбросить всякий личный критерий, всякое сравнение с традициями других мест и эпох и полностью положиться на данность. Ведь за недолгое время, проведенное в городе, уже успел понять, что смысл раскрывается лишь при полном доверии к ситуации. Лишь это необходимо и оправданно.

Стало быть, эпитеты «новенький, летописец, хронист» могли ему попросту почудиться, мало ли о чем шептался народ. Ведь что уж в нем такого особенного, чтобы привлечь всеобщее внимание?

Приноравливаясь к остальным, Роберт шел неторопливым прогулочным шагом и про себя отметил, что люди, которые вновь сидели и стояли повсюду, внимания на него особо не обращали. Интересно, откуда у них столько свободного времени? Завести с кем-нибудь разговор он не смел, чтобы сызнова не попасть впросак, к тому же большинство, вероятно, говорит на местном диалекте, как и Мильта.

Вот и пойми, правильно ли он истолковал жест молодого человека, который вроде как позвал его в ближнюю боковую комнату. Может, тот просто сделал знак своим спутникам, которые вместе с ним рассматривали освещенную фонарями фреску на стене. Роберт счел за благо пройти мимо. И опять не мог избавиться от ощущения, что здесь разыгрывается театральная пьеса, где каждый играет свою роль и только ему одному неизвестно, кто он – зритель или действующее лицо.

Кажется, он заплутал? Неужто прозевал выход к Старым Воротам? Ход расширился, образуя продолговатую площадь. Кучка мужчин толпилась в ожидании возле отгороженного помещения, где множество людей в пыльных халатах брили клиентов, стригли им волосы или ногти. Двигались брадобреи и парикмахеры деловито, проворно, ни на миг не прерывая работу, но очереди конца-краю не было. Впору подумать, что те, кто вот только что навел красоту, снова становились в очередь, прогулявшись разок-другой по площади и хмуро ощупав ладонью щеки и подбородок, будто там успела отрасти новая щетина.

Многие достали из карманов газеты, развернули и принялись нетерпеливо просматривать грязные, надорванные страницы. Жирный шрифт заголовков сообщил Роберту, что газеты эти из самых разных стран мира – польские, русские, немецкие, итальянские, французские, английские. А поскольку в нем тоже проснулось желание узнать последние новости, он краем глаза заглядывал то в одну газету, то в другую. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что все это сплошь выпуски недельной и многомесячной давности, а иные даже более чем годичной. Но интерес читателей от этого ни в коей мере не убывал, они увлеченно читали свои пожелтевшие газеты и берегли их как редкостное сокровище. За чтением кое-кто из мужчин подчеркнуто шевелил левым мизинцем, ведь его украшал длиннущий, тщательно отполированный ноготь, а они чрезвычайно гордились этим ногтем, точнее когтем (ему не помешал бы защитный футляр!), так как он наглядно доказывал, что им нет нужды заниматься обычным физическим трудом.

Роберт, который от усталости машинально примкнул к ожидающим, вздрогнул, услыхав:

– Попрошу ваше удостоверение!

По блестящей нагрудной бляхе он распознал в вопросчике городского охранника. Серое лицо, возраст определить невозможно. Роберт предъявил выданный Префектурой пропуск. Охранник козырнул.

– Не рекомендую это заведение, – сказал он. – В вашем случае лучше бы вызвать парикмахера на дом.

Роберт, остановившийся тут вовсе не ради стрижки, с улыбкой кивнул:

– Разумеется! – А затем, пользуясь случаем, спросил у охранника про выход к Старым Воротам. Тот ответил, что выход совсем недалеко, и сей же час предложил проводить его.