Татьяна Апсит
Скажи, зачем?..

От Красноярска я ехала одна и несказанно этому радовалась, потому что порядком устала от соседей – семьи инженера, также возвращавшейся из Китая домой. Их проблемы меня мало волновали, но из-за своего идиотского характера я сочувственно выслушивала все их песенки о глиняных обидах: что поделать, в конце концов разочаровывает всякая чужбина. Теперь, оставшись наконец в одиночестве, я могла поразмыслить о собственных делах: пока я сеяла разумное, доброе, вечное на иноземную почву, дома все так изменилось, что я ощущала под ногами весьма ненадежную конструкцию. Мне писали, что иностранцев в университете осталось совсем мало, а кто сегодня не холодеет при мысли о возможной потере работы? Я гнала от себя эти страхи, но освободиться от них окончательно не могла.

Что меня ожидало? Я с тихим ужасом думала о том, на какой хлев наверняка стала похожа квартира, вспоминала, как не хотела пускать в нее чужака, как Галка уговорила сдать ее предпринимателю из Казахстана, где наших прижали так, что не дохнуть. Он хотел снять квартиру и попробовать наладить бизнес на новом месте. Выглядел этот Слесарев прилично, а настойчивость, с которой она меня обрабатывала, наводила на мысль о специфическом характере их отношений, я пожалела свою красавицу-подружку и согласилась. Да и деньги были очень нужны – пять тысяч «зеленых» на дороге не валяются. Сдавала на год, но подоспела пандемия, и пришлось просидеть в Китае безвыездно гораздо дольше. Когда я уезжала, квартира была в довольно приличном состоянии, но четыре года в ней прожил холостяк, поэтому питать иллюзий не стоило: ремонт неизбежен. Билет мне был выдан прямой, поэтому я не смогла задержаться в родном Красноярске и видела маму с Маринкой лишь на вокзале, а что скажешь за двадцать минут, когда вокруг снуют люди? Хорошо еще, так получилось встретиться: первоначально отъезд намечался на двадцать второе число, но потом его перенесли на пятнадцатое и сообщили об этом лишь за пару дней до срока, я едва успела позвонить. А с Галкой связаться так и не удалось, хотя мы заранее условились, что встречать меня будет она. К счастью, дома оказалась Юлька, вообще-то мне не хотелось ее дергать – поезд приходил ночью, – но пришлось.

Славные у меня подружки, вот на кого всегда можно рассчитывать. Галка еще когда вызвалась помочь, по совести говоря, я даже не ожидала от нее такого участия. Юлька – другое дело, она всегда была безотказной, а Галкина прелестная головка обычно была занята сугубо личными проблемами. И вдруг так категорично: не вздумай, только я, никакого беспокойства. Замечательные девчонки, вот что значит университетская дружба! Как же получилось, что у всех троих не склеилось на личном фронте? От Галкиного Мишеля у любого зубы заноют – жуткая зануда, мне, что говорить, и того круче повезло, но Юлька …

Я всегда тянулась к крупным уютным женщинам – есть в них какая-то удивительная глубинная доброта, – и Богдашечка моя была именно такой. Отчего они с Лешкой разъехались, я так толком и не поняла. Лешку я знала с первого курса, он учился на три года старше нас, через год после свадьбы родилась Майка, они были такой дружной семьей – и вот тебе. Может, если бы я была рядом, они бы не разбежались? Ох это проклятое сослагательное наклонение!

Мой отъезд в Китай был бегством от себя, от Олега, попыткой окончательно разорвать уже оборванную с его стороны нить. После отъезда всей их семьи в Штаты прошло два года, но я никак не могла прийти в себя. Я продолжала страдать, вспоминая и свои счастливые минуты, и те дни, когда Олег проводил время с другой. Я, кажется, помнила запах духов каждой его пассии и никак не могла избыть боль от его возвращений. Сколько безмолвных ночных бесед я провела с ним в опустевшей уже постели, сколько вопросов прокричала, сколько обид высказала – боже мой, какой же я оставалась дурехой!

Я прошла отменную школу, хотя до последнего времени так и не смогла понять, чего ради все это терпела. То есть ответов у меня было множество, но все они сегодня оставляли ощущение, будто я пыталась измерить скорость ветра при помощи молотка. Подумать только: шесть лет объяснять себе, что чувство валентно, что Олег такой, какой есть, и надеяться переделать его бессмысленно, что это еще надо посмотреть, мне он изменяет с другой женщиной или ей со мной – за какую спасительную чушь я цеплялась! Надо отдать должное – его хватало на всех. Думаю, я удерживала его неизменной спокойной приветливостью – лишь из-за нее он всегда возвращался. Это было вполне осознанное поведение, и оно очень устраивало Олега. Когда однажды на какой-то вечеринке подвыпившая Светка Герасимова спросила с отчаянием: «Скажи, зачем ты женился?», Олег ответил с обычным веселым цинизмом:

– А как еще я мог ее заполучить? Инна Петровна у нас девушка тургеневская.

Смешно, он свято верил, что добился меня двухгодичной осадой, а на деле это я взяла его измором. Что он только не вытворял тогда: уходил в загулы, возвращался, умолял… Я стояла как скала, сводя его с ума холодноватой приветливостью. Он, привыкший к победам, категорически не мог принять такого отношения и в конце концов сдался: повел-таки меня под венец. Вот так: за что боролась, на то и напоролась. Да и что я знала тогда о жизни? «Что нивы красивы, что люди счастливы, любовь завершается браком, а свет торжествует над мраком»?

Хорошо думается под стук колес… Когда прошлое действительно

становится плюсквамперфектом, в него можно вернуться, как возвращаешься иногда к давно прочитанной книге – без боли. Думаю, Олег был рад моему отказу ехать в Штаты, однако добросовестно доиграл роль пусть беспутного, но любящего мужа. А может, и не играл вовсе, ведь я осталась в трехкомнатной квартире, на которую не имела никакого морального права: она принадлежала раньше его бабушке и была таким уютным гнездышком, что я после свадьбы решила все сохранить почти без изменений. Благородный поступок, ничего не скажешь, на такое не всякий способен. Сейчас, шесть лет спустя, все подернулось золой, и я почти не вспоминала мужа, а ведь когда-то любила его до ватных ног, до дрожи, до звона в ушах. Оставшись одна, я впала в настоящую депрессию и все чаще стала подумывать о радикальных способах выхода из нее.

Как удивительно складывается порой судьба: помню, словно это было вчера, как с отчаяния забрела в церковь и в замешательстве остановилась у иконы Божьей матери. Что я надеялась от нее услышать? Ведь я не была верующей в привычном смысле этого слова, не умела молиться, была абсолютно чужда всякой обрядности. В церкви было пусто (или мне так показалось?), огни свечей расплывались перед глазами, я пыталась сдержать слезы, но не могла. Кто-то прикоснулся к плечу, я обернулась и встретила пристальный взгляд человека в черной рясе.

– О чем плачешь, сестра?

Глядя в светлые, почти прозрачные глаза, я ответила:

– Боюсь сделать ошибку.

Лицо его осталось бесстрастным, но голос прозвучал повелительно:

– Беги от соблазна!

Перекрестил меня и отошел. Несколько минут я смотрела ему вслед, потом побрела к выходу. А дома меня ждало письмо из Китая от моего бывшего студента Люй Миня с приглашением поработать у них в университете. Это был знак судьбы.

Я надеялась окончательно прийти в себя, и, кажется, это мне удалось. Конечно, удалось. Странно, почему-то от этой мысли становилось тоскливо, хотя не к тому ли я стремилась?

… Юлька встретила меня у вагона: милое лицо, мягкие теплые руки – она была прежней. Оказалось, мой квартирант куда-то уехал, мы загрузили сумки в старенький Юлькин автомобиль – верную Карлу – и через полчаса уже пили чай на уютной маленькой Богдановской кухне. Потом они с Майкой, которая из очаровательной девчонки превратилась в длинноногую стильную штучку, выпускницу факультета психологии, рассматривали и примеривали подарки. Мы и не заметили, как пролетело полночи.

Проснулась я чуть свет: привыкла за четыре года – на территории кампуса в семь включали радио, и гром национального гимна мог разбудить даже покойника. Юлька тоже оказалась ранней пташкой и, как только я завозилась на неудобной раскладушке, спросила:

– Что проснулась? Рано еще.

– Отоспалась за дорогу. А ты?

– Да вот все думаю, куда этот субчик, Слесарев, подевался? Как сейчас помню, последний раз я ему звонила первого июня, в международный день защиты детей; он, вроде, никуда не собирался, обо всем договорились. Не понимаю.

– Я же через неделю должна была вернуться.

– В отпуск уехал? Вряд ли, он бы предупредил.

– А может, в командировку?

– Черт его знает. Я ему всю неделю звонила – без толку. Ну ничего, поживешь у меня, а там видно будет. Кофе хочешь?

– Ага, твоего, в Китае ведь в основном растворимый продается.

Юлька, похожая на фрегат в своей необъятной ситцевой рубашке, проплыла на кухню, я покрутилась еще немного – вставать, честно говоря, не хотелось, но ложе было не из царских, и я тоже поднялась. Майка, конечно, еще дрыхла. Вода оказалась тепловатой, поэтому душ не так чтобы очень взбодрил, вся надежда была на кофе – Богдашечка великий мастер его готовить.

– Хорошо тебе, – сказала она жалобно, глядя на мое розовое одеяние, – а я никак не могу себе махровый халат подобрать: все для мелюзги.

– Ты и в этом самая красивая, – я чмокнула ее в щеку, и она растроганно заморгала своими большими кукольными глазами.

После кофе мы закурили, и Юлька глянула на часы:

– Дай-ка еще попробую.

На этот раз телефон отозвался короткими гудками, и она встрепенулась:

– Засекли! Болтает с кем-то. Давай прямо сейчас к нему, а то опять куда-нибудь слиняет.

Через десять минут мы тарахтели на Карле по пустынным еще улицам.

Ехать было всего ничего, двор встретил полной тишиной; в отличие от меня, он совсем не изменился. Лифт почему-то не работал; знакомая лестница, зеленые панели, мой третий этаж – и вдруг вишневая металлическая дверь. Я оцепенела.

– Мама родная, вот так фокус! – ахнула Юлька. – Когда это он успел?

Она принялась нажимать кнопку звонка; не знаю, почему, я поняла, что квартира пуста.

– Черт, куда же он подевался? – Юлька продолжала безуспешно давить на коричневую пуговку. – Ведь точно же был дома.

В этот момент открылась дверь напротив, и на площадке появилась худенькая остроносая бабулька. Бог мой, это была Анна Петровна, моя соседка – что делает с людьми время!

– Инна, ты! – изумленно уставилась она на меня.

– Я, Анна Петровна, здравствуйте. Видите, вот домой попасть не могу.

– Как домой? А говорили, ты квартиру продала.

– Кто говорил?

– Этот самый Геннадий Васильевич. Еще год назад. Я спросила, когда здесь мастера работали, так он и сказал.

– Ерунда какая! Давно вы его видели?

Соседка призадумалась.

– Да уж с месяц, как не больше.

– Ничего не понимаю. Я сдала ее, через бюро.

– Что за игры? – разозлилась Юлька. – Пойдем звонить Галине.

– От меня можете, – засуетилась Анна Петровна, предчувствуя развлечение.

После энного гудка я услышала сонное:

– Слушаю.

– Галя, это я.

Ее голос зазвенел:

– Инка, привет! Ну что, когда ждать?

– Да я уже дома.

Последовало долгое молчание, затем растерянный вопрос:

– Ты звонишь из дома?

– Нет, квартира закрыта, и где этот твой Слесарев – неизвестно.

Юлька потянула у меня трубку и безапелляционным тоном потребовала:

– Приезжай-ка, дорогая, у нас масса вопросов. Или нам подъехать? – вопрос прозвучал ехидно.

– Нет-нет, я сама. Юль, давай у тебя встретимся, – зачастила Галина.

Ее реакция была вполне понятна: Мишенька – то еще золотце, слова наедине сказать не даст.

– Нет уж, будем ждать здесь, во дворе.

– Зачем во дворе, у меня посидите, – засуетилась Анна Петровна. – Чайку попьем.

– Спасибо, мы завтракали.

На лестничной площадке я еще раз оглядела дверь:

– Слушай, ее, наверно, только автогеном можно взять.

Юлька покачала головой:

– Да, Форт Нокс… Пойдем посмотрим, может, через балкон лучше.

У подъезда мы задрали головы, а потом оцепенело уставились друг на дружку: балкон был застеклен.

– Черт, ты посмотри, там еще и решетка!

За стеклом виднелись узорные металлические завитки, такие же были и на окнах. В полной растерянности мы забрались в машину.

– А документы из бюро точно у тебя?

Юлька затрясла головой:

– Господи, конечно. Я как сложила тогда все в папку, так и не раскрывала ее больше. Понимаешь, я с ним всегда по телефону созванивалась, а встречались мы только в банке, когда он за квартиру платил. Я сюда ни разу не заходила. Честно говоря, у меня крыша едет от этой истории.

– Слушай, Анна Петровна сказала, что он забаррикадировался год назад. Он что, прячется от кого-то? Не девяностые же на дворе. Неужели он авантюрист?

Мы курили и строили всяческие предположения, когда во двор въехала малиновая «тоёта». Юлька посигналила, и через минуту Галка уже тянулась ко мне с поцелуями. Она была прелестна, как всегда, но непривычно взвинчена, это не бросалось в глаза, но мы-то ее давно знали.

– Проясни ситуацию, ма шери, – безжалостно прервала ее излияния Юлька. – Где этот Геночка, которого ты откопала, и зачем он тут линию Мажино построил?

Галка затараторила:

– Да что, решил мужик спокойно пожить, сами знаете, как сейчас опасно. Тебе же лучше: ни расходов, ни хлопот.

Я пожала плечами:

– Уж конечно не собираюсь оплачивать его заботу. Мы так не договаривались.

– Хорошо, а откуда разговоры, что квартира сменила владельца? – сурово спросила Юлька.

– Сказал, наверное, чтоб не приставали, отчего он распоряжается. Почем я знаю?

– Неплохо было бы установить с ним прямой контакт, ты не считаешь? Я ему всю неделю звонила, он как в воду канул.

– Не знаю я, где он, ей-богу, не знаю. Инка, ты же через неделю должна была приехать.

– Мне билет поменяли, я тебе звонила, да без толку.

– Мы только вчера с дачи вернулись.

– О чем вы лепечете? – возмутилась Юлька. – Надо искать этого прохвоста. Ты давно его видела?

Галка вдруг заморгала и вся как-то сжалась.

– Ответа не слышу, – сурово проговорила Юлька.

– Он уезжал всего на неделю.

– А когда должен был вернуться?

– Пятого.

Юлька присвистнула:

– Это что, две недели назад?

Галка кивнула золотой головкой.

– А куда уехал?

– Не знаю, он мне о делах не рассказывал.

Почему-то мне стало ее жалко:

– И что, даже не позвонил?

– Ни разу. Всегда звонил, а тут ни разу.

Нос у Галки покраснел, она едва не плакала. Юлька мрачно

поинтересовалась:

– Тебе не кажется, что его могли прибить где-нибудь?

Галка всхлипнула:

– Я просто места себе не нахожу.

– Слушай, если его нет, ситуация меняется. Надо хотя бы ключи найти, не на улице же Инке жить.

– У меня нет. Сами понимаете: Мишка такой – везде найдет.

Я совсем расстроилась.

– Пошевелите своими куриными мозгами, – возмутилась Юлька, – не мог он обойтись без дубликатов. А вдруг потерял бы или украли? Ясно, запасные у него непременно были.

– Но где искать?

– На работе, конечно. Есть же у него там какой-никакой сейф? Слушай, радость моя, смотайся-ка ты к нему в офис.

Галка попыталась возразить, но Юлька была настроена решительно:

– Если ключей не найдем, привожу нашего Степку из ЖЭУ, пусть лезет через балкон.

Галка понуро выбралась из Карлы. Глядя, как она разворачивает «тоёту», Юлька мрачно проговорила:

– Вот и связывайся с этими бизнесменами. С виду вполне приличный человек, а каким хамом оказался.

– Почему хамом?

– А как еще назвать подобное самоуправство? Хамство чистой воды.

Настроение у нас было такое поганое, что даже разговаривать не хотелось. Так в молчании, прикуривая одну сигарету от другой, мы просидели до Галкиного возвращения.

– Вот, в столе были, – протянула она мне кольцо с тремя ключами.

– Пошли, – скомандовала Юлька.

– Не могу, Мишка, наверное, уже сбесился: я всего на час машину взяла, а сейчас почти одиннадцать, ему к матери надо.

– Ладно, езжай, – смилостивилась Юлька, и мы вновь вошли в подъезд.

Перед дверью я почему-то так занервничала, что не смогла сразу попасть в замочную скважину, Юлька, ругнувшись, взяла у меня ключи, открыла сперва металлическую дверь, потом деревянную, тоже новую, и первой вошла в квартиру. Я шагнула за ней и услышала, как она негромко произнесла короткое словосочетание. Обычно моя подружка не пользовалась табуированной лексикой, но, когда она прислонилась к стене, пропуская меня вперед, я невольно повторила только что услышанную фразу. Мы медленно обошли квартиру; оглядев кухню, я села у стола и заплакала. Юлька удрученно уставилась на узорные керамические плитки пола, потом попыталась меня успокоить. От ее слов мне стало совсем тошно.

– Ты хоть понимаешь, что здесь нет ни одной моей вещи? Ни одной…

Юлька вздохнула:

– Ну, книги-то в кабинете точно твои.

– Нет, скажи, как можно? Он что, с ума сошел?

– Сомневаюсь. Сдается, у него далеко идущие планы. Может, он собирается ее у тебя выкупить? Но, честно говоря, мне все это ох как не нравится. А Галка-то! Вот зараза! Смылась! А ведь без нее здесь не обошлось.

– Ты думаешь?

– Ежу понятно. Посмотри, какая икебана кругом, ясно, кто старался. Сказать, сколько эта кухня стоит? Она же итальянская, из самых дорогих. Прикинь, на кой ляд одинокому мужику такая роскошь? А остальное? Сама знаешь, у нашей красавицы отменный вкус.

– Неужели она способна на такую подлость?

– Я тоже не думала. Ну, я ей сейчас скажу пару ласковых…

Юлька, пылая гневом, вышла, но скоро вернулась с телефоном:

– Не отвечает.

– Они, наверное, у Мишкиной матери.

– Как же! Пережидает, пока мы в себя придем. Психолог, так ее.

– Но мне-то что делать?

– Как что? Ты четыре года в китайской фанзе жила, теперь в этой гостинице

поживешь. А там посмотрим.

– У меня ни постельного белья, ничего…

– Будто у меня простыней не найдется! Не для такого королевского ложа, естественно, но чем богаты…

– А вдруг он ночью заявится? У него же ключи.

– Для этого случая на двери имеется запор, уж это стопроцентная

безопасность. И вообще, хватит киснуть. Чья это квартира, его или твоя? Поехали за вещами. И продуктов по дороге прикупить надо.

Мы уже выходили, когда зазвонил телефон; я кинулась на кухню. Кому-то срочно требовался слесарь, я посоветовала точнее набирать номер. Только на улице до меня вдруг дошло:

– Юлька, «слесарь» – это ведь наш Слесарев!

– Вот гад, небось, наделал делов и смылся. Да ну его к черту, хватит, не бери в голову.

После обеда мы загрузили безотказную Карлу, заехали в пару магазинов за продуктами и вернулись ко мне. На этот раз мы осмотрели квартиру внимательно. Гардеробная – прежняя кладовая – была полна одежды, меня особенно поразило, что она висела в пластиковых чехлах, как в магазине. Порядок повсюду был идеальный: в кабинете на столе ни листочка, на кухне все разложено по банкам, морозильная камера полна пакетов.

– Аккуратный, зараза, в мужике это даже противно, – сказала Юлька

раздраженно. – Слушай, а не принять ли нам по маленькой для успокоения? Здесь в баре целый винный магазин.

– Ты что, это же чужое!

– Можно начать жизнь взаймы. Не прельщает? Ладно, тогда устраивайся, а я пойду. Ой, чуть не забыла: твои документы!

Юлька вышла в коридор и вернулась с потрепанной коричневой папкой.

– Звони, если что. А главное – никому не открывай.

Проводив ее, я закрыла двери на все запоры и вернулась в гостиную.

***

Странная это была комната: дорогие шторы, дубовая массивная мебель под старину, кожаные кресла, диван – хотя мне никогда не нравился этот стиль, общее цветовое решение следовало признать удачным. Здесь не хватало лишь тех прелестных мелочей, что делают жилплощадь домом. Как я буду жить в этой чужой квартире? Моего прошлого в этих стенах не было, Олег никогда не ступал по этому паркету, зеркало в спальне не отражало наших ночей – это была бездушная квартира, квартира-ловушка, но какую жертву она подстерегала?

Неожиданно мне ужасно захотелось выпить, глотнуть чего-нибудь покрепче и забыть обо всей этой дикой ситуации. Я открыла дверцы бара, там на самом деле стояла масса разных бутылок, я взяла ближнюю – мартини – она была уже открыта. Конечно, брать чужое нехорошо, а так со мной обходиться – это нормально? Решительно выбрав подходящий бокал, я ополоснула его и вернулась в гостиную.

Звонок прозвучал внезапно и резко, я замерла, словно застигнутая на месте преступления. Быстро убрав все на полку, я подошла к дверям. С лестничной площадки в глазок таращились два парня в кожаных куртках.

– Вам кого? – спросила я, не открывая.

– Слесарев дома?

– Нет его.

– Отвори, поговорить надо.

– Еще чего! Сказала же: нет его.

Я закрыла деревянную дверь, но зазвонили снова, долгими требовательными звонками. Я разозлилась и вновь заглянула в глазок.

– Я же сказала: оставьте меня в покое. Или милицию вызвать?

– Да мы просто поговорить.

– Я вас не знаю, и говорить нам не о чем. Не угомонитесь – звоню в милицию.

Захлопнув внутреннюю дверь, я решительно вернулась в комнату и плюхнулась в кресло. Однако уже через пару минут поняла, что должна чем-то заняться: храбриться-то я храбрилась, но визит кожаных дуболомов меня доконал. К чему лукавить, конечно, я испугалась, хотя и не могла определить, чего именно – ведь не девяностые же на дворе. В таком мерзком состоянии я не находилась уже давненько.

Так: подойди к зеркалу и внимательно в него посмотрись. Нравится то, что ты видишь? Категорически нет. Ты на глазах превращаешься в описанную классиком дрожащую тварь, причем дрожащую в самом что ни на есть прямом смысле. А что делает человека человеком? Работа. Ответ засчитывается. Вывод: займись делом или хотя бы его имитацией.

Послушно, как всегда в таких случаях, я прикинула возможные варианты и поплелась в коридор, где стояли все пять моих огромных сумок. Срочно следовало отыскать хотя бы самые необходимые вещи, поэтому я принялась переволакивать свои кофры в комнату и как раз заволокла третий, когда телефон зазвонил снова. Опять срочно и позарез требовался Слесарев.

– Сколько раз можно повторять, что его нет!

– А ты кто?

Разозлившись на такое неприкрытое хамство, я бросила трубку; телефон зазвонил снова – я выдернула вилку из розетки, а потом села и пригорюнилась. Отчизна встречала блудную дочь вовсе не откормленным тельцом: что ни говори, мне было не по себе. Если со мной захотят пообщаться, избежать этого не удастся: постоянно сидеть дома невозможно, а на улице я беззащитна. Чтобы уйти от этих невеселых размышлений, я принялась трясти сумки, однако, отыскав необходимое, вновь затосковала: спать на коротковатом кожаном диване – та еще перспектива, но один вид роскошной спальни вызывал спазмы в желудке. Менять чужие простыни… Б-р-р… В этом месте размышления вновь были прерваны резким звонком в дверь: на лестничной площадке стоял один из двух уже знакомых парней.

– Я же сказала: оставьте меня в покое.

– Не будь дурой, включи телефон, – ответил он.

Искаженное линзой лицо его было мрачным. Черт бы их всех побрал, выхода, похоже не было.

– Хорошо, сейчас.

Я так и сделала, а потом загрустила в кресле, уставившись на аппарат.

Вскоре он ожил, и на маленьком экране высветился незнакомый ряд цифр. Что мне оставалось? Прежний глуховатый голос произнес:

– Не осложняй себе жизнь. Мне нужно с тобой поговорить. Ты поняла?

– Поняла. Только не знаю…

Трубка отозвалась гудками. Вот зараза! Все-таки он своего добился. Так: без психов. Вряд ли лично ты кому-нибудь интересна, разговор пойдет о Слесареве, это ясно. Так в чем же дело? Расскажи, что знаешь. А сейчас быстренько наведи порядок: все же чужие люди…

Я едва успела снова запихать свои тряпочки под молнии, как в дверь опять позвонили. Бросив взгляд в зеркало, я увидела, что бледна, резко похлопала себя по щекам и открыла.

На пороге стоял здоровый темноволосый мужик лет сорока и не мигая смотрел мне в глаза. Я отступила, пропуская его в квартиру, в ту же минуту в коридоре оказались и нехилые кожаные ребятки. Без церемоний, даже не поздоровавшись, они прошли в гостиную. Глубоко вдохнув, я закрыла двери. Руки были ледяные.

В комнате они устроились как у себя дома: шеф в кресле, шестерки рядком на диване. Я села напротив. Они рвались поговорить – плиз, мое дело давать правильные ответы. Некоторое время троица разглядывала меня, потом старший спросил:

– Где он?

– Не знаю. Честное слово.

– А ты кто?

– Хозяйка квартиры. Я только вчера приехала.

Старший перевел взгляд на сумки:

– Вчера, говоришь?

Разговор становился бессмысленным. Я принесла сумочку и выложила перед ним билет, командировочное удостоверение и загранпаспорт. Внимательно все рассмотрев, он с интересом уставился на меня:

– А Слесарева откуда знаешь?

– Я сдавала квартиру, в бюро ему дали мой адрес. Договор показать?

Мне не хотелось вмешивать Галку в эту темную историю.

– И ты не знаешь, где он?

– Он не оставил ни письма, ни записки. Наверное, где-то задержался? Но на фирме-то должны знать.

Один из парней зло хмыкнул:

– Ага, фирма: он да три дуры.

– Послушайте, мне безразлично, какие у вас с ним дела, отчего вы его ищете, может, и не вы одни – это ваши проблемы. Единственное, что могу сказать: если вас интересуют его бумаги, они должны быть в кабинете, хотите – забирайте.

Старший кивнул:

– Мы все проверим.

– Как знаете.

Троица протопала в кабинет, но почти сразу один из парней вернулся:

– Сумка нужна.

Я безропотно принесла из кухни хозяйственную сумку. Однако одиночество мое и на этот раз оказалось недолгим – явился старший. Он прошелся по комнате, потом остановился передо мной и спросил без всякого интереса, просто из врожденной вежливости:

– Много заколымила?

Я пожала плечами, достала из сумочки справку о переводе денег в Сбербанк и протянула ему, он пробежал ее глазами и бросил на стол:

– Неплохо за год.

– За четыре, – уточнила я.

– Что? – изумился он. – И чего было так далеко ехать?

Мне стало смешно: лунатик, ей-богу.

– А вам известно, сколько преподаватель получает здесь?

Он оглядел комнату:

– Ну, живешь ты неплохо.

– Чтоб вы знали: здесь нет ни одной моей вещи. Кроме книг, конечно.

Он с удивлением уставился на меня:

– А яснее.

– Можно и яснее: вот это все приволок сюда Слесарев, и где мое, я понятия не имею, хотя очень хотела бы выяснить. Так что поверьте: не только вы ждете его с нетерпением.

На пороге появились бритые качки:

– Там готово.

Я собрала бумаги со стола:

– С вопросами – на кухню.

Обыск продолжался еще часа полтора; я слышала, как они двигали мебель, простукивали паркет, стены и пол в ванной, потом я вернулась в гостиную, а они занялись кухней. В общем, работали они аккуратно – ни вспоротой обивки, ни битых горшков. Босс вошел следом за мной.

– Говоришь, он здесь порядок навел?

– Да, и решетки, и двери – все.

– А ключи? Как ты вошла?

– На работе нашлись запасные. Слушайте, я не знаю, кому он еще нужен, но, пожалуйста, передайте, чтоб меня больше не дергали. Вы же здесь все проверили.

Старший ухмыльнулся:

– Боишься?

Я на минуту задумалась.

– Как сказать? С одной стороны, если за барахлом придут – в счет долга там или не знаю, чего – так пусть забирают, оно не мое. А с другой стороны, сами посудите: приятно ли, когда у тебя дома кто-то хозяйничает? Если честно, я человек созерцательный, покой люблю.

Он смотрел с любопытством почти детским, и меня это почему-то опечалило: подумалось вдруг, что вряд ли это последняя наша встреча. Да, гармонии в мире маловато. Надеюсь, мой взгляд был чист и бесхитростен, во всяком случае, он махнул рукой:

– Ладно.

И они ушли. Уснула я все же со снотворным.

Утром приехала Юлька, чертыхаясь выслушала мой рассказ и неожиданно предложила:

– Хватит тебе в этом вариться, давай лучше махнем на пару неделек на Алтай, а то ведь лето кончается.

Могла ли я отказать? В Майме на берегу Катуни в беленом доме жила Ольга Андреевна, любимая Юлькина тетя Оля. Без долгих проволочек мы загрузились в Карлу – Майка ехать отказалась – и вечером пили чай на веранде, благоухающей донником.

А потом полетели счастливые дни, когда мы таяли под горячими лучами на галечной отмели у стремительной Катуни, рыбачили вместе с Юлькиным одноклассником Бусей, неделю до того отмечавшим с друганами влазины лохматого Бурана в новую будку, варили на костре «тройную» уху и ездили в бор за грибами на раздолбанном Бусином мотоцикле с коляской – иными словами, вели ту жизнь, о которой в городе можно было только мечтать. А еще были тети Олины пироги, малина, чай с баданом и ароматными травками, разговоры за обеденным столом. Милая хозяйка, всю жизнь проработавшая в сельской библиотеке, была женщиной несуетливой, по-провинциальному – то есть, по-настоящему, не по верхам – начитанной, с ясным взглядом на мир: она поражала меня способностью радоваться каждому дню, и когда однажды я спросила, не скучно ли ей жить одной, она лишь покачала головой:

– Что ты! Надя вот к себе в Омск зовет, только что мне у них делать? И так там все углы заняты, на недельку погостить – еще куда ни шло, а насовсем… Там свои порядки, подстраиваться придется, а мне это зачем? Нет, на старости лет нужно иметь свою крышу над головой. Здесь я себе хозяйка и, когда можется, без дела не сижу, а, когда неможется, и отдохнуть прилягу, никого не побеспокою. И на шее ни у кого не сижу, сама им с пенсии подкидываю, когда просят.

– Да уж, к Надиному Генке подстроишься, пожалуй, он любому плешь проест, одно слово – Нечипоренко. Зря она за него пошла, все же знали, какой это подарок, – подружка моя родственника явно не жаловала, что при ее стоическом характере было даже несколько неожиданно.

– А ты вспомни, какой он был красивый, ведь глаз было не отвести.

– Это верно, – вздохнула Юлька, – у них и мальчишки такие же, просто девичья погибель. Уже сколько проблем, а что будет дальше …

– Вот я и говорю: с возрастом время бежит так быстро, жалко тратить его на всякую ерунду: выяснение отношений – кто прав, кто виноват, чьи-то секреты, сплетни. Ко мне тут соседка заходила, вроде чайку попить, а на самом деле, поговорить о своей земельной ссоре. Я ее послушала и говорю: ей-богу, Люба, что ты с этой Степановной из-за такой ерунды воюешь? Я, говорит, не из-за земли, а чтоб по справедливости. Да вся твоя справедливость вот в этой ложке помещается. Тебе свою жизнь не жалко на это переводить? Какую ерунду надумала – судиться. Да ты знаешь, во сколько это тебе обойдется? Надеюсь, образумила. Так и хочется сказать: читайте Гоголя, у него все ваши мышиные разборки описаны, только я, конечно, так не говорю – зачем обижать.

– Правильно, лучше просто держаться от всего этого подальше: почитать, музыку послушать и вообще жить на позитиве, – одобрила Юлька.

– Вот потому я и помогаю библиотечным девчонкам, придумала им «литературные чаепития» – отмечаем дни рождения классиков, – пироги всю зиму пеку для этого. Народу нравится.

– Честно говоря, у тебя здесь просто рай.

Тетя Оля улыбнулась Юльке:

– Точно, ведь здесь и твои, и мои лежат, и Коля – куда я от них? Я вот утром вышла: трава в росе, птицы поют – так хорошо. Клепа о ноги трется, мурлычет, Пальма хвостом виляет, соседки заглядывают, работа на огороде помаленьку, куры, гуси, заготовки всякие, варенье… Знаешь, как говорится, дом невелик, а лежать не велит. А тут еще вы приехали – опять подарок.

Вообще, девочки, с возрастом начинаешь особенно ценить три вещи: здоровье, самостоятельность и устойчивость жизни. По-моему, это и есть счастье.

Я слушала ее и думала: а что будет со мной в шестьдесят восемь лет? Я боялась не старости – немощи, зависимости от чужих людей. Грустно, конечно, одной. У Юльки хоть Майка есть…

Эти дни пролетели как один миг, и вот уже прощальные поцелуи, пакеты с «подорожничками» и одинокая фигурка у поворота дороги…

Наши с Юлькой приметы – волосинки внизу у двери – были в полном порядке, квартиру никто не посещал. Это и радовало, и настораживало: судьба Слесарева была мне все же небезразлична.

Мы курили на моей (мне пришло в голову, как это странно звучит) кухне, когда Юлька вдруг с тоской сказала:

– Кто бы знал, как я не хочу домой. Как я от всего этого устала. Что бы я отдала, лишь бы пожить одной. Эх, сбежать бы на какой-нибудь необитаемый остров!

Я опешила:

– У тебя же Майка…

Юлька грустно покачала головой:

– Конечно, только я этому чудному ребенку сейчас совершенно не нужна. Мешаю я ей. Сама посуди: ей жизнь устраивать надо, а где? В нашей квартирешке? Мы ее даже разменять не смогли – проходная. Думала на ипотеку денег собрать – не получилось: все, что накопила, отдала Майке на кабинет психологической помощи. У нее это была идея-фикс – собственное дело, не могла я ей отказать.

– И что она с этим кабинетом делает?

– Объявила себя коучем. Не, ну а что: окончила психологический факультет, потом курсы, получила еще один диплом и принялась учить человечество уму-разуму. В двадцать два года. На текущий момент, например, объясняет нескольким чудакам, как стать миллионерами.

– Круто. А коуч – это вообще кто? Понятно, что переводится как «тренер». Но по сути?

– Я посмотрела в интернете, что это за зверь. Коротко: коуч – это тот, кто помогает тебе дойти до желанной цели. Любой – от покорения сердца одинокого волка до кресла президента не важно чего.

– И чем он в таком случае отличается от психолога?

– Так психолог работает с прошлым, а коуч – с будущим.

– Ну да, психологи говорят – все из детства…

– Точное наблюдение: ты же знаешь, какое оно было трудное у Майки.

– А как же, все время приходилось выбирать между шоколадом и мороженым.

– Ради этой возможности я до сих пор и работаю за троих, это сейчас, летом, полный штиль, а что начнется с сентября! По сравнению со мной белка в колесе – сибаритка, поверь. А ведь за последние пару лет я и носового платка не купила. Если б ты знала, как хочется иногда пожить для себя, просто хотя бы побыть одной! И не только мне, Майке тоже. Думаешь, почему она с нами не поехала? Все потому.

Чем я могла ее утешить? Тем, что одной тоже плохо? Хлипкий костыль. Я предложила остаться у меня на недельку-другую, но подружка моя только рукой махнула:

– Что это изменит? Я тебе еще надоем. Сама знаешь, если подступит, мне больше и кинуться не к кому. Сейчас не то, что раньше – сейчас каждый выгребает в одиночку.

После ее ухода я пыталась дозвониться до Галки – нет ли новостей – но опять безуспешно. Я сидела, уставившись на сумки, – они так и стояли посреди комнаты – и понимала, что не смогу ими заняться. Надо, а не смогу. Черт его знает, где носит этого Слесарева.

Невеселые размышления прервал телефонный звонок. Знакомый хрипловатый голос властно произнес:

– Ты одна? Сейчас заеду.

От неожиданности я еще несколько секунд слушала короткие гудки, потом откинулась на высокую спинку кресла и закрыла глаза. Так: у тебя есть выбор? Нет. Значит, не суетись и постарайся понять правила игры.

На долгие размышления он мне времени не оставил, буквально через десять минут знакомая троица стояла в дверях. Бесцеремонно прогулявшись по квартире, старший выбрал для беседы гостиную, сопровождающие лица несли вахту в коридоре.

– Не ждала? Вот сумку заехал вернуть, – проговорил мой незваный гость, располагаясь в кресле.

– Спасибо, – вежливо ответила я и села напротив.

– Где была?

– Ездила в гости.

– Куда?

– На Алтай.

– К родственникам?

– Дальним.

Он кивнул на сумки:

– Что не убрала?

– Пыталась, только куда? Гардеробная занята, сами видели, а когда этот Слесарев приедет – неизвестно.

Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом:

– Не приедет он.

– То есть как? – растерялась я.

Он зло хмыкнул:

– Нашли его. Я там, кстати, кое-что интересное для тебя принес. Серый! – позвал он.

В комнату вошел один из дуболомов с папкой в руках, положил ее рядом с хозяином и вышел. Тот передвинул папку ко мне:

– Открой.

Я послушно развязала тесемки. На невысокой стопке бумаг лежал договор об учреждении совместного предприятия. Вторым учредителем была Лебедева Инна Петровна. Я оторопело уставилась на него:

– Бред какой-то… Слесарев должен объяснить…

Гость, по-прежнему не сводивший с меня глаз, опять хмыкнул:

– Он говорить разучился.

Я прикусила язык и вновь вернулась к документам. Насколько я могла судить, они были составлены и заверены по всем правилам. Особенно дико было видеть собственную подпись.

– Что же мне теперь делать?

– Ничего.

– А это как же? – я обвела взглядом комнату.

Он лишь пожал плечами:

– Никак. Живи и все. Там еще твой паспорт. Зря ты его дома оставила.

– Но ведь одна комната была закрыта. А брать с собой не советуют.

– Знаю. Отдала бы кому. Слушай, а что за бумаги я у него нашел? Там, поднизом.

Я в недоумении отложила листы договора, паспорт и увидела текст со знакомым названием: «Особенности русского рыцарского романа первой трети восемнадцатого века».

– А, это моя статья, черновик. И что вас удивило?

– Эти, как их, рыцари. Откуда у нас рыцарский роман? Какие здесь рыцари? Стеньки Разины? «И за борт ее бросает…»?

От неожиданной точности его суждения я засмеялась.

– Какие рыцари, такие и романы. Вообще-то статья называется

«Псевдорыцарский роман», это точнее.

– Все равно непонятно.

Со стороны, наверное, это выглядело полнейшим абсурдом: ученая дамочка объясняет романтику с большой дороги, что такое куртуазная литература в отечественном варианте. Однако в его взгляде было такое любопытство, что я поняла: он пришел именно из-за этого текста.

– Видите ли … простите, не знаю, как вас звать…

– Сергей.

– Видите ли, Сергей, это довольно сложный вопрос, в двух словах не

объяснить. Не знаю, насколько вам будет интересно…

– Расскажи, – просто ответил он.

Когда-то я затронула эту тему в своей диссертации, а позднее увлеклась и написала с десяток статей, рассматривая разные аспекты вопроса, поэтому могла говорить о своих дорогих «гишпанцах» российского разлива хоть до рассвета, но, понимая аудиторию, уложилась минут в десять. Сергей слушал с неподдельным интересом, задавая вопросы, может, и не очень четкие по форме, но довольно занятные.

– Ты это преподаешь?

– Нет, я преподаю русский язык, а это так, для души.

– Понятно. А вот тут не по-русски написано, – он ткнул в сноску. – Ты знаешь иностранный? Какой?

– По-английски говорю неплохо, по-французски, по-испански. Я ведь четыре года была в общежитии единственной русской, все остальные из Америки, Европы, Эмиратов – китайский сейчас в моде.

– Ясно, – задумчиво проговорил он и чуть прищурился, словно примериваясь.

Потом поднялся.

– Ладно, я пошел.

Я не стала его удерживать. Томившиеся в коридоре ребятки живо

вскочили, и троица, не попрощавшись, покинула квартиру. Я пошла на кухню, включила чайник и призадумалась. Сергей был человеком невежественным, но, несомненно, не был дураком, во всяком случае, монстром он мне уже не казался, однако его непонятный интерес к моей персоне вызывал в душе холодок беспокойства. В целом ситуация мне совершенно не нравилась: я так и не поняла, зачем он приходил – не из-за сумки же, – но чувствовала, что меня втягивают в какую-то чужую игру. Это были опасные люди, я никогда не предполагала, что соприкоснусь с их зазеркальем, и не знала, как уклониться от пугающих визитов.

Уйти от невеселых размышлений не помогли ни чай, ни сигареты. С тяжелым сердцем я вернулась в комнату, остановилась у стола, на котором лежали бумаги, и взяла паспорт. Как же я с ним так опростоволосилась? Я была уверена, что отдала его Юльке вместе с другими документами.

Машинально перелистывая зеленоватые листки, я вдруг замерла, как от удара. Театр абсурда продолжался: с фотографии на меня глянуло чужое лицо. Я села, не отрывая глаз от снимка. Может, я схожу с ума? Волосы темные, прическа моя и вообще похоже, но не я же! Набрав дрожащей рукой номер и услышав знакомый голос, я взмолилась:

– Юленька, приезжай, ради бога.

Безотказная Богдашечка примчалась на зов без долгих расспросов. В коридоре, перепуганная, она принялась меня трясти:

– Что случилось? На тебе лица нет!

А потом ошеломленно рассматривала паспорт, перебирала бумаги, слушая мой сбивчивый рассказ.

– Ну, Аникина, ну, зараза! Ничего, сейчас разберемся, – и принялась давить на кнопки телефона. – Не нравятся мне такие шутки… Ало, это ты? Немедленно к Инке. Без разговоров! – и бросила трубку.

Сигарета прыгала в моей дрожащей руке; Юлька не пыталась меня успокоить, молчала, и обычно улыбчивое лицо ее становилось все мрачнее. Она сама открыла дверь, и я услышала испуганный Галкин голос:

– Что случилось?

– А это ты нам сейчас объяснишь, – сдерживаясь, проговорила Юлька, входя следом за ней в комнату.

– Что я должна объяснять? – затравленно глядя на меня, спросила Галка.

– Вот это все, – гневно указала на стол Юлька.

Галка уставилась на бумаги, плюхнулась в кресло и зарыдала. Юлька смотрела на нее, смотрела и вдруг рявкнула:

– Хватит!

Галка вздрогнула и затихла.

– Начинай!

Испуганно глядя на нас, Галка прошептала:

– Он меня заставил.

Юлька фыркнула:

– Брось заливать! Заставил, как же! Палкой колотил, пока не уломал!

Галка понурилась:

– Не палкой…

– Но зачем, скажи же, ради бога! – не выдержала я.

– Ему надо было срочно вложить деньги. А тут он твой паспорт нашел, вот и сказал, чтобы я…

– Паспорт-то ты как сделала?

– Просто: немного грима, прическа, фотографии заранее. Пришла в отделение полиции: украли, что делать? Анкету заполнила. Через месяц новый получила. Ведь я же не могла договор на себя оформить, Мишка бы заел, если бы узнал, а он…

– А он снял ремень и ка-а-ак… – съязвила Юлька. – Или он просто штаны снял?

– Вы не думайте, договор – это так…

– А капремонт – тоже так? Не вешай нам лапшу на уши, радость моя. Или я не знаю, сколько стоит квадратный метр паркета? Может, на кухню зайдем или в ванную заглянем?

Галка перешла на крик:

– А как нормальный мужик мог жить среди того хлама столетней давности? Он вообще хотел ее выкупить.

– А мое куда дел?

– На склад отправил. Не верите – у него спросите, ведь вернется же он когда-нибудь.

Я покачала головой.

– Откуда ты знаешь?

– Ко мне сегодня добры молодцы приходили, сказали.

Галка уставилась на меня, и вдруг по ее щекам потекли слезы. Настоящие.

– Точно? – недоверчиво спросила Юлька.

Я кивнула. Юлька невесело посмотрела на Галину:

– Ты, однако, даешь: то заставил, зверюга, а то заливаешься по нему.

Галка подняла на нее полные ненависти глаза:

– Что ты понимаешь? – яростно прошипела она. – Что ты вообще понимаешь?

Казалось, еще миг, и она кинется на Юльку с кулаками.

– Кончайте, – попросила я. – Что толку орать? Его не вернешь, зачем истерики устраивать? Давайте-ка лучше поостынем и обсудим все как белые люди. Юль, возьми что-нибудь там, в баре. Для кого теперь беречь?

Юлька достала мартини и бокалы.

– Я не буду, – зло бросила Галка.

– А мне давно надраться хочется. Я останусь у тебя?

– Что ты спрашиваешь? А вообще-то лучше бы снова вместе, как раньше. Галь, может, передумаешь? Позвоним Мишке? Мы ведь с моего приезда так ни разу и не собирались.

Юлька вытащила пробку и блаженно повела носом:

– Какой букет! Жалко, льда нет. Ну, и так сойдет. Верно?

Галка гневно смотрела на нас:

– Как вы можете сейчас, когда мы узнали… – ее глаза вновь наполнились слезами.

– По капельке, чтоб в себя прийти. И его помянем.

– Сказала – не буду.

Она хотела еще что-то добавить, но поднялась и зло бросила:

– Нет уж, без меня.

И, схватив сумочку, кинулась в коридор. Я вышла следом.

– Звони.

– Суки бездушные! – крикнула она и, хлопнув дверью, вылетела из квартиры.

Расстроенная, я вернулась в комнату. Юлька по-прежнему покачивала бутылку в руках:

– Похоже, дружба врозь, а? Что ж, было трио, будет дуэт. Хотя жалко.

Я подошла к балконной двери. Эти чертовы завитки можно только автогеном…

– Он что, к осаде готовился?

Юлька пожала плечами:

– Он часто в командировки ездил – может, воров боялся? Тут сейфа не нашли? Почем знать, какие у него были соображения. Судя по всему, шустрый был мальчонка. А с виду – такой зануда. Ладно, – тряхнула она головой, – что судить-рядить, помянем, земля ему пухом.

Мне было так погано, что перед сном я с готовностью проглотила таблетку тазепама, который Юлька привезла с собой, и отключилась в надежде, что утро все изменит.

***

Разбудил нас телефон – бесконечные злые звонки. Пока я выбиралась из сна, пока искала аппарат, из спальни пришлепала Юлька и сняла трубку. Мужской голос что-то кричал, я увидела, как Юлька побелела и села.

– Не может быть… Когда?.. Где?.. Нет… Не знаю… Нет… Конечно…

Я перепугалась:

– Что? Что случилось?

Юлька часто-часто заморгала своими огромными глазами и ответила, едва шевеля губами:

– Галина разбилась. Насмерть. Это Мишка звонил.

Я обмерла:

– Когда? Как?

– Вчера. В милиции сказали: не справилась с управлением. Она неслась как угорелая.

Я в ужасе смотрела на подругу. Похоже, мы думали об одном и том же. Словно отвечая на мой немой вопрос, Юлька мрачно кивнула:

– Да, она ехала отсюда.

Потом тяжело опустилась на мой диван, обняла меня, и мы заплакали, утираясь одной простыней. Но вину ведь не выплачешь: если бы не ссора, Галка не была бы такой взвинченной …

Потом мы поехали к Мишке.

Страшно входить в дом, где только что случилась беда, невыносимо смотреть на опухшие лица детей, еще не успевших поверить в окончательность происшедшего, звонить по знакомым номерам, продираясь сквозь бесконечные «не может быть!». Бедный Мишка, убежденный, что Галка спешила домой к его возвращению с дачи (он часто ездил туда на электричке – так выходило дешевле), находился в полувменяемом состоянии. Разубеждать его мы не стали. Эти три дня были настоящим мучением.

На поминках к нам подошла Мишкина мать с какой-то худощавой блондинкой и, комкая в трясущихся руках носовой платок, попросила:

– Девочки, вот мне сказали, в колледже остались Галины вещи. Вы не привезете?

Мы пообещали сделать это завтра же.

Утром дама, с которой мы познакомились накануне, встретила нас в фойе колледжа, провела в кабинет, указала Галин стол, устроилась у окна и принялась меланхолическим тоном рассказывать, как любили нашу подругу в коллективе.

В верхнем ящике стола, как водится, хранились сигареты и всякие мелочи: косметичка, расческа, щетки, флакончик «Мажи нуар», лак для волос; два других были забиты папками, на месте нижнего стояли две пары туфель.

Бог мой, сколько ненужного бумажного сора остается после человека! Мы бегло просматривали отчеты, планы, методразработки – бесполезно в общем-то потраченные часы чужой теперь нам жизни. Личных бумаг не было. Сложив в пакеты все, что могло представлять хоть какой-то интерес для домашних, я вытащила туфли и засунула руку поглубже, проверяя, не осталось ли чего. Там, у задней стенки, под плотной бумагой, застилавшей фанеру, действительно что-то лежало. Я потянула – коричневый конверт. Не глядя, я сунула его в сумку.

– Это тоже Галины Георгиевны, – блондинка, имени которой я никак не могла вспомнить, открыла стенной шкаф, где одиноко висел клетчатый жакет.

Когда Юлька складывала его, на меня пахнуло слабым запахом духов, и почему-то сразу нахлынула такая тоска, что, глядя на опустевшую вешалку, я закричала долгим отчаянным беззвучным криком.

– Пойдем, – потянула меня Богданова.

В машине она переложила пакет к себе в сумочку; мы на минуту заехали в притихшую Галкину квартиру, а потом сразу ко мне. Дома я заревела в голос:

– Юлька, я больше не могу… Давай выбросим этот проклятый пакет к чертовой матери…

– А мне, думаешь, нравится? Но мы должны понять…

Она вытряхнула содержимое конверта на стол: два ключа и несколько листков. Просмотрев бумаги, Юлька сжала голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, глухо простонала:

– Да что же она с нами делает! Это договор об аренде банковского сейфа. На твое имя…

Весь этот день мы плакали и пили, но разве боль зальешь коньяком? Мир рухнул, и нам предстояло еще долго выбираться из-под обломков.

Утром подружка моя приготовила такой крепкий кофе, что физически мы более-менее пришли в норму. Оглядывая чужую и безжизненную кухню, Юлька ворчливо заметила:

– Черт его знает, что он здесь оставил, этот Слесарев, какие флюиды, только больно уж противно – настоящий вокзал. Слушай, Инн, а ведь от квартиранта твоего неожиданностей больше не предвидится – что же мы сидим, как курицы, тебе в конце концов устраиваться надо.

– А как? Все забито его шмотками, я не представляю, что с ними делать.

– Пойдем прикинем.

И тут гардеробная преподнесла очередную подлянку: часть одежды оказалась женской.

– Галкина, конечно. Вот холера, и дорогущее все, смотри: Армани, Нина Ричи, Ральф Лорен – один эксклюзив. А куртка какая – рысь, если не ошибаюсь…

Я была в отчаянии: мы не могли добить Мишку, да и Галка, какую бы свинью в виде Слесарева она мне ни подложила, была нашей подругой и не заслуживала пляски на костях.

– Может, для Майки возьмешь? Ей теперь придется хотя бы на работе отказаться от джинсов.

Юлька нерешительно перебирала одежду.

– Пожалуйста, Юленька! – взмолилась я. – Куда я ее дену? На помойку?

– Армани на помойку – это, пожалуй, круто даже для таких акул Уолл-стрита, как мы с тобой, – она вздохнула. – Только Майке как объяснить? А, давай, что-нибудь придумаю.

– Может, заодно и Слесаревское заберешь? Отдашь кому-нибудь, хоть Лешке, сама говорила, он как бомж ходит. Глянь, оно же совсем новое.

Подружка моя подумала-подумала и махнула рукой:

– Ладно, сгружай.

Мы стаскали одежду в машину, Юлька отчалила, а я вновь осталась один на один со своими заморочками и скрепя сердце принялась распаковываться. Когда-то я читала о доме старого ниндзи, полном ловушек для непрошеных посетителей, и ощущала себя именно такой гостьей. Слесаревские следы были повсюду: я натыкалась то на туфли, то на халат, в ванной обнаружилась масса мелочей – он лелеял себя почище гламурной дамочки. Я набила две сумки и лишь когда вечером вынесла их к мусорным бакам, смогла вздохнуть свободнее. Хотелось надеяться, что сюрпризы кончились.

На «перекличку» в университет меня отвезла Юлька – чтобы не таскаться с сумками. Чаепитие и потлач оказались донельзя кстати: количество иноземцев сократилось настолько, что Нине Антоновне, нашей заведующей, было предложено либо уволить половину сотрудников, либо перевести народец на полставки. Кафедра поплакала-поплакала и решила: пенсионерок и меня – на полставки. Я не роптала: почти половина наших преподавательниц матери-одиночки, рядом с ними я миллионерша, но кое-кто занервничал, так что жасминовому чаю пришлось выступать в роли успокаивающего липового, а китайским сувенирам – золотить пилюлю ректората.

Юлька, приехавшая утром, находилась в том счастливом состоянии парения, когда глаза блестят, губы улыбаются, а волосы сами собой укладываются в прическу, которая ни за что не получится в парикмахерской – ей, как и мне, нужно совсем чуть-чуть.

– Надевай галошки, едем в милицию, они сегодня до обеда принимают.

Юлька была, как всегда, права: затягивать с получением нового паспорта не стоило. Написав в заявлении, что паспорт украли на рынке вместе с кошельком, и выслушав ряд ценных замечаний по этому поводу, мы вернулись ко мне.

– Что-то уж очень ты сегодня переливаешься, тесоро мио. Комментарии, плиз, – потребовала я, включая чайник.

Богдашечка отмалчиваться не собиралась: оказывается, вчера она поехала от меня к свекрови и встретила у нее Лешку.

– Знаешь, он так растрогался из-за этих костюмов, чуть не до слез. Главное, все прямо как на него шили.

– И не спросил, откуда дровишки?

– Я наплела, что пара очень богатых чудаков меняет гардероб, а мне повезло оказаться в окрестностях. Ох, Инка, как мы славно посидели, и Лешка был ну совсем как раньше.

– Честно говоря, у меня до сих пор никак не укладывается, что вы врозь.

Юлька вздохнула:

– У меня тоже.

– Так с чего все началось? Я ведь помню, какие ты мне проводы устроила перед отъездом: стол обалденный, вы с Лешкой, Михалыч с Лизой…

– Началось давно, еще до твоего отъезда, когда все так нескладно у них на заводе пошло. Работали-работали и вдруг распоряжение министерства: Мартынова, директора, на пенсию, дорогу молодым. А Мартынов буквально зубами производство держал, и, когда казалось, что самые трудные времена позади, вдруг такой удар. Прислали эффективного управляющего, этакого манагера, тридцать плюс с дипломом факультета международных отношений, который в специальности ни хрена не смыслил, зато окончил какие-то там курсы аж в самой Британии и по-англицки спикал. Новый оказался реформатором, за дело взялся рьяно, мигом сколотил команду подсевал и в короткий срок поставил все с ног на голову. Объяснить ему что-либо было невозможно, потому как реформатор имел цель реформировать, а не что-то там еще. Мужики пытались его послать куда подальше, потыкались-потыкались – наверху непробиваемая броня, может, и позолоченная, доводов не разумеют. И уйти некуда, кроме как в запой. Но они тогда еще держались, да тут сынок Михалыча объявил: «У этой страны нет будущего!» – и свалил с женой в Канаду. Оказалось, они тишком давным-давно подали заявление на выезд. Такой подлянки Михалыч не выдержал, а они же с Лешкой с первого курса вместе, вот вместе и загрустили. Мужички-то у нас, сама знаешь, слабоваты. А когда Лешка попивать начал, Майка на стену полезла…

– А как Лиза?

– Она сколько раз ко мне приходила, жаловалась, да что я могу? Но тут жизнь сама распорядилась: Макс со Светкой малыша произвели и взмолились, чтобы мама приехала помочь. Поняли, наверно, что ребенок не кукла. Лиза все бросила и полетела, вот уже почти полгода в Торонто.

– А Михалыч как же?

– Лиза настояла, чтоб к родителям перебрался. Хорошего здесь, что с горячительным завязал.

– Уже польза. Ну, Лизу можно понять.

Жалко Михалыча, хороший мужик, не суетный, умный. Но положительную характеристику на всякий случай лучше оставить при себе. Бедолага, в сорок пять жить с родителями!..

– Всех можно, а толку… Ладно, не будем о печальном. Лучше я похвалюсь: удостоилась лобзания от Юльки.

– Бог мой, неужели снежный рассвет все же наступил!

– Примерь, говорю, продается за бесценок – я ведь только один костюм привезла, остальное у бабы Зины оставила, на потом.

– И как?

– Идеально, только юбку решили укоротить.

– А этикетку она видела?

– Как же, но промолчала: что меня так-то уж баловать?

Чайник засвистел, и день поменял вектор: я показала, как готовится ла цзяо цао жо – мелко нарезанная свинина со сладким перцем, сделала лянцай – свой любимый салат, учила Юльку есть палочками – в общем, мы бежали от своих проблем в легкую болтовню. Кстати, кухня была единственным местом в квартире, где я уже чувствовала себя более-менее нормально, да и моя расписанная пагодами и драконами кружка с крышкой уже вроде бы обжилась там.

– У тебя дуршлаг есть? – спросила Юлька, заглядывая в пакет с виноградом, который привезла с собой.

– Раньше был, теперь не знаю.

– Ревизию здесь навести не мешает, ты не считаешь?

– Надо бы, – согласилась я, – да что-то не хочется.

– Зачем тянуть? Все равно придется.

У меня ни разу не возникло желания открыть дверцу тумбы или навесного шкафа после того, как все уголки квартиры были обшарены и осмотрены крепкими стрижеными мальчишечками, может, потому что это каким-то малопонятным мне самой образом ставило между нами знак равенства. Но Юлька была права: с подобными вывихами сознания следовало кончать, иначе, как жить?

Будь моя воля, я бы выкинула все слесаревское куда подальше, да на какие шиши купить новое? Перевод на полставки – достаточно серьезное предупреждение, куча моих долларов не так уж велика, особенно если учесть, что еще предстоит купить всю зимнюю одежду. Позволить себе легкомыслие в финансовой сфере я не могла, поэтому следовало поглубже упрятать эмоции, в оставшиеся до занятий дни привести квартиру в порядок и подумать о подработке. И я безропотно подчинилась Богдашечке. Мы занялись содержимым шкафов, потом перемыли и перечистили посуду, втянулись и не заметили, как отдраили всю квартиру. Опомнились лишь к вечеру: подружка моя не спешила домой. Утром она обещала вернуться, чтобы помочь мне окончательно обосноваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.