Андрей Агафонов
Коррозия

Самопроизвольное разрушение металлических материалов, происходящее под химическим воздействием окружающей среды, называется коррозией.

Н. Л. Глинка «Общая химия».

Глава 1

Ранним зимним утром на городской окраине, у дороги одиноко замер человек. Он ожидал первого в наступавшем дне автобуса. Январский мороз уже успел пробраться сквозь драповое пальто до его тела, но человек не делал ни одного движения, ни единой попытки согреться, получая какое-то наслаждение от холода. Медленно текли минуты. Наконец, вдалеке показались две мутные фары, и под натужный рокот мотора из застылой пелены тумана вынырнула квадратная физиономия Икаруса. Человек на остановке встрепенулся и вскочил в остановившийся автобус. Там он уселся на ближайшее к дверям сиденье и снова замер.

В этот первый утренний рейс автобус был почти пуст. Виднелось всего пять или шесть пассажиров, да еще нелепая фигура кондукторши в косматой шубе маячила рядом с кабиной водителя. В салоне автобуса ничуть не теплее, чем на улице. Хорошо хоть, что нет едкого ветра, напитанного колючими снежинками. Не пройдет и часа, как здесь изрядно прибавится народу. Плотно прижатые друг к другу люди будут недовольно хвататься за холодные поручни и вглядываться в замороженные окна, боясь пропустить свою остановку. Они будут запускать в глухое к их словам пространство безнадежные просьбы продвинуться вперед хотя бы на одного человека, иногда и переругиваться между собой за потревоженный локтем бок или зажатую меж чьих-то задов сумку. Кондукторша начнет яростно и одержимо прорываться сквозь плотную человеческую массу, требуя оплачивать проезд и предъявлять проездные документы. От горячего дыхания и терпких словечек температура начнет повышаться, и промерзший автобус наполнится теплом и какой-то скрытой энергией, которая позволит его старому сердцу-мотору прожить еще один долгий рабочий день.

Но пока еще здесь покой. Неторопливо текли мимо городские пейзажи. Сквозь матовую наледь на оконных стеклах тусклыми пятнами пробивался свет редких фонарей, дремала кондукторша. В такую несусветную рань пассажиру, еще не сумевшему полностью оправиться от уз пленительного сна, могло показаться, что это и есть все еще сон и что сейчас произойдет что-то необычное и выходящее вон из ряда обыденной жизни. Например: появится какой-нибудь гном, или чертовское рыло высунется из-за спинки сиденья. Впрочем, на излете двадцатого столетия простому человеку на явление черта приходилось рассчитывать разве что во сне. Ведь только в стародавние времена черта можно было встретить в гиблом болоте, или, на худой конец, в общественном транспорте. Сегодняшний, современный черт сторонится подобных темных и сорных мест. Он живет чисто и просторно. Он подпилил свои рога, подточил зубы, подбрил и напомадил физиономию и теперь вполне сходит за уважаемого господина. Лишь по блудливому блеску хитрых глаз можно догадаться, что никакой это не господин, а самый настоящий черт. Сильно изменились и методы чертовской работы, приобрели, так сказать, размах и масштабность. Но цель осталась прежней: растлить, закабалить и погубить слабую человеческую душу, сильную же обречь на страдания и невзгоды.

На одной из остановок человек в драповом пальто вышел из автобуса. Уже начинало светать, и ночная мгла посерела. Покопавшись в кармане, человек вытащил свернутую газету, заглянул в нее и отправился в сторону ближайшего пятиэтажного дома. Там, на первом этаже, на двери одной из квартир красовалась бронзовая табличка с надписью «Врач-психиатр Рудольф Рукоблудский». Человек тронул дверную ручку. Дверь оказалась не запертой и бесшумно отворилась. Человек вошел. За крошечной и совершенно пустой прихожей следовала маленькая и тоже почти пустая комната с запыленным окошком и запахом истлевшей ветоши. В центре комнаты стоял письменный стол. За столом, сложив перед собой руки и высоко подняв голову, чинно восседал хозяин квартиры. Глаза его были скрыты за плоскими очками, а появление гостя не вызвало в нем никакой реакции. Одет он был в поношенный костюм и разноцветную сорочку. На столе громко тикал большой будильник, рядом с ним стоял телефон. Гость сделал шаг вперед и, не ожидая приглашения, уселся на стул. С близкого расстояния он заметил, что спрятанные за очками глаза хозяина широко открыты и внимательно следят за ним. Чтобы прервать затянувшееся молчание, гость слегка кашлянул и произнес:

– Я по объявлению, – и пододвинул к молчаливому хозяину газету.

В убористом газетном тексте красным фломастером были выделены две строки: «Если Вы разуверились в жизни и хотите свести с ней счеты, опытный психиатр поможет Вам». Ниже следовал адрес.

– Ах да, да, да! – вдруг заголосил хозяин, сорвал с себя очки, кинул их на стол и, ухватив гостя за руку, радостно объявил, – Рудольф Рукоблудский, мозгоправ самой высокой квалификации!

– Денис Громов, – стянув с головы шапку, представился гость.

Нужно заметить, что лицо Рукоблудского молчащего и говорящего разительно отличались друг от друга. Лицо молчащего по необыкновенной оцепенелости черт напоминало восковую маску. Но стоило лишь слову сорваться с его губ, как целая армия мимических мускулов, о существовании которых нельзя было и заподозрить, просыпалась на лице, целый букет гримас и ужимок чрезвычайно живых и эмоциональных сопровождал его речь.

– Слушаю вас с вниманием, – очень вежливо произнес Рукоблудский и, видя некоторое замешательство своего гостя, тут же заверил его, – все тайны вашей души будут находиться под замком в моем сердце. Уверяю вас.

– Не знаю, сможете ли вы мне помочь, – с недоверием осматривая убогий интерьер помещения, пробормотал Громов, – а впрочем, мне ведь вас рекомендовали, я вроде, как и не сам к вам пришел.

– Кто рекомендовал? – тут же спросил Рукоблудский.

– Кедранюк Иван Иванович, начальник мой. Он же мне и объявление это в газете показал.

– Ах, Кедранюк! Как же, слыхал о таком. Человек очень уважаемый. Расскажите мне все. Я помогу вам.

Неимоверное страдание отразилось на лице гостя.

– Я потерял семью, доктор, – хрипло выдавил он, – жену и дочь. Они погибли. В их смерти виноват я. И теперь я не хочу жить.

Громов замолчал. Было видно, что ему тяжело говорить.

– Подождите, – запротестовал Рукоблудский, – расскажите все по порядку.

Рассказ Громова был краток и прост. Около двух недель назад, в один из последних дней старого года у Громова на работе состоялась предновогодняя вечеринка. Водка и шампанское лились рекой. Плясали и веселились до упада. А после вечеринки Громов поехал не домой, к жене и дочери шести лет, а к одной сотруднице. Он пробыл у нее недолго и вернулся домой, когда еще не было и полуночи. Но он опоздал, и в этот вечер опоздал на всю жизнь. Дверь его квартиры была приоткрыта. В прихожей в луже крови лежал труп жены, а в комнате на кровати еще теплое тельце дочери с подушкой на лице. Неизвестный подонок проник в квартиру Громовых, где из-за нескольких тысяч рублей и пары золотых побрякушек зверски расправился со всей семьей.

– Начинаю понимать, – задумчиво протянул Рукоблудский, – ваша больная совесть требует обрушить возмездие на вас же. А что, преступника нашли?

– Нет, и следователь сказал: шансов мало.

– Я так смыслю, уважаемый, что вы, образно говоря, уже учинили суд над собой. Вы сами себе и прокурором, и грозным судьей стали, а теперь и палачом хотите стать. Только вот адвокат из вас не получился. Ко мне за этим и пришли, за адвокатом, то есть. Так ведь? Ну, не молчите, вижу, что так. А что, уважаемый, уж не покончить ли вам, и в самом деле, с собой?

– Не понимаю вас, – испуганно произнес Громов, – ведь вы врач, и я надеялся…

– А чего тут понимать, гражданин Громов, надо признать, да, – вы подлец, и вы виноваты в гибели вашей жены и дочери.

– Я полагал, я надеялся…

В волнении Громов вскочил.

– Да успокойтесь вы, – примирительно сказал Рукоблудский, – и сядьте. Шучу я, конечно шучу. Вот странность человеческого характера: ведь я всего-навсего вслух повторил то, о чем вы сами две недели каждый день думали, ваши мысли озвучил, а вы уж и обиделись. Адвоката пришли искать, адвоката.

Громов удрученно молчал.

– А скажите, любезный, вы, наверное, и о том свете в эти дни думали, коли так мечтали туда попасть? Расскажите мне, что это вы такое о нем думали?

Громов с удивлением взглянул на Рукоблудского, но после недолгой паузы проговорил:

– Да, думал, мои мысли были такие: на том свете встретить хочу Любушку мою милую и доченьку, к ногам их припасть и прощение вымолить, а там можно и в ад идти. А если нет на том свете ничего, то мне на этом тем более делать нечего.

– А не смущает ли вас следующий аспект, – развязно заметил Рукоблудский, – ведь самоубийцы самые грешники и есть, их даже на кладбище со всеми не хоронят, а души их прямиком в ад отправляются на вечные муки, без всяких там ваших легкомысленных отлучек на свидания.

– Думал и об этом, – согласно кивнул Громов.

От восторга Рукоблудский чуть не подпрыгнул на своем стуле. Губы его растянулись в широкой улыбке.

– Неужели!? Да у вас прямо теория какая-то уже выработалась!

– Я об этом плохо знаю, я по совести сужу.

– Ого, это похвально. Только не надо, как это говорится в нашей атеистической литературе, переносить законы банальной логики на религиозный иррационализм. Вы давеча меня попросту доктором назвали. Я это ценю, – когда доктором зовут, значит доверяют. Я вам помогу, милейший, только помогу не совсем так, как вы от меня этого ожидаете. Будьте внимательны, ибо сейчас мы подходим к самой сердцевине нашего разговора. И попытайтесь понять, что все, что я сейчас сообщу вам, в наивысшей степени серьезно и не имеет никакого оттенка розыгрыша. Я представляю некие силы, некую организацию, весьма влиятельную и могущественную. Мы можем многое. Но, как и в любой организации, у нас есть свои недостатки и слабости. И главная наша слабость в нашей высокой духовности и недостаточной материальности, оторванности от реального мира. Вы только не подумайте, что мы – это какие-то там поэты, витающие в эмпиреях. Когда я сказал, что мы недостаточно материальны и оторваны от реальности, я никаких образных сравнений не использовал. Мы в прямом смысле не материальны, мы – духи. И обладаем всеми духовными атрибутами: памятью, волей, рассудком, эмоциями и тому подобными вещами. Но, увы, у нас, к сожалению, нет тел, и это в величайшей степени нас не устраивает. Вы, как существо, избалованное наличием тела и представить себе не можете, как прекрасно, как сладостно иметь свое тело! Какая в нем открывается бездна наслаждений и удовольствий, недоступных для бестелесного существа! Все то, к чему вы привыкли, что считаете обыденным и само собой разумеющимся, все, к чему все вы относитесь столь легкомысленно и даже попросту не замечаете, все это служит предметом нашего тайного вожделения и зависти. Мое предложение просто: вы уступаете нам свое тело, здесь и прямо сейчас, в обмен на это то, что понимаете вы под словом ад, полностью прекращает какие бы то ни было притязания на вашу душу.

Громов молчал и дико глядел на выписывающие невероятные кренделя губы Рукоблудского, живущие какой-то отдельной от лица жизнью. Да и что мог понять и ответить на подобное предложение убитый горем человек. В душе его царил полнейший хаос. Очевидно, Рукоблудский и сам прекрасно осознавал это, поэтому ждать ответа от своего собеседника не стал и с еще большим накалом в голосе продолжил плести какой-то несусветный и ни с чем не сообразный вздор:

– Конечно, чтобы согласиться на подобное предложение, необходимо изрядное мужество. Я понимаю: разносторонние связи с миром и честолюбивые мечты. Но ваши связи порваны и возврата к былому нет. То, что вы натворили дел, вы уже и сами осознали, иначе к психиатру бы не пришли. Дорога туда, где сейчас находятся души ваших близких, для вас закрыта. Поймите, вас ждет ад. Но если вы окажете нашей организации вышеназванную услугу, ни о каком аде речь не пойдет. Понимаете?

Громов не понимал. Нелепая, чудовищная информация не укладывалась ни в одну из мозговых извилин и откровенно не лезла в голову.

– Я же не прошу вечную, бессмертную душу, – даже с какой-то обидой захныкал Рукоблудский, – я только тело ваше прошу. Вот видите, мне же один индивидуум уже уступил свое, – и Рукоблудский хлопнул себя по лацканам пиджака. Оно и понятно: за душой стоит вечность, а за плотью всего лишь краткое мгновение земной жизни.

– Вы или сумасшедший или, или … черт! – выпалил Громов.

– Хе-хе-хе, – заблеял Рукоблудский, рот его сполз куда-то на бок к самому уху, – насмешили: «сумасшедший психиатр». А что касается черта, то, конечно, мы не черти. Так, выражаясь по военному, первый фронтовой эшелон, дети тени, я бы сказал утренней зари.

– Вы мне омерзительны, Рукоблудский, – проговорил Громов, – прощайте!

–До свидания, – осклабился Рукоблудский, – надеюсь, до скорого.

Громов шагнул к двери, но остановился и бросил через плечо:

– Вам уборка нужна, воняет здесь чем-то!

– Учтем, все ваши пожелания непременно учтем.

Не медля больше ни одной минуты, Громов вышел из странной квартиры с безумным хозяином. Но не успел он сделать и двух шагов по короткой лестнице, ведущей на улицу, как почувствовал, как нехорошо засосало под ложечкой, и тупая боль холодной жабой сдавила грудь. Это сердце, напитанное горечью и бедой последних дней, не вынесло беседы с мерзавцем и дало знать о себе. Громов сжал зубы и, стараясь не обращать внимания на боль, сбежал по лестнице, вырвался на улицу и опустился на заснеженную скамейку. От свежего, морозного воздуха и яркого солнечного света закружилась голова. Но боль в сердце начала слабеть.

– С вами все в порядке? – раздался рядом участливый голос прохожего.

– Да, спасибо.

Прохожий ушел. Громов зачерпнул пригоршню снега, отер им пылающий лоб, встал и торопливо пошел к автобусной остановке.

Глава 2

Нелепое предложение Рукоблудского, еще неосознанно для Громова, но уже успело внедриться в его мятущуюся душу, и найти слабое место в ней. Оно зародило надежду на встречу с женой и дочерью и на их прощение.

Тем временем автобус подвез Громова к воротам комбината. Понурив голову, он проскочил проходную, поднялся на второй этаж, где находилась лаборатория. Из-за двери доносился возбужденный голос Саши Бизюкина, молодого человека, пришедшего на комбинат недавно, но уже успевшего зарекомендовать себя ужасным карьеристом, сплетником и наушником директора.

– А вы слыхали, где наш заведующий был, когда его супругу с дитем того? – чуть не захлебываясь от переполнявшего его известия, шпарил Бизюкин. – У Таньки Барышевой из отдела сбыта. И пока он ее окучивал, его женку с дочкой того. В это же самое время. Во как. Но это строго между нами, товарищ Солтис. Чего молчите, товарищ Солтис? Да ну вас.

Громова, застывшего под дверью, словно кипятком ошпарило. То, о чем знал лишь следователь да сама Татьяна, а с сегодняшнего дня еще и Рукоблудский, теперь будет известно всем. Широко распахнув дверь, Громов вошел в лабораторию. Угреватая физиономия Бизюкина перекосилась от неожиданности. Тут же оставив своего слушателя, старого Солтиса, Бизюкин опрометью метнулся к своему начальнику.

– Здравствуйте! Мы вас и не ждали сегодня, – проглатывая слова, говорил он, – вас же Иван Иванович на целый день отпустил.

– А мне что, разрешения у тебя надо спрашивать, чтобы на работу прийти? – вспылил Громов.

Поняв, что сболтнул лишнее, Бизюкин прикусил язык.

– Ты Сашку не слушай, – подал голос Солтис, – городит невесть что.

Раньше Солтис сам был заведующим лабораторией, но с выходом на пенсию освободил должность и дорабатывал свой трудовой век обычным лаборантом. Для русского языка его латышское имя было так замысловато, что все звали его просто – товарищ Солтис.

Бизюкин поджал губы и злобно прошипел:

– А вас, господин заведующий, Иван Иванович хотел у себя видеть.

После этого он выскочил в коридор, хлопнул дверью и унесся куда-то. Должно быть, побежал докладывать директору о прибытии Громова.

– К начальству пошел, – произнес Солтис. – Копают под тебя, Денис. Сашка сегодня целое утро возле Кедранюка трется, смелым стал. Будь осторожен.

– Посмотрим, – буркнул Громов.

Ни один, ни другой больше не произнесли ни слова. Громов был слишком занят своими мыслями, а молчун Солтис и так уже проявил необычайное для себя красноречие.

Переодевшись, Громов вышел из лаборатории, поднялся на четвертый этаж и вошел в приемную директора. У окна, за столом сидела секретарша Жанна. Над ней, склонившись и что-то спешно нашептывая, стоял Бизюкин.

– Сам у себя? – хмуро спросил Громов.

      –У себя, заходите, – презрительно полыхнув глазами, ответила Жанна.

Провожаемый недобрыми взглядами, Громов быстро миновал приемную и, открыв тяжелую дверь, оказался в кабинете директора Ивана Ивановича Кедранюка.

В облике Ивана Ивановича действительно было что-то от этого крепкого дерева. Он был коренаст и кряжист, без всякого намека на шею, талию и прочие чудачества. Лицо его, словно впопыхах вырубленное каким-то подмастерьем из сухого чурбака и тоже лишенное каких бы то ни было затей и изяществ, выглядело очень просто и заурядно. Он даже и сидел в своем кресле непоколебимо и прочно, как сибирский кедр, запустивший свои цепкие корни на такую превеликую глубину в твердь земную, что хоть трактором его вороти, все равно не вытянешь и не сдвинешь с насиженного и облюбованного места. Иван Иванович относился к тому нередкому, никогда не переводящемуся типу руководителей, кои чувствуют себя на своем рабочем месте совершенно как дома. Своих подчиненных он держал если не за прислугу, то уж точно за бедных домочадцев, обязанных ему не только правом работать и получать деньги за свой труд, но правом и жить, и дышать. Кроме того, Иван Иванович обладал двумя основополагающими свойствами характера, без которых не может обойтись ни один начальник крупной и даже средней руки, а именно: полное отсутствие воображения и полная уверенность в своей правоте. Тем людям, коим подолгу приходилось беседовать с Иваном Ивановичем, порой начинало казаться, что вот-вот на широком непробиваемом лбу его покажется смолистая кедровая кора, а где-нибудь за воротом или подмышкой мелькнет хвойная веточка с крепкой, тугой шишкой.

– Здравствуйте. Вызывали? – как можно бодрее начал Громов.

– Проходите, садитесь, – сухо ответил Кедранюк.

Громов выдвинул ближайший к столу директора стул, но еще не успел опуститься на него, как Кедранюк громко и раздраженно произнес:

– Вы где три с половиной часа шлялись? Вам что, прогул записать? Вас что, уволить?

Если бы Громов не находился в столь подавленном состоянии и самом мрачном расположении духа, то уже с порога заметил бы, что к обычному неприступному выражению лица директора прибавилось что-то еще беспокойное и настороженное.

– Вы же меня сами на весь день отпустили, вы же меня сами к врачу посылали! – воскликнул Громов, меньше всего ожидавший подобных упреков.

– Да, я вас именно к врачу посылал, именно лечиться, если вы больны, а не отказываться от лечения, когда вам предлагают!

– Я и был у этого врача, и он мне знаете, что предложил … – начал оправдываться Громов, но не договорил.

– Вы мне не объясняйте. Здесь я директор, я, – зарычал Кедранюк. – Ишь, устроился ко мне на комбинат штаны протирать! Устроил тут публичный дом, с Татьяной спелся. Коллектив мне тут разлагает! Дома бы лучше сидел, да за женой с дитем присматривал. От таких, как ты, все беды наши, такие, как ты, всю страну просрали!

Громов хотел еще что-то сказать о Рукоблудском и о всех его гнусностях, но упоминание Кедранюка о семье, о Татьяне, о событиях той страшной ночи, как будто загнали в его горло раскаленный ком и слова оправдания застыли на его губах.

А Кедранюк продолжал гнуть свою линию:

– Ишь, доктора он испугался. Мне этого доктора знаешь, кто рекомендовал? Такие люди, – не тебе чета. Если ты тогда мужиком не был, чтобы свою семью защитить, так уж теперь будь. Меня не позорь. Я за тебя поручился. Ясно вам? Что вы молчите? Ясно вам?

– Ясно, но этот психиатр сам больной.

Невнятные оправдания Громова вызвали новый, еще более сильный припадок гнева у его начальника.

– Мне по телефону намекали, что вы не здоровы психически. Теперь я и сам вижу. На моем комбинате дураки не нужны. Я выговоры выслушивать не собираюсь, – Кедранюк с силой хлопнул ладонью по телефону, – я своим креслом из-за тебя рисковать не собираюсь. Буду лечиться, не буду лечиться, – точно баба. Здесь я начальник, здесь только я принимаю решения. Вам ясно? Я не потерплю никакой самодеятельности! Здесь только я имею право решать…

Но тут Кедранюк и сам заметил, что несколько зарапортовался и, немного остудив накал речи, начал подводить разговор к финалу:

– В общем, или завтра идете к врачу и начинаете лечиться, или я вас к чертовой матери увольняю. Запишем сегодняшний прогул и все, к чертовой матери. Нам такие работники не нужны. Дурак не может руководить химической лабораторией. А потом поищи себе работу. Я на тебя посмотрю, когда сопьешься. Кому ты нужен? Никому ты не нужен.

Словно завороженный, глядел Громов на директора, методично изрыгающего оскорбления и угрозы, на его мясистое, влажное лицо, на его налитые кровью глаза. Громов хотел встать и, наплевав на все, послать подальше этого косолапого грубияна с его комбинатом. И, несомненно, он сделал бы это, если бы дома его ждала жена и дочь.

– Все, – закончил Кедранюк, – вы свободны на сегодняшний день. Я своих распоряжений не меняю. Идите домой и подумайте.

За окном, достигнув своего невысокого зимнего зенита, сияло солнце. Стараясь не потерять равновесия, Громов двинулся к выходу из кабинета директора. В лаборатории он задержался ровно настолько, чтобы стянуть с себя белый халат и вновь облачиться в уличное одеяние. Молчаливый старик Солтис все так же сидел за своим столом, что-то записывал в потрепанной рабочей тетради и внимательно наблюдал за Громовым поверх сползших на кончик носа очков.

Домой Громов добирался несколько часов. Он долго бродил по улицам, бесцельно заходил в магазины, шарил пустым, невидящим взглядом по полкам с товарами и снова шел дальше. Потом он вдруг вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не ел и, хотя вовсе не терзался муками голода, зашел в кафе, взял стакан чая и бутерброд с колбасой. Горячий и на удивление крепкий чай выпил залпом, в задумчивости покрутил в руках пустой стакан и, не притронувшись к бутерброду, вышел на улицу. Дома, где каждая вещь напоминала ему о жене и дочери, он старался находиться как можно меньше. Все последние дни он обязательно задерживался где-нибудь после работы и возвращался к себе не иначе, как поздним вечером. Сегодня его рабочий день кончился, так и не успев начаться, и он пришел домой еще засветло. Замок не сразу послушался Громова, и он целую минуту провозился с ним, дергая и пытаясь повернуть застрявший ключ. В прихожей Громов почувствовал сильный запах табачного дыма, что было весьма странно. Сам Громов не курил, а кроме него в квартире никого и быть не могло. Он стянул с плеч пальто. И тут во мраке прихожей, со стороны кухни, раздался тихий и вкрадчивый голос:

– Включите свет.

Громов вздрогнул и быстро нашарил на стене выключатель. Облокотившись спиной о кухонную дверь, перед ним стоял человек. В руке его тлела сигарета.

– Я накурил, – так же вкрадчиво произнес человек, – дурная привычка, никак избавиться не могу.

Это был немолодой мужчина с несколько обрюзгшим лицом и выпуклыми глазами, заключенными в оправу отечных, морщинистых век. Его грузная фигура только недавно начала заплывать жирком и все еще хранила следы былой атлетической подтянутости. Что-то неуловимо знакомое было для Громова во внешности вечернего гостя.

– Извините, что без приглашения, – сказал мужчина, – но обстоятельства нашего дела требуют некоторой секретности.

Хозяина квартиры, чей мгновенный испуг от явления незнакомца уже прошел, несколько покоробило это «наше дело», но он ничего не ответил. Громов молча повернулся к вешалке, чтобы, наконец, пристроить свое пальто. Сделав это, он заметил висевшую на крючке чужую куртку с овчинным воротником и тут же вспомнил и этот воротник и своего гостя. Сегодня утром, когда он, Громов, с приступом сердечной боли сидел на заснеженной скамейке у подъезда Рукоблудского, этот человек проходил мимо и поинтересовался, не нужно ли чем помочь.

– Я у вас замок немного повредил. Уж простите меня великодушно, система какая-то новая, незнакомая, – снова начал оправдываться гость, – отстал от прогресса.

– Вы кто? Что вам надо? – пропуская мимо ушей извинения, спросил Громов.

– Зовите меня просто – Сорокопут. Это фамилия такая. Давайте пройдем на кухню. Там я уже освоился, второй час вас дожидаюсь.

– Какая кухня!? – взорвался Громов. – Я еще раз вас спрашиваю, кто вы такой, что вам от меня нужно? Я сейчас милицию вызову!

– Не надо милицию. Я бывший сотрудник конторы, – гость улыбнулся, – бывший сотрудник бывшей государственной конторы. Я пришел поговорить по поводу вашего утреннего визита к Рудольфу Рукоблудскому. Давайте пройдем на кухню.

– Пошли, – нехотя согласился Громов.

На кухонном столе рядом с неизвестно откуда взявшейся жестяной банкой, наполненной табачным пеплом и окурками, лежала толстая кожаная папка с выглядывающей из нее кипой бумаг.

– Так из какой вы конторы, я что-то не понял? – увидев папку, спросил Громов.

– Из бывшей конторы, – опять усмехнулся гость, – из комитета государственной безопасности, так, кажется, это раньше называлось.

– Ого, – удивленно вскинул брови Громов, – давно с вами дела не имел, с тех пор, как после института на почтовый ящик устраивался.

– У меня имеются на Рукоблудского и еще на кое-кого интересные материалы, – тихо произнес гость, – в этом деле для меня очень много непонятного, много белых пятен, а дело интересное, необычное. Я пришел к вам таким секретным манером потому, что боюсь слежки, которая, возможно, уже ведется за вами с сегодняшнего утра. Я пришел к вам, рискуя очень многим, открыто для вас и сейчас изложу вам некоторые факты, собранные в свое время целой группой серьезных людей. Я надеюсь на то, что вы поможете заполнить пробелы в имеющейся у меня информации и дать мне возможность понять суть проблемы. Присаживайтесь, Громов, и заметьте: прежде чем задавать вам вопросы, я раскрываюсь сам. А это в моем положении дорогого стоит. Около двадцати лет назад по нашумевшему делу контора занималась изучением биографий нескольких видных иностранных деятелей. У трех из них одна деталь биографии оказалась общей. Эти трое до определенного момента не представляли собой ничего особенного, не имели ни значительного капитала, ни заметного положения в обществе, и никакого стимула к приобретению того или другого. И вдруг у каждого из них, хотя и в разное время, происходит сильнейшая жизненная катастрофа: гибель семейных партнеров, детей, родителей, разрушение домашних очагов. И вот, после таких трагических событий, как бы противореча всем законам психологии, у них начинается какой-то необыкновенный всплеск, даже не всплеск – взрыв активности и непостижимый, ничем не объяснимый карьерный и финансовый рост. Всего за один год мелкие обыватели превратились: один в министра, второй в главу крупной финансовой компании, третий в воротилу наркобизнеса. Это удивило нас, мы начали прорабатывать их контакты, а потом просто, без всякого специального отбора, брать имеющиеся у нас материалы на сильных мира сего. Понимаете, их было сотни, многие сотни маленьких, никому не заметных пешек, перенесших удар судьбы, после которого хоть в петлю. Но в петлю они не полезли, а бойко пошли вперед и вверх и стали ферзями. Для изучения этого феномена был создан специальный секретный отдел, в который вошел и я. Мы начали работать. Спустя несколько лет тщательного сбора информации, сопоставления фактов, агентурной работы постепенно начали проступать разрозненные и тщательно скрываемые связи между взятыми под наше наблюдение объектами, начали проявляться очертания некой мощной международной организации, опутавшей своей сетью половину мира и запустившей свои щупальца во многие сферы человеческой жизни. На этом этапе стал понятен карьерный и финансовый рост бывших жертв, перенесших удар судьбы. Им оказывалась тайная, но мощная поддержка со стороны таких же жертв, как и они, но уже достигших больших высот. Но все собранные нами, во многом косвенные материалы, были лишь вершиной айсберга. Мы понимали это. Ни о времени возникновения организации, ни о ее целях, ни о ее истоках, ее сути в самом широком смысле слова мы не знали ничего. Однако кое-что и, может быть, самое главное для нас, было определено: след организации вел в Советский Союз. В то же время, в восемьдесят пятом, мы вышли на Рудольфа Рукоблудского. Он был главным врачом в одной из столичных психиатрических клиник. За несколько лет до этого он работал рядовым психиатром в маленькой районной больнице. Однажды он побывал в серьезной автокатастрофе. В автомобиле было четыре человека: Рукоблудский за рулем, а сзади три его сына. Рукоблудский отделался ушибами и парой переломов, дети погибли. Спустя шесть месяцев после этой катастрофы он занял место главного врача в Московской клинике. Тогда же были зарегистрированы его первые контакты с зарубежными партнерами. За Рукоблудским было установлено тщательное наблюдение. За годы пребывания в должности главного врача он занимался со ста тридцатью шестью пациентами, находящимися в той или иной степени депрессии после серьезных психических травм. У двадцати из них, после лечения Рукоблудского, начался необыкновенно сильный карьерный рост. Конечно, вели мы и тех, кто помогал этому карьерному росту бывших депрессивных пациентов. Далеко не у всех этих помощников в биографиях присутствовали подобного рода трагедии. Они тоже были частью организации, но какой именно частью, каким ее уровнем, – выяснить мы не успели. Для нас настали темные времена. В начале девяностых наш отдел был сокращен, а личный состав уволен. Единственное, что тогда удалось мне сделать, так это, воспользовавшись всеобщей неразберихой, изъять из сейфа документы и досье на наших подопечных. Часть из них здесь, – Сорокопут мягко накрыл ладонью папку с бумагами. – Примерно тогда исчез Рукоблудский. Пропал без всяких следов, как будто в воду канул. Мы пытались вести дальнейшее расследование своими силами, но нас было мало, и теперь за нашими спинами не стоял комитет. В отделе было пятеро посвященных. За последние десять лет первого сбила машина, второй погиб на войне, третий с дырой в голове и пистолетом в руке был найден у себя дома, у четвертого не выдержало сердце. Остался я один. Не желая повторять судьбу своих товарищей, я прекратил всякую активность и лег на дно. И вот недавно, совершенно случайно, я обнаружил в газете объявление, которое методично повторялось из выпуска в выпуск.

Сорокопут достал из папки точно такую газету, какая лежала в кармане пальто у Громова.

– Я пошел по указанному адресу и прямо на дверях прочитал знакомую фамилию Рукоблудского. Я начал слежку и через две недели после первого объявления появился и первый пациент – это вы. Я проводил вас до работы и в доверительной беседе с вахтером узнал о вашей беде.

      Неожиданно в прихожей запел звонок.

– Кто это к вам, вы кого-нибудь ждете? – с тревогой спросил Сорокопут.

Громов мотнул головой и побрел открывать дверь. На залитой ярким электрическим светом лестничной площадке стоял старик в старомодном клетчатом пальто. Это был тесть Громова.

– Здравствуйте, проходите.

– Погоди, – не отвечая на приветствие зятя и не делая ни шага к нему навстречу, произнес старик. – Я у тебя сейчас одно спрошу, ты только правду скажи.

Старик сделал паузу. Было видно, что ему нелегко говорить. Несколько секунд он рассматривал мысы собственных ботинок, но потом усилием воли поднял глаза на Громова и тихо спросил:

– Когда Любушку с внучкой убивали, ты что, у другой женщины был?

Чтобы не видеть лица старика, Громов зажмурился и сквозь зубы процедил только одно слово:

– Да.

Старик пошатнулся как от тяжелой оплеухи, но быстро овладел собой, повернулся и медленно пошел вниз по лестнице.

– Павел Сергеевич! – пытаясь остановить тестя, крикнул Громов.

Старик не обернулся, лишь еще сильнее сгорбилась его спина, да седая голова понуро опустилась вниз. Громов захлопнул дверь.

– Это тесть? – кратко спросил Сорокопут.

Его рослая фигура уже успела нарисоваться в дверном проеме кухни. Не дождавшись ответа, он небрежно сунул за пояс вороненый ствол, который во время беседы Громова с родственником, настороженно сжимал в руке.

– Я найду убийцу, мы вынесем ему приговор, и я сам приведу его в исполнение, – проникновенно произнес он, – но сейчас давайте закончим нашу беседу. Как и обещал, я раскрылся перед вами. Теперь ваша очередь, Громов. Ответьте мне на несколько вопросов.

– Послушайте, я не могу сейчас ни говорить, ни слушать вас. Дайте мне покой.

– Только несколько вопросов, иначе может быть поздно, – попытался настаивать Сорокопут.

– Нет, завтра, давайте завтра.

Бывший чекист окинул хозяина пристальным взглядом.

– Хорошо, завтра в одиннадцать я буду у вас. На работу не ходите, и вообще без меня никуда не ходите.

Сорокопут быстро оделся, прихватил с кухонного стола папку с документами и, еще раз настойчиво попросив Громова никуда не выходить из квартиры и никому не открывать дверь, удалился.

Проводив гостя, Громов содрал с себя башмаки, прошел в спальню и рухнул на кровать. Он с силой прижал к себе скомканное одеяло, всей грудью чувствуя, как зло и отрывисто частит сердце, готовое в любую минуту выпустить жабу боли. Этой ночью Громов не спал. Он крутился и корчился на своей постели, всматривался в тени на стенах, вслушивался в звенящую тишину, иногда, проваливаясь в тягостное забытье, видел перед собой светлые лики жены и дочери, слышал отзвуки плавного напева. Слов он не разбирал, но знал, что это колыбельная, с которой жена каждый вечер укладывала спать дочку.

Рано утром, полностью обессиленный и находящийся в состоянии крайнего психического истощения, Громов оделся и, нарушая все инструкции своего вчерашнего гостя, поехал к Рукоблудскому. Мрачный подъезд встретил Громова подвальной сыростью. Вот знакомая дверь. Она опять не заперта. Оказавшись в прихожей, Громов на минуту остановился, замер, прислушался. Из комнаты доносились отзвуки какой-то возни, потом раздался тихий, но отчетливый голос Рукоблудского: «Убирайся, дохляк». Затем психиатр шумно вздохнул, и все стихло. Громов толкнул дверь и вошел в комнату. Тут же в нос ему ударил уже знакомый запах тления, но теперь он стал еще сильнее и гаже.

– Это вы мне сказали убираться? – проговорил Громов.

Рукоблудский, все так же сидевший за столом, чуть со стула не свалился от неожиданности.

– Ой, какие люди! – закричал он. – Громов, очень рад вас видеть. Заходите, присаживайтесь. Конечно же, не вам я убираться велел, а так, приятелю одному. Вон он, в угол забился.

Рукоблудский неопределенно махнул рукой в сторону. Но ни в одном из углов Громов никого не заметил.

– А вы и не увидите! – довольный замешательством гостя, завопил Рукоблудский. – Этот мой приятель из той компании, о которой я давеча вам рассказывал. Он тут у меня уже давно отирается и очень на вас рассчитывает.

– На меня? – не понимая, переспросил Громов.

– На вас, то есть на ваш корпус, на тело ваше. Я же вчера вам все подробнейшим образом объяснил.

Но сегодня Громов меньше всего был расположен вести беседы, а тем более выслушивать нелепую болтовню Рукоблудского. Решение в его душе уже созрело. И он без всяких размышлений, подобно тому мужику, выскочившему в пылающем зипуне из горящей избы и сиганувшему прямо в прорубь, рубанул с плеча:

– Ладно, Рукоблудский, мне теперь все равно. Я теперь здесь лишний. Если ты не сумасшедший, а настоящий черт, то вот он я: делай, что вчера обещал.

– Ой, вы уже и решились. Уважаю вас и ценю. Вот это поступок, вот это смелое, отважное сердце!

Рукоблудский широко улыбнулся и счастливо, как-то очень по-детски засмеялся. Но, видя хмурое выражение лица Громова, быстро прервал свой смех.

– На вашем сердце печаль, и вам не до веселья и не до разговоров со мной. Но все же давайте уточним условия нашей сделки. Вы, стало быть, уступаете нам свое тело, в обмен мы делаем так, что в ад ваша освобожденная от тела душа не попадет. Ад будет для вас закрыт. Так?

– Так, – кивнул Громов.

– Ну, вот и договорились. Кровью подписывать ничего не будем, с нас хватит и устного соглашения. Если вы не возражаете, то процедуру начнем прямо сейчас.

–Да, – снова кивнул Громов и через силу добавил, – но если смеешься ты надо мной, убью тебя.

Ничего не ответил Рукоблудский, только снял очки, встал и, перегнувшись через стол, мягко обнял Громова за шею, внимательно заглянул в его глаза и тихо зашептал то ли наговор, то ли заклятье. Ни слова не понял в нем Громов, ощутил лишь, как холодны ладони Рукоблудского, прилипшие к его шее, да почуял ужасный гнилостный смрад, исходящий из его рта. Что-то похожее на позднее раскаяние за совершаемую глупость шевельнулось в его душе. Он захотел подняться и уйти, но не смог сделать ни одного движения. Вместо этого увидел он, как поплыл потолок над ним, закачались стены, а лицо Рукоблудского с хищными, горящими глазами, заняло собой все окружающее пространство. Слова психиатра, словно тяжелые камни, падали в душу. И тут свет в глазах Громова померк, краски поблекли, речь Рукоблудского оборвалась, все заволокло непроницаемым туманом. Перед тем, как полностью лишиться чувств, несчастной жертве показалось, что она со страшной скоростью несется куда-то вниз, падает в такую гиблую бездну, откуда нет и уже никогда не будет возврата.

Меж тем Рукоблудский на полуслове оборвал свою речь, руки его безвольно сползли на грудь Громова, глаза закатились. Он в последний раз дернул щекой, рухнул на стол и, касаясь головой коленей своего пациента, замер. Громов же, наоборот, начал приходить в себя. Он открыл глаза и пружинисто вскочил на ноги. Потом, бесцеремонно спихнув на пол труп Рукоблудского, он достал из стола зеркальце, заглянул в него, взъерошил на голове волосы, засмеялся.

– Новое тело, – весело произнес Громов, – удобное и молодое тело. С Рудольфом Рукоблудским покончено. Наступило время Дениса Громова. Да здравствует Громов!

Он снова засмеялся, криво нахлобучил на голову шапку и выбежал из квартиры. Существо, таившееся в теле Рукоблудского, немного обмануло Громова. Вместо того, чтобы предоставить его освобожденное от души тело кому-то из своих приятелей, оно вселилось в него само. Впрочем, это и не являлось условием их договора. Да и какая разница была душе Громова, кто займет ее место?

Глава 3

Бывший сотрудник конторы с редкой птичьей фамилией Сорокопут не до конца раскрыл свои карты во вчерашней беседе с Громовым. Он не упомянул об одной важной детали, всплывшей еще на самом раннем этапе расследования дела под кодовым названием «Жертвы». Все жизненные трагедии, обрушившиеся на этих жертв, практически во всех случаях были не случайны, а тщательно спланированы и исполнены подчас весьма широким кругом лиц, но всегда так тонко и умело, что брать удавалось, даже и у себя в Союзе, только исполнителей. Выйти на заказчиков не удалось ни разу, так же как не удалось доказать прямую связь преступлений с организацией бывших жертв. Обо всем этом Сорокопут умолчал не случайно. Он боялся, что узнав о том, что убийство жены и дочери и визит к психиатру – звенья одной цепи, элементы одной игры, Громов прервет свои контакты с Рукоблудским, а значит и с организацией. Потом он поднимет шум и, как многие до него отказавшиеся сотрудничать с организацией, будет найден где-нибудь с петлей на шее или со вскрытыми венами и обязательно с запиской в кармане с просьбой никого не винить в своей смерти. Ни слова не сказал Сорокопут и о своих истинных интересах в этом деле. Если бы он даже сто раз понял смысл организации, сто раз осознал все причины и следствия скрытые в ней, он ни на микрон не сумел бы поколебать ее могущества. И он прекрасно понимал это. Понимал он также и то, что если он поднимет голову, то организация расплющит его, как стальной каток улитку. Знания ради знаний не были интересны ему. У него были совсем другие планы. Впервые, почти случайно, он вышел на жертву еще до того, как она попала в сети организации и была завербована ею. Он хотел приклеиться к Громову, стать его доверенным лицом, его другом, его тенью для того, чтобы пустившийся в стремительный карьерный рост Громов взял с собой и его и вытащил из стоячего болота, в котором он пребывал последние годы.

Было почти одиннадцать, когда Сорокопут поднялся на шестой этаж к своему подопечному. Палец, обтянутый черной кожей перчатки, утопил кнопку звонка. Дверь открылась тут же, как будто хозяин специально стоял рядом с ней. Сорокопут вошел в прихожую.

– Приветствую вас. Вы что, выходили куда-то? – он обратил внимание на верхнюю одежду, которую его подопечный еще не успел снять с себя после того, как всего пять минут назад вошел и начал осваиваться в незнакомой, но теперь принадлежащей ему квартире.

– А вам как бы хотелось? – уклончиво ответил Громов.

– Я же вчера вам все объяснил! – недовольно воскликнул Сорокопут.

– Нет, не выходил. Я на работу хотел идти, – попадая в нужную струю, соврал Громов.

– Тогда ладно. Раздевайтесь и пойдем на кухню, поговорим. Я теперь вас одного никуда не выпущу.

– Прошу, – уступая дорогу Сорокопуту, коротко произнес Громов.

Раздевшись, Сорокопут прошел в кухню. Громов последовал за ним. Если бы не сумрак прихожей и не ослабевшее в последние годы зрение, Сорокопут заметил бы капли от растаявших снежинок на пальто и на шапке Громова. Заметил бы он и мокрый след ботинка на полу и сообразил бы, что с самого начала разговора подопечный начинает ему врать.

– Можно я закурю? – усаживаясь и доставая из кейса вчерашнюю папку, спросил Сорокопут.

– Курите, – легко согласился Громов, – огоньку не надо?

– Спасибо, у меня свой, – закурив и выпустив облако дыма, Сорокопут сказал: – Вчера я многое рассказал вам и теперь надеюсь на ответную откровенность. Я хочу, чтобы вы пересказали мне вашу вчерашнюю беседу с Рукоблудским, не упуская по возможности никаких мелочей.

Громов внимательно посмотрел на Сорокопута.

– Извините, я запамятовал, как вас по имени-отчеству?

– Сорокопут, просто Сорокопут.

– У вас в папке бумаги какие-то, вы их, наверное, для меня принесли. Можно я сначала взгляну и с мыслями соберусь?

Сорокопут молча кивнул и пододвинул папку к собеседнику. Громов, не торопясь и ничего не пропуская, начал изучать личные дела на нескольких в свое время весьма известных лиц. Не пропустил он и свежей газеты с объявлением о психиатре. На просмотр бумаг у Громова ушло не менее часа, в продолжение которого в кухне стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых листов да вздохами терпеливого Сорокопута, смолящего одну сигарету за другой.

– В общих чертах все понятно, – протянул Громов. – Послушайте, Сорокопут, чаю не хотите?

– Хочу.

Громов встал. Ближе всего из кухонной мебели к нему была небольшая тумбочка. В нее он и полез. Но чая там не было, только какие-то банки с крупами да бутылка с подсолнечным маслом.

– Куда же я его дел? – задумчиво произнес Громов и по очереди начал заглядывать во все шкафчики и полки.

Никаких следов чая он так и не обнаружил, зато в одном из ящиков кухонного стола наткнулся на то, что, собственно говоря, и искал – кухонный нож с тонким деревянным черенком и несколько сточенным, но еще весьма крепким лезвием.

– Совсем памяти нет, куда я его засунул? – незаметно пряча нож в рукав, сказал Громов. – Ладно, пока воду кипятиться поставлю.

Чайник искать не пришлось, он стоял на плите. Громов налил в него свежую воду и огляделся, оценивая обстановку. Холодильник стоял за спиной Сорокопута.

– Булочку с маслом? – спросил хозяин.

– Не откажусь.

Громов открыл холодильник.

– И вареньице есть.

Левой рукой Громов достал банку и через плечо своего гостя поставил ее на стол. В правой его руке блеснул выскользнувший из рукава нож. Громов крепко сжал свое нехитрое оружие и по самую рукоять вонзил его в широкую спину Сорокопута, под левую лопатку, туда, где билось немолодое, но еще очень здоровое сердце. Сорокопут вскрикнул, резко повернулся к Громову, бросил на него полный немого ужаса взгляд и с грохотом рухнул на пол.

– Накопал, молодец, – злобно прошипел Громов, – но и мы не лыком шиты. А документики мы пока приберем.

С этими словами он взял папку и небрежно сунул ее в тумбочку. Запел входной звонок. Громов нервно вздрогнул, но быстро овладел собой, нагнулся к трупу, выдернул из его спины нож, снова сунул его в рукав и, плотно закрыв за собой кухонную дверь, бросился в прихожую.

– Кто там? – тяжело дыша, спросил Громов.

– Это я, Татьяна, – раздался в ответ женский голос.

– Какая Татьяна?

– Барышева Татьяна. Денис, открой.

На лестничной площадке стояла молодая женщина в дубленке до пят.

– Может, впустишь, Денис? – сказала она.

– Заходи, – шире открывая дверь и пропуская женщину, произнес Громов.

– Вот тут раздевайся, Татьяна Барышева, сюда не ходи, здесь у меня кухня, там беспорядок, вон туда иди, там комнаты, присаживайся, вот кресло, это мягкое, удобное кресло.

Громов оценивающе поглядывал на гостью, пытаясь еще до начала беседы определить тактику общения с ней.

– Я слушаю, Татьяна.

Гостья заговорила не сразу. Несколько минут она копалась в своей маленькой сумочке, словно отыскивая что-то важное, но достала всего лишь невесомый платочек и начала нервно мять его пухлыми пальцами с длинными и ухоженными ноготками. Потом вдруг она подскочила с кресла, вплотную подошла к Громову и с дрожью в голосе зашептала ему на ухо:

– Денис, виновата я перед тобой. Дрянь я. Ненавидишь меня, так ненавидь еще сильнее. В ту ночь директор наш Кедранюк приказал с тобой переспать, к себе привести и переспать. Обязана я ему многим, потому слушаюсь во всем.

Барышева зарыдала.

– Но я не знала, Денис, что так будет! – всхлипывая, чуть не закричала она. – Веришь мне, не знала!

Поняв, кто его гостья, Громов кивнул и спокойно произнес:

– Верю, ты присядь, Таня, присядь.

Он мягко усадил ее в кресло, сел сам. Его нервное напряжение мгновенно ушло. Расслабившись, он прикрыл глаза ладонью и теперь уже спокойно сквозь пальцы продолжал рассматривать свою молодую гостью. На ней было длинное черное платье, надетое, должно быть, для траура, но при этом обтягивающее ее ладную, стройную фигуру как нейлоновый чулок. Платье подчеркивало ее высокую, пышную грудь и круглый, словно по циркулю очерченный зад. Что-то быстро и горячо объясняя бывшему любовнику, размазывая по покрасневшим щекам слезы, сверкая большими глуповатыми глазами, в общем, находясь в состоянии взбудораженном и разгоряченном, она была особенно хороша и привлекательна.

Громов не слушал ее, он смотрел на ее персиковые ладошки, ее лицо, ее волосы.

– Слышь, Танька, под меня хочешь? – перебивая ее, вдруг грубо спросил он.

– Что?

– Под меня, говорю, хочешь?

– Что ты, Денис, что ты, Денисик, не надо, – залопотала она, с испугом глядя на вставшего со своего кресла Громова.

– Чего ты, Танька? – склонившись над ней, сипло и горячо зашептал Громов. – Мы ж с тобой были уже, забыла что ль?

– Не надо.

– Надо, Танька, надо.

Громов схватил ее за руки и с силой потянул на себя. Она дернулась, повернулась, чтобы побежать, но не успела. Громов ухватил ее за гриву длинных волос, рванул на себя, опрокинул на пол, прыгнул сверху сам. Нож вылетел из его рукава и увяз в густом ворсе ковра. Несколько минут боролись. Она не кричала, лишь одержимо вырывалась, да пыталась своими длинными коготками достать до его лица. Он тяжело дышал, заламывал ей руки и по-прежнему горячо сипел:

– Ну, чего ты, Танюша, ну давай, давай.

Наконец он сломил ее сопротивление, или она сама сдалась ему. Он насиловал ее долго, молча и зло. Насытившись, устало поднялся. Поглядывая на ее распластанное на ковре тело, довольно произнес:

– А ты боялась. Я тебе вот что скажу: хорошая ты баба. У меня баб уже давным-давно не было. Не удержался, прости. Я вашу бабскую натуру, знаешь, как люблю. Ох, шибко.

Татьяна медленно встала, убрала с лица налипшие волосы.

– Зверюга ты, гад!

– Зверюга – согласно повторил Громов. – Может водки хочешь?

Татьяна не ответила.

– А впрочем, что водка, я шампанское люблю.

Татьяна нагнулась, поднимая что-то из сорванного с нее белья.

– Ой, чего это я, – деланно спохватился Громов, – ты, Тань, в ванну сходи, тебе же надо сейчас.

Пошатываясь, Барышева отправилась в ванну.

– Только на кухню не заходи! – крикнул ей вслед Громов.

Хлопнула дверь ванной, раздался шум льющейся из душа воды. Громов постоял несколько секунд, размышляя о чем-то, неторопливо поднял выпавший нож, покрутил его в руках и вдруг метнулся к ванной. Слегка толкнул дверь – закрыто. Спрятав нож за спину, запел сладким голосом:

– Танюшенька, пусти детка, на голенькую на тебя посмотреть хочу.

– Отстань, черт, – решительно раздалось в ответ.

– Как ты сказала? Черт? Ха-ха-ха! – Громов засмеялся.

Еще раз он легонько дернул дверную ручку. Замочек хлипкий и слабый. Ничего не стоит сломать его с первого же удара. Но в глазах Громова вновь появилось сомнение. Он покрутил в руке нож, хмыкнул и кинул оружие на трюмо в углу прихожей, после чего побрел обратно в комнату. Минут через двадцать Барышева стояла перед тем самым трюмо, смотрела в зеркало, поправляла платье и расчесывала свои длинные кудри. Громов опять кружился рядом. Обняв ее сзади и, положив голову на ее мягкое плечо, засипел ей в ухо:

– Люблю тебя, Танька, ой люблю.

Не пытаясь освободиться от его объятий, она сказала:

– Отомстил ты мне сегодня, за вину и за грех мой отомстил.

– О грехе не думай, Танечка, твой грех – пузырь на воде. Не знаешь ты, какие грехи бывают.

– Ты говорил, у тебя водка есть, налей.

– Ха-ха-ха, нету здесь водки, а если и есть, то не знаю где. Не тот я теперь стал, Танюша. Тех убитых не люблю, ха-ха-ха, тебя люблю!

Татьяна со страхом посмотрела на него, хотела отстраниться, но он не дал, а только еще крепче прижал к себе.

– Уходи домой, Танюша, одевайся и уходи подобру-поздорову, – зашептал он ей на ухо, – и о том, что сказала мне о той ночи, забудь. Слышишь, забудь! Эх, если б знала ты, куда влезла.

Он отпустил ее, отступил в сторону.

– Вот пальто твое, сапоги. Одевайся и уходи скорее.

Бросив заниматься прической и, видно, испугавшись скрытой угрозы, звучащей в его словах, она живо оделась. Он под локоть подвел ее к двери и почти вытолкнул вон, крикнул на прощанье:

– Не приходи сюда больше, слышишь, и обо мне не вспоминай!

Не дольше чем через четверть часа Громов и сам оделся и, забыв о трупе на кухне и о папке с секретными документами, отправился куда-то в каменный холодный лабиринт большого города, нырнул в ранние сумерки короткого зимнего дня.

Дальнейшие события, произошедшие с Громовым, были в высшей степени хаотичны, бессвязны и бестолковы. Даже крошечной толики смысла не смог бы отыскать в них не только умудренный прожитыми летами и не пораженный склерозом мозговых артерий муж, но даже и просто трезвомыслящий юноша.

Поэтому отметим всего лишь несколько главных деталей. После вышеописанных событий Громов отправился в ближайшее почтовое отделение, где получил весьма внушительный денежный перевод. Затем он направил свои шаги в один из самых дорогих ресторанов, где сначала вел себя вполне пристойно, но вскорости набрался, начал хамить, хватать за голые ляжки стриптизерш и злостно не реагировать на замечания охраны. После этого он был выведен из заведения под руки и брошен в ближайший сугроб.

Далее Громов был замечен еще в каком-то увеселительном заведении, но рангом пониже. Здесь он быстро нашел общий язык с двумя весьма доступными особами женского пола, с которыми сначала много пил, а потом заставил раздеться и в голом виде плясать на столе. Потом он тоже разделся и с неимоверным криком и хохотом заплясал вместе с ними, осыпая зрителей новенькими купюрами и отборной бранью.

Спустя некоторое время, оказавшись совсем в другом конце города с каким-то тоже пьяным капитаном, он палил из его табельного оружия по ночующим на березе галкам, но не попал ни в одну. Затем он предложил сыграть в русскую рулетку. На что капитан ответил категорическим отказом, мотивируя его тем, что пистолет системы Макарова меньше всего подходит для подобных игр.

После того, где-то потеряв капитана, он ходил по перилам высоченного моста над замерзшей рекой.

Вслед за этим, обливаясь слезами и зажав кулаками мокрые глаза, долго слушал слепого уличного гармониста, задушевно поющего что-то о вороне и малиновом звоне.

Засим, совсем раскиснув, он спал на чердаке, где будучи разбуженным, подрался с ватагой местных бомжей, принявших его за конкурента.

Через несколько часов после баталии он оказался в каком-то совсем уж низкосортном притоне в компании обширявшейся девицы, однако, очень подкованной в вопросах филологии и даже доподлинно знакомой с творчеством Эразма Роттердамского.

Где был он еще и что делал в эти дни неизвестно. Лишь на исходе четвертой ночи своих приключений он был застигнут нарядом милиции у парадного входа в здание городской администрации, еще закрытого по причине столь раннего часа. Без всякого уважения к отцам города Громов понуро мочился прямо на лакированную дверь, за что тут же и получил по спине резиновой дубинкой. Пытаясь откупиться от стражей правопорядка, он начал предлагать им деньги. Но сумма, оставшаяся при нем после всех его похождений, была ничтожна и смехотворна. Она не вызвала у милиционеров никакого энтузиазма и, хотя и была тут же изъята ими у задержанного, не повлекла за собой столь желаемого освобождения, а скорее наоборот: новый удар резиновой дубинкой, отправление в отделение милиции и заключение в обезьянник. Там Громов не стал заявлять о попранных правах и требовать адвоката. Он спокойно сел в уголок, оглядел помещение и, не заметив в нем никого, кроме дремлющего на соседней лавке грязного пьянчуги, твердо произнес: «Эй, здоровяк, поди сюда, кушать очень хочется». Спящий бродяга приоткрыл глаза, с опаской глянул на своего соседа по кутузке, но, поняв, что обращается он не к нему, свернулся калачом и еще сильнее вжался спиной в теплый радиатор. «Ишь ты, должно быть горячку поймал, – подумал бродяга, – каких только рож в этом городе не насмотришься. И на кой ляд мне этот город сдался? Нет, только весна придет, поеду я домой в деревню». Бродяга снова закрыл глаза и, стараясь не слушать соседа, разговаривающего с голыми стенами, уснул.

Глава 4

А что же стало с душой настоящего Громова? Как и обещал Рукоблудский, его душа, вылетевшая из тела, в ад не попала, но и в рай она не попала тоже. Она не получила ни встречи с близкими, ни их прощения. Душа так и осталась в маленькой квартирке психиатра, а потом, словно привязанная к своему бывшему телу, незримая полетела следом и далее неотлучно находилась при нем, была свидетелем всех преступлений и мерзостей, исполненных в эти дни новоиспеченным Громовым.

Однако душа во всех, так сказать, личностных отношениях осталась Денисом Громовым. Она сохранила способность воспринимать мир, хотя свет вокруг нее померк, краски поблекли, предметы сделались размытыми и лишенными четких очертаний. Звуки тоже стали глухими и неразборчивыми. Говорить душа могла, но издавала лишь тихое шептание. Весь груз неразрешенных горестей тоже остался при ней. Но теперь она была одна, никому не могла пожаловаться и ничегошеньки не могла исправить. Мало того, прилепленная какой-то неведомой силой к своему бывшему телу, она даже не была свободна в своем передвижении. Но и этого мало, – новый хозяин тела, который только один и знал, что душа рядом, два раза в день погружал в нее свои руки, чем причинял ей невыносимую боль и питал себя ее силой.

Оказавшись запертым в кутузке, субъект, обосновавшийся в теле Громова, впервые за все последние дни решил поговорить с душой.

– Привет, здоровяк. Как тебе в твоем новом положении? По-моему, немного необычно. Что скажешь? Я тебя обманул? Нисколько. Все по нашему уговору. В ад ты не попал и не попадешь, не беспокойся. А что касается рая, то мне, честно говоря, его планы в отношении тебя неизвестны. Мне как-то забыли о них сообщить. И скажу по секрету: я вот уже третью сотню лет подозреваю, что никакого рая нет. Чего сказал? Я тебе про рай рассказывал? – Громов почесал затылок. – Не помню что-то. Ты не грусти, подумай лучше о преимуществах своего положения: ты теперь невидим, а еще можешь летать, сквозь стены проходить, я тебя даже буду время от времени отпускать на прогулку, я твоих предшественников всегда отпускал. Слушай, я чего хотел спросить: как мне теперь тебя называть? Громовым как-то неловко, ведь это я теперь Громов. Ведь не может нас быть двое. Давай я тебя буду называть здоровяком, ты пока вон какой здоровый. А вообще ты сам подумай, сам себе имя подбери, мне потом скажешь. А я посплю. Устал я, хотя твоя душевная поддержка мне очень помогает. Ну, спокойной ночи.

Громов растянулся на лавке, подложил под голову кулак и тут же уснул. Душа, зависшая под потолком и, наконец, получившая некоторое подобие покоя, тоже начала впадать в сонное оцепенение.

– Господин Громов, – вдруг послышался чей-то едва уловимый шепот, – господин Громов.

Душа встрепенулась, осмотрелась по сторонам. Никого.

– Господин Громов, – шепот не умолкал, – я здесь, рядом с вами.

Душа еще раз внимательно осмотрелась и, наконец, заметила крохотную тень, размером с тощую крысу.

– Вы кто? – удивленно спросила душа.

– Наконец заметили, – запищала тень, – но прошу говорить как можно тише, хозяин может услышать нас. Я такой же несчастный, как и вы. Я шел за вами по следу от той самой квартиры, где была заключена сделка между вами и им, – тень кивнула в сторону спящего, – я пришел, чтобы спасти вас. Умоляю, доверьтесь мне, и делайте, как я скажу. У нас мало времени. Пока хозяин спит, вы свободны и вольны отлучаться, куда захотите, но как только он проснется и призовет вас к себе, будете вынуждены вернуться. Знайте об этом. Известна ли вам Песчаная улица?

Получив утвердительный ответ, тень продолжала:

– Там живет человек, который поможет вернуть вам потерянное тело. Я знаком с ним, но мои силы растрачены и через несколько часов я исчезну навсегда, и вместе со мной исчезнет ваша надежда. Уступите же мне крупицу ваших сил, и мы побежим к моему другу. Он гениальный ученый, он поможет нам.

У бедной души не было никакого выбора, и она сразу согласилась на предложение тени. Задрожав от вожделения, тень погрузила свои лапки внутрь души, чем вызвала у нее приступ боли. Через минуту тень напоминала уже не крысиный скелет, а жирную сытую крысу.

Пройдя сквозь стены, как вода через песок, оба эфирных создания оказались на улице.

– За мной! – с места переходя в резвый аллюр, воскликнула тень. – Я такая же человеческая душа, как и вы. Около семи лет я находился в рабстве у того, кто обманом захватил ваше тело. Семь лет я кормил это гадкое существо, пока не превратился в жалкого карлика, и если бы не вы, этот упырь уморил бы меня совсем. Они питаются нами, нашими душами. Кто они – я не знаю. Похоже, самые настоящие черти. Обманом они вселяются в наши тела, но не могут сами поддерживать в них жизнь, ведь тело без души – труп. Поэтому они обращают человеческие души в своих рабов и живут за счет них пять, семь, десять лет, насколько хватает наших сил. Потом обессиленная душа гибнет и черту требуется новое тело и новая душа. Но без согласия человека они ничего не могут сделать, поэтому и ищут тех, кому жизнь не дорога.

– Я кое-что уже знаю об этом, – сказала душа.

– Откуда? – удивилась тень.

– Один человек рассказал.

– Какой человек? – не унималась тень.

– Да так, один знакомый, – уклончиво ответила душа.

– А я о вас знаю только то, о чем вы Рукоблудскому рассказали. Я ведь рядом с ним находился. Помните, когда вы второй раз пришли, он крикнул: «Дохляк, убирайся». Это он меня так величал. Сил во мне почти не было, вот он и злился. Лет через семь и вы таким же дохляком стали бы. Но я помогу.

– Выходит, вы и есть настоящий Рудольф Рукоблудский? – спросила душа.

– Да, я и есть.

– Так значит вы призраком уже не семь, а вдвое больше лет живете.

– Почему? – не поняла тень.

– У вас же та автокатастрофа около пятнадцати лет назад случилась.

– Автокатастрофа? – переспросила тень.

– Да, когда погибли ваши близкие.

– Ну да, – вспомнила тень, – точно так, пятнадцать лет. И откуда вы все это знаете?

– Человек сказал, бывший сотрудник конторы, но его уже нет в живых. Тот, который в моем теле, убил его.

– А как его звали?

– Сорокопут.

Тень хотела еще что-то спросить, но тут из-за деревьев показался старый дом, стоящий на самом краю глубокого оврага и рискующий в любой момент рухнуть на его дно.

– На втором этаже, направо, – сказала тень.

Душа Громова проскользнула сквозь подъездную дверь и взлетела на второй этаж прямо в квартиру, где жил товарищ маленькой тени. Звали его Макар Иванович. Это был заядлый пятидесятилетний холостяк, эпилептик и гений-самородок, не имевший не только высшего, но даже и среднего специального образования. Фамилию свою Макар Иванович, по каким-то одному ему известным причинам, тщательно скрывал и называл вслух лишь представителям некоторых уполномоченных органов, да и то в исключительных случаях и с большой неохотой.

Во всей большой пятикомнатной коммунальной квартире Макару принадлежала только одна комната, почти полностью занятая неким хитроумным механизмом – плодом почти сорока лет его напряженной работы. Свободное от машины пространство занимали огромные кипы книг. Из мебели был один стол. Роль кровати исполнял старый матрас, по причине дневного часа свернутый в плотный рулон. Душа со своим маленьким спутником застала Макара за столом, застеленным листом ватмана с начерченной на нем схемой какого-то устройства. Прямо на схеме стояла большая тарелка с дымящейся похлебкой. Опустошая тарелку, самородок истово орудовал ложкой. Тень плавно опустилась на стол прямо напротив тарелки и тут же начала сигнализировать о своем присутствии. Она отчаянно махала руками и громко, как только могла, пищала:

– Макар Иванович! Макар Иванович!

Наконец Макар заметил напротив себя какое-то движение, присмотрелся, закашлялся, и недовольно произнес:

– А, это ты, чертяка. Опять явился. Чего тебе надо?

– Никакой я не чертяка, – отчаянно завопила тень, – сколько раз можно повторять!

– Ты чертяка, – упрямо повторил Макар, – только пока без рогов.

– С вами невозможно разговаривать, Макар Иванович, – заявила тень, – но сегодня я пришел не для того, чтобы спорить. Я привел к вам человеческую душу полную сил, и вы сможете, наконец, провести свой эксперимент.

– Душу!? – несказанно удивился Макар. – Где!?

– У вас за спиной.

Макар был наделен острейшим зрением, поэтому пошарив глазами по комнате, он увидел душу и вскрикнул от радости.

Хозяин комнаты был среднего роста, с чрезвычайно широкими плечами. Из густой шевелюры и такой же густой, взлохмаченной бороды выглядывало широкое бледное лицо, покрытое редкими глубокими оспинами. В глазах его, наполовину спрятанных за кустистыми бровями, во всю мощь блистала какая-то тайная страсть, одержимость, почти безумие.

– Я знал, что у человека есть душа! Я уже почти доказал это! – кричал он. – А они смеялись надо мной! Плебеи! Жалкие пасынки науки! Но я еще им докажу! Прошу вас, присаживайтесь, хотя нет, то есть вам это ни к чему, то есть, тьфу…

Макар смешался, размашистым движением отбросил в сторону прядь волос. Казалось, он совсем забыл о маленькой тени и полностью переключился на диалог, а точнее на монолог, обращенный к душе:

– Вы видите эту машину, ее создал я. Сорок лет, вы слышите, сорок лет труда! Я создал машину времени. Путешествия во времени не сказка, а реальность, теперь реальность! Моя машина должна работать, но они не верили мне. Они возомнили себя истиной в своей конечной инстанции. О-о-о, как же я теперь посмеюсь над ними, – Макар погрозил в окно дрожащим от негодования кулаком. – Они мне говорят: у вас даже нет высшего образования, вы же никакого представления не имеете о квантовой механике. Как же мы можем с вами на такие темы разговаривать? Они мне говорят: это у вас бред, это вам во время припадка привиделось. Хамы! – Макар перевел дух, и быстро продолжил: – Что можете знать вы о перемещениях во времени? Не побоюсь утверждать, что все ваши знания на этот счет заимствованы из легкомысленной фантастической литературы. Ну, предположим, создал какой-нибудь высоколобый чудак машину времени по образу и подобию, описанному в этих ваших книжках. Ладно, хорошо, создал и пронизал время, ну скажем, на триста лет вперед. Но где он находился все эти триста лет по отношению к другой базовой величине – пространству? Тут возможны два варианта: либо он оставался в пространстве на том же самом месте, и тогда, остановившись через триста лет, которые показались ему десятью минутами, он вдруг обнаружил себя за несколько парсеков от Земли, которая все эти годы непрестанно двигалась внутри Солнечной системы и внутри галактики. И хорошо еще, если эта остановка произойдет в открытом космосе, а не внутри какой-нибудь звезды. Теперь второй вариант, он еще плачевнее. Предположим, путешественника во время его скачка не существовало в пространстве, он был как бы заброшен в двадцать третий век сразу, без каких-либо промежуточных стадий. Предположим даже, что он рассчитал траекторию полета Земли на триста лет вперед и в будущем вошел в пространство именно в нужной точке. Но полного вакуума в природе не существует, на месте входа в пространство всегда найдется какой-нибудь подлый атом, и скорее всего он будет далеко не один, то есть я хочу сказать, что машина времени и тело путешественника попытаются занять место уже чем-то занятое. Произойдет вклинение одной материи в другую. Что случится в результате? Взрыв и очень мощный! Никакое тело, состоящее из атомов и молекул, не может без вреда для себя перемещаться во времени. Создавая свою машину, я рассчитывал на некую полевую, энергетическую субстанцию, например на душу, – да, да, на человеческую душу. Смысл перемещения таков: машина дает лишь короткий импульс к перемещению во времени такой субстанции, весь остальной заданный путь она должна пользоваться своей энергией, персональной. Понимаете? В этом то и была основная проблема: я не мог найти такой вид голой энергии, которая при отсутствии молекулярного носителя, могла бы длительно сохраняться сама в себе, а при временном скачке расходоваться длительно и экономно. И вот однажды, да, не скрою, – это было во время припадка эпилепсии, мне было сказано только одно слово – душа! И я все понял! Но продолжу. Оказавшись в будущем, душа с любого расстояния активно притягивается этим же прибором, который объективно существует в выбранном вами времени будущего, хотя и добирается туда как бы своим медленным, обычным ходом.

– А если ваш прибор к тому времени сломается? – заметила тень.

Она внимательно слушала Макара и, по-видимому, старалась понять его сложные научные объяснения.

– Что? Тогда, значит, не будет притягиваться, пока я его не починю, – раздраженно пояснил Макар.

– Все предельно ясно, – запищала тень. – Мы с товарищем вас еще с удовольствием послушали бы, но со временем ограничены. К тому же все эти ваши увлекательные рассказы я уже слышал. Давайте эксперимент прямо сейчас и проведем. Хоть вы меня чертом и называете, я свое обещание сдержал – душу человеческую к вам привел. А вы и не поинтересуетесь, откуда эта душа взялась, вот так – без туловища. Может, беда у нее стряслась.

Но, услышав про эксперимент, Макар, казалось, пропустил все последующие слова тени мимо ушей. В глазах его появился азарт.

– Эксперимент! – закричал он. – Давайте прямо сейчас!

Тень повернулась к душе:

– Мой план таков: тот, что в вашем теле сидит, через час, другой проснется, вас к себе потребует, а вас нет. Больше недели без вас он прожить не сможет, ослабнет. А через неделю мы с вами как раз и появимся и его из вашего тела выгоним, понимаете. Вы меня только с собой возьмите. У меня на самостоятельное путешествие силенок уже не хватит. Ведь можно же нам вдвоем, Макар Иванович?

– Можно, – спешно ответил Макар.

Как заведенный метался он вокруг своего аппарата, готовя его к скорому эксперименту. Машина времени состояла из нагромождения мощных линз, стальных рычагов, ламп, конденсаторов, разноцветных проводов и еще каких-то непонятных деталей.

– Но вы уверены в успехе? – впервые после долгого молчания спросила душа.

– Да, – хором ответили Макар и тень.

Наверное, каждому из них показалось, что вопрос был обращен именно к нему. Макар, между тем, усердствовал: подсоединял клеммы, щелкал рубильниками, крутил ручки резисторов. Схватив в одну руку отвертку, а в другую паяльник, он полез в многоэтажную схему, начал что-то спешно припаивать в ней, получил удар током, от которого выронил паяльник и затряс рукой. По комнате пополз запах горелой изоляции. Но, несмотря на досадные помехи, без которых, как известно, не обходится ни один изобретатель, машина заработала, замигала лампочками, защелкала реле и негромко загудела своим электронно-механическим нутром.

– На сколько суток ставить!? – закричал Макар.

– На шесть, я думаю, хватит, – сказала тень.

– Понял! Прошу всех в центрифугу. Ну, до встречи. Увидимся через шесть дней, но для вас это покажется не больше одного часа!

Макар захлопнул крышку центрифуги, нажал на кнопку. Тонко и высоко взвыл мотор. Играя светом ламп, завращались линзы, в мгновение выткали тонкий и яркий зеленоватый пучок света, одним концом уходящий в центр вращающейся центрифуги, а другим куда-то в потолок. Вдруг, словно юркая серебристая змейка завилась вокруг луча и, рванувшись вверх, исчезла, несказанно удивив мохноногого паучка, давно облюбовавшего потолок Макаровой комнаты для своего гнезда и даже успевшего свить там незаметную, но весьма прочную охотничью сеть.

Глава 5

Во мраке появилась огненная точка. Сначала она была почти незаметна, словно далекая крохотная звезда на ночном небосклоне, но скоро начала расти. Вот она уже как солнце в зените, вот уже заполнила собой половину всего зримого пространства. Еще мгновение – и двое покусившихся на его величество время ворвались во чрево огненного гиганта. Это не звезда, а вход в спираль, свитую из сполохов холодного пламени. Завитки спирали, будто ребра фантастического червя, мелькали пред взором, а затем и вовсе слились меж собой в дико вращающуюся трубу. Двое внутри нее, не люди даже, всего частицы людей, отвергли настоящее и дерзко покусились на будущее, отдавшись воле грозных и незнакомых законов мироздания. Но что настоящее? Только острое лезвие клинка, через которое тянется быстротечная нить времени, перетекая из будущего в прошлое. Настоящее – лишь мгновение, почти неуловимый для понимания миг, также как почти неощутимо для зрения острие клинка.

Ровно сто сорок четыре часа спустя от начала эксперимента Макар выключил машину времени и открыл центрифугу. Из нее, вместе с облаком горячего пара, выплыли путешественники: душа и крепко вцепившаяся в нее тень. Потрясение от только что пережитого было настолько велико, что ни одна, ни другая не могли и слова сказать, а лишь обессилено опустились на пол. Макар увидел их.

– Ура! – восторженно закричал он. – Получилось, друзья, получилось! Сегодня уже двадцать четвертое января! Но скорее расскажите обо всем! Что вы там видели!?

– Видели кое-чего, – устало вздохнула душа.

Даже на первый, непридирчивый взгляд она стала явно меньше ростом. Как и предупреждал Макар, рывок во времени потребовал большой растраты сил.

– Ох, умираю! – вдруг завопила тень.

Она опять стала похожа на скелет и, кажется, даже не крысы, а какого-то еще более мелкого грызуна.

– Господин Громов, спасайте!

– Да, – сразу согласилась душа.

Напитав себя и вновь восстановив размер сытой крысы, тень уверенно произнесла:

– Не сейчас, Макар Иванович, все узнаете позже. Мы еще увидимся с вами. Сейчас нам нужно торопиться.

– А куда конкретно нам надо идти? – растерянно спросила душа.

– А вы разве сами зова хозяина не чувствуете?

– Нет.

– Хм, может он помер уже. Что ж, поищем. Для начала в милицию надо.

Но ни в камере предварительного заключения, ни в прочих помещениях районного отделения внутренних дел Громова не оказалось.

– На квартиру к покойному Рукоблудскому, – распорядилась тень.

Знакомая дверь на первом этаже была опечатана сургучной пломбой. Тело психиатра уже обнаружили, а прав на квартиру пока никто не предъявил. Проскользнув внутрь, оглядели помещение. Трупа нет, на полу сухие отпечатки чьих-то подошв.

– Может он у меня дома? – предположила душа. – Но там остался труп Сорокопута. Дверь, наверняка, тоже опечатана.

Никакой пломбы на двери не было. Да и сама дверь не заперта, а просто прикрыта.

Тела Сорокопута на кухне не оказалось. А вот Громов лежал на полу в гостиной комнате, на том самом месте, где десять дней назад выкручивал руки Татьяне Барышевой.

– Есть! – прошипела тень, метнулась к телу и радостно воскликнула: – Живой! Не опоздали, сейчас все поправим, сейчас…

Послышалось приглушенное бормотание. И душа вспомнила: Рукоблудский, склонившись над ним, зловеще шептал те же самые слова. А потом было падение в черную пропасть. Душа содрогнулась, кинулась вперед, но опоздала.

Тень юркнула внутрь тела, а вместо нее из головы лежащего человека вывалилась точно такая же крохотная тень. Эта вторая напоминала все тот же крысиный скелет. Как опавший осенний лист опустилась она на ковер, да так и осталась лежать на нем без всяких движений. Громов же неуклюже, как боксер после нокаута, стал подниматься. Он поднес к глазам раскрытые ладони и вдруг начал выплясывать какой-то нелепый танец, задирать ноги, размахивать руками и восторженно кричать. Потом он выскочил в прихожую и целых десять минут крутился там перед зеркалом.

– Эй, раб, – донесся из прихожей его окрик, – ко мне!

Сила неодолимого притяжения подхватила душу и повлекла в прихожую.

– Я твой новый хозяин! – произнес Громов, – Ясно!?

– Ясно.

– А ты мой раб! Ясно!?

– Ясно.

– Ближе, раб, я голоден!

Душа подплыла еще ближе к своему новоиспеченному хозяину. Он же, недолго думая, запустил свои руки в застывшее перед ним серебристое облако. Насытившись, бросил:

– Прочь.

Снова вошел в комнату. Случайный взгляд его упал на маленькую тень – прежнюю хозяйку тела Громова. Он подскочил к ней и остервенело принялся топтать, изрыгая поток страшных проклятий, но, заметив, что таким манером не может причинить ей даже малого вреда, немного остыл и успокоился.

– Ладно, лежи, все равно скоро сдохнешь.

Затем, словно размышляя о чем-то, он забормотал:

– Значит, когда я спать лягу, мой раб опять к Макару махнет, и поминай, как звали. Не будет этого, придется Макара убить.

С этими словами Громов бросился одеваться.

– Раб, здесь меня жди, если не застану, когда вернусь, до смерти замучу.

Хлопнула входная дверь. Квартира погрузилась в тишину. Душа Громова, словно подвешенная, замерла возле люстры. Раскаяние за совершенную десять дней назад глупость уже не терзало. Надежда на что-то лучшее после второй лжи и предательства маленькой тени тоже начала покидать ее. Осталось лишь отчаяние да желание провалиться, исчезнуть, поставить крест на всем и в первую очередь на себе. Но ничего этого душа Громова сделать была не в состоянии.

– Эй, здоровяк, – раздался голос с пола, – спускайся ко мне. Я к тебе не поднимусь, силы не те.

Душа взглянула вниз. Маленькая, жалкая тень уже не лежала, а сидела на ковре. Это было то зловредное существо, которое, обитая еще в теле Рукоблудского, обмануло Громова, вселилось в его тело, а потом, обессиленное, было изгнано своим соперником.

– Слушай, здоровяк, – спросила тень, – ты как думаешь, если спирт заморозить, то он гореть будет?

– Не знаю, – растерянно ответила душа и, присмотревшись, заметила маленькие рожки на голове у тени.

– Вот и я не знаю. А представь себе: лед и горит. Эх, жалко не довелось посмотреть на такое.

– Зачем тебе?

– Сам не знаю, надоело все, устал я. Сегодня, верно, помру.

– Ты зачем меня обманул?

– Странные ты вопросы задаешь, здоровяк. Тело новое хотел, старое совсем загнило. Пожить весело еще хотел. Слушай, как ты с моим дохляком сошелся, мне не интересно, лучше скажи, почему ты на мой зов целых шесть дней не откликался?

– Не скажу.

– Ну, скажи. Я загибаюсь уже, вреда тебе не сделаю.

– Не скажу, – твердо повторила душа.

– А я тебе в обмен тоже кое-что интересное расскажу, – начала торговаться рогатая тень. – Хочешь узнать то, чего никто не знает, тайну одну? Мне теперь все равно, я теперь всех их с потрохами продам.

– Рассказывай.

– Верю тебе, здоровяк, если сказал, – рассказывай, то и сам таиться не станешь. Значит, тайна на тайну. Меняемся, да? А моя тайна важнее будет. А знаешь почему, здоровяк. Да уж по одному тому, что я через час сдохну и тайну твою с собой унесу, а ты еще годиков семь помучаешься. Ну, да мне все равно. Около четырех тысяч лет назад, когда на земле зарождались первые цивилизации, существовало религиозное общество, совсем крошечное, всего тридцать человек. Они поклонялись Ангелу Утренней Зари. В разные времена и в разных землях он имел и других апологетов, его звали и Денницей, и Фосфором и Люцифером. Но те тридцать в своем почитании были первыми. И вот, во время одной из мистерий, то ли наяву, то ли после макового сока явился к ним тот, кому денно и нощно молились они, и сказал: «Возлюбленные чада мои, подарю жизнь вечную в обмен на нескончаемое прославление имени и дела моего». Им такие обещания словно мед, тут же согласились. Ну, время идет. Эти из секты помирать начали: кто от старости, кто от ножа, кто от болячки дурной. Видят они – нет обещанного, смерть про них не забыла. Думают – сами виноваты, молимся плохо, жертв недостаточно приносим. Постарались и поусердствовали, но безуспешно. Постепенно вымерли все, кроме одного, самого молодого. Приходит тогда к этому последнему Светоносный и говорит: «Вот тебе души товарищей твоих. Я от своего обещания не отказываюсь. Только вы уж и сами об этом немного позаботьтесь. Найдешь человечка, плети ему, что хочешь, лишь бы он сам от своего тела отказался. Потом прочтешь заклятие. Душа из человечка выпрыгнет, а твой приятель запрыгнет, но сам в чужом теле долго жить не сможет, но это не беда. Душа человечка никуда не денется, как привязанная к своему телу ходить будет, а твой приятель питаться ею станет. На несколько годков и хватит. Потом ищи нового олуха, кому тело надоело. Сделаете так – миром править станете». Сказал так и исчез. А этот молодой, не будь дураком, говорит своим: «Слыхали? Все сделаю, как он научил, если признаете меня старшим во веки веков». Тем делать нечего, говорят: «Признаем». Ну и началось: сначала этот молодой одного болвана обманул, тело взял, потом еще одного. Так всех своих приятелей и отоварил. Если кого-нибудь из них убивали или же сам помирал, то его друзья тут же находили новую жертву, обманывали ее, а потом и тело и душу забирали. В ход любая ложь шла, любой обман, всего и не перечислишь. Давили на все болевые точки человеческого сознания. В те времена обмануть легко было. Так они несколько веков с горем пополам с хлеба на воду перебивались, пока однажды не сказали себе: «А что это мы себя в черном теле держим? У нас же в руках вечность, а значит деньги и власть». Так были произнесены два ключевых слова: деньги и власть. Скоро, подменив собой личности нескольких видных политических деятелей в своей стране, секта практически узурпировала власть, захватила финансы, отменила основной религиозный культ и начала насаждать свой. Их первый эксперимент продлился недолго. Орды варваров вторглись в страну и, объединившись с восставшим народом, смели гнилую власть. Этот урок пошел на пользу. С тех пор они начали действовать хитро и расчетливо. Продолжая поддерживать связь друг с другом, растеклись они по всей известной тогда Ойкумене и начали исподволь, никогда и никому не объявляя о своем божестве, внедряться в политические, финансовые, военные, религиозные элиты разных стран и народов. Примерно тогда они начали называть друг друга коротким, но емким словом «наши». Спустя несколько сотен лет после начала их тайной деятельности произошел один очень примечательный случай, который в последующем помог «нашим» пополнить свои ряды преданными слугами. Ведь как обстояло дело: душа обманутой жертвы питала «нашего» в среднем лет семь. Потом лишенная сил душа превращалась в карлика, такого как я, и гибла. Но одной такой душе-карлику удалось хитростью обмануть какого-то человека, так же как в свое время обманули ее. Эта душа-карлик обладала хорошей памятью, выучила наизусть нужное заклинание, которое слышала только раз или два в жизни от своего бывшего хозяина и вселилась в тело обманутого, а его душа стала ее рабом. Подобные случаи происходили и после. Все новички, сумевшие обрести новое тело, брались «нашими» под строжайший контроль и, прежде чем стать полноправными членами организации, проходили длительные и тяжелые испытания. За многие века таких набралось тысячи, и я был одним из них, одним из этих душ-уродов, душ-чертей, возомнивших себя венцом мироздания и властелинами мира. Тьфу!

Тень помолчала, переводя дыхание.

– Видишь, здоровяк, у меня на голове рога. Постепенно у «наших» начинают расти рога, хвосты, копыта. Постепенно мы превращаемся в чертей. У меня рога еще маленькие, мне ведь всего триста лет. А у тех, кто был первым, они на два аршина в стороны торчат. Только редко, кто эти отметины видит: глаза у людей слабые.

– Значит, душа Рукоблудского станет такой же, как все вы?

– Станет, только это не душа Рукоблудского. Его душа истощилась и погибла шесть лет назад. А с той, которая с тобой снюхалась, история другая. Это был еще один обманутый нами. Только я в его тельце переселяться не захотел. Организм Рукоблудского был еще крепок, а у того источен излишествами и дурными болезнями. При жизни его Котей звали, – рогатая душа вздохнула. – У таких как мы, душ-огрызков, своеобразное миропонимание вырабатывается, ущербное, страшное, но вырваться из круга редко кому удается. Я назвал бы это коррозией души. Простой человек как мыслит: есть ли душа – неизвестно. И ведь после смерти души этих простых людей, наверное, и попадают в рай или ад. А вот у тех, кто в наш круг втянут, знание уже появляется, что да, есть душа и наверняка и жизнь вечная в каком-то не нашем, а другом свете. Только они эту жизнь прозевали и теперь, оставшись тут, неминуемо погибнут, в прах превратятся, если не будут достаточно сильны и хитры. Так и вынуждены они хитрить и лгать из века в век, отвоевывая себе новые тела и губя все новые человеческие души. Понимаешь, здоровяк, какие мы грешники, какой я грешник? С этим и уйду. Скоро ты с «нашими» познакомишься. Они на этого Котю обязательно выйдут. Тут ты их и увидишь, но мельком, конечно. Они на свои дела посторонним смотреть не разрешают.

– А может, они его к стенке поставят, ведь он тебя из тела выгнал.

– Ничего ему не сделают. Это у нас называется здоровой конкурентной борьбой, неотъемлемым правом свободной личности. Но, правда, до определенных пределов: те тридцать первых – это высший круг. Они вне конкуренции. Но ты их не увидишь, они тут не живут. Здешний климат им не нравится. Здесь дела ведут такие как я.

– А что же они тебе не помогли, когда я сбежал? Почему еще одну душу не подсунули?

– Крест они на мне поставили, вот почему. Мне ведь, честно говоря, давно вся эта подлость надоела. Я буянить, гулять начал. Они меня временно от дел устранили, но не унимался я. Тогда они и совсем на меня рукой махнули, помогли, правда, в последний раз: тебя нашли и ко мне прислали. Я тогда уже в нищете сидел, а в старые времена, еще при царе, а потом при коммунистах одним из первых здесь был. Столько новых тел и душ им поставил!

– Меня последнего обманул?

– Да! Но прощения у тебя не прошу, знаю, такое не прощают. Ну вот, кажется, и все. Помираю я. Так твою тайну и не довелось узнать, – голос рогатой тени стал совсем тихим.

Она вновь прилегла на ковер, подложила под голову тонкие лапки, словно готовясь ко сну.

– Еще, здоровяк, скажу тебе: родных твоих специально убили. Ты с самого начала на крючке был. Через Кедранюка действовали. Он не наш, но в системе. Танька по указке Кедранюка с тобой спала, чтобы тебя в тот вечер дома не было, чтобы убить без помех, чтобы виноватым ты себя считал. Если человеком опять станешь, Таньку не трогай, не виноватая она.

– Возьми у меня силу! – вдруг проговорила душа.

– Оставь, надоело, – в последний раз вздохнула рогатая тень, сжалась и, как маленький комок болотного тумана, попавший под прямой луч солнца, растаяла без следа.

Глава 6

Стукнула входная дверь. В комнату ворвался Громов, точнее тело Громова, управляемое крошечной душой Коти. Пальто на нем было распахнуто, шарф сполз на бок, шапка вообще пропала. Под глазом Громова виднелся большой синяк, на лбу сидела огромная шишка, под носом запеклась кровь.

– Не смог я этого пса замочить, – проскрежетал он, – сильный, как носорог. Сам меня чуть не укокошил. Но ничего, Макар, я тебе отомщу, я тебе припомню!

Он смачно сплюнул на пол.

– Но ты не думай, что от меня во время сна сбежишь, – обращаясь к душе, произнес он, – я без сна долго могу. Сегодня вечером в Москву поедем, мосты с нужными людьми наводить. Слушай, а куда эта падаль делась, которую я из своего тела выкинул? Неужели померла?

– Померла, – подтвердила душа.

– Вот видишь, как мы вовремя: еще чуть-чуть и он околел бы прямо в теле, а тело околело вместе с ним. Слушай, у тебя тут заначка какая-нибудь осталась? Билет на поезд купить надо.

У маленькой тени, захватившей чужое тело, не было никаких не то что продуманных, но даже и туманных планов в отношении Москвы и упомянутых ею «нужных людей». Тень надеялась на фарт и удачу.

Вечер этого дня застал Громова лежащим на верхней полке в купе пассажирского поезда. Подложив руки под голову, он сосредоточенно глядел в потолок и спать не собирался. Нижние полки купе занимала молодая семья: спортивный мужчина и его супруга – хрупкая брюнетка с азиатскими глазами. Стараясь не мешать своему соседу, они о чем-то тихо переговаривались между собой, но скоро улеглись и уснули. Вторая верхняя полка была пуста, точнее, за неимением пассажира на ней растянулась душа. Она вслушивалась в стук колес, всматривалась в проносящиеся за окном редкие огни и старалась не думать о будущем.

Но вот оно утро, и вот она Москва. Сойдя с поезда, Громов замешкался. В привокзальной давке кто-то чувствительно толкнул его, носильщик, требуя дорогу, зацепил тяжелой тележкой. И тут, вместо того, чтобы идти к ближайшему метро, экономя и без того небольшую сумму имеющихся у него наличных, он вдруг решил «показать» этой Москве и проехаться с шиком на такси. Встав на обочину, он поднял руку. Тут же около него остановилась машина. Щелкнув дверцей, он опустился на переднее сиденье.

– В центр, – важно произнес он и, взглянув на таксиста, удивился. – Ой, девка! Ты что, таксуешь?

– Таксую, – коротко ответила она и, лихо развернув автомобиль, понеслась по широкой, ярко освещенной улице.

Уже представляя себя хозяином жизни, он с пренебрежением начал рассматривать таксистку. На ней была короткая куртка, кожаные брюки, черные сапожки на шпильках, половину лица закрывали огромные антибликовые очки.

– Тебя как звать? – нагло спросил пассажир.

Она не ответила.

– Слушай, твоя мордашка мне знакома, – приглядываясь к ней, вдруг заметил Громов.

Он полез к ней с явным намерением сорвать с ее лица очки. Но в это мгновение за спиной послышался глухой шорох, чья-то сильная рука обхватила его сзади за шею, а в затылок уперлось дуло пистолета.

– Сиди спокойно, – зашипел в ухо мужской голос, – не то мозгами стекло забрызгаешь.

Таксистка засмеялась, не спеша стянула с себя очки и, не отрывая взгляда от дороги, спросила:

– Узнал?

Это была ночная соседка по купе. На заднем сиденье расположился ее супруг – спортсмен. Они долго петляли по улицам, пока не вырвались из города на широкую автостраду. Минут через двадцать, сбросив скорость, женщина свернула на дорогу, уходящую вглубь леса. Из-за заснеженных кустов появилась табличка с надписью «Частная собственность, въезд запрещен», ниже тот же текст повторялся на английском языке. Проигнорировав предупреждение, поехали дальше. Показались железные ворота, перегораживающие дорогу. Таксистка притормозила, опустив боковое стекло, сказала что-то охранникам. Они быстро открыли ворота, пропуская машину. Еще минут десять ехали по заснеженному молчаливому лесу, пока не добрались до большого двухэтажного дома, стоящего среди огромных сосен и лип.

– Вылезай, приехали, – освобождая от захвата шею незадачливого пассажира, произнес спортсмен.

Хрустнув позвонками, Громов выбрался из машины.

– Где мы? – затравленно осматриваясь по сторонам, буркнул он.

– Узнаешь, – ответил спортсмен и несильно подтолкнул его пистолетом в спину.

Первой, цокая каблуками и откидывая назад тонкие плечи, шла таксистка, за ней Громов, за Громовым, спрятав пистолет, следовал спортсмен. Последней плелась душа.

Стояла тишина. О том, что в доме есть люди, свидетельствовал лишь сизый дымок, вьющийся над печной трубой. Поднялись на крыльцо. Входная дверь, как будто сама собой, открылась перед ними. В полумраке широкого вестибюля показалась фигурка худенького старичка.

– Мы привезли его, – сказала женщина.

– Вас ждут, заходите, – бодрым голосом промолвил старичок.

Судя по всему, он исполнял здесь роль секретаря-привратника.

Брюнетка сделала шаг в сторону, освобождая проход. Спортсмен опять толкнул Громова в спину. Не дожидаясь повторного приглашения, Громов вошел. Провожатые, прикрыв за ним дверь, остались снаружи. Старичок молча указал рукой вглубь вестибюля. Миновав его, Громов оказался в большом, богато убранном кабинете. Окна были плотно занавешены толстыми шторами, свет давал пылающий камин. В центре кабинета стоял письменный стол-тумба. Одну из стен занимала коллекция кинжалов и сабель, рядом в углу стояли рыцарские доспехи. Багровые отблески огня плясали на отполированном шлеме и нагрудном панцире. В просторном книжном шкафу со стеклянными дверцами виднелась обширная библиотека, состоящая из золоченых фолиантов вперемежку с ветхими, растрепанными свитками. Напротив камина стояло кресло. Оно было повернуто к огню, и его высокая спинка почти полностью скрывала сидящего в нем человека. Была заметна лишь рука, расслабленно свисающая с мягкого подлокотника.

– Проходите к столу, присаживайтесь, – раздался голос.

Какое-то внутреннее чувство подсказало вошедшему, что выяснять отношения не годится. Нужно слушать и ждать. Поэтому он покорно подошел к столу и сел в стоящее там второе кресло.

– Пусть ваш раб выйдет.

– Какой раб? – растерянно сглотнув слюну, произнес Громов, мгновенно понимая, к кому он попал.

– Я не привык повторять свои приказы дважды, – без всякой перемены интонации, все так же мягко и спокойно послышалось из кресла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.