# cнарк снарк: Снег Энцелада. Книга 2

Эдуард Николаевич Веркин

Прошло около десяти лет с событий первой книги. Виктор больше не пишет книг, у него разные бизнесы и хороший банковский счет на черный день. Но кто-то присылает ему окровавленную кепку одного из пропавших в лесу Чагинска мальчиков.

Как напоминание о трагедии и о том, что ни виновные, ни тела не были найдены.

Виктор отправляется в Чагинск, чтобы наконец поставить точку в деле и встретить Шушуна. Лицом к лицу.

"Снег Энцелада" – вторая и заключительная часть романа. Расследование, уцелевший свидетель, страшная правда о ненайденных.

Роман Эдуарда Веркина, известного автора подростковой прозы, а также автора бестселлера «Остров Сахалин» – это опус магнум, целый мир, в котором отразилось наше настоящее и прошлое. Чудовища из детских сказок существуют. И они идут за тобой…

«Стивен Кинг в гостях у классиков русской литературы. Эдуард Веркин раскладывает литературную традицию на фишки Lego и собирает из них абсолютно оригинальное произведение. Смешной, страшный и одновременно грустный роман, в котором жизнь пугает едва ли не больше смерти». – Наталья Кочеткова, книжный обозреватель Лента.ру

# Эдуард Веркин. cнарк снарк. Книга 2: Снег Энцелада

> На совещании правительства Крыма из шкафа неожиданно вышел человек.


© Веркин Э.Н., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

## Глава 1. Соя России

Я проснулся и выпил стакан воды, через две минуты принял хлорофилл, утро – мерзость, которая всегда с тобой, неизбежная мерзость. Дотянулся до термоса, залил кипятком имбирь и вышел на балкон.

По кафелю хрустели жемчужные тараканы – с вечера я забыл на столике миску с клубникой, за ночь тараканы успели обглодать ягоды, уснуть, умереть, безнадежно высохнуть. Потрескивали. Мне нравилась эта их выдумка – при нажатии тараканы щелкали и рассыпались в летучую серебрянку, и ветер сразу уносил прочь их ненужные тараканьи души.

Голубая бухта проснулась, по тротуарам спешили к морю пузатые отдыхающие с надувными матрасами, от воды тянуло диким йодом, и уже в шесть просыпались и пропитывали жестью воздух старательные цикады. Каждое утро я выходил на балкон посмотреть горизонт, к этому часу на море выстраивались в разноцветную очередь к Новороссийску сухогрузы и танкеры; я разглядывал их в бинокль и иногда запоминал названия. По вторникам всегда приходила синяя светлая «Мария‑2», по четвергам к рейду выруливал угрюмый «Тубагач».

В этом году побережье переживало нашествие жемчужных тараканов со Ставрополья, они уничтожили посевы фундука и сейчас разбирались с посевами яблок. Пестициды бессильны; к сентябрю, когда можно будет призвать школьников, тараканы сожрут все, их перестали клевать даже воробьи, сдались, тараканов непростительно много, почти как дураков. Во вчерашнем выпуске новостей агрономы Краснодарского края призывали власть встать на защиту сельского производства единым сокрушительным фронтом.

Подо мной на втором этаже проснулись отдыхающие из Кемерова: некий мужик кисло курил на балконе и слушал радио, сообщалось, что молодой человек из Кореи приручил кобру, а она неблагодарно вцепилась ему в глаз.

Я хотел сделать соседу замечание насчет курения, несколько раз глянул вниз и увидел свою блондинку.

Вчерашний ветер пообрывал с балконов трусы и полотенца отдыхающих, и неплохая очкастая блондинка с ресепшена обирала их с розовых кустов и автомобильных капотов; блондинку, кстати, я наметил сразу по заселении. В прошлом году здесь работала рыхлая и одновременно постная баба в желтых стразовых шлепанцах, мне не нравилось на нее смотреть, а в этом сезоне качество персонала заметно выросло и радовало перспективами. Так что вчера вечером я сунул в кармашек шорт пять тысяч и выкинул их за перила.

Имбирь заварился, я добавил лимон, мед и стал пить.

Имбирь несвежий. Лежалый, избыточно волокнистый, с отчетливой горчинкой. Вкус приглушенный, присутствует водянистость. Впрочем, тут пенять только на себя: не догадался привезти свежего – пей дровянистый. А мед радовал больше, чем утро.

По тропинке к морю спускались собаки, две белые и одна черная, некрупные, размером со средний валенок. Собаки очумело пробирались между камней, а приблизившись к воде, стали лакать. Здешние собаки пьют соленую воду и едят медуз, от этого они выглядят как зомби, кривоногие, косопузые и полуслепые. Хотя собаки почти все новые, прошлой осенью из парка сбежал леопард, бестолковый и молодой. Вместо того чтобы вернуться в горы, спустился сюда, передавил старых здешних псов, а потом провалился в колодец, поломался и издох. Некоторые считали, что леопард был вовсе леопардихой и успел окотиться на пустыре за фээсбэшным полигоном, так что где-то тут в травах подрастает леопардовый выводок.

Допив имбирь, я спустился на первый этаж.

На батарее напротив ресепшена сушились развешенные ночные потери, и я отметил, что блондинка относилась к своим обязанностям тщательно, разместила трусы и полотенца не вперемешку, а по принадлежности – «м» и «ж». Я нашел на радиаторе свои шорты и проверил карман, деньги остались на месте. Блондинка в очках стала нравиться мне еще больше, тщательные и честные обычно самые буйные, вечером попробую познакомиться. Хотя на нее, похоже, нацелился Спартак, вчера два раза заказывал у нее хинкали и хачапури по-аджарски. Но со Спартаком я, если что, справлюсь, он вялый, хотя и рослый. Спартак, кажется, из Вологды. В Вологде молодой человек приручил рысь и вскоре очень об этом пожалел.

Я вышел во двор, занял шезлонг, размялся, прыгнул в бассейн, пронырнул его вдоль два раза и выбрался погреться.

Блондинку лучше пригласить в «Вердану», это на Набережной и прилично. Или, может, к себе на квартиру, хотя так не очень интересно. Возможно, в здешнюю «Лозу», там, похоже, научились готовить мясо. Сегодня за завтраком закажу блины с творогом и персиковым вареньем и скажу. Или лапшу в обед и скажу.

Девушка, а вы ведь занимались художественной гимнастикой, правда? Вы гениально двигаетесь, у вас чудесная фигура, вы должны великолепно танцевать. Да, сначала поломается – здесь к ней каждый первый со стаканом клеится, но я подарю ей странную орхидею. Арман два дня назад получил груз из Голландии, он сделает хорошую композицию, чуть пугающую, но прекрасную. Арман тот еще упырь, но мне должен, мои ивенты ему треть оборота приводят, так что постарается. Орхидея, «Вердана», прогулка на катере или лучше на яхте, все-таки парус гораздо романтичнее. Так и сделаем.

Я заглянул в Интернет и посмотрел два ролика. Первый – про молодого корейца, павшего жертвой самонадеянности в обращении со змеей. Его действительно укусили в глаз, правда, я сильно сомневался, что кобра. Но, может, и кобра. Несчастный переоценил свои укротительские возможности и поплатился, впрочем, выжил. Второй ролик – про любознательную девушку, потерпевшую гастрономическое фиаско с дурианом. Стучался тревел-блогер, но они, честно говоря, стали надоедать со своими предсказуемыми трипами, сами блогеры, кажется, предчувствовали падение, и от этого их творчество становилось все безобразнее.

Пискнул телефон. Писал Луценко, отчитывался. Заключительный рабочий день конференции заведующих детских дошкольных учреждений прошел, в принципе, гладко. Участники зачитывали доклады, обменивались презентациями, перенимали опыт, говорили о толерантности, здоровой и нездоровой, об организации музработы и популяризации дошкольного чтения, о проблемах с финансированием и коммуникациями. Скандал, слава богу, развития не получил, Луценко пусть с трудом, но уговорил поэта Ивана Уланова не читать новых стихов про похождения нутрии Дроси Ку, заведующих же попросил не устраивать Уланову бойкот – все-таки телевидение собирается приехать, все-таки толерантность и всякое прочее. Так что Уланов ограничился исполнением под гитару гимна работника дошкольного образования, сочиненного им же и ставшего популярным в корпоративных кругах. Многие подпевали. Зачинщица скандала – долгорукая заведующая, выступившая с осуждением современной детской поэзии и громко назвавшая Уланова говном, – вчера сидела смирно. По исполнении рабочего листа Луценко проводил заведующих до гостиницы и проследил, чтобы все помнили, что завтра, то есть сегодня, последний день мероприятия, его закрытие и банкет.

К июню конвенции, фестивали и симпозиумы начали сливаться в одно непрекращающееся мероприятие. Открытие-прения-выходной-мастер-классы-закрытие-банкет, мастершип хлебопеков, фестиваль мастеров короткого метра «Кочерыжка», съезд-перекличка потомков Лермонтова – сезон выдался трудовой и неспокойный. Иногда нам с Луценко удавалось параллельно вести два прогона, и случалось так, что с утра было открытие конвенции моих любимых миниатюристов, а вечером гремел буйный салют окончания бизнес-тренингов «Холодные звонки». В результате миниатюристы в моей голове постепенно смешивались с маникюристами, и над всем этим гордо реяла короткометражная кочерыжка, но я кое-как держался.

Сегодня закрытие и банкет. Мне не хотелось присутствовать, но выбора не оставалось, я организатор. Кроме того, несколько заведующих явно собирались обратиться ко мне по поводу проведения их региональных конференций, и предстояло обсудить тендеры, аренду, скидки и другие полезные вопросы. Затем выходной. Надо непременно устроить выходной. Поехать в горы, к источникам. Взять с собой блондинку. С блондинкой в горах хорошо, культурно. Отдохнуть, через неделю стартует конвенция «ЗОЖ‑18», а это серьезно – работы там по колено и работа серьезная. И деньги за нее получены серьезные и уже частично потрачены на аренду спортбазы, бассейна и стадиона…

Я поморщился.

Зожники заметно привередливее заведующих детсадов, с ними возни на порядок выше. Заведующие живут в двухместных номерах, зожникам подавай одноместные, заведующие питаются в столовой, зожникам подавай фитнес-бар, заведующим я заказал памятные футболки, зожники пожелали памятные сумки, причем не с принтами, а с вышивкой. С этим возникли некоторые сложности, болванки сумок разошлись еще в апреле во время слета кондитеров, пришлось заказывать новые. Их привезли из Шуи два дня назад, Луценко отправил заказ швеям… Но можем и не успеть. Предводитель зожников А. Треуглов – занудный и придирчивый тип, формат надписи на сумках согласовывали полтора часа, шрифт казался ему вялым и неэнергичным, а цвет недостаточно мотивирующим. Если бы не деньги, я с зожниками за километр не связался бы, я сам зожник.

В столовой отеля заиграла энергичная музыка, и я, обрядившись в халат, отправился завтракать.

Блондинка расставляла стулья, раскладывала салфетки, наполняла солонки и перечницы. Я устроился в углу возле термопота, чтобы любоваться блондинкой издали.

Она была хороша, ладно крутилась с тряпкой между столиками и на меня не поглядывала, что, безусловно, обнадеживающий знак. И возраст подходящий, ближе к тридцати – пора трезвого осознания экзистенциального факта, что сама ты, голубушка, не тянешь и без сочувствия понимающего человека и впредь будешь загорать на раздаче, а значит, не стоит особо ломаться.

– Доброе утро, – блондинка приблизилась и изящно достала из кармашка фартука блокнотик. – Что кушать будете?

– Блины с вареньем.

– С виноградным, кизиловым, с орехами?

– С кизиловым, – почему-то выбрал я.

– Минутку!

Блондинка поспешила на кухню, я в очередной раз отметил, что с кормы она тоже ничего, джинсы не на каждую красиво садятся.

Опять позвонил Луценко, сказал, что едет, но немного застрял и у него есть сомнения. Он стал рассказывать про сомнения, я не очень понимал, в чем они заключались, потому что Луценко не только рассказывал, но и ругался с соседями по пробке. Я же наблюдал за своей блондинкой. Она пританцовывала возле окна раздачи, это мне нравилось, я люблю, чтобы легкий характер, а у этой наверняка легкий. Интересно, как ее зовут? У блондинок имена всегда не такие, как у брюнеток, блондинка редко Анна и часто Елена. Но эта вряд ли Елена, Елены не такие. Скорее всего, Наташа, хотя мне имя Наташа не нравится, лично я за Ирину. Но не будем забегать вперед.

Блондинка вернулась с блинами и кизиловым вареньем. Я хотел сказать ей про фигуру, гимнастику и чудесные закаты в ресторане «Вердана», но тут со стороны жилых корпусов прибежал мальчишка с телефоном и пластиковой винтовкой. Мальчишка устроился за центральным столом, повесил винтовку на стул, нагло подозвал блондинку и стал заказывать завтрак. Яичницу, но чтобы без соли и желток оставался жидким, и чтобы никакого перца, и чтобы снизу не пригорело, а огурцы пусть порежут вдоль, и еще какао, но непременно несладкий, лучше вообще обезжиренный. Он уже справился с заказом, но тут пожаловала мама мальчишки и стала перезаказывать. Настроение у меня испортилось, я съел блины, они были отвратительны, после чего поднялся в номер.

В десять приехал хмурый, невыспавшийся Луценко, объяснять ничего не стал, и мы двинули в центр.

Со стороны Кабардинки безнадежно коптила утренняя пробка, Луценко нетерпеливо пробирался по обочине, соскакивал на объездные, ругал детсадовцев, сигналил таким же обочечникам и торопыгам, снова ругал заведующих, которые, как выясняется, преследовали его всю сознательную жизнь.

– …Мать на лето отправляла меня к тетке, а тетка была матерая заведующая, лютейшая просто! Она в круглосуточном саду работала…

Луценко лет тридцать, он москвич. Настоящий, коренной, к морю переехал для легкого дауншифтинга и здоровья, да и прижился. Он тоже, кстати, собирается в Черногорию.

– …И меня в этом саду же и держала! Представляешь каникулы?! А дети меня ненавидели, при каждой возможности лупили. Мать ничего и слушать не хотела, я из этих садов не вылезал…

А я люблю заведующих, они дисциплинированны и благодарны.

– Так я астму и заработал, – пожаловался Луценко. – От бумажной пыли. До сих пор от каждой газеты чихаю… Куда, сука, прешь!

Нас подрезал красненький джип, и некоторое время Луценко занимался толканием с этим джипом, в результате победа была решительно одержана, красный отступил и теперь волочился в хвосте.

– Во люди! – прицокнул Луценко языком. – Лезут и лезут, лезут и лезут, десять километров за мной лезет… Ты бы видел, как они вчера лезли в дольмен!

– Кто? – насторожился я.

– Да все. Вечером сначала на гору захотели, ну, поехали, в смету ведь входит. Половина сразу разбежалась по белым медведям…

Луценко стал рассказывать про то, как заведующие разгулялись в зоопарке, а он их там ловил. А я опять думал про очкастую блондинку. Надо признаться, я большой очкастых блондинок аматер. Девушка в очках обычно выглядит строго и недоступно, но стоит ей очки снять, как лицо становится беззащитным и милым, и резкость этой перемены меня всегда удивляла и радовала. Я представил, как поеду на источники с блондинкой, сниму с нее очки и поправлю распущенные волосы…

– …Я им говорю: дольмен – это совсем не то, что вы думаете, это не пирамида, в нее башку совать не надо, но они разве слушают?! – возмущенно рассказывал Луценко. – Это памятник исторический, оберегается государством, куда там…

И само собой, одна застряла. Луценко с досадой рассказывал про произошедший казус, а я не очень слушал, такое у дольмена происходило каждый год, кто-то обязательно застревал, ничего, в сущности, страшного, надо лишь взять масло на подъемнике. Может, пригласить блондинку с собой? В Черногории все девки как шпалы, пока найдешь подходящую…

– …Ушастенькая такая попалась…

Луценко притормозил на повороте, я неосторожно поглядел в окно и увидел, что на меня из-под деревьев смотрит пыльный осел, обычный такой, с неприкаянными ушами. А у блондинки уши, кажется, нормальные. Не особо видно за волосами, но я больше чем уверен, если бы у ней были крупные уши, я бы несомненно заметил их через волосы. У приличных девушек всегда умеренные уши. Могу поспорить, моя блондинка никогда не полезла бы в дольмен, не стала бы испытывать прочность истории ушами. Кстати, лично я полагаю, что дольмен – это ловушка вроде мышеловки. Раньше в горах водились какие-нибудь животные, типа лам или альпак, длинношеие, или, может, карликовые верблюды. Первобытные люди забрасывали внутрь дольмена приманку – сено или древний силос, эти ламы чуяли, засовывали башку в дырку и застревали. В день так можно было штук пять наловить. Сколько тысяч лет прошло, а работает. Умели раньше делать. В женщине уши – весьма важная часть, с этим глупо спорить, в Черногории, кстати, с ушами засада…

– …Вон, видишь, та, что справа!

Я очнулся. Голова гудела. Давление, что ли.

– Ты что, спишь? – усмехнулся Луценко. – Витя, очнись, тебе в отпуск пора сходить, а то скоро на ходу дрыхнуть станешь. Приехали! Последний рывок!

Действительно, оказалось, что мы приехали. Машина припарковалась возле зала для конференций, на ступенях топтались участницы, справа стояла довольно рослая девушка с отставленными ушами и сигаретой в пальцах.

– Еле вытащили, – Луценко указал на рослую.

– Бывает, – согласился я.

– Думаю, теперь она хочет отдать нам долг за спасение, – предположил Луценко. – И подружка у нее вроде есть. Не застревала, но тоже ничего. Ты как?

– Пока воздержусь, – ответил я.

Зачем мне застрявшая, у меня есть блондинка.

– Как хочешь…

Мы отправились искать Милицу Сергеевну и встретили ее возле гардероба. Луценко стал обсуждать что-то по технической части, а я проследовал в зал, но дошел только до Уланова. Поэт установил возле лестницы на галерею раскладной столик, устроился за ним на раскладном стульчике, продавал свои раскладные книги и ставил затейливые автографы желающим.

Мы поздоровались. Обычно Уланов мне приятен, как приятны все неудачники, но сегодня почему-то чувствовалось иначе. Сегодня он надел дурацкий оранжевый цилиндр и оранжевый с крупной искрой сюртук, это мне сразу не понравилось. Возможно, потому, что от Уланова густо несло застарелым табаком, человек же в оранжевом должен пахнуть по крайней мере мятой. Лучше апельсинами. В целом же Уланов был непривычно взволнован, с ходу подарил сборник стихов с дарственной подписью и сочувственно спросил:

– Поедешь в Керчь? Где-то через месяц?

– Зачем?

– Там фестиваль аниматоров. У меня есть знакомый…

Уланов трогательно мечтает, чтобы по его стихам сделали мультфильм.

– Нет, – сказал я.

Поеду в Черногорию. С блондинкой с ушами, буду там кусать ее за эти застенчивые уши.

– Понятно, – вздохнул Уланов. – Слушай, Витя, а у тебя на Европу выходов нет случайно? Ну, типа по старой памяти, а?

Рядом с ногами Уланова стояла собачья переноска, в которой отчаянно жужжало.

– Зачем тебе?

Переноска периодически вздрагивала, заведующие, не знакомые с Улановым, поглядывали на это испуганно.

– Ну так, мало ли… Понимаешь, у меня тут мысли…

Уланов наивно мечтает покорить Европу. И его вроде как издают в Финляндии, но Уланову этого мало, он хочет премию Андерсена.

– Понимаешь, Витя, они там все смотрят на меня как на…

Уланов замолчал, мимо презрительно прошествовала давешняя долгорукая блюстительница.

– Ладно, – сказал я. – Попробуем что-нибудь придумать. Но ты должен…

Я посмотрел долгорукой вслед.

– Да не, Вить, не переживай, – успокоил Уланов. – Я давно привык.

Он поморщился.

– Знаешь, хочется…

– Слушай, мне идти, – я махнул в сторону зала. – Давай вечером, хорошо?

Я поспешил в зал, сел в третьем ряду с краю, отсюда отличный обзор. Голова ощущалась подозрительно легкой.

Заведующие прибывали, входя в зал поодиночке и группами, рассаживались. Долгорукая уже заняла место и сидела гордо и вызывающе. Ненавижу таких, ладно бы за правду боролась, так ведь обычная дура.

Зазвучал гимн, сочиненный Улановым. Насколько я знал, гимн снискал популярность в профессиональной среде, а строки «пройдя по кручам жизненных дорог, всегда вернусь в свой детский сад родимый» были размещаемы на благодарственных грамотах и выкованы на памятных медалях. Я сидел, размышляя о том, что мне, пожалуй, будет этого не хватать. Зональных соревнований «Фидер России», ярмарок «Рабочая одежда и обувь», олимпиады имени Мичурина, симпозиумов «Урбанистика и урбанисты», региональных этапов конвенции «Ножи и топоры», гастро-фестов «Вепрево колено», «Лукоморье» и «Змеевик». Вряд ли в Черногории такое есть, ну разве что какой пресный праздник брынзы, день первой пырленки и вечеринка вяленых помидоров. Но зато там много других плюсов. И если после сезона хватит денег открыть зал, то…

Мои грезы прервал Луценко, он уселся рядом, неучтиво почесал подбородок и сообщил:

– И все равно ты, Витя, паршиво выглядишь. Все в порядке?

– Да, – ответил я. – Немного угорел, душно…

Это все Уланов. Я неосторожно вляпался во влажную табачную безнадегу, разлитую вокруг Уланова, и, похоже, теперь сам плотно вонял отсыревшими сигариллами.

– Я сам угорел, Витя. Но ничего, скоро все закончится, отдохнем по-человечески.

– Хорошо бы. А как…

Я кивнул на долгорукую.

– Милиция говорит, что она все уладила, – шепнул Луценко. – Эта чиканошка обещалась не дурить, тихонько посидит.

Милица Сергеевна Качерян – сотрудник Департамента образования, чудесная хлебосольная женщина с округлой прической, это мое третье с ней мероприятие. Хотя в том, что чиканошка дурить не будет, я сомневался, это воньливый разбор, без скандала таким не живется. Но Луценко прав, скоро все закончится, скоро выходной.

– Она тут пыхтела других подстроить, – сказал Луценко. – Типа как наш поэст выйдет на сцену, так они все восстанут и покинут зал с гордым видом.

– И что?

– Никто не повелся. Все же знают про Ваню, он жжет…

С этим не поспоришь, Уланов выступает хорошо, про него знают, в Интернете полно роликов. Никто не согласился, я не удивлен, Ваня хорош.

– Вот и славно.

Зал заполнился окончательно. Гимн стих. Милица Сергеевна поднялась на сцену.

– Воспитывать надо действительно сердцем! – провозгласила она и указала на транспарант.

«Воспитывай сердцем!» – над сценой покачивалась длинная растяжка.

Милица Сергеевна сказала, что конференция завершается на высокой ноте, сегодня будут самые важные доклады, в частности, ее доклад на тему «Практики и методы актуализации возрастных предпочтений». Название доклада мне понравилось, почти в рифму, я бы на месте Уланова сочинил в этом направлении стихи.

– …Проблемы улучшения коммуникации чрезвычайно актуальны и важны, – рассказывала Милица Сергеевна. – В возрастных группах четырех-семи лет коллективное чтение необычайно эффективно…

Кажется, я уснул. Наверное, я действительно угорел в тот день, муторно и тяжело, и воздух был быстро выдышан и пропитан практиками актуализаций и предпочтений; я чувствовал, как всем собравшимся в зале плевать на приучение к чтению, все ждут банкета, а вечером купаться…

– Витя! – громко шептал Луценко. – Витя, просыпайся! Скоро наш Видоплясов!

Я открыл глаза. На сцене продолжала находиться Милица Сергеевна. Она, кстати, вполне ничего.

– А теперь перед нами выступит известный поэт Иван Уланов, – объявила она. – Лауреат премии «Успех», дипломант конкурса «Южная лира»!

Неожиданно я понял, что не хочу слушать Уланова. Обычно я все эти зверства переношу привычно легко, но сегодня с утра…

Но Уланов успел осквернить подмостки своим присутствием.

– Надо нашего поэста зожникам присоветовать, – посоветовал Луценко. – Он их как трактор грелку сплющит.

Возможно, Луценко прав. Уланов и нас сейчас как трактор, богатая идея…

Уланов не спеша приближался к микрофону, непонятным образом умудряясь заполнить пространство всей сцены. Оранжевый цвет. В оранжевом всего слишком много, Уланова было слишком много, и я знал, что со стихами его станет еще больше.

До Уланова мы работали на праздниках с поэтом Шариковым. У детей с этой фамилией никаких негативных коннотаций не возникало, чем сам Шариков активно пользовался, выходя к публике со связкой разноцветных воздушных шаров и во время выступления запуская их гулять по залу. Дети визжали в восторге, и работой Шариков был загружен всегда; когда же его приглашали на взрослые мероприятия, он читал сальные лимерики от лица того самого Шарикова. Правда, года три назад Шариков посчитал, что на юге России его дарованию тесновато, и отправился покорять Москву, где быстро прозрел и поступил в народный театр. Пришлось прикормить Уланова.

Несмотря на фамилию, фантазией Уланов обделен не был, и его творческий метод соответствовал дню: Иван никогда не читал стихи от собственного лица, поручая декламации текущему лирическому герою – нутрии Дросе, тушканчику Хохо, котику Жо или утконосу Кириллу. Для оживления выступлений у Уланова имелось несколько перчаточных кукол, сшитых по спецзаказу старым саратовским кукольником и хранившихся до выступления в собачьей переноске. Перед представлением Уланов натягивал куклы на электрические игрушки вроде тех, что продавались вечером на Набережной, и выпускал эту механическую живность на волю. Пока он читал стихи с куклой на руке, другие с пиканьем и жужжанием куролесили вокруг.

Сегодня на сцену Уланов, как обычно, прихватил переноску. Он уверенной походкой выступил к микрофону, поздоровался с Милицей Сергеевной и поклонился в несколько фривольной манере залу, отчего я понял, что нового скандала, скорее всего, не избежать – долгорукая пуристка в первом ряду выпрямилась еще сильнее, до звона, сомнений в ее намерениях не оставалось.

Уланов поправил микрофон и объявил, что он всегда готов, а его маленькие друзья хотят прогуляться, встречайте, аплодисменты, аплодисменты. После чего открыл переноску и выпустил нутрию Дросю, котика Жо, утконоса Кирилла и тушканчика Хохо Тунчика. Перехватив тушканчика за уши, он вытряхнул из шкуры моргающий разноцветными огнями пластиковый робо-шар, а саму шкуру надел на руку.

– Здравствуйте, ребята! – мерзким голосом провизжал Хохо Тунчик.

В зале захлопали, я почувствовал значительное отвращение. Уланов местами энергичный поэт и надежный контрагент, но по части эстетики у него присутствовали недочеты. Хохо Тунчик – по замыслу вроде бы природный тушкан – сильно напоминал сатира, хоботок нутрии Дроси был чересчур длинный, так что ей приходилось завязывать его бантиком, котик Жо имел выраженный уркаганский вид и носил четкую кепку, утконос Кирилл напоминал пучеглазую и слабоумную сковородку.

– А вы что валяетесь?! – Хохо повернулся к своим товарищам. – Подъем!

Уланов три раза громко хлопнул в ладоши. Электрические куклы ожили и принялись хаотически двигаться вокруг поэта.

– Наш Карабас, – прокомментировал Луценко.

Я не стал спорить.

Уланов спрятал Хохо за спину, оглядел зал, заметил свою супротивницу и сказал несколько слов обычным человеческим голосом. Про высокое творчество и призвание, про привлечение читателей и воспитание добрых чувств и про чувство благодарности, которое испытывает ко всем ценителям художественного слова. А еще похвастался, что книгу про Дросю будут издавать в Финляндии и сейчас он ведет переговоры о производстве анимационного сериала.

– Я рад нашей встрече, – сказал Уланов. – Привет, Геленджик!

После чего Хохо Тунчик появился из-за спины мастера и пискляво провозгласил:

– Как я ходил в планетарий и другие истории!

Шар, извлеченный из куклы Тунчика, залился на сцене безобразным хохотом, Хохо, напяленный на руку Уланова начал:

– Однажды темной ночью, уж выбившись из сил, тушканчик Хохо Тунчик…

Все-таки Уланов определенный талант, не зря я его привадил. Он умудрялся читать стихи про похождения Хохо Тунчика настолько двусмысленно, что не оставалось никаких сомнений, кого именно разнузданный тушканчик имеет в виду под «цаплей – мерзаклей» и «курицей – придурицей». Декламация сопровождалась выразительными кривляньями самого Тунчика – насаженный на пятерню Хохо вздрагивал, неприлично дрыгал копытцами, икал, глюкал губами. Разумеется, все эти жесты он отправлял в сторону долгорукой заведующей. И с каждым жестом на нее смотрело все больше и больше коллег.

– Не выковав лопаты, не выстругав весла, наш Хохо рассмеялся и молвил…

Удивительно, но электрические игрушки совершали с выступлением Уланова видимую гармонию. Дрося выписывала нервные восьмерки, то и дело замирала, а затем начинала довольно гадко верещать, котик Жо паралитически размахивал передними лапами, словно пытался обнять нечто невидимое, слабоумный утконос Кирилл то полз, то переворачивался на спинку и дрыгал конечностями. Мигающий шар, извлеченный из самого Хохо, неожиданно и высоко подпрыгивал. Происходящее на сцене то ли намеренно, то ли случайно соответствовало мытарствам лирического героя.

– Тушканчика поймали и вот уже ведут, и ощущает Хохо за ухом острый зуд…

Кажется, что это все-таки было не стихотворение «Как я ходил в планетарий», а совсем другие истории, не такие жизнерадостные, но не менее поучительные. Во всяком случае, про планетарий и поход в него в стихах ничего не говорилось, а повествовалось, как тушканчик разочаровался в жизни, стал мелким асоциальным элементом и попал в нравственные сети коварной крысы Крысы. И вместе они стали азартно тырить зерно из хозяйских закромов. Но, как и полагалось, коварная Крыса подставила Хохо, скрылась с награбленным, а Тунчик оказался в крысоловке и теперь ожидал заслуженного шкуродера. Злоключения Хохо вызывали в зале сочувствие.

– Подруги отвернулись, оставили друзья, и перед ним предстала костлявая судья…

Уланов выпучил и скосил глаза в сторону долгорукой. Ценительница поэтов старой школы сдержалась.

Подобное случалось не так уж и редко, конфликты. К примеру, на конференции «Пищевая промышленность» повздорили приволжские сыроделы, на выставке «Фурнитура‑16» швея порвала платье другой швее, про драки кинематографистов на «Кочерыжке» можно и не говорить, так что я не особо удивлялся, надеясь лишь на то, что все ограничится относительно мелким дебошем.

На сцене между тем намечалась некоторая авария – котик Жо, описывая широкую дугу, запнулся за провод микрофонной стойки. Жо сбился с пути, зацепился за Дросю, они упали и стали барахтаться, возмущенно жжикая моторчиками. Дрося ерзала на спине, а свалившийся сверху котик лупил ее лапами по голове. Дрося ошалело верещала.

– Нормальненько, – сказал Луценко. – Я недавно в театр ходил на «Грозу», там вообще на заборе трахались.

Сидевшая рядом пожилая заведующая поглядела на нас с осуждением.

– Вам что, билетик сделать? – спросил Луценко.

Пожилая заведующая отвернулась. В жизни мне удивительно везет на хамов, я их словно притягиваю. Чтобы отвлечься от неприятной реальности, я стал делать вакуум и напрягать камбаловидные мышцы, но это не помогало; утконос Кирилл с трудом пытался перевернуться со спинки, но, похоже, заряд его батареи иссякал, так что утконос только греб воздух лапами. Пластмассовый шар отрешенно подпрыгивал и хохотал все заливистее. Весь этот казус развивался вне поля зрения Уланова, увлекшегося чтением своих стихов.

– Мать умывает руки и протирает стул, и в двери входит Хохо, раздавлен и сутул…

– Не нажрался ли наш Видоплясов? – поинтересовался Луценко.

Голова начала слегка побаливать, мне показалось, что я уже сидел в этом зале, на конференции библиотекарей модельных библиотек, хотя, конечно, это так и было, я много раз присутствовал на подобных мероприятиях и нередко бывал раздавлен и сутул.

Дрося, извиваясь, почти высвободилась из объятий котика Жо, все, наверное, обошлось бы, обошлось, но роковой удар нанес утконос Кирилл.

Долгорукая заведующая кипела, словно разыгрываемое представление каким-то образом относилось к ней лично, на ее лице всплывали выпуклые малиновые пятна, под кожей словно нерестились рубиновые черепашки.

– И понял тогда Хохо, запнувшись за порог, пришла пора седая сбираться в Таганрог…

– Все-таки нажрался…

Луценко снимал на телефон.

Утконос Кирилл, аккумулировав в себе последнее электричество, сумел перевернуться на пузо. Однако задние лапы у него окончательно перестали шевелиться, и теперь утконос, судорожно вздрагивая, полз на передних. В сторону Дроси и котика Жо. Глаза его, сигнализируя о низком уровне зарядки, моргали желтым цветом.

– Давай, терминатор! – крикнул кто-то из зала.

И Кирилл не подвел. Он приблизился к своим электрическим товарищам, замер на секунду, будто собираясь с силами, затем встопорщился сзади на котика Жо.

Зал восхищенно вздохнул.

– Это лучшее, что я видел в жизни, – сообщил Луценко. – Эссбукетов! Жги!

В этот раз Кирилл, Дрося и Жо составили композицию вполне себе недвусмысленную, хотя и противоестественную по сути.

В зале уже хохотали вовсю. Долгорукая сидела, окаменев. Луценко, давясь смехом, снимал на телефон. Куклы на сцене старались вовсю. Дрося верещала, котик Жо дрыгался, придавленный Кириллом, сам Кирилл совершал поступательные движения и сверкал глазами. Шар подпрыгивал и гоготал, возгоняя в зале новые волны зрительского смеха.

Я осторожно нашел в зале Милицу Сергеевну. Она старалась сдерживаться.

Все эти конвенции праноедов и съезды пчеловодов изначально несут в себе заметный сюрреалистический компонент, но иногда… Иногда реальность окончательно сдается под человеческим натиском, оседает, и давно будничный Кафка обретает не только дух, но голос и плоть. Я был здесь, был.

К сцене выскочила та самая девушка, рослая, застрявшая вчера в дольмене. В руках у нее была фотокамера, и застрявшая уже открыто снимала то поэта Уланова, то кукольную свадьбу, то долгорукую заведующую.

И та не выдержала.

– Прекратите! – она вскочила с места. – Прекратите же! Вы разве не видите?! Вы не видите, что он пропагандирует?!

Долгорукая взбежала на сцену и оттолкнула Уланова от микрофона. После чего напала на кукол и принялась их топтать. Уланов, кажется, впал в некоторое оцепенение, стоял и смотрел с печалью. Милица Сергеевна поспешила на сцену, но не успела – долгорукая с хрустом раздавила и Дросю, и котика Жо, и утконоса Кирилла; верткий прыгающий шар избежал расправы, но прыгать и смеяться перестал. Милица Сергеевна схватила долгорукую за плечи и вытолкала за кулисы, но было поздно – куклы лежали недвижимы.

Грустный финал.

– Экий Расемон, – задумчиво произнес Луценко.

Я вздрогнул.

– Что?

– Смешно, говорю, – сказал Луценко. – В этот раз что-то… слишком.

Луценко хмыкнул. Из-за кулис раздался завывающий крик. Я представил, как Милица Сергеевна бьет долгорукую головой об стену, и подумал, что это, безусловно, правильно.

– Кабуки-стайл, короче, – добавил Луценко.

Уланов снял оранжевый цилиндр.

– И в замолчавшем мире, где нет прямых дорог, идут рука2 об ру2ку утенок и бульдог.

Так закончил свои стихи Уланов.

– Я же говорю, – кивнул Луценко. – Все так и есть. Люблю тебя я, мама, и простираю стул. Ваня, жги!

Но Уланов удалился, а Милица Сергеевна вернулась, она была слегка взъерошена, словно на самом деле боролась с долгорукой и победила не без усилий.

– Откройте окна! – попросила Милица Сергеевна. – Душно…

Несколько человек кинулись открывать окна. Милица Сергеевна поглядела на раздавленные игрушки.

– Коллеги! – как можно жизнерадостнее сказала она. – Коллеги! Хочу объявить, что наша конференция подошла к концу! Программа выполнена… И даже перевыполнена…

Милица Сергеевна посмотрела в сторону кулис, выдохнула. Она явно наметила куда более объемную речь, но, похоже, административное усердие ее окончательно покинуло.

– А сейчас у нас традиционный банкет!

Заведующие захлопали и стали подниматься с мест, банкет – дело святое. Я сам люблю банкет, но сегодня на него не хотелось.

– Гусару придется доплатить, – Луценко указал на обломки игрушек. – Или на фиг его пошлем?

Утенок и бульдог.

– Давай пошлем, ему все равно деваться некуда. К тому же он сам виноват.

Луценко жадный, это слабость.

– Я подумаю, – пообещал я.

Заведующие быстро выходили.

– Ладно, я пойду, прослежу, – Луценко указал на выход. – Последний дюйм, он трудный самый.

Луценко поспешил за заведующими, скоро я остался один в пустом зале.

Воздух постепенно успокаивался, пыль оседала на кресла, сами кресла поскрипывали, и за кулисами что-то скрипело, словно Милица Сергеевна продолжала там страстно душить долгорукую скандалистку. В театре в это время на сцену выходят сосредоточенные работники сцены, но у конференций своя специфика – на подмостки выбежала кошка. Села под микрофонной стойкой, стала было чистить шерсть, но электронный шар неожиданно подпрыгнул. И кошка подпрыгнула и шарахнулась прочь. Ладно.

Полдень. Цикады запускались на пик, разогретые улицы опустели и дышали битумом, пахло выгоревшей хвоей, хотелось к морю, в сторону Джугбы прошел вертолет.

Я вышел из конференц-зала.

Во внутреннем дворике вовсю шумела музыка, пахло кебабом, зеленью и печеным хлебом.

Банкетные столы размещались буквой «П», Уланов и долгорукая были рассажены на разные концы стола вне прямой видимости. Долгорукая успокоилась, но на всякий случай Милица Сергеевна держалась рядом с ней, а вот по правую руку от долгорукой сидела застрявшая в дольмене. Думаю, это устроил Луценко. Возможно, ему хотелось пошалить, впрочем, это могло получиться и не нарочно, я знаю, есть такие дни, когда все валится из рук и происходит не так, как надо.

Банкет развивался быстро и как полагается: заведующие пили коньяк, вино и водку, закусывали шашлыком, хлебом, жаловались на недостаточное финансирование и одновременно поднимали тосты за администрацию своих муниципальных образований. Долгорукая сидела смирно, скрипела вилкой по фарфору. Шашлыком она пренебрегала, однако водку приветствовала, закусывая огурцом и петрушкой, горько морщась после каждой рюмки. Девушка же, застрявшая в дольмене, разобравшись с горячим, захотела еще и духовной пищи – после очередного тоста объявила, что не разделяет столь критического подхода к современной детской поэзии, да что там, она сама немного детский поэт и уверена, что сейчас в этой сфере происходит много интересного. И что Уланов вполне себе ничего, не худший, в сущности, вариант.

Долгорукая на это ответила, что она сама доктор наук, а из-за таких стихов, как у Уланова, наши дети вырастают убийцами и извращенцами. Уланов на дальнем конце стола подавился водкой, на лбу у него проступила секундная решимость, отчего я испугался, что сейчас-то он прочитает свои известные и крамольные «Раскопки в Муми-доле». Но то ли Уланов смирился, то ли Милица Сергеевна в просьбе не раздувать была убедительна, то ли его действительно сморило разгулявшееся к полудню солнце, не знаю, но Уланов промолчал и стал обреченно есть.

Я добыл на тарелку замысловатый двухэтажный бутерброд и налил в фужер минералки. Аппетит не радовал. В обед я обычно беру барабулю, сладкую паровую кукурузу, печеные помидоры и перец гриль, мидий в сливках, иногда лаваш с кебабом, компот с мятой и льдом; сегодня – бутерброд с поплывшим сервелатом, мягким сыром и маринованными огурцами, какой уж тут аппетит.

Сам Луценко сидел напротив меня и громко рассказывал упругой норильской воспитательнице про свою тетку, которая в позапрошлом году получила грант на закупку специализированной мебели.

Я достал телефон.

«Бездна Эридана».

Обновлялась не чаще раза в неделю, чрезвычайно успокаивала нервы, на этой неделе, впрочем, не проверял. Путешествие по войду в реальном времени, двадцать световых лет в час, изображение на экране не менялось с самого запуска программы, звезды сквозь багровую муть просвечивались слабо, при полете с такой скоростью продолжительности жизни не хватит, ты будешь лететь тысячу жизней, но звезды так и не сдвинутся.

Все выпили еще, и застрявшая в дольмене уже громче повторила, что стихи современных детских поэтов отнюдь не плохи, на что долгорукая заметила, что это не стихи, а полуграмотное озвучание фантазий Смердякова.

Уланов это, разумеется, услышал. Нехорошо, Уланов все-таки смирный поэт, всегда готов приехать, выступить, подписать книги и провести творческий вечер в сельском клубе, я его ценю. Все за разумный прайс и никогда не нажирается, в отличие от предыдущего Шарикова, слабого по этой части.

– У меня тридцать лет стажа! – внезапно объявила долгорукая и вызывающе поднялась со стула. Милица Сергеевна предупредительно схватила ее за локоть.

– Как надоела эта старая сука! – достаточно громко и отчетливо сказал Уланов.

Уланов не только поэт, но еще и некоторый галант. И в съездах всегда участвует со всеобщей пользой, но в этот раз получилось иначе.

– У меня тридцать лет стажа! – снова воскликнула долгорукая, рывком высвободила локоть и, продолжая движение плечом, ударила застрявшую в дольмене локтем в лицо.

Я вспомнил, что долгорукая приехала, кажется, из Копейска.

Застрявшая в дольмене опрокинулась со стула и теперь лежала на бетоне, закрывшись ладонями. Из-под них текла кровь, и, когда она отняла ладони от лица, обнаружилось, что нос смотрит заметно в сторону. Для застрявшей в дольмене выдалась не лучшая поездка.

– Месть психопатки! – громко сказал Уланов.

– Прекратить! – закричала Милица Сергеевна. – Прекратить немедленно!

Долгорукая убежала.

– Убью, – отчетливо пообещала застрявшая в дольмене.

Она села, ошарашенно трогая сломанный нос. Банкет, впрочем, не прервался. Милица Сергеевна протерла лицо застрявшей в дольмене платком.

– Эту суку надо в дурдом, – снова сказал Уланов.

– Друзья! – Луценко постучал вилкой по фужеру. – Давайте продолжать!

Все стали продолжать. Минут через десять подъехала полиция. Долгорукую вывели под руки, она рыдала. Застрявшая в дольмене с лицом, превратившимся в синяк, писала заявление на краешке стола. Милица Качерян налила себе водки. А я думал, что все это на самом деле не есть хорошо, из-за этой сухопарой дуры следующие конференции могут оказаться под вопросом, понятно, что мы ни при чем, но общее впечатление…

К тому же человек десять все это успели заснять, и хотя Милица Сергеевна настоятельно просила не афишировать, я не сомневался, что уже афишировали.

Так оно и оказалось, ухмыляющийся Луценко подтвердил, что вовсю лежит, называется «Замес воспиталок» – неплохо получилось. Я смотреть не стал. Настроение испортилось. Хорошо, что к четырем приехал «Епископ Монк», слегка развеселил меня своими гуслями, и гостям, кажется, понравилось. Две молоденькие воспитательницы из Фурманова исполнили весьма пикантно ирландские танцы, а одна постарше из отдела комплектации подпевала. Остальные хлопали и смеялись.

Да, настроение слегка улучшилось, к тому же оказалось, что я ошибался – после окончания банкета и концерта за контактами ко мне обратились гораздо больше заведующих, чем я рассчитывал. Луценко, хихикая, отметил, что всем пришелся по вкусу наш праздник, и потом, согласись, приятно, когда в обезьянник отправляют не тебя, а ближнего. В гостевой дом я вернулся к семи.

Подумал, не окунуться ли в бассейн, но вспомнил про планы с блондинкой, принял душ и поспешил к ужину в главный корпус.

Блондинки в очках не было, на раздаче старалась вычурная девица с бугристыми коленками и недостаточной фигурой. Я опечалился и заказал пюре и рыбу, она без вдохновения принесла; пюре положила мало, а рыба оказалась минтаем, горек минтай, если не под маринадом, горек и пересушен, хвост пожелтел и впитал жженое масло. Минуты три я из принципа пытался расковырять рыбу ножом и частично преуспел, однако аппетит после этой борьбы окончательно утратил. Пюре оказалось неряшливо размазано по тарелке, и попробовать его я не решился, поскольку заметил, что скудная девица, подавая пюре за соседний стол, слишком уж нависает над тарелкой своим отталкивающим корпусом.

Я вышел из-за стола и направился к себе, намереваясь выпить в номере какао без сахара, и в лаундж-зоне близ своего корпуса увидел страшное: блондинка в очках переоделась в розовую футболку, короткие шортики и, как я люблю, заплела волосы в косу, сидела в шезлонге на берегу бассейна и тянула из пластикового стакана мутное пиво, рядом с ней в пластмассовом зеленом кресле раздувал кальян черноглазый Спартак. Блондинка вытянула ногу в шлепанце, потыкала пальцами в колено Спартака и сфотографировала себя на телефон, после чего мгновенно мне опротивела. Мне стало стыдно за себя и свой инфантильный романтизм, я мгновенно прозрел и увидел, что очкастая недостойна ни поездки к ключам, ни Черногории, ни приглашения в «Вердану», гнусная невыразительная хабалка, как я мог так ошибаться.

Я посмотрел на нее с презрением, после чего поднялся на третий этаж. Сучка. И уши не такие уж и приличные.

В оскорбленных чувствах я лег на диван в номере, достал телефон. Пожалуй, пожалуй, пожалуй…

«Водопады Нибиру».

«Современный Прометей».

«Водопады Нибиру» или «Современный Прометей»?

Решил с «Водопадов».

Вчерашний день был, как обычно, насыщен, сообщалось о массовой гибели невинных морских животных на Камчатке, о том, что термобелье наблюдает за своими владельцами, а над Челябинском замечены квадратные облака, Солнечная же система имеет форму круассана. Про Солнечную систему я на всякий случай посмотрел подробнее, оказалось правда. Я не знал, как к этому относиться, решил, что это к добру, и перешел к Прометею.

Прометей работал по Эквадору. Фирменно гундя в нос, сообщил, что наконец-то ему доставили долгожданный лот из Южной Америки: Бразилия, Аргентина, Эквадор, Перу, Чили. И сегодня зрители канала смогут оценить северный Эквадор.

Фабрика образована в конце девятнадцатого века, принадлежала сначала американцам, затем перешла во владение национального капитала. Традиционное производство сохранено, продукция выпускается на станках девятнадцатого века, разумеется, в соответствии с современными требованиями безопасности. Коробка стандартная, пять-четыре-один, этикетка не распечатана, а наклеена, что ценится гораздо выше. Абразивная часть сплошная, тактильно однородная, без посторонних вкраплений. Коробок с выраженной фанерной упругостью, картонная вялость практически отсутствует. Наполненность достаточная, визуальный осмотр предполагает классические четыре десятка. Процент инверсии невелик, не более трех. Качество высокое. Древесина ровная, головки стандартного размера, нет сдвоенных экземпляров, нет мегацефалов, нет непропитки. Первое впечатление положительное, приступаем к палу.

Прометей достал из коробка спичку, взял ее в щепоть, коротко чиркнул по абразиву.

Пламя оранжевое, чуть с зеленым оттенком, характерным для латиноамериканской школы. Горение равномерное, продвижение от головы к комлю последовательное, без рывков. Время горения под наклоном в сорок пять градусов порядка десяти секунд, что опять же характерно для Западного полушария.

Первый пал. Второй. Третий. Четвертый. Дилетанту доступно два основных способа запала: детский и способ курильщика. Дети, как правило, чиркают по коробку, взрослые и курильщики ударяют спичкой в абразивную полоску. Прометей использовал до десяти способов, впрочем, в своих роликах он предпочитал классику.

Мастерство Прометея заключалось в том, что он мог исполнять пал совершенно ловко, отчего спички в его пальцах чудесным образом горели не десять, а все тридцать секунд, давая при этом красивое культурное пламя. В отличие от конкурентов, добивавшихся эффекта долгого горения жалкими приемами вроде верчения спички или плавного ее колебания, Прометей формировал язычок, практически не двигая пальцами, на работу мастера такого уровня можно было смотреть часами.

Огонь то горел безмятежно, шевелясь лишь по краям, то вовсе замирал, словно замерзая и превращаясь в золотую драконью чешуйку, то вдруг оживал, извивался и двоился, как язык ящерицы. Огонь.

Прометей зажигал спички.

Жарко. Я нашел пульт и выкрутил на всю мощность кондиционер, и едва успел ощутить на щеках сухую честную прохладу, как в дверь постучали.

Я открыл.

– Добрый вечер, – сказала очкастая.

Я кивнул. Совершенно не хотелось ее видеть, от нее пахло кальяном и мокрым Спартаком.

– Вам посылка.

– Что?! – удивился я.

– Посылка. Днем курьер привез, мы расписались.

– От кого?

Блондинка пожала плечами и протянула небольшую коробку, оклеенную почтовой лентой.

– А курьер от кого?

Блондинка зевнула.

– Не знаю, это Марина получала.

Я взял коробку. Грамм восемьсот. Встряхнул. Тихо. Ничего. Никаких звуков.

– Точно мне?

– Вам, – заверила блондинка. – На ваше имя, вот тут написано.

Блондинка указала ногтем в коробку, покрытую иероглифами. Я сощурился и всмотрелся в надписи. На коробке имелось мое имя, отпечатанное латиницей, остальную грамоту действительно составляли иероглифы – вроде китайские, хотя не наверняка. Недавно заказывал козырьки для велосипедного шлема, может, пришли.

– Спасибо, – сказал я.

Блондинка мыкнула и пошлепала к лестнице. Я закрыл дверь и сел на кровать.

Надо было соглашаться на застрявшую в дольмене. Она хоть и рослая, но в целом ничего. Теперь остался безо всего, впрочем, сам виноват. Если застряла в дольмене, значит, любознательная, а я люблю любознательных, они склонны к авантюрам.

Я вышел на балкон. Море воняло канализацией, а ветер погребом, цикады молчали, с юго-востока медленно восходила туча, молнии прорезали ее, как вены, и вода в туче подсвечивалась красным, и сама туча напоминала опухоль. В июле в городе привычно отключили воду, и я с удовольствием перебрался в Голубую бухту, на Васильковую.

## Глава 2. Пырленка моей души

Я так и не уснул в ту неприятную ночь. За окном собиралась гроза, но сил взойти на берег не нашла, ругалась и кашляла, часам к четырем туча окончательно сдулась и рассеялась в серую низкую вату.

Я лежал на диване и смотрел, как по потолку бродят угловатые злые тени. Коробка лежала на полу у двери. Изредка со стороны моря долетал гром, тени начинали бегать быстрее, но быстро засыпали, я тоже не отказался бы заснуть, в голове разливалась тяжесть, и проснуться в Черногории, в месте, где горные дороги, домики с белыми стенами.

Хоть сейчас. Недвижимости у меня нет, ничего нет, шенген открыт: сначала в Чехию, потом в Испанию, счета давно там, утром рейс до Москвы, дальше в Прагу, машину в аренду, и на юг, на юг, все дальше и дальше к югу… Черт с фирмой, закрою потом, переведу на Луценко, никогда чтоб не видеть, не возвращаться. Никогда.

Коробка у порога.

Я перебрался с дивана на кровать и старался уснуть там.

Едва рассвело, я достал из шкафа маску, ласты, пояс и подводное ружье, сложил в рюкзак. Иногда я выхожу на охоту: не то чтобы я подвох-подвох, но, случается, люблю понырять, взять десяток карасей, так, для ухи – для жарехи. А по утрам самая рыба, а сегодня отличное утро для рыбалки, давление… наверное низкое. И так здорово запечь свежедобытую камбалу на решетке, сегодня лучшее утро для гриля и барбекю.

В корпусе спали все, в коридоре тихо, я подошел к двери, но открыть ее не смог. Я стоял перед дверью, смотрел на круглую ручку и никак не мог ее повернуть.

Я бросил рюкзак, вернулся на диван, включил ноутбук, так. Так, хорошо, хорошо, посмотрим, пусть…

«Астральный патруль».

«Пчак-хвон-до».

«Виджиляции Мишлена Квакина».

Пожалуй, с Квакина, точно, с Квакина, этот клован веселит меня по утрам.

«Мишлен Квакин vs «Тунгус», ролик 109. Порой Мишлен был склонен к туповатому юмору, но на этот раз он не шутил – ресторан на самом деле так назывался. Заранее забронировав столик, Квакин прибыл в заведение в первой половине дня – в плохих ресторанах кухня в это время старалась вполсилы, и Мишлен всегда наносил удар в слабое место.

Все виджиляции Квакина базировались на четко выверенной схеме: коварный критик прибывал в ресторан, намеченный к порке, заказывал самое дешевое блюдо, а потом самое дорогое. Разумеется, первое блюдо готовили и подавали тяп-ляп, а вот над вторым, дорогим, насторожившийся персонал старался. Отобедав, Квакин вызывал шефа и интересовался принципами сегрегации клиентов на платежеспособных и прочих. После этого первое блюдо исключали из счета, а в качестве извинения подавали еще одно, разумеется, дорогое. Выводы, представляемые в финальном ролике, зависели от глубины поварского раскаяния и стоимости продуктов, на это раскаяние потраченных.

Посещение «Тунгуса» разворачивалось по привычной линейке: Мишлен Квакин снисходительно дождался, пока официант уберет со стола стеклянные припасы, и стал, чуть кривя губой, изучать меню. Каждую позицию Квакин комментировал в свойственной ему саркастической манере, обращая внимание зрителя на провинциальную убогость кулинарного креатива, теоретическую несочетаемость компонентов, завышенную цену и явное заигрывание ресторана с пошлыми вкусами обывателей.

Ознакомившись с меню, Квакин попросил принести апельсиновый морс и салат «Цезарь с омулем и кедровыми орехами». Салат принесли быстро, и он, как случалось почти всегда, подкачал. Во-первых, копченый омуль был однозначно не байкальским, да и омулем он, собственно, не был, в лучшем случае сиг. Из этого самого жалкого сига в блюдо пошел не балык, а хвост и брюшки, жесткое вяленое мясо и желтый жир, воняющий не ольховой стружкой, но жидким дымом. Во-вторых, кедрового ореха в блюдо положили непростительно мало, а тот, что имелся, не соответствовал ресторанному уровню, и, скорее всего, это был кедр, приобретенный на развес за углом. В-третьих, листья салата подвяли и потемнели по краям, что свидетельствовало о нарушении правил хранения. В-четвертых, гренки были порезаны из батона и по вкусу соответствовали пенопласту. В-пятых, пластиковые помидоры. В-шестых, брынза вместо пармезана. В-седьмых, дешевое оливковое масло и дилетантский яблочный уксус. Одним словом, «Цезарь» не являлся «Цезарем», а представлял из себя возмутительное хрючево имени Гекльберри Финна, такое могли подавать в девяностые недострелянным челночникам в вокзальном гадюшнике.

Разгромив «Цезаря с омулем», Квакин подозвал официанта и поинтересовался, потомственный ли он тунгус.

Официант по виду был человеком ориентальным, но, скорее, азиат, чем сибирский житель, возможно, вьетнамец; он бесхитростно ответил, что тунгус, и тогда Квакин спросил, как его зовут. Официант растерялся, поскольку явно не знал тунгусских имен, Квакин же заявил, что поскольку ресторан называется «Тунгус», то повар и официанты должны быть соответствующей принадлежности, а если это не так – то имеется сущее свинство и обман потребителя. В этот момент на помощь официанту подоспела девушка-менеджер, которая тоже оказалась не тунгуской, а вовсе Айгуль, на что Квакин заметил, что его мама пекла одноименное печенье, и сказал, что в этом заведении царит и процветает бардак и он это так не оставит. Салат – худший «Цезарь» в мире, он не смог его съесть, поскольку это не ресторанное блюдо, а форменный скотомогильник. После чего Квакин вернулся к меню и после недолгого изучения потребовал «Оленью вырезку, томленную в брусничном соусе». Айгуль к этому моменту уже поняла, что Квакин не просто так, и пообещала, что лично проследит за приготовлением.

Оленина в брусничном соусе была подана вовремя, однако Квакин покритиковал и ее, отметив, что в блюде не чувствуется заявленный по раскладке можжевельник, а брусничный соус выпаривается натурально, а не сгущается посредством крахмала. В целом Квакин отказался платить за салат, с олениной был согласен на 3/5, общая оценка 3, за отсутствие в штате хотя бы одного природного тунгуса минус балл. Айгуль в качестве компенсации предложила фирменный десерт «Метеорит», Квакин не стал отказываться, мне нравилось в Квакине то, что в каждой своей виджиляции выступал беззастенчивым скотом и никогда этого не стеснялся.

«Пчак-хвон-до».

«Пчак-хвон-до, урок 24».

Камера была установлена в казематном подвальном помещении, заполненном самодельными атлетическими снарядами. По центру с потолка на цепях свисала покрышка от грузовика. В правом углу стоял черный бойлер, в левом углу располагался «юнион Джек» – прави2ло – особый прибор для развития нутряной сухожильности. Свет моргнул, послышался интригующий жестяной звук, и в кадр вступил Остап Висла, человек лет пятидесяти в трикотажных штанах. Висла придирчиво поправил камеру и объявил, что мы должны помнить, что в пчак-хвон-до первое дело – развитие сухожильности и любую тренировку надлежит начинать именно с этого, никак иначе, после чего Висла щедро осыпал себя магнезией и погрузился в прави2ло.

Как по мне, так больше всего «джек» напоминал любительскую дыбу. Ноги физкультурника зажимались в особых распорках, руками правимый хватался за веревки, и начинался процесс растяжки. Висла занял надлежащее положение, сдвинул чугунные противовесы, и его тут же раскорячило на тот самый британский флаг. Глаза мастера выпучились от напруги, по покрасневшему лицу побежал крупный лошадиный пот, щеки затряслись, а шея натянулась узловатыми венами. Совершать прави2ло следовало вкупе с дыхательными практиками, поэтому, едва растопырившись в снаряде, Висла начал дышать. То ли от того, что все воздушные пути его оказались растянуты и пережаты, то ли так полагалось по стилю, но дыхание Висла производил сиплое и кудахтающее.

Я, как всегда, не смог удержаться от смеха. Собственно, за это я любил пчак-хвон-до – это было смешно. Вид Остапа Вислы, распяленного в «юнион Джеке», хаотически дрыгающего руками, ногами и корпусом, отчаянно при этом кудахтающего, мог насмешить швейную машинку. Кроме того, я, каждый раз запуская канал Вислы, надеялся, что мастер завязнет-таки в прави2ле и станет просить вызволения от зрителей, и пару раз Висла был к этому близок, жаль, но в сегодняшний раз обошлось – подергавшись в станке несколько минут, Висла освободился и сказал, что разминка закончена и он приступает к демонстрации приемов. И сегодня он покажет своим ученикам технику работы в партере.

Я насторожил внимание – работа в партере предполагала наличие партнера, а обычно Висла свое искусство представлял в одиночку, указывая на то, что техника пчак-хвон-до чересчур сокрушительна для спарринга, а он гуманист.

Висла удалился из кадра, снова что-то грохнуло, и мастер втащил в кадр человека, обряженного в камуфляжную форму. Я немного испугался, что окончательно спятивший сенсей Висла прикончил бедолагу, решившего вживую ознакомиться со смертоносными приемами пчак-хвон-до. К счастью, мои опасенья оказались напрасными – Висла объявил, что это всего лишь борцовский манекен, его отныне верный помощник, зовут же его Струмент.

За это я люблю пчак-хвон-до еще больше, особенно с утра.

Висла повторил, что это его помощник Струмент, после чего применил к Струменту подножку, уронил его на пол, победно вскрикнул и нанес несколько торжествующих ударов локтем в голову противника. Струмент был однозначно повержен.

Остап поднялся и сказал, что против этой техники бессилен любой супостат и он, Остап, мог бы продемонстрировать навыки на всяком, кто осмелился бы принять его вызов, но, к сожалению, кодекс пчак-хвон-до это решительно возбраняет, поскольку приемы слишком смертоносны. Поэтому приемы он показывает исключительно на неживом противнике.

Остап привалил манекен к стене и объявил, что сейчас он явит технику работы с яварой. Висла взял явару, принялся напрыгивать на манекен и наносить короткие удары в корпус и голову. От тычков на корпусе Струмента оставались заметные впадины, Остап пырял манекен с нарастающей яростью, истязаемый Струмент вздрагивал у стены, стойко не падал, хотя доставалось ему немало.

Запиликал телефон, Остап остановился, ответил и немедленно выбежал, забыв выключить камеру. Струмент стоял, привалившись к кирпичу.

Я ждал возвращения Вислы, но он не торопился, камера продолжала снимать подвал. Странно, но напряжение в кадре необыкновенным образом увеличивалось, казалось, что сейчас произойдет… не знаю. Несмотря на статичность кадра, сцена выглядела необъяснимо динамично, я стал думать – случайно ли это, так ли прост Остап и не являются ли его сюжеты тонким троллингом зрителя.

Струмент упал.

Я вздрогнул.

Манекен…

Манекен лежал лицом вниз, неудобно вывернув руку. Урок 24 продолжался.

Может, это на самом деле урок? Может, таким образом Висла транслирует некий понятный не каждому месседж?

Со стороны моря послышался долгий гудок, я оторвался от подвала Вислы и выглянул на балкон.

Танкеры на горизонте, «Марии‑2» нет, «Тубагача» нет, где ты мой «Тубагач»…

Яхта. Примерно в километре от берега качала мачтами. На якоре. Небольшая, парусная, похожая на длинный ивовый лист, в Черногории у меня будет такая же, чтобы не ночевать на берегу. Я устал от берега, здесь всегда чувствуешь себя прикованным, свобода там, вдали.

Урок 24 продолжался, мне почудилось – манекен слегка приблизился, на полметра…

Висла надоел.

«РСП против».

«Берцы Империи».

«Выбираем дом сами».

Выбираем дом. Я не мог понять, нужен ли мне дом. Дом привяжет, дом – это поводок, никогда не живи на поводке, на хрена мне вообще дом? Я хотел с подвалом. Иметь свой подвал, что может быть лучше? Аквариум, хай-энд, диван с пледом, холодильник, телевизор. На фиг дом, яхта. Надо решиться. Достать и сжечь. Ничего сложного. До пепла, до праха, в сажу. Утенок и сколопендра. Пепелко и бульдог, каждый год примерно три человека попадают в окрестностях Геленджика под осыпь или под отдельные камни… Все же хорошо вроде было – и заведующие, и Милица Сергеевна, и поэст Уланов с Дросей Ку, и скоро конвенция-ЗОЖ. Луценко хочет впрыгнуть в мои остывшие берцы, вечером бы в «Вердану», сегодня бы уехал, а потом Черногория, и дальше, зачем открыл дверь?

«Секреты пастилы».

«Гандрочер Кох».

«Старые мастера».

«Жизнь на полтос».

Пожалуй, Кох.

«Гандрочер Кох» начинался с дисклеймера, извещающего, что все материалы канала носят иллюстративный характер и целью авторов не является разжигание национальной, религиозной или политической розни. После предуведомления появлялся сам Кох, мужчина неразличимой внешности в оливковой военной форме и солнцезащитных очках. Кох объявлял тему выпуска и рекомендовал убрать от экранов женщин, людей с неустойчивой психикой и либералов, сегодняшняя тема звучала как «ППС» против «ЗИЛа».

Я сразу подумал, что против «ЗИЛа» не потянет даже пистолет-пулемет Судаева, однако выяснилось, что «ЗИЛ» – это не грузовик, а всего лишь холодильник.

Съемки проходили на стрельбище и особым разнообразием не отличались – обычно Кох рассказывал о характеристиках выбранного оружия, а потом из этого оружия расстреливал провинившийся предмет. Мне больше всего нравился выпуск «Моя Икра», в котором Кох безыдейно скрошил из автомата «стэн» два центнера кабачков, и выпуск «Месть Тотошки», где Кох простреливал из разных видов оружия выставленные в затылок друг другу книги по личностному росту.

Но сегодня пробил час холодильника.

Кох отметил, что «ППС» сохранилось меньше, чем «ППШ», найти его в рабочем состоянии весьма непросто, но ему повезло. И с холодильником повезло – на даче у Коха имелся «ЗИЛ», который сам Кох сызмальства ненавидел. Этот «ЗИЛ» привезли на стрельбище и слегка вкопали в песок, затем Кох снарядил патронами три магазина и приступил к упражнениям. Первый же патрон заклинило. Кох сказал, что это периодически случается, машинка рабочая, поучаствовала и поэтому такие казусы простительны. Кох сменил магазин, но патрон застрял и во второй раз. Кох занервничал и снова сменил магазин. С третьим приключилось та же досада.

Кох расстроился и заявил, что «ППС» ломучее дерьмо. На этом ролик неожиданно оборвался, хотя, как правило, Кох любил заканчивать свои видео определенной моралью, но в этот раз обошлось без нее.

В «Старых мастерах» морали не предусматривалось вовсе. Канал вела Ирина Сабурова-Фатяж, ветеран здравоохранения. В свежем выпуске Ирина встречалась с пожилым балалаечником, всю жизнь прослужившим в областной филармонии. Балалаечник выглядел на свой возраст, близорукий, но в целом ничего. Ирина изложила маэстро условия, он после некоторых колебаний согласился и подписал отказ от претензий. Уладив формальности, Ирина со счастливчиком отправилась в сторону ближайшего мегамолла…

Не то.

Не то, сегодня и Кох, и Ирина явно фальшивили, ролики были чересчур постановочными, китчево, они слишком старались превзойти свои прежние классические выпуски, отчего теряли присущую им ранее искренность.

Яхта.

Какой дурак в такую погоду выйдет в море? Ночью гроза, ветер, прохладно, зачем тащиться в море, пережидать там ночь под грозой, зачем там эта яхта?

«Жизнь на полтос».

Я предсказуем.

Я вдруг ослепительно ясно это понял. Они на это и рассчитывали. Те, кто прислал коробку. Что я запаникую, перепугаюсь и попытаюсь от нее избавиться. Побегу к морю, набью коробку камнями и попробую ее утопить…

И там меня дождутся.

Зачем там эта яхта? Тут никогда не было яхт…

Кому это надо? Федор? Ничего про него не знаю, ничего не слышал. Хазин? Лет пятнадцать назад что-то слышал вроде: Хазин переехал в Израиль, разумно, с Эйлату выдачи нет, Хазин не дурак, Хазин свой маневр знает, хитрым угрем в песок.

Я не сомневался, что они ждут меня на берегу.

Светлов? Вряд ли…

Роман. Почему бы и нет? За ним я, помню, пытался проследить. Впрочем, без особого успеха. «Курень Большака» распался, отец его, кажется, умер, а про самого Романа ничего не известно. В соцсетях отсутствует, в новостях не отмечался, ИП не открывал, Романов Большаковых в Сети полно, но ни один из них не Шмуля.

Отправитель посылки должен обладать известным ресурсом, не думаю, что материалы того дела доступны, хотя в наши дни…

Механошин? Слишком глуп, слишком стар. Он и тогда был стар, а сегодня уж лет семьдесят с прицепом, не до скачек.

Крыков? Ерунда. Слабоват. Да и тоже исчез.

Елбасы-беобахтер.

Разрыто.

Токсичная мать.

Луценко? Теоретически не невозможно. Миша – мальчик смышленый и просчитанный. Наверняка имеет досье. Но… вряд ли про тот случай что-то можно нарыть. Да и случай, мягко говоря, для стороннего человека никакой, и если Мишенька по своему чутью за него зацепился, никаких вменяемых выводов по нему сделать нельзя. Да и зачем? Отжать мою жалкую фирму? Слишком сложно, для этого есть пути короче и надежней. Но на сто процентов исключать бы не стал, кто его, Мишу, знает.

И почему именно сейчас?

Конечно, в коробке улика. Только улика чего? И если улика, то почему именно мне? Я абсолютно частный человек, с мелкими частными интересами, у меня нет нужных связей, у меня в голове Милица Сергеевна, Будва и почти случилась безмозглая блондинка, мое место не здесь. Зачем мне эта коробка, куда я с ней пойду? Я не смогу пристроить это даже в Интернет, а если бы и смог, то все равно всем плевать, всем плевать на вчера, позавчера забыто, а то, что случилось семнадцать лет назад, того не было вовсе. Если теоретически…

«Режу мыло». Режу-режу мыло.

«Сокровища старого шкафа».

«Шлем-болтунья».

«Квадзилла и Револьверц».

Теоретически это мог быть… Я забыл его фамилию. Чучельник. Тот самый. Чучельника Рома тогда вроде бы подозревал… кого подозревать, как не чучельника? Зачем чучельнику отправлять мне посылку? Вряд ли он вообще жив. Он и тогда не очень выглядел, опасная работа… сделал чудесное чучело волка…

В январе был съезд любимых мною миниатюристов, я видел там похожее. Произведение искусства. Взяли нутрию средних размеров, сделали макет, чтоб рыло подольше, а глаза поярче, залили прозрачным эпоксидным аквамарином, получилась нутрия в океане. А напротив подводная лодка масштаба нутрии. Нутрия прет на лодку, а лодка выпускает в нутрию две торпеды. Называется «Гангут», какой-то мастер из Волгограда. Ничего, кстати, не получил, миниатюристы – поразительные ретрограды и такие сюжеты не ценят. Чучельник мог отправить посылку. Они травят шкуры своих нутрий едучей китайской химией, со временем от этой дряни мозг прокисает и превращается в поролон, старые чучельники как старые моряки – не дружат с крышей… вернуться бы в январь.

Море.

Яхту качало на мелкой утренней волне, парус они до сих пор не подняли, видимо, спали, а может, завтракали, пили кофе с тостами, думали, куда пойдут сегодня, Господи, как же я так хочу…

«Molot Beriyi».

«Мир Дырчиков».

«Зловещие Кукрыниксы».

«Эпоксидные зори».

Случалось, «Molot Beriyi» крыл «Пчак-хвон-до» как Хохо Тунчика. Канал вел студент первого курса филиала Академии имени Тимирязева Ильяс Бухтияров. Ильяс носил кожаный плащ и передвигался на черном мотоцикле К‑75 с коляской. Мотоцикл назывался «Сталинец», на нем Ильяс объезжал город и область, отыскивал коммунальные язвы и бичевал их посредством сатирических репортажей. В конце каждого ролика Ильяс весомо вопрошал зрителя – что нужно сделать с этими нерадивыми товарищами, сбившимися с торной дороги построения социалистического общества. После чего извлекал из кармана плаща трубку, раскуривал ее и уже вполне не риторически отвечал с характерным акцентом: «Расстрэлять!»

На сегодняшнем видео Ильяс проверял состояние пекарни в поселке Заречье. Деньги на реконструкцию были выделены из бюджета еще в прошлом году, и народный наблюдатель от лица своих подписчиков хотел проверить их освоение. Ильяс долго пробирался в Заречье на «Сталинце» по лесным и проселочным дорогам, но неожиданно приехал в какое-то постороннее Юбилейное. В Юбилейном не было пекарни, ФАПа, школы, там ничего не было, кроме восьми старух и сломанного колодца. Ильяс засучил пролетарские руки и от имени Третьего Интернационала почистил колодец, поправил сруб, подтянул цепи и барабан. Старушки дружно благодарили своего помощника, а Ильяс закурил и спросил у них, как надо поступить с теми, кто довел Юбилейное до такого плачевного состояния. Бабушки задорно крикнули: «Расстрелять!» Неплохо, а «Мир Дырчиков» сегодня не порадовал.

Ведущий МД рассказывал о восстановлении восточногерманского «Симпсона», купленного на барахолке. «Симпсонов» на ходу осталось много, и ничего оригинального в ролике не присутствовало, ведущий и его подмастерье чинили мопед без огонька; матерок, обычно органично вплетаемый в инженерный рисунок реставрации, сегодня был холоден и неуместен. В прошлый раз они починяли китайский клон «Суперкаба», и подмастерью вырвало ноготь на мизинце, это было и познавательней, и веселее. Я надеялся, что случится хотя бы мелкая драма, но восстановление мопеда прошло беспроблемно, в конце он завелся и поехал.

Вот и выходной. Конференция закончилась, сегодня я должен был отправиться в горы к целебным источникам, там свежий хлеб и майский мед, форель в пряных травах, раки с фенхелем, полезный для здоровья айран, минералка еще более полезная, сухой воздух, который потрескивает в легких, я давно собирался туда и сегодня после обеда обязательно бы поехал.

Коробка.

Хорошо бы проверить Хазина и всю эту компанию.

Коробка.

Понятно, что просто так от нее не избавиться. Тушканчика поймали и вот уже ведут…

Выглянул в окно. Возле бассейна лежали. Раскладывали подстилки и полотенца, укрепляли зонтики, я подумал – зачем им зонтики, если облачность, но вдруг понял, что никакой облачности нет, растрепалась, теперь солнце и ветерок, и мерзкие отвислые бабы, каким-то образом они умудрились заполнить весь двор.

«Бесполезные машины».

«Фан-клуб Марыли Родович».

«Русский Дарвин».

«Пью мате возле воды».

Холодно. Кондиционер выстудил номер до звона. Восемь часов. На всякий случай посмотрел на часы дважды. Действительно, восемь. Потер голову, бессонницы мне еще не хватало.

Булькнул телефон. Луценко прислал вчерашнее выступление Уланова. Ролик успели перемонтировать, добавить слоу-мо, Сен-Санса и Вагнера, игривые субтитры и звуковые эффекты. Особенно удалась финальная сцена – долгорукая пуристка из Копейска страстно топтала электрических зверей под «Танец Смерти». Автор ролика сумел выхватить лицо пуристки крупным планом, и на этом лице кипела настоящая незамутненная ярость, а звуком шло густое тигриное рычание. Видео успело набрать пятнадцать тысяч просмотров и, я должен был признать, получилось смешным. То есть очень. Вчера бы я посмеялся.

Луценко писал, что до него с утра дозвонились из Рязани, Краснодара и Алупки, просят провести конференции для них и обязательно с Улановым: похоже, что Уланов общественность содрогнул. Луценко предлагал заключить с ним агентский договор из пятнадцати процентов и катать по выставкам и весям. Я ответил, что надо подумать.

Через пять минут Луценко ответил, что нечего думать, до него только что дозвонился столичный издатель и предложил опубликовать книгу про похождения Дроси Ку и Хохо Тунчика. Луценко издателя послал, сказал, что Уланов и Хохо Тунчик давно заняты. И теперь у Миши гениальная идея – начать издавать Уланова, у него стихов два пододеяльника, хватит лет на пять, рифмоплету платить три копейки, а самим всем володети. Идея на сто миллионов.

Нет, на самом деле хорошая, как я раньше не додумался. Я ответил, что стоит, пожалуй, озаботиться и, пока Уланов не ступил на скользкий путь своего предшественника в деле покорения Москвы, реально заключить с ним контракт. Сунуть три тысячи в жабры и взять все его вопли на пять лет безо всяких роялти, пусть мужчина порадуется. Велел Луценко заняться Дросей, пока я буду на выходных в горах.

Через десять минут Луценко сообщил, что дал Уланову две, ему за глаза, а Дрося теперь наша, хорошо.

Надо что-то делать, не сидеть; делать, достал банку с медом, съел две ложки. От меда тянет в сон, я быстро съел еще две. И на самом деле захотелось спать, но не настолько, чтобы уснуть, я полежал немного, массируя веки.

Ладно, попробуем прояснить.

Федор.

Федор Сватов, город Чагинск.

Подполковник полиции. Начальник отдела внутренних дел Чагинского района. Правительственные награды. Участник ликвидации стихийных бедствий. Член-корреспондент областной общественной палаты. Фото.

Федор на лыжах. Федор на охоте. Федор в мундире. Федор с алабаем. Федор где-то в горах, наверное, на ликвидации. Федор – член жюри спартакиады работников сельского хозяйства. У Федора изменилась голова, раньше она была более-менее равномерной округлости, а сейчас верхняя часть стала несколько нависать над нижней, а рот сузился и усох. Федор стал похож на пришельца. Подполковник. И это понятно почему – в полковники не назначают с внешностью мистера Грэя, только в общественную палату.

Федор. Зачем ему отправлять мне посылку? Он мог иметь доступ к вещественным доказательствам, наверное, мог изъять или подменить. Возможность у него есть. Но вот мотивация?

Федор подполковник. А на пенсию, наверное, хочет выйти полковником. Раскрытие старого дела…

Ерунда. То, что случилось в Чагинске, неинтересно никому, звезду за это не прибавят. Двадцать лет это никому не было нужно, Федор не звонил, не писал и не пытался меня найти. Такие игры для него слишком. Хотя… Федор мог и измениться, теперь он в общественной палате, член-корреспондент и разбирается в сельском хозяйстве. Наверное, столярит. Вырезает чаши из капа, а может, строит модели экскаваторов из бересты и спичек – всякий скот становится сентиментальнее в предвкушении пенсии.

Телефон.

Опять Луценко. Приезжала Милица Сергеевна, завезла коньяк. Извинялась. Ей очень стыдно. Подарила кружку из Барселоны, коньяк возьмет Луценко, кружка моя, по-честному? По-честному. Просила звонить, кажется, она на тебя, Витенька, запала. К этому предположению Луценко прицепил паровозик из смайликов. Ну да, Милица Сергеевна действительно ничего, да, есть возраст, лет на пять меня старше, но сохранилась превосходно.

Хазин.

Хазиных оказалось шестнадцать штук полных тезок. Из них четверо жили в Израиле, а двое в Канаде. Ни израильские, ни канадские Хазины не подходили ни по возрасту, ни по виду. Пришлось просмотреть наших. Среди российских Хазиных нужного не нашлось. Один из Липецка во многом соответствовал – совпадал возрастом, держал фотостудию и магазин самогонных принадлежностей, и я решил, что это действительно Хазин. Но посмотрел видео дегустации первача двойной возгонки и понял, что не Хазин – голос абсолютно другой.

Хазина не было. Неожиданно. Все, кого я знал, оставляли следы. Они могли не общаться в соцсетях, могли не писать отзывы и не заниматься предпринимательством, но про каждого можно было узнать хоть что-то. Что он окончил курсы системных администраторов, участвовал в конкурсе рационализаторов, победил в гонках на квадроциклах – следы в Сети живут десятилетиями.

Если только…

Хазин мог умереть. Я сам пару раз мог умереть, так что вполне себе да. Я набрал имя Хазина и слово «похороны».

Хазины умирали достаточно часто, семь, девять, двенадцать лет назад, их хоронили с почестями или за государственный счет, я стал было разбираться, но понял, что бред-бред. Если тот самый Хазин умер десять лет назад, посылку отправить он решительно не мог.

А вообще забавно – Хазин растворился.

Телефон. Луценко. Идея на грани гениальности пронзила его буквально некоторое время назад. Котик Жо похищает Дросю, тушканчик Хохо идет по пятам похитителя, впоследствии Дрося и Хохо женятся. Я не удержался и спросил, как в эту схему вписывается утконос Кирилл? Луценко отключился.

Все-таки Светлов.

Про Светлова все ясно, но на всякий случай я посмотрел.

Успел вбить «Светлов Ал…», как поисковик автоматически перенаправил меня на искомый сайт. Экран на секунду погас, затем всплыли буквы.

«НЭКСТРАН. МЫ СТРОИМ БУДУЩЕЕ».

Я двинул мышкой, запустилась заставка.

Темнота отступает. По конвейеру огромного автоматизированного завода перемещается каркас, похожий на скелет акулы. Руки промышленных роботов добавляют к скелету сверкающие детали, искрит сварка, вспыхивают и гаснут плазменные резаки, постепенно каркас обрастает плотью, и видно, что это космический корабль фантастических очертаний.

Ворота цеха открываются, свет, и вот уже корабль на стартовом столе, и к нему идут космонавты в сине-серебристых скафандрах. Старт. Луна под ногами, Марс по правому борту, полет к Юпитеру, прекрасный, как сон.

Посадка. Пламя Земли и лед Внеземелья. Первый человек в Дальнем космосе.

Всверлив знамя Земли в голубой лед кометы Понса-Виннеке, космонавт поднимает голову и смотрит дальше, и мы видим, что это дальше простирается по Млечному Пути.

Воняет. Все-таки не показалось, воняет по-настоящему, и этот запах не спутать ни с чем.

«БУДУЩЕЕ ВСТРЕЧАЕТ НАС. NEXTRAN INC».

Корпорация НЭКСТРАН – одна из крупнейших промышленно-финансовых групп на Европейском континенте. Фундаментальные исследования, включая создание группировки орбитальных лабораторий. Связь. Промышленная энергетика. Управляемый термоядерный синтез. Разработка интеллектуальных видов вооружений в рамках оборонной инициативы «Зеркало». Медицина завтрашнего дня. Создание транспортных систем нового поколения.

Светлов Алексей Степанович – глава совета директоров, крупнейший держатель акций, изобретатель, доктор физики, филантроп и благотворитель.

Фотографий Светлова было много. Светлов прыгает с парашютом. Тренирует овчарку. Печет блины. Едет на мотоцикле. Открывает интернат для одаренных детей. Плавает с дельфинами. Лежит в гипсе после падения с лошади. Испытывает нелетальный электромагнитный комплекс «Припек». Ни одной фотографии в нерабочей обстановке.

Почти не изменился. Похудел разве что. Улыбчивый и ироничный.

Светлов, конечно, посылку мог отправить. Вот только в его случае мотивация еще менее вразумительная, чем у Федора или Хазина. Человеку, который может отправить беспилотником термобарический заряд, нет никакого смысла отправлять курьером этот жалкий намек. Я не представляю самой жалкой угрозы ни блистательной безупречности компании НЭКСТРАН, ни лично Светлову Алексею Степановичу, я давно осознал свои детские ошибки, я люблю сыр, простоквашу и солнечные ванны.

– Я не представляю угрозы, – сказал я вслух.

На всякий случай.

Я не представляю никакой угрозы.

Зачем-то я набрал «Паша Воркутин».

Паша ожидаемо процветал, хотя и претерпел некий творческий ребрендинг. Теперь его звали Павел Воркутинцев, он продолжал активную концертную деятельность, вел передачу на радио «Песни наших ребят» и программу на телевидении «Музыка пятницы и четверга».

Опять позвонил Луценко. Ладно, с Дросей и Хохо он погорячился, но надо этого алкоголика заставить работать. Пусть ведет свой канал. Название классическое: «Уланов. Или двадцать пять ударов палками». Уланов будет читать стихи, а Луценко бить его удочкой. После этого я стал подозревать, что вчерашний вечер у Луценко зря не прошел.

На всякий случай проверил Механошина. Восемь лет назад Механошин Александр Федорович умер в возрасте семидесяти трех лет. Надо сказать, на Механошина я особо и не думал, посмотрим…

Если я слишком долго не сплю, начинаю совершать необычные поступки. Вероятно, это годы. Посмотрим Крыкова.

Станислав Крыков. Я запустил поиск, через секунду с экрана мне ухмылялся Крыков. Он заметно постарел, но держался бодро, за его спиной желтел песок и плескалось море: Крыков жил в Хайфе и служил русскоязычным гидом. Однако. Тушканчик входит в двери, раздавлен и сутул. В Хайфе вместо Хазина. Как игрива порою жизнь.

На страничке имелся телефон и просьба заказывать экскурсии заранее и не забывать про шаббат; я набрал номер, мне неожиданно ответили, не шаббат ведь. Акцент появился, но голос я узнал. Крыков.

Опять же, забавно. Столько лет, а голос не изменился, пообмялся слегка, но вполне узнаваем, Станислав Крыков, человек, кинувший меня на… не помню точно, тысяч на десять долларов, проживал в Израиле и водил экскурсии по библейским местам.

– Здравствуй, Стас, – сказал я.

– Здравствуйте, – ответил Крыков.

Запах усилился.

– Узнал?

– Нет, – ответил Крыков, и я сразу понял, что он соврал.

Узнал, голос его дрогнул, правда, самую чуть.

– Это Виктор, – сказал я. – Мы работали вместе. Помнишь?

– А, Витенька, – Крыков изобразил радость. – Да, конечно, помню. Как дела?

Мелиоратор из Нерехты укушен гадюкой, но победил в конкурсе японских трехстиший.

– Нормально, – сказал я. – А у тебя?

Необычное ощущение. Столько лет – и вот зацепились.

– Да все вроде ничего, помаленьку. Знаешь, суета, суета, пашешь с утра до вечера… А так… кризис среднего возраста, похоже…

– Купил красный «БМВ»?

– Купил красные носки.

– У вас же там жарко.

– Но носки-то все равно нужны.

С этим было сложно спорить.

– А как у тебя? – спросил Крыков. – Книги пишешь? Ты же вроде писателем собирался становиться.

– Пишу, – тоже соврал я.

Зачем я ему вообще позвонил? О чем спрашивать? Куда ты тогда слишком быстро исчез, Стасик? И почему ты тогда слишком быстро исчез? Что тебя тогда так напугало, что ты забыл про деньги и добежал аж до Канадской границы? И не ты ли подложил мне в постель бычью голову, Стасик?

Но Крыков все понял и без вопроса.

– Я же давно уехал, – сказал он. – У меня родители перебрались, а я за ними. И не особо слежу, что там у вас происходит…

– Понятно.

– Тут непростая жизнь, – пожаловался Крыков. – Много проблем, много трудностей.

– Так возвращайся.

Крыков хмыкнул.

– У нас тут хорошо, – сказал я. – Прохладно.

– Нет, спасибо, – зевнул Крыков. – У нас у самих неплохо. Я здесь попривык, потом семья…

И про семью соврал, да, разучился Крыков убедительно врать, раньше делал это натуральнее, все скисает с годами.

– Ну, смотри, Стас, твое дело, – сказал я. – Кстати, не знаешь случайно, где Хазин?

– Нет, – слишком быстро ответил Крыков.

Знает. Но говорить не хочет.

– А зачем тебе Хазин?

– Решил молодость вспомнить, – ответил я. – Мы ведь с ним дружны были, потом разошлись. А теперь вот что-то загрустил. Кризис среднего возраста, наверное.

– Купи красные носки, – посоветовал Крыков. – Мне сильно помогло.

Я посмеялся. Крыков посмеялся.

– Да нет, не прокатит… – вздохнул я. – То есть купил давно… Пересматривал вчера старые фотографии, помнишь, Хазин с камерой не расставался?

– Тогда все снимали, модно было.

Акцент у Крыкова вдруг пропал. И оливковая округлость из голоса исчезла. Я почувствовал, что Крыков насторожился и перестал улыбаться.

– Да-да, модно. А сейчас смотрю на фотки, пацаны еще все, веселые, над каждой фигней смеялись…

– А сейчас?

– А сейчас, Стас, не смешно. Вот и взгрустнулось… Хотя ты постарше нас был, тебе, наверное, уже тогда не смеялось…

Крыков промолчал.

– Хорошее все-таки было время, – сказал я. – Надежды юношей, как говорится. Вот и накатило, решил по старым друзьям прозвониться. Гляжу, а ты в израиловке!

Крыков снова промолчал.

Мог бы отключиться, но не отключался. Ждал. Хотел узнать, зачем я позвонил ему на самом деле.

Тогда спросил я:

– Помнишь, в Чагинск ездили? Хазин там три гига наснимал, пересматриваю вот.

Молчание. Надо предложить Уланову тему для поэмы. «Молчание Дроси Ку».

– Стас? Ты где?

– Брось, Витенька, ты же не дурак, – сказал Крыков то ли насмешливо, то ли с угрозой. – Должен понимать. Есть правило – никогда не возвращайся в прежние места. Я же тебя этому с первых дней учил, забыл?

– Да не, Стас, я не в этом смысле. Просто захотелось поговорить. Помнишь, как мы там?

– Извини, Виктор, мне бежать надо.

Прохладен и сутул.

– Стас, ты чего?

– Нет, мне правда пора, сейчас группа подъезжает как раз. Давай потом как-нибудь созвонимся.

– Стас, ты…

– Пока, Виктор.

Крыков отключился. Безусловно, это не Крыков прислал мне коробку. Про Хазина он, похоже, знает, но…

Я набрал Крыкова снова. Ну да, абонент недоступен. Вряд ли получится дозвониться еще раз, внес в черный список. Интересно, где же все-таки Хазин? А что, если действительно умер? Как-нибудь нехорошо умер, Крыков об этом знает, поэтому и напрягся?

В дверь постучали. Я замер. Постучали еще.

– Вы дома?

Блондинка. Эта дурацкая блондинка приносит мне гадские новости.

Постучали снова.

– Вы спите? – продолжала блондинка. – Э-эй! Кто-нибудь дома? Тук-тук, я твой друг…

Уходить она, похоже, не собиралась. Постучала опять.

– С вами все в порядке?

– Да! – рявкнул я. – Сейчас открою!

Выкарабкался из дивана, натянул халат, открыл дверь.

– Здравствуйте! – блондинка с блокнотом грызла карандаш.

– Здравствуйте. Что-то случилось?

– У нас акция: за месяц предоплаты неделя бесплатно! Вы заплатили за месяц вперед, так что можете оформить бонусную неделю! Будете оформлять?

– Буду, – сказал я. – Но позже.

– Тогда вам до пятницы на ресепшен надо зайти.

– Я зайду.

– Отлично, тогда я поставлю напротив вас галочку!

Хорошо. Поставь напротив меня галочку.

– Вам надо анкету заполнить. Стандартный опрос.

– Анкету… – несколько разочарованно протянул я.

– Если хотите, я сама заполню, – предложила блондинка.

– Пожалуй…

– Вот и отлично, – улыбнулась блондинка.

Зубы красивые, белые. Жрет кукурузу и сыр.

– У вас все в порядке? – блондинка поморщилась. – Нехороший запах какой-то…

– Ворона, – сказал я. – Ночью грозой убило, на балконе протухла.

– Убрать? – участливо спросила.

– Я ее уже выкинул. Проветриваю сейчас.

– Ясно…

Блондинка пыталась заглянуть в номер через мое плечо.

– А я смотрю, вы на завтрак сегодня не спустились, – улыбнулась блондинка. – Решила зайти, посмотреть.

– На охоту с утра выходил, – объяснил я.

– На охоту? Вы охотник?

– Подвох, – сказал я. – Подводный охотник. Люблю иногда понырять. Тут можно камбалу хорошую взять, если повезет…

– Как интересно!

Блондинка не знала, что сказать дальше. И я не знал.

– Так вы завтракать будете? Я могу девчонок попросить, они яичницу пожарят.

С какого перепуга она вдруг пожаловала? Коза… Пусть со своим Спартаком яичницу жарит.

– Нет, спасибо. У меня что-то голова… побаливает.

– А у меня анальгин, – блондинка сунула руку в кармашек передника. – Я сейчас найду.

Блондинка явно осознала свою ничтожность и ступила на путь исправления. Посмотрим. Да, я подозревал в ней мозг, да, вчера она меня разочаровала, но каждый может совершить ошибку.

– Вот, пожалуйста, – блондинка вручила мне таблетку.

– Спасибо.

Я закинул таблетку на язык.

– Метеозависимость, – сказал я. – Наверное, дожди скоро.

– Да, дожди, – согласилась блондинка. – В этом году улиток много. И стрекоз. Это точно к дождям. И сыростью пахнет.

Блондинка понюхала воздух. Хороший острый носик, таких люблю.

– Может, все-таки горничную прислать? – блондинка поморщилась. – Она тут все почистит. Или влажную уборку?

– Лучше завтра, – отказался я. – Пусть проветрится пока.

– Хорошо. Если что, звоните на ресепшен.

– Обязательно.

Блондинка удалилась, я закрыл дверь и выплюнул таблетку за диван.

Воняло.

Вдруг… Вдруг я отчетливо услышал запах крови, исходящий от коробки.

Этого не могло быть. Семнадцать лет, все высохло-перевысохло, и пахнуть нечему, я же не собака, чтобы ощущать молекулу запаха на кубический метр…

Кровь.

Я не выдержал, схватил коробку, засунул ее в пластиковый пакет, сверху перемотал еще одним слоем скотча, и еще в один пакет, завязал узлом, закинул на шкаф.

Запах не исчез. Нервы. Нервы. Нервы. Надо было вчера после банкета рвать в горы, отключать связь, исчезать – я остался, идиот, тупею.

Звонок. Луценко никак не мог успокоиться, его обуревали идеи, и он давно выехал, поскольку идеи эти требовали неотлагательного вот прямо сейчас обсуждения. Я не успел ответить, Луценко сказал, что будет через пятнадцать или раньше минут, никуда не уходи. Луценко мне не друг, у меня нет друзей – с кем бы по-человеческим поговорить, так не с кем, не хочу его видеть.

Я открыл окна и включил кондиционер на продувку. От этого стало хуже, запах словно сгустился, я не выдержал и выбежал из номера.

Спустился к бассейну, сел на парапет, сунул ноги в воду. Вдохнул. Пахло хлоркой и горячим маслом, на кухне жарили котлеты, под навесом столовой блондинка разносила обеды. Заметила меня, помахала подносом. Переобулась на раз, с чего так быстро? Узнала? У Спартака шиномонтаж «R-Шин» в Вологде, у меня «Центр коммуникативных компетенций» в Геленджике, Спартак не может быть со мной на равных, таких, как Спартак, я раскатываю, как Бобик Стрелку, любая блондинка чувствует это, и в ней пробуждается мысль. Пусть и не сразу, пусть и небогатая, мерцательная, но мысль.

Вода холодная. Если залезть в холодную воду, то некоторое время сможешь ни о чем не думать, не залезть ли? Буду думать про Дросю, про Луценко, про Милицу Сергеевну, не буду про посылку, буду смотреть Гандрочера Коха, «Каждому по потребностям», «Оранжевые рыбы».

Не успел, появился Луценко, похожий на несвежего муми-тролля. Я раньше не замечал, что он похож, но сейчас увидел – мясистый мятый нос, к которому стягивалось все лицо, словно не нос из лица рос, а наоборот. Голова как топор.

– Что это с тобой, Вить?

Луценко плюхнулся в соседний шезлонг.

– Ты какой-то синий. Спал в рейтузах?

– Погода меняется, – ответил я.

– Да-да, чувствую. Но… болезненно выглядишь, Витя.

Блондинка снова помахала подносом. В сущности, надо быть снисходительнее к людям, терпимее, добрее, каждый может заблуждаться.

– Клеишь эту дуру? – кивнул Луценко.

Я не ответил.

– Бортанула тебя, что ли? – ухмыльнулся Луценко. – Почувствуй себя Козлодоевским?

Луценко рассмеялся.

– А я, между прочим, тебе предлагал вчера вариантик, – он закурил. – Эта… застрявшая в базальте… оказалась вполне себе ничего. Давай познакомлю? Она решила тут недельку отдохнуть и вообще… охочая.

– Спасибо, мне и так хорошо, – отказался я.

– Ну, твое дело. Кстати, о делах. У меня тут пара идей возникла, хочу обсудить.

– Про Дросю?

Луценко сделал недоуменное лицо.

– Дросю?

– Ты же мне сам писал. Дрося и все дела.

Дрося и все дела, в принципе, неплохо.

– Ах, это… Да я с утра что-то… Крутит.

Луценко постучал пальцем по виску. Я с тоской поглядел в сторону блондинки. Из моего корпуса показались два толстых угрюмых пацана, молча приблизились к бассейну и прыгнули в воду.

– Может, в номер поднимемся? – предложил Луценко. – Поговорим спокойно. Надо кое-что обсудить.

– У меня там ворона… Сдохла на балконе. Воняет, короче. Давай здесь.

– Здесь? – Луценко поморщился.

– Говорю же, дома воняет. Там ворона упала на балкон.

Луценко сально подмигнул.

– Понятно-понятно, – сказал он. – Ворона… Одну ягодку берем, на другую смотрим, третья мерещится…

Луценко причмокнул губами и послал щепотью блондинке воздушный поцелуй. Она отвернулась.

– Витя, для кабальеро твоих годов это достойная прыть, одобряю, – Луценко достал сигареты. – Только не забывай про цинк – это важно! Укрепляй сосуды!

И покровительственно похлопал меня по плечу.

Не, пора. Завтра же валить. Монтенегро. Там никто и не слышал про Дросю и ее утконосов. Зачем мне фитнес-зал? С ним куча возни, лучше прокат скутеров и электросамокатов. Или экскурсии на квадроциклах. Или купить две квартиры, сдавать туристам, а самому жить в домике у моря. Да мало ли, занятие можно всегда найти; по большому счету я могу ничего не делать, отдохнуть пару годиков. Лет пять могу отдохнуть легко, потом думать.

– Кстати, про цинк, – Луценко закурил. – Хочу тебе предложить кое-что. У меня есть один дурачок в Салехарде…

Дурачок в Салехарде. Луценко туда же. Идиократия на марше. В прошлый раз, месяцев пять назад, он предлагал купить этаж в новостройке и открыть мини-отель. Идея, в принципе, здравая, однако цену за этаж тогда заломили подозрительно нереальную, отчего я подумал, что дело отнюдь не в мини-отеле, а в том, что Луценко хочет меня немножечко обуть. А теперь вот подоспел дурачок из Салехарда.

– Короче, в этом году там до фига оленей, – сказал Луценко.

И для демонстрации приложил к вискам указательные пальцы.

– Девать оленей некуда, Вить!

Поспел нарвал, марал заколосился… впрочем, это отвлекает от посылки не хуже холодной воды, приехал Луценко, и мне стало легче.

– Не знаю, что там у чукчей стряслось, вспышка на Солнце или еще что, но оленей развелось реально много. А забойный пункт с холодильником всего один.

Забойный пункт, хорошее название. Луценко мог бы стать моим приятелем, если бы я постоянно не думал, что он планирует меня нагреть.

– Эти чукчи забили в пять раз больше оленей, чем рассчитывали весной, наполнили все закрома, но переработать уже не тянут.

– И что?

– Чувачок предлагает взять десять тонн.

– Десять?

– Десять тонн оленины, – подтвердил Луценко. – По цене приемки. Прикидываешь? Берем десять тонн, берем рефрижератор, гоним до Княж-Погоста. Там консервный цех, вертим тушенку, продаем в Финляндию…

Я слушал и не мог понять: это он серьезно? Десять тонн оленины и тушенка для Финляндии. И ноги замерзли. Я вытянул их из воды, посинели.

– Чухонцы оленью тушенку зверски уважают, – сообщил Луценко. – Короче, можно неплохо навариться. Абсолютно рабочий план, Витя! Впишемся?

План абсолютно дерьмовый. В девяносто шестом и то пятьдесят на пятьдесят, сейчас наглухо невзлетный. Впрочем, большинство планов Луценко такие. Три года назад он пытался затащить меня в арбузный бизнес. Возьмем в аренду поле, купим арбузной рассады, вспашем сохой, засеем, продадим сорок фур, на вложенный рубль поднимем семь полновесных. Я, само собой, не повелся, а Луценко заглотил, взял отпуск и на три месяца окунулся в арбузный бизнес. Вернулся загорелый, злой и с долгом в полтора миллиона.

– Я мимо, – сказал я.

Пальцы на ногах задубели, шевелились плохо.

– Вить, ты что? – Луценко сделал голосом катастрофу. – Тебе что, деньги не нужны?! Ты же вроде хотел борделло в Чехии открывать?

Пацаны накупались в бассейне, выбрались на парапет. Один включил колонку, радио тут же сообщило, что ученые доказали, что Вселенная имеет форму ведра. Лично я в этом не сомневался, и никакой борделло ни в какой Чехии я никогда открывать не хотел, всех интересует форма пространства, не только Светлова.

– Это дело недешевое, вложений требует, – продолжал натиск Луценко. – Конкуренция большая, с кадрами напряженка, опять же оборудование… Да даже если не бардак, если булочную, все равно деньги нужны.

Вселенная имела форму ведра и расширялась быстрее скорости света. Слушать про Вселенную пацанам быстро надоело, и они переключили колонку на музыку.

– У нас скоро зожники, – напомнил я. – Надо готовиться.

– Так я тебе и не предлагаю, в Салехард я сам сгоняю.

– Арбузы, – сказал я.

Луценко надулся, достал вторую сигарету.

– Я же говорю, могу сам поехать, – повторил Луценко обиженно. – Думаю, за месяц обернусь. Вить, ты чего такой колотливый стал?

Стал тупой и колотливый.

– Мне кажется, идея про Дросю Ку… определенно надежнее, – сказал я. – Издать книгу…

– Чушь! – Луценко стрельнул сигарету в бассейн. – Ну да, мы издадим этот бред, его купят, но это все равно копейки…

Луценко выскочил из шезлонга и принялся быстро ходить вдоль бортика.

– Вить, тебе же самому это надоело! – говорил он, пытаясь выудить из пачки очередную сигарету. – Все эти ежедневные подвиги, все эти нищебродские проекты… Это же вечный тухляк, Витя! Тупик! Ты что, всю жизнь хочешь проторчать в Голубой бухте?!

– Человек, переехавший с Земляного Вала в Геленджик, рассказывает мне про тухляк? – поинтересовался я.

Луценко осекся.

– Москва исчерпала себя, там давно нечего ловить, все поделено. Там скучно и загрызут… Слушай, да в Салехарде и по деньгам немного…

Мне показалось, что от Луценко тоже слегка пованивает. Или это от рук у меня, я же трогал эту коробку, мог подцепить. Теперь вонь захватит мир.

– Если ты мне не веришь, я могу на себя две трети по деньгам взять, большие риски на себя приму…

Нет, все же Луценко воняет самостоятельно.

– Вить! Ну ты чего?

– Я подумаю, – ответил я.

– Да не подумаешь ты, – Луценко снова бухнулся в шезлонг. – Не подумаешь. Ты давно не думаешь, ты все уже продумал…

– Потому что это бред, – мягко перебил я. – Идея купить вагон некондиционной обуви в Беларуси и открыть обувной магазин в Имеретинке – это не бизнес-план, это бред. Это не прокатит, Миша. Нужны другие идеи, энергичные. А твои идеи родились мертвыми.

– Ну как хочешь. А я рискну.

– Арбузы, Миша, арбузы.

– Да-да, арбузы. Арбузы по самые помидоры, это трудно выкинуть из головы.

Луценко откинулся в шезлонге и обиженно сложил руки на груди.

– Ладно, – сказал Луценко. – Не хочешь – как хочешь, пойду тогда…

Не хочу в номер. Лучше здесь, у бассейна, с Луценко. Наверняка у него еще пятнадцать имбецильных планов про то, как развести меня на деньги, хватит часа на три.

– Я пойду к морю, – сказал Луценко и добыл третью сигарету. – Слегка искупаюсь.

Но не уходил, искал зажигалку, рылся по карманам.

– Вода тут у вас чистая? А то у нас опять утечка…

Луценко понюхал бассейн.

– А у вас не воняет. Пойду в море.

И снова не пошел. Он не чувствует вони, потому что воняет сам. И я воняю. А сильнее всего воняет коробка.

– Слушай, Миш, хотел тут у тебя спросить кое-что.

– Мне некогда, – Луценко нашел зажигалку, чиркал, пытаясь закурить. – Я сейчас в море пойду… Я тут недавно купался, купаюсь-купаюсь, приходит баба с овчаркой, Муха зовут.

– Бабу?

Луценко закурил. Курит одну за одной, нервы.

– Нет, овчарку. Овчарка Муха забрела в море и стала дико дристать. А я купаюсь. И так всю жизнь. В сущности…

– Что ты знаешь про НЭКСТРАН? – перебил я.

Побоялся, что Луценко станет дальше рассказывать.

Луценко поперхнулся третьей сигаретой, уронил ее в широкий ворот рубашки, зашипел.

– НЭКСТРАН Индастриз Корпорейшен, – повторил я. – Энергетика, тяжелое машиностроение, оптические системы…

Луценко пытался достать сигарету из рубашки, ерзал, застряв в шезлонге.

– Корпорация НЭКСТРАН, – повторил я.

– Я знаю НЭКСТРАН, – Луценко достал сломанную сигарету, но выбрасывать не стал, закурил. – Я им четыре раза резюме посылал.

Выпустил дым и добавил:

– Отклонили все четыре. Я же Бауманку оканчивал, хотел потом в науку двигать, у меня тема была по графеновым реакторам. Перспективное направление, сейчас эти трубки везде…

Капризен сегодняшний день, Луценко удивлял. Человек, десять минут назад предлагавший мне купить десять тонн сомнительной оленины, сообщает, что занимался графеновыми реакторами.

– Почему отклонили?

– Не знаю. Без объяснений.

– А сам что думаешь?

Луценко пожал плечами.

– Ничего не думаю. Говорят, что Светлов лично все резюме просматривает и сам сотрудников выбирает вплоть до дворников и лифтеров.

– Сам?

– Ну да. Мне один мужик про это рассказывал, он к ним криотехником устраивался. И вроде как Светлов читает все резюме, а некоторых кандидатов и персонально собеседует.

Луценко затянулся, сигарета догорела до фильтра.

– С мужиком этим Светлов как раз персонально разговаривал, так ему показалось, что…

Луценко поморщился.

– Ему показалось, что с башкой у Светлова не шибко ровно. Сидел, расспрашивал мужика о всякой ерунде.

– Например?

– Например, о Чили.

– О перце? – уточнил я.

– Нет, о стране. Что этот криотехник думает о Чили, об арауканах, о промышленности, о климате. А этот дурак ничего про Чили и не знал. Кто такой Пиночет и то не знал, какие там арауканы. Вспомнил, что в студенчестве скумбрию в банках жрал, чилийского производства, ну, зацепился за это и сказал, что в Чили очень развита рыбная промышленность. И приняли. Но он действительно криотехник хороший, смог морскую свинку заморозить. А потом отморозить…

Луценко брезгливо расковыривал окурок ногтем, вытянул желтую вату.

– Зачем НЭКСТРАНу криотехники? – спросил я.

– Не знаю. Может, Светлов сам хочет заморозиться и воскреснуть через тысячу лет вместе со свинкой… Но, по-моему, он обычный мудак, – обиженно сказал Луценко.

Наверное, нервы. Я усмехнулся.

– Чего лыбишься? – Луценко недобро сощурился.

– Светлов далеко не мудак. Во всяком случае, раньше точно не был.

– Можно подумать, ты с ним знаком…

И на тукана. Еще Луценко похож на тукана. Тукана Семена.

– Ты знаком со Светловым?!

Луценко закашлялся, в этот раз шезлонг под ним разложился окончательно, Луценко грохнулся копчиком на кафель, пацаны рассмеялись.

– Мы встречались как-то, – ответил я. – Давно, правда.

– И что делали?

Что делали.

– Беседовали о литературе в основном, – ответил я.

– О литературе?

Луценко выбрался из шезлонга.

– Алексей Степанович тогда весьма интересовался литературой.

– Ну да, ты же тоже литературой вроде интересовался. – Луценко потирал задницу. – У тебя же книга, кажется, издалась, да?

– Вроде как. А еще о клопах часто разговаривали.

– Что?

– Тогда мы жили в гостинице… не помню название. В ней водились клопы. И эти клопы нас сильно жрали.

– Светлова кусали клопы?! – поразился Луценко.

– Несть для клопа ни эллина, ни иудея. Впрочем, это подметил еще Гоголь, он разбирался. Разумеется, кусали. Вот мы и придумывали, как с этим бороться, спать-то невозможно. Ну, поскольку Алексей Степанович изобретатель, он придумал клополовку.

– Светлов изобрел клополовку?!

– Угу. Ультразвуковую. Одной ей и спасались…

– Клополовку, значит… – Луценко стал задумчив. – А НЭКСТРАН… Они, кажется, на мысу что-то строят.

– Что?!

Я почувствовал, как стало мягко под коленями.

– Ну да. То ли маяк, то ли локатор, башню одним словом. Там пляжик рядом был, мы всегда купались, а теперь на километр не подпускают, посты, овчарки… тьфу.

НЭКСТРАН строит неподалеку маяк. Мне пришла посылка. Связь? НЭКСТРАН по всей стране строит, и не только по нашей, почти везде их объекты…

– Как думаешь, сам Светлов приедет? – спросил Луценко. – Они этот маяк достроили, скоро открывать, по идее, Светлов должен быть.

Светлов строит маяк, мне приходит посылка, посылку принесла блондинка, а что, если блондинка…

– Если приедет Светлов, ты же можешь к нему по старой дружбе подкатить? – спросил Луценко. – Вам наверняка есть что вспомнить! Поговорите о политике, о литературе, то-сё, ну и былые костры снова запылают…

– Я больше не занимаюсь литературой, – напомнил я.

– И не надо! Возьмем стишата Уланова, напечатаем книгу, а фамилию твою прицепим!

Я представил свою фамилию на книге про Дросю Ку.

– Вряд ли Уланов будет молчать, – возразил я. – Мне кажется, он чувствителен к таким вопросам.

С неожиданным отвращением я осознал, что никаких особых возражений против того, чтобы стать автором книги про Дросю, не почувствовал.

– Плевать на Уланова! – воскликнул Луценко. – Плевать на Дросю! Сочини что-нибудь сам! Про Силу!

– Про Силу?

– Да! Про тушканчика Силу!

– Но тушканчик уже есть, – напомнил я. – Хохо.

– А у тебя будет Сила! – Луценко схватил меня за плечо. – Не хочешь тушканчика, пусть он будет вомбатом! Вомбат Сила против хорька Курощупера! Напечатаем с картинками, ты подойдешь к Светлову, чтобы взять автограф… То есть наоборот, чтобы подарить ему свою новую книгу!

Луценко взволновался так сильно, что блондинка из столовой посмотрела в нашу сторону с тревогой. А я выразительно представил, как дарю Светлову книгу «Сила против Курощупера». С картинками.

– А что такого? – спросил Луценко. – По-моему, это отличный повод встретиться.

– Тебе-то это зачем? Зачем тебе Светлов нужен?

– Как зачем?! Глупый вопрос, Витя… Человек из первой десятки нужен всем. «Форбс», кстати, назвал его самым перспективным бизнесменом грядущего десятилетия.

– И что?

– Да ничего! Ничего!

Блондинка стояла и смотрела на нас из-под ладони.

– Витя, ты знаешь анекдот про двух воробьев? – спросил Луценко.

– Про двух воробьев и лошадь? – уточнил я.

– Про двух воробьев и лошадь.

– И что?

– А то, Витя. Тебе, Витя, не надоело чирикать?

Луценко презрительно улыбнулся.

Воробьи, значит. Ладно.

– Хорошо, Миша, я переформулирую. Ты зачем Светлову? Что ты можешь предложить человеку из первой десятки? Оленину? Арбузы?

Луценко выдохнул. Вдохновение медленно отступало с его лица, Луценко выцветал, и я тогда мстительно усугубил:

– Светлов, он… очень хорошо видит людей. И, боюсь, с тобой он не стал бы разговаривать.

– Почему?

– Он, Миша, лошадь.

У Луценко дернулась щека, он помолчал, затем спросил:

– Знаешь, что самое поразительное?

– Знаю, – ответил я.

– Что такое со мной дважды произошло, – сказал Луценко.

– Что?

– Когда я купался, а рядом собака обосралась.

Жаль его стало немного, мне всех неудачников жаль. Неудачников и бездарей. Это судьба, с этим невозможно бороться.

– Вроде снаряд в одну воронку два раза не попадает, а со мной случилось, – сказал печально Луценко. – Один раз овчарка Муха, а второй раз какая-то чихуа-хуа. Ладно, Вить, поеду я, пожалуй.

Луценко протянул руку. Я пожал.

– Ты прав, – сказал Луценко. – Ты прав, Витя, арбузы мне не по размеру.

Луценко удалился, а через минуту заявилась блондинка с сильным запахом лапши быстрого приготовления. Она собрала совком окурки и принялась собирать шезлонг. Я наблюдал. Шезлонг сопротивлялся, то недоскладывался, то перескладывался, ломался и лягался ножками. Блондинка изгибалась вместе с шезлонгом, так что пришлось ей помочь.

– Поссорились с другом? – спросила блондинка. – Я видела, он руками размахивал.

– Поспорили по бизнесу, – пояснил я. – Ищем финансирование проекта.

– А чем вы занимаетесь?

– Коммуникации, компетенции, ивент.

– Что? – не поняла блондинка.

– Агентство широкого профиля. Организуем мероприятия, в основном съезды и конференции.

– А вакансий у вас нет?

Блондинки полны неожиданностей.

– А что вы умеете?

Блондинка оттолкала шезлонг к бассейну.

– Могу минивэн водить, я рекламные модули развозила. Могу на телефоне сидеть. В программах немного, я зимой в офисе работала, потом закрылись… А тут мне не очень нравится.

– Это понятно, – кивнул я. – Не знаю, думаю, через пару недель что-нибудь образуется.

– Спасибо! – блондинка хлопнула в ладоши. – Хорошо бы как-нибудь… Как у вас голова? Больше не болит?

– Нет, спасибо. Вы, кстати, знаете анекдот про двух воробьев и лошадь? – спросил я.

– Нет.

– Вам повезло.

– Смешной?

– Смешной, – сказал я. – О времени и о себе.

– Расскажите! – улыбнулась блондинка. – Я люблю анекдоты.

– Потом. Кстати, а кто вчера привез мне посылку?

– Не знаю. Курьер, кажется. Знаете, если ценность не объявлена и роспись не нужна, курьеры на ресепшене всегда оставляют. А что, пропало что-то?

– Нет, просто интересно. Я хочу телефон заказать…

– Тогда пропишите, чтобы курьер лично вручил!

– Обязательно.

– У нас не воруют, но люди разные приезжают… – блондинка вздохнула и поинтересовалась: – На обед пойдете? Сегодня рыба…

– Нет, пойду домой, работы много.

Я отправился в корпус, но дойти до номера не успел, звонок застал на лестнице. Я хотел послать Луценко к сутулому, но это оказался не Луценко.

Плохо.

Звонил адвокат. С Черногорией возникли проблемы. Адвокат говорил неожиданно с акцентом, на мои вопросы отвечал невпопад или странное, предлагал переоформить документы, а потом вдруг переключился на автоответчик.

Наверное, минуту я еще послушал.

Монтенегро накрылась. Последние два года я шел в сторону Черногории и не думал, что на пути могут возникнуть такие препятствия. Я всем сердцем любил Черногорию, я чувствовал себя практически черногорцем, был готов инвестировать в черногорскую экономику капитал и создать рабочие места, я собирался изучать черногорский язык и культуру, какие проблемы…

Я вошел в номер и сел на стул.

Что-то происходило, сомнений не осталось. За событиями, которые окружали меня, еще не проглядывалась внятная цель, но вполне чувствовался вектор. И воля. Нет, провал с Черногорией, скандал на конференции, подкат Луценко и метания блондинки могли быть отдельными случайностями, я вполне это допускал. И то, что эти события уложились в два дня, я тоже мог допустить. Вот только посылка. Посылка по разряду случайностей проходить не могла, за посылкой стояла воля. И эта воля вполне могла пресечь мои черногорские планы…

Зачем?

За последние годы я съездил в Англию, Францию, Польшу. У меня счет в Германии, у меня партнеры в Германии, я три раза без затруднений получал шенген и больше десятка раз выезжал, какой резон меня тормозить? Если у моего недоброжелателя есть ресурс влиять на решение посольства Черногории, то этот ресурс достанет меня и в самой Черногории. Да хоть в Чили, хоть в Ботсване, везде. Значит, все-таки с ВНЖ случайность. Почему тогда…

Неожиданно меня посетила абсолютно дикая мысль. Я вдруг подумал, что ошибся. Ведь я открывал посылку в сумерках, при вспышках розовых молний, и, едва заглянув, отбросил коробку, схватил скотч и обмотал ее в два слоя.

А что, если там нет ничего? Если мне померещилось? Почудилось. Там же сено, сено могло сложиться причудливым образом, некоторые вяжут из сена скульптуры, если пропитать сено раствором гипса с графеновыми трубками, получится материал на скручивание прочнее стали…

Я поднял коробку с пола. Не пахнет ничем. И не могло, за это время ни один запах не сохранился бы, морок.

Я попробовал разорвать ночной скотч, не получилось, взял нож. Лезвие застряло в пленке, пальцы соскользнули, порезался. Глубоко и неприятно, кровью запахло по-настоящему, пришлось лезть в аптечку. Замотал палец пластырем, натянул напальчник. Лучше ножницами. Заматывая коробку, явно перестарался со скотчем, лента влипла в картон и теперь не отдиралась, так что решил прорезать коробку сбоку. Воткнул ножницы и выстриг в коробке окошко.

Внутри сено, обычное сено – в таком пересылают рождественские свечи, елочные игрушки, мыло ручной работы, ненужные подарки.

Сено было сбито в плотный колтун, разворошить его получилось с трудом.

Внутри, словно в гнезде, лежала выцветшая бейсболка с надписью «Куба».

Солнечная система имеет форму круассана.

Лаврентий Мартелл.

«Угар муниципий».

## Глава 3. Пльзенский влчак

Утренние собаки напились, отступили от кромки и замерли, как деревянные между камней. Я вошел в море. Вода холодная, но у берега всегда так. И камни. Каждый понедельник я расчищал дорожку через сланцевый бурелом, чтобы не покалечить ноги, но камни каким-то образом появлялись снова, словно выползая из глубины, так что я бросил с ними бороться.

Блондинку зовут Катя, как ни странно, местная, двадцать пять лет, дура, конечно, но в меру, как я люблю.

Я опустился на живот и потихоньку пополз, распугивая бычков и крабов. Глубина наступила через двадцать метров, и я стал грести сильнее. Теплая вода. Прозрачная. Черное море люблю, вода в нем мягкая и плавучая. Я отгреб метров на двести, зацепился за пенопластовый поплавок. На дальних буйках отдыхали бакланы, они растопыривали крылья и сушили их на ветру, напоминая то ли птеродактилей, то ли монахов.

Солнце поднималось над горами. Если встретить рассвет в море, на секунду увидишь, как вода в толще вспыхивает золотыми проволоками.

Я обернулся на солнце и поймал зайца. В глазах заплясали лимонные корпускулы, на секунду я ослеп и потерялся, окунувшись в воду с головой.

На третий день я успокоился. Наверное, потому, что устал.

Вчера я думал о посылке до вечера. Вертел в руках бейсболку, перебирал логические цепочки, пытался понять. Выстраивались простые неубедительные схемы и схемы сложные, фантастические; и те, и другие не объясняли ничего, лишь умножая вопросы. Хотя по большому счету все вопросы сводились к одному. Почему я?

Почему кепку прислали именно мне? Я же ни при чем, не виновник, не свидетель, я лишь стоял рядом, да и то на изрядном отдалении, и все, что мог видеть, это лишь волны на поверхности. Мне тогда было плевать, да и сейчас мне плевать с глубочайшим равнодушием, судьба Дроси Ку меня волнует больше, с Хохо Тунчиком я чувствую солидарность. Тогда почему?

Ответа, разумеется, я не придумал, так и уснул. А проснувшись, с удовольствием отметил, что мне действительно все равно. На кепку, на того, кто мне эту кепку послал, на Чагинск и на все остальное, иногда я чувствую хорошее настроение с утра, на третий день было как раз такое.

Я поднялся с дивана и решил заварить пуэр: состояние было как раз для пуэра, умеренный оптимизм и твердая вера в себя. Выходные начались. Вчерашний день я потратил… непонятно на что и совершенно бездарно. Сегодня буду умнее.

Нагрел воду, забросил в банку чайную таблетку. Пуэр распустил крылья. Я зевнул, достал кепку из коробки и положил на подоконник. Я помнил эту кепку. Костя. На фотографии Костя в такой же. Возможно, что в этой самой. Эта кепка была на нем в день исчезновения. Ее нашел в лесу… чучельник… фамилию так и не мог вспомнить, в его машине было полно чучел птиц, мы тогда, помнится, неслабо обделались.

Чучельник. Стратегический персонаж провинциальных хорроров – сначала делает чучело из любимого хомячка, потом из любимой мамочки, потом не дала одноклассница и пришел ее черед, классика. Чучельник, одноглазая старуха, директор краеведческого музея, полуденный дед. Мажьте мажло, господа. Много мелких крапивных чиновников. Сатрапейро Передонов приближается сюда.

Смешно.

Телефон предлагал подборку нового.

«Дебилы в автосервисе».

«Принц Валиант: записки муравья-эмигранта».

«Трансгуманизм и трансгуманисты».

Посмотрел трансгуманистов. Ультрафиолетовые лампы – мощное средство борьбы с самоубийствами, чипирование – панацея от одиночества, НПВС – путь снижения мирового страдания. В этой идее что-то было, мне понравилось – диклофенак как меч Михаила, нимесулид как копье Георгия, ибупрофен пресечет торжествующую поступь хаоса. Я взял трансгуманистов на заметку. Чипироваться, поставить ортофен, жить безмятежно…

Безмятежно не получалось.

Кепка.

На внутренней стороне несколько бурых пятен. Кровь. Предположительно убийцы. Кажется, Федор говорил, что тогда выделили ДНК, во всяком случае собирались. И что это нам дает?

Ничего.

Лично мне это не дает ничего. Потому что лично мне насрать. Пуэр заварился. Хороший, торфяной, с выраженным дымком. Я не удержался, достал из шкафа бутылку «Лафройга», капнул в банку для усиления землистости.

Пуэр зашел как надо. Я лежал на диване, прислушиваясь к ощущениям. Дай, фройг, на счастье лапу мне; хорошо, я спустился во двор отеля и уделил пятнадцать минут интенсивному воркауту: подтягивался, делал выход силой и подъем переворотом, затем отправился поплавать.

Я плавал час, а когда выбрался на берег, собаки уже разбрелись, из этих собак получились бы паршивые, жалкие чучела… завтрак. Я наплавал изрядный аппетит, слегка замерз и энергичным бегом направился в отель.

В столовой сидели кое-какие отдыхающие, ели оладьи и рисовую кашу. Блондинка Катя продолжала настойчиво реабилитироваться в моих глазах – разместила за столиком возле розовых кустов, подала двойную порцию кизилового варенья и свежие сырники, а кофе принесла из машины, а не из кофеварки. Я оценил. После завтрака позвоню в агентство, занимающееся сафари, закажу тропу к источникам на двух человек плюс три ночи в эко-коттеджах «Плеяды», в них прозрачный потолок, спишь под звездами.

Я отхлебнул кофе и взялся за сырники.

С сырниками дело обстояло неплохо. Прожарка нужной глубины, не пересушенные, сочные, с заметными нотками ванили и ощутимой пряностью корицы. Творог правильный, крупяной, с требуемым балансом кислоты. Корочка слегка хрустящая, толстая и аппетитная.

Варенье этого года, концентрированное, но не вязкое, натуральный аромат ягод ощущается плотно. Сами ягоды не вываренные, консистенция упругая, косточки не удалили, что придает сиропу легкий ореховый оттенок. Все-таки сочетание идеальное – жареный творог и терпкий кизил. Но рецепт можно улучшить, достаточно взять зерновой творог в сливках и немного сулугуни, это структурирует массу и одновременно придаст ей нежности и остроты. А кизиловое варенье подавать не отдельно, а добавить прямо в сковородку перед готовностью. Едва сахар начнет карамелизоваться, пропитать сиропом корочку сырников, что позволит создать гармонию.

Сырники хороши, теперь Черногория. Решил, что не стоит пока занимать этим голову. Через пару дней позвоню, узнаю получше, это наверняка решаемо. А если не решаемо, плевать на Черногорию, есть Испания. Есть Португалия. Новая Зеландия…

В столовую пожаловал вредный мальчишка и принялся громко заказывать яичницу с сухарями и сыром, но чтобы сыр был не натертый, как в чебуречной через дорогу, а нарезан тонкими пластинками, а сухари должны быть настоящие, а не из пакетика; моя блондинка терпела. Терпеливость – достойное качество, терпеливый всегда получает свою порцию сырников. Кстати, о сырниках – я подумал – не заказать ли мне еще, но тут позвонил Луценко: Витя, тут такое дело…

Голос у Луценко был совсем вчерашний, с таким голосом пытаются впарить кредитную карту или обслуживание пластиковых окон, поэтому я поинтересовался:

– Поспел кокос в далеком Катманду? Предлагаешь фрахтовать каботажку?

– Нет, Витя, все гораздо интереснее.

Луценко сделал хорошо знакомую мне интригующую паузу и сообщил:

– Верхне-Вичугская фабрика рабочей одежды.

О да. Я так и знал. Вичугская фабрика рабочей одежды, Муромский завод раздвижных вышек, Мантуровские смолокурки, милая сердцу индустрия Родины.

– Предлагаешь купить?

– Нет, не в том смысле. Позвонили и просили организовать небольшую выставку.

В принципе, интересно. Рабочая одежда – перспективное направление, не то чтобы золотое дно, но свой лоскут имеют.

– Ребята планируют осваивать южный регион, – пояснил Луценко. – Видят пробную выставку-продажу в июле у нас – в Новороссийске и дальше по побережью. По-моему, неплохое предложение.

– В июле? Не рано?

– У них склады затоварены. Я озвучил условия, они вроде согласны.

– Ну и отлично. Займись этим, Миш. Все как обычно, договор, предоплата, сам же знаешь. Я хочу на пару дней отъехать…

– Погоди, Вить, – Луценко кисло вдохнул. – Тут еще не все.

Голос у Луценко поменялся, стал кислым и вредным, таким ни о чем хорошем не извещают.

– Ну?

– Короче, Витя, зожники, похоже, соскакивают, – сказал Луценко.

Так.

– Подробнее.

– А что подробнее? Позвонил этот… их… Артур Треуглов, ну, помнишь? Сказал, что отменяют конвенцию.

– То есть?

– То есть отменяют. Что-то у них там мимо срослось, не знаю.

Дерьмо. Вот это уже самое настоящее. Восьмиэтажное с надстройкой. Мягко говоря, не вовремя. А мне Треуглов показался вменяемым человеком. Нельзя доверять зожникам, много раз в этом убеждался. Зожник каждую секунду отрицает себя настоящего и устремляется к себе улучшенному, перманентная фрустрация, недоверчивость, обсессивно-компульсивный синдром, срыв обязательств.

– Просят вернуть деньги, – повторил Луценко.

И еще дерьмовее.

– Но ты им объяснил?

– Пять раз объяснил, – заверил Луценко. – Что мы внесли предоплату за спортбазу, за аренду, за бассейн и еще за хрен знает что! Я пытался объяснить, но этот баран оглох от анаболиков.

– И что?

– Сказал, что у нас месяц.

– Что?!

Кажется, я это выкрикнул. Во всяком случае, в мою сторону обернулись почти все в столовой, а гадкий мальчик уронил яичницу на шорты.

Пришлось отойти в сторону.

– Я ему все объясняю, а его словно переклинило, – продолжал Луценко. – Требует денег и хочет с тобой побеседовать. Я сказал ему, что ты в отъезде и просил не беспокоить.

– Правильно. Мне сейчас несколько не до этого…

На помощь к гадкому мальчику подоспела его мама. Я подумал, что она тоже зожница – слишком худая и с физкультурным остервенением в глазах; разумеется, она набросилась на блондинку Катю.

– Ты, Вить, лучше поосторожнее, – вдруг сказал Луценко.

– Что?

– Осторожнее, – посоветовал Луценко. – Мне этот Треуглов совсем не понравился. Резкий слишком, давно таких не помню.

– Ты же его проверял?

– Проверял два раза, – заволновался Луценко. – Все вроде нормально было… Не, Вить, я действительно проверял!