# Любовь нужна всем

Иван Карасёв

1987 год. Перестройка бьёт ключом, а две одноклассницы вступают в новую жизнь после окончания школы. Вслед за трудными выпускными экзаменами - ещё более тяжёлые экзамены вступительные, у каждой свои. И параллельно с ними - вступление во взрослую жизнь - внимание парней, любовь, первая физическая близость и, конечно, неизбежные конфликты с родителями, открытые или скрытые. И большое горе у одной из них - смерть отца. И это только начало. Первое серьёзное чувство редко бывает на всю жизнь. Так и у героинь того романа. Учёба, увлечения, серьёзные и не очень, а они ещё не всегда совпадают с желаниями родителей хорошо "пристроить" дочь. И уступать не хочется, ведь годы идут, а молодость одна. Хочется всё и сразу. Трудно выдержать искушение соблазнами в бурно меняющейся стране. А время меняет не только страну, но и Илону с Анжелой, делает их старше, самостоятельнее. Однако испытание жизнью они выдерживают по-разному. Не всегда удачно.

Глава первая

1

Большое и какое-то безвкусное, с несколько хаотично расположенными корпусами здание. «Да уж, институт международных отношений. Типичный «совок» семидесятых годов: какие-то столбы и щиты со стеклом, когда у нас что-то оригинальное строить начнут? А то всё эти мастодонты, – Илона сразу вспомнила советское посольство в Париже, где они втроём побывали в мае, – тоже ещё тот ужас! Это даже лучше, но всё равно безобразие!»

– Вот, Илоночка, тут ты будешь учиться, папа всё устроит, главное – не завали вступительные. Наверное, приятно получать образование в таком прекрасном заведении и в таком чудесном здании, – дежурная лучезарная улыбка Александры Евгеньевны обнажила безукоризненный ряд белых, до жемчужного блеска, зубов. – Ведь очень оригинальненько построено. Вот это сочетаньице широких оконных проёмов в центре и узеньких по краям. Это просто великолепно! Кто архитектор, Витенька?

– Да какая разница, Сашенька! – папа Илоны только присоединился к своим домочадцам, он заходил в то самое, так не понравившееся дочке, здание. – Там учиться надо будет, книги штудировать, языки изучать, а не проёмы рассматривать.

– Какой ты всё-таки иногда бываешь скучный и нелюбознательный! Ведь аура – это так важно, альмаматер ведь! Она вдохновляет! Ведёт к новым победам! А ты заладил, разница… – Александра Евгеньевна разочарованно вздохнула. – Да, кстати, Илоночка, ты язык выбрала? А то одного английского мало, пусть даже хорошего, как у тебя.

– Папа советует идти на португальский. Это сейчас востребовано: Ангола, Мозамбик, освободившиеся колонии, прогрессивные страны. Что там ещё, пап?

– Гвинея-Бисау, острова Зелёного мыса, потом Бразилия. Там, конечно, капитализм по американскому образцу, зато всё есть, и это уже серьёзно, это тебе не нищий Мозамбик! Там, правда, есть некоторые отличия в языке, но их легко запомнить.

– Да, попасть бы в Рио-де-Жанейро, пляжи там шикарные! – Илона мечтательно прикрыла свои большие голубые глаза – предмет зависти одноклассниц.

– Это пока из области фантастики, Илоночка, сначала надо закончить МГИМО всё ж, – и мама Сашенька посмотрела почему-то не на дочь, а на её папу. Тот вздохнул:

– Ага, и поступить бы не мешало. Всё не так просто, это не семечки на завалинке лузгать.

– Но ты же уверял, что проблем не будет. Рекомендация от райкома будет, а в институте Вершинин обещал содействие.

– Ну, Вершинин-то обещал, – раздражённо произнёс муж, – да он не один там. Ну и с нашей стороны тоже что-то нужно. У тебя же есть кто-то по французской косметике? Ну, когда привезённая кончается, ты же где-то берёшь, бывает же такое? А то он в командировки не ездит, а жена просит.

– Есть одна хорошая женщина, но, Витенька, это выльется в немалые деньги! Ох, у людей одна корысть на уме!

– Ну, выльется и выльется, что поделаешь? В Одессе за институт народного хозяйства три тыщи платят, а тебе за МГИМО сотни-другой рублей жалко. А ещё несколько лет назад туда девчонок вообще почти не пускали. Это сейчас перестройка, новый ректор, и всё меняется. Но всё равно очень трудно и не факт, что косметикой обойдёмся. Однако раз решили, то поступаем. Ладно, поехали, – Виктор Сергеевич провёл широкой ладонью по лицу, словно стирал с него пыль аудиторий института, – а то мне ещё в МИД успеть бы!

– Три тысячи рублей! Но это ведь разные совершенно вещи! Как ты не понимаешь! Вы совсем там от жизни оторвались! Это же Одесса! И одно дело – взятки, другое – взять по дружбе, – Александра Евгеньевна осеклась внезапно, смысловая близость двух слов бросалась в глаза, но пауза длилась лишь несколько мгновений, и она намеренно ужѐ расставила акценты, – взять по дружбе умную и образованную девочку! Нархоз – это торговля, а туда одни жулики лезут, чтобы потом в какой-нибудь снабсбыт сесть. Я знаю: не первый год живу. Это так противно, так отвратительно!

Виктор Сергеевич вздохнул: спорить с женой бесполезно. Она всё знала лучше, всё, даже то, о чём имела весьма смутное представление. Кроме того хотя бы, что не знала вовсе, и то хорошо.

Илоне тоже было мерзко слушать эти истории, и она вздохнула с облегчением, когда все наконец сели в машину, и она их унесла от этого уродливого здания. Подальше, домой, а ведь ещё в нём учиться. Но вот, в отличие от мамы, и ей было наплевать, как выглядит институт, зачем ещё аура какая-то? Отец прав. Главное, чтобы штукатурка на голову не падала, а то он рассказывал, как у них прямо на лекции потолок посыпался, и это во внешторговском институте! Хорошо, легко отделались, без пострадавших, и дело замяли, а то полетели бы головы! Папа – вообще умница, он ровно шёл по жизни, без зигзагов. Просто долбил в одну точку, и всё. Закончил свой внешторг, который влился в этот же МГИМО: в него таких, как он, и вовсе не брали, тоже мне – со свиным рязанским рылом и в мидовский ряд, а он пробился, правда, не с первого захода, пришлось в армии послужить и поработать. И потом поднимался по ступенькам вверх, медленно, но верно. И вот в свои пятьдесят с небольшим – на ответственной должности в минвнешторге, и в загранкомандировки ездит, и вот даже смог их с мамой во Францию взять один раз. Как-то пробил. Правда, обменный фонд был скудноват, не разгонишься, но хоть Париж посмотрели. В общем, папочка Витенька – молодец. Всем бы такого мужа, хотя, конечно, бывают и лучше, более перспективные. Но для мамы и он – потолок, предел мечтаний. Потому как чего бы она без него делала со своим образованием хормейстера? Народным коллективом в районном клубе руководила? Ага, здорово, и сто десять рэ в зубы в конце месяца, ну сто двадцать. Что это меняет? Это с её-то запросами. Зато она – творческая интеллигенция, а папа – чиновник, и она может позволить себе иногда свысока смотреть на советского бюрократа-технократа. «Как ты можешь не узнавать эту музыку? Это же Стравинский! «Весна священная!» Но папа Илоны слишком далёк от «Весны священной»: он узнавал только «Священную войну», а это уже не балет и даже не опера.

И дом, в котором жила семья Илоны, ей тоже с некоторых пор не нравился. Нет, внутри совсем неплохо: просторный вестибюль, дежурная, два лифта на единственный подъезд дома-башни. Квартира тоже устраивала вполне, на троих – три комнаты, причём у Илоны – своя, кухня так, ничего, 13 метров: случается, что и на пяти умещают кухонное хозяйство. Жить можно вполне, в Париже они были в гостях у француза – папиного коллеги, так там не лучше, а по площади даже поменьше. Пожалуй, только вот техника другая, всякие «филипсы», «сименсы» да «сони». Хотя и папа тоже смог кое-чем отовариться, но лишь кое-чем. А вот такого здоровенного «филипса» у Илоны не было, какой звук плыл из него! Соловей в природе поёт хуже, чем в той голландской системе. И сами дома̀ их, московский, и тот, парижский, – земля и небо: здесь – обычный вытянутый кубик из посеревшего от времени когда-то жёлтого кирпича. Недолго голову ломали над формой. Воткнули в землю столб квадратный – и все дела. А там, в Париже, – формочки скруглённые, с большими овальными окнами и лепным растительным орнаментом. «Стиль «Модерн», – важно заявила мама, и в таких случаях с ней спорить запрещалось. И ковры на лестнице, а по стенам – лакированные деревянные панели, которые консьержка каждый день протирает от пыли. Даже просто подниматься по ступенькам – приятно.

Они с мамой вошли в квартиру, сразу подбежала их ангорская красавица – Руфина. Соскучилась, она очень любила общество и даже находила способы «ругать» хозяев за долгое отсутствие. Когда они весной летали в Париж, её пришлось оставить одну, и за кошкой ухаживала соседская прислуга, и вроде ухаживала неплохо, судя по внешнему виду питомицы и домового хозяйства, но Руфина тогда очень рассердилась и даже сначала притворилась, будто не признала хозяев. Это за четыре дня отсутствия-то! Правда, её хватило лишь на пару часов.

Илона приласкала кошку, мама тоже нежно относилась к домашнему животному, но у неё вечно не хватало времени. Вот и сейчас срочно приспичило звонить подруге, обсуждать новости очередного дня, с началом перестройки её стала интересовать политическая жизнь страны. «А какие в нашей стране новости, какая политическая жизнь? – не уставала удивляться маме Илона. – На Ижорском заводе под Ленинградом запустили новый прокатный стан; Михаил Сергеевич Горбачёв встретился с трудящимися Мурманска. Прекрасно: прокатный стан – это вообще жутко интересно, прям захватывает! Ну а Михал Сергеич так вообще суперстар! Боже, какое счастье, что об этом не нужно больше вещать на политинформациях!» Илона с трудом протянула в комсоргах класса до конца школы, но папа убеждал: «Так надо для характеристики! Потерпи». И она терпела. Теперь всё, можно не запоминать больше гениальные высказывания генсека. Зачем тогда это слушать? Она пожала плечами, взяла кошку на руки и направилась в свою комнату. Там включила свой маленький «Панасоник». «Битлз» – all you need is love. Это их любимая с Руфиной песня. Одноклассницы не одобряли, нос воротили: «Фу, ну это уже устарело, ты бы послушала «Депеш мод» или «Дюран Дюран». Но Илоне нравились битлы. И Руфине тоже, она лежала вместе с молодой хозяйкой на диване, та её гладила по белой, очень элегантной, словно выточенной талантливым скульптором, головке, кошка её тянула к верху и от удовольствия при каждом поглаживании приоткрывала пасть. Хотя Руфине любовь не нужна давно, в годовалом возрасте её пожизненно лишили страстей нежных. Папа возражал, но ни мама, ни Илона возиться со случками и котятами не желали. А, может, и правильно поступили, ведь им так хорошо вместе, и к чему ещё котята? Правда, сегодня придётся готовиться к противной химии: послезавтра экзамен, а аттестат у Илоны должен быть безукоризненным. Это папино условие. Ну что ж, надо так надо, но химия потом, чуть позже, а пока —

Аll you need is love,

All you need is love.

All you need is love, love.

Love is all you need.


2

Химию сдала на крепкую «пятёрку». Даже толстая Евгения Абрамовна, у которой из-под декольте всегда выпирала длинная чёрная волосина, даже она похвалила. Хотя, казалось, они испытывали друг к другу взаимную антипатию. Но ведь не пришлось Илону натягивать, как другую потенциальную медалистку. Почему бы не похвалить, когда всем хорошо, никому ведь не чужды добрые чувства, ну хотя бы иногда, изредка.

Теперь оставалась только физика, ну ещё история, но в ней-то Илона чувствовала себя сверхуверенно, а вот с физикой – нет. Надо готовиться, готовиться серьёзно. Правда, одна четвёрка в аттестате – это как-никак серебряная медаль, и, можно считать, документ вполне безукоризненным, что папа и хотел. В любом случае, мама будет придерживаться именно такого мнения, а дальше уже вопрос техники – мама умела убеждать, как минимум, своего мужа. Правда, имелся ещё один нюанс, и немаловажный: золотые медалисты сдают только один экзамен – профильный, в случае МГИМО – английский. И тут Илона была уверена, что при её знаниях да негласном содействии некоего Вершинина и французской косметики никаких проблем не предвидится: всё должно пройти как ножиком по маслу, оставить только ровный срез, что и требовалось.

Поэтому, конечно, эту чёртову, никому не нужную, физику нужно тоже сдать на пятёрку. Как она её достала за пять лет, физика-мизика, и училка тоже – Тамара Фёдоровна, майорская жена. Самую умную из себя строит, особенно, когда очередным своим дурацким вопросом заведёт кого-нибудь в тупик или когда объясняет новую тему. Послушать её, и науки важней вовсе нет. Но надо подготовить так, чтоб от зубов отлетало. Хотя бы для того, чтобы физики этой больше никогда в жизни не было! Хорошо, она девочка, на пацанов майорша вообще смотрит как на пушечное мясо и повторяет им чуть ли не на каждом уроке, вперившись маленькими злыми глазами в свою очередную жертву: «Армия, для вас, оглоеды штатские, станет лучшей школой жизни!» Однако минимум у половины штатских оглоедов – папы как Илонин, а то и выше рангом, поэтому они только нагло улыбались в ответ, что ещё больше заводило майоршу.

Илоне тоже армия по понятным причинам не грозила, но это ничего не меняло. Она готовилась, готовилась, как никогда раньше. Все три дня, отведённые на зубрёжку предмета. Сидела, отрываясь лишь на короткие перекусы, во время которых включала своих любимых битлов, больше себе не позволяла. Больше нельзя, надо долбить эту проклятущую физику. И она оставалась в обнимку с учебником даже далеко за полночь. Уже мама волноваться начала. «Илоночка, доченька, ну нельзя так, поспать необходимо перед экзаменом, выспаться следует», – умоляющим голосом бубнила она, протирая заспанное лицо. Илона соглашалась, но, выждав минут десять, пока мать совершит ночной туалетный моцион, садилась за опостылевшую науку снова.

Она добилась своего: на экзамене оттарабанила вопрос без запинки, по всей теме: куда пальцем ни ткни, действительно как от зубов отлетало, и задачку оприходовала за пять минут. Казалось, пытка физикой закончилась, причём раз и навсегда. Но майорская жена на то и майорская жена, чтобы мучить учеников, как её муж – бедных солдатиков. Наверное, они нашли близость душ именно в этом. Ведь поставила она Илоне двойку в первом полугодии за ошибочно выученную домашку. А Илона болела, и ей просто неправильно, не глядя в дневник, по телефону назвала номер параграфа легкомысленная подружка – Анжелка. И вот тогда, увидев за партой Илону после двух недель болезни, майорша с некоторым злорадством в голосе вызвала её и, не обращая внимания на объяснение и поддакивание смущённой соседки по парте, потирая от удовольствия полные руки, влепила ей двойку в журнал. Та двойка грозила тройкой в полугодии и ставила крест на пятёрке в аттестате. Однако обошлось: мама, выслушав заплаканную дочь, задействовала классную руководительницу, и совместными усилиями им удалось вынудить майоршу исправить пару в журнале на четвёрку.

В декабре обошлось, но майорская жена не могла так просто сдаться, она не забыла ту историю, и теперь должна отыграться. И вот в момент, когда уже поверившая в свою физическую звезду Илона протягивала ей на сто пятьдесят, на двести процентов правильное решение задачи, майорша, сделав строгое лицо, вдруг заявила: «Ну, здесь всё хорошо, однако в течение учебного года, у тебя, Иванова, было немало проблем, и для того, чтобы иметь пятёрку в аттестате надо бы погонять тебя по ядерной физике, там у тебя едва тройка не выскочила. А это очень важная в наше время и перспективная, на десятилетия вперёд, наука. Хотелось бы знать, усвоила ли ты в итоге этот материал?». Такого Илона даже от майорши не ожидала: все знали, что на экзамене ты отвечаешь только по тем темам, которые у тебя в билете. На то они и билеты.

Нет, попади ей эти полураспады и расщепления атомов двадцать минут назад, она бы всё рассказала без сучка, без задоринки, да ещё нагло глядя майорше в глаза и победоносно улыбаясь. Уж что-то, а эту поганую ядерную физику она зубрила особенно тщательно и повторяла раз десять, наверное. А тут Илона растерялась под уничтожающим взглядом своей мучительницы, и замолчала, разглядывая пробившиеся из-под безукоризненно выглаженной сорочки бурые волосинки на руках майорши. Она знала: если та захочет, всё равно утопит её, на то майорша и физичка. В один миг всё вылетело из головы – и радиоактивные изотопы, и деление ядер урана, и термоядерные реакции – всё-всё. Желание майорши утопить её стало совершенно очевидным, и Илона сдалась. Она стояла, понурив голову, и даже не пыталась ничего вспомнить, она поняла – это конец, конец её надеждам на золотую медаль и на один-единственный вступительный экзамен и, вероятно, на МГИМО тоже.

– Ну так что, Иванова, почему я не слышу ответа на этот несложный вопрос? Или, по традиции, ты ядерную физику не учишь?

Илона молчала, переминаясь с ноги на ногу, ей нечего было ответить.

– Да, вот из-за таких, как ты, у нас и случился Чернобыль: те тоже свой урок не выучили.

Внезапно к майорше повернулся второй экзаменатор, молодой физик Валерий Васильевич. Он всё слышал, потому что долго ждал, пока его «клиент», спортсмен Пятёркин, который оправдывал свою фамилию только во всевозможных видах спорта, пока тот решит, наконец, ерундовую задачу.

– Тамара Фёдоровна, позвольте вас на минуту, – показал рукой в сторону распахнутого для проветривания окна, – надо поговорить, а девушка пусть подумает.

Они отгородились открытым окном, шумы улицы заглушали их речь и делали разговор неслышимым даже для ближайшего экзаменующегося, что сидел за второй партой.

– Тамара Фёдоровна, но ведь она сдала всё по билету, нельзя её спрашивать на другие темы, к тому же вы посмотрите на неё, она, как и любой на её месте, не ожидала Вашего вопроса и явно растерялась. Тамара Фёдоровна, так нельзя! – голос молодого физика даже подрагивал от возмущения.

– Валерий Василич, вы не знаете эту прощелыгу! – Тамара Фёдоровна метнула грозный взгляд в сторону Илоны, заодно обозрев класс, – не списывает ли кто. – Я уверена, что она всё незаметно передрала со шпаргалки. Уж я-то представляю её уровень, поверьте мне!

– Бог с Вами, Тамара Фёдоровна, девочка Вам отвечала без бумажки, я же видел. Тамара Фёдоровна, она заслужила пятёрку, к тому же она идёт на золотую медаль, меня предупреждала Анна Петровна, зачем же совершенно незаслуженно портить ей жизнь?

– Валерий Василич, я лучше Вас её знаю и представляю уровень её знаний: она должна ответить на дополнительные вопросы, и точка!

Неизвестно, чем бы закончилась вся эта история, кабы в класс не заглянула завуч. Её взгляд наткнулся на стоящую в одиночестве Илону, а у окошка шушукались экзаменаторы, она не удержалась и полюбопытствовала:

– Ну что за совещание у вас? Как сдают наши питомцы?

– Да вот мы с Тамарой Фёдоровной обсуждаем некоторые вопросы приёма экзаменов, чтобы выдерживать единую линию по отношению к ученикам, – довольно робко, но не без некоторой загадочности, произнёс Валерий Васильевич.

– А что там обсуждать? Ответил по билету, и точка! Ну как Иванова? Закончила, сдала. На пятёрку, надеюсь?

– Да-а, по билету закончила – промямлила Илона.

– А что так неуверенно? – Завучиха посмотрела в сторону совещавшихся. – Давайте не будем тянуть время, – подвела черту под коротким обсуждением Илонина спасительница, – сдала, и прекрасно: я надеюсь, она всё правильно ответила по билету?

Этот вопрос уже адресовался экзаменаторам.

– Конечно, – выдавила из себя майорша. Громы и молнии её узеньких, сверлящих глаз поражали, били насквозь бедного незадачливого Валерия Василича. Он уже мысленно извивался под их ударами, закрываясь руками, ногами и даже крапчатым галстуком. Бедняга заработал себе врага, да ещё какого! А ведь он даже как следует не обжился в коллективе, друзей не завёл, а недругом обзавёлся!

Зато Илона была спасена. Она зажмурилась и представила себя с золотой медалью. Вот она наклоняет голову, и директриса вешает ей медаль. «Стоп, это у спортсменов такие, моя будет в маленькой красной коробочке, – Илона едва не огорчилась, – ну и пусть, мама положит её на самое видное место в финском секретере. Да и главное не в медали, – она представила себя студенткой МГИМО, – пускай в этом страшненьком здании, но зато…»

– Уснула что ли, Иванова? Свободна, освободи место в строю следующему!

Илона очнулась от грёз и побежала, размахивая, как первоклассница, портфелем. Нет, портфеля сегодня не было, на экзамены нельзя с портфелем. Она вылетела из класса и понеслась по коридору, мотая во все стороны руками и не замечая никого.


3

Виктор Сергеевич с тяжёлым сердцем ехал в МГИМО. Он как чувствовал, что не пройдёт всё так гладко, как планировалось. Имелось у него такое предчувствие. Казалось бы, откуда? Ведь ещё позавчера Вершинин улыбался, заискивал, как всегда, нет, даже больше обычного. Чуть ли не раскланялся, принимая Шанель номер 5. Доволен был жутко. Ещё бы, сколько жена пилила! Одному Богу, кроме них самих, известно. Подкаблучник хренов. Жена им вертит, как хочет. И вот звонок: «Надо встретиться, появились проблемы». Что вот он сейчас скажет? Извини, мол, Сергеич, не получилось. А духи, конечно, не отдаст. 15 миллилитров, 220 р. между прочим, пришлось выложить. Саша ещё уверяла, что это недорого: мол, ей по большому знакомству по такой цене отдали. Да хрен с ними, с духами этими! Не умрём ведь от такой потери! Речь о другом! Естественно, духи не вернут: не тот человек Вершинин. Юлить будет, вертеться, пообещает стараться пробивать, может, ещё для «дяди» попросит. «И этому мужику духи, пожалуйста!» Каждому мужику по флакону, а ректору – ведро! Увы, не коньяка. Ну это был бы самый простой вариант. Ведь вопрос с поступлением так или иначе придётся урегулировать, сам осознал: ни к чему отдавать девочку в областной пед около ВДНХ. Там, конечно, медалистку золотую, да с таким знанием английского возьмут с распростёртыми объятиями. Но права Саша: кому он нужен, этот пед? В школе дочь работать не будет, будет сидеть в бабском коллективе, обсуждать фасоны кофточек и мужиков, да джинсы протирать в какой-нибудь переводческой конторе, толмачить статейки американские про новшества на коровьих фермах. Innovations всякие.

Нет, Илоне нужно другое. Да, она по дипломатической линии всё равно карьеры не сделает. И когда у нас баб туда пускали? После Коллонтай никого. Но всё равно поработать бы ей в посольстве не мешало, хотя бы в Анголе, в столице, там уже давно спокойно. А из Анголы могла бы и в другую страну попасть, англоязычную – это уже совсем другой коленкор, если не в Африке, конечно. Но даже просто сидеть на 25-м этаже МИДа лучше, чем корпеть над тупыми переводами. И жениха хорошего по линии МГИМО куда легче найти. Родит ему ребёночка и будет за ним, как за каменной стеной. Виктор Сергеевич вздохнул и повернул на стоянку перед длинным зданием института. Там тесновато, хотя уже шли экзамены, и народу, по идее, было поменьше. Но неисповедимы судьбы сотрудников МГИМО, как раз сегодня: видимо, многим понадобилось показаться на работе. Может, день зарплаты?

– Сергеич, заходи, дорогой мой, заходи, всецело приветствую тебя! – Вершинин снял очки и расплылся в натянутой, насквозь фальшивой, улыбке, пухлые, бабские щёки превратили при этом глазки неразличимого цвета в тонкие щёлочки. Он медленно вынимал своё разжиревшее тело из-за стола. – Всякий раз рад тебя видеть, дорогой ты мой: такие люди как ты, всегда приветствуются в этом кабинете!

«Подхалим, как и раньше, ничего не изменилось: все семь лет совместной работы подхалимажем занимался. Он и в МГИМО-то перевёлся благодаря подхалимажу, сдружился с одним, да всё глядел снизу вверх почтительно так – стульчик угодливо подвигал да дифирамбы за бутылочкой напевал. Задницу вылизывал по-всякому. У нас-то в отделе все уж представляли, что он за фрукт». И Виктор Сергеевич, пересилив себя, молча пожал протянутую руку и коротко добавил вслух:

– Давай к делу: я с работы еле вырвался, сегодня без водителя к тому же, а у меня дел там по горло. Что случилось?

– Тебе объяснять ни к чему: новая метла всегда метёт под себя. – Вершинин по своему обыкновению двигался к цели кружным путём. Он отводил заплывшие жиром глаза, текучий, бегающий взгляд скользил по углам. – Официально это называется прозрачность приёма на работу, в том числе через экзамены, борьба с кумовством и блатом, перестройка в сфере высшего образования. В общем, всякая новомодная хрень. А как результат – новый ректор потихоньку всё подминает под себя, всё хочет контролировать сам, распоряжаться всем тоже сам. Ну как это возможно, скажи мне, в таком крупном учебном заведении, как МГИМО? Как это возможно?

– Не знаю, давай ближе к делу. – Виктор Сергеевич рассматривал свои крупные, познавшие тяжёлый крестьянский труд, руки. Он их по-хозяйски возложил на стол бывшего коллеги. – В чём конкретно проблема?

– А вот в чём. В этом году лапы ректора дотянулись и до вступительных экзаменов. Вроде как нельзя больше ставить «галочки» в списках поступающих, ну не «галочки», но ты понимаешь. Раньше можно было договориться с кем-нибудь в приёмной комиссии, или просто так, или услуга за услугу, теперь – фигушки. Теперь все боятся. Времена, говорят, изменились. А что времена, что изменилось? Люди-то всё те же остались, страна-то та же! Перестройка, перестройка. А жить-то всем надо, без различия на всякие идеи, которые нам спускают сверху. Кушать всем надо, и не просто хлеб с малом, а желательно ещё и с икоркой, ничего не изменилось! – с неожиданной для себя горячностью заговорил Вершинин.

«Видать, за живое задело», – улыбнулся кончиками губ Виктор Сергеевич.

– Выражайся ясней, я так понимаю, что выход есть.

– Есть, дорогой мой, есть. Я покумекал и нашёл его, то есть не я один, как ты догадываешься: все эти перетряски затронули многих. В общем так, излагаю коротко, – Вершинин глубоко вдохнул.

«Давно бы к делу перешёл», – терпение Виктора Сергеича иссякало. Его уже изрядно утомили все эти «вокруг да около» – любимые темы взяточников. Так они градус повышают. Значение себе накручивают.

– Вот, схема такова: первый экзамен, а твоей медалисточке, по идее, хватит. Первый экзамен на факультете международных отношений принимает не так много преподавателей, человек восемь-десять. Естественно, они все друг друга знают. Поэтому договариваться нужно с кем-нибудь из них, но обязательно, чтоб надёжный был, – тут Вершинин погрозил жирным у основания и от того почти треугольным указательным пальцем в потолок, – дальше они сами разберутся.

– Так есть этот надёжный?

– Есть, дорогой мой, есть. Но, если я тебе это устраиваю по дружбе, – Вершинин скромно отвёл взгляд в сторону, – то там надобны денежки. Понимаешь, деньги, бумажки презренные. Я же говорю, ничего не изменилось по большому счёту.

– Сколько ?– рявкнул Виктор Сергеич, его начал выводить из терпения бывший коллега.

– Много, дорогой мой. Что ты хочешь? Страна переходит на товарно-денежные отношения. Уже не хозрасчёт, а, как нас учили на политэкономии, – банальный капиталистический расчёт. Тысячу рублей, и это ещё немного, – зачастил Вершинин, по-прежнему пряча глаза, – меня уверяют, что они между собой тоже делятся. И ещё, говорю тебе, это немного. У меня сначала двести долларов попросили. Я говорю: «Вы что, спятили? Это же с ходу уголовка, статья!» В общем, сошлись на тысяче рублей.

Виктор Сергеич выругался не вслух, вспомнил недавний разговор: «Вот тебе и Одесса, вот тебе и одесский нархоз».

– Хорошо, Коля, хорошо. Только чтобы точно! За такие деньги нельзя обещаниями кормить. Тут надо, чтобы надёжно!

– Конечно, конечно, дорогой ты мой, что ты? Надёжней не бывает. Фирма даёт гарантии! – ляпнул Вершинин и спохватился, но поздно. Он аж съёжился, ожидая ответной реакции гостя.

«Так и ты туда присосался! – просёк Виктор Сергеич, испепеляя взглядом бывшего подчинённого. – Ну кто бы сомневался? Следовало сразу догадаться. Да ладно, всё равно некуда деваться».

– Шучу, конечно, – сразу заюлил Вершинин, – никаких фирм нет.

– Не о них речь, – Виктор Сергеич многозначительно постучал пальцами по столу, – конечно, нет. Хорошо, завтра завезу. Но только чтобы точно!

– Точно, точно, дорогой ты мой.

Вершинин поднялся, чтобы проводить гостя до двери, но Виктор Сергеич коротким жестом остановил его:

– Не надо, сиди. Бывай здоров! – и резво повернулся к выходу, бывший коллега даже не успел руку протянуть на прощание.

На обратном пути Виктор Сергеевич всё никак не мог успокоиться. Аж в толстый зад зиловского самосвала едва не влетел на проспекте Вернадского. Резко остановился, да так, что прохожие на оживлённой улице отреагировали на визг тормозов, зеваки застыли на месте, и самые любопытные чуть не подбежали к остановившейся машине. Виктор Сергеевич замахал руками одному – сойди с дороги, отвали! А в голове роилось безостановочно: «Ах, мерзавец, ах прохвост, проходимец хренов! Нет, надо же, и жене презент соорудил, чтобы меньше зудела: смотри, мол, какой я заботливый да шустрый, и своей выгоды, негодяй, не упустил! На рестораны с девочками отстегнёт! Интересно, сколько экзаменатору там останется? Или экзаменаторам? В их системе круговой поруки сам чёрт ногу сломит!»

Единственное, в чём поверил Виктор Сергеевич новоявленному «фирмачу», так это насчёт долларов. Не такой человек Вершинин, чтобы сильно рисковать, не такой: трус он, всегда был трус, трусом и остался. Наверняка сам уговаривал «коллег» не лезть в валютные афёры, это ведь тема «конторы», там всё очень серьёзно, вдвойне опасно. «Ну, ладно, Бог с ним, – наконец стал успокаиваться Виктор Сергеевич, – завтра сниму деньги в сберкассе, жене не скажу, пускай не знает до поры до времени. Главное – Илону протолкнуть, и больше в этот кабинет не ходить и не видеть эту противную жирную физиономию!»

4

Папа с мамой умотали на дачу. Наконец-то! Илона давно ждала этого события. Экзамены остались позади, аттестат в кармане и медаль сияла позолотой на нижней полке финского секретера. Целую неделю она дома одна: нет, не одна, с Руфиной. Никто не приоткроет дверь её комнаты в девять утра, когда папа уже уехал на работу и приспевала вторая очередь завтрака. Никто слащавым, тягучим, как конфеты тянучки, голоском не позовёт её к столу: «Илоночка, вставай, моя деточка, пришло время завтракать». Никто не станет донимать всякими вопросами: «Ну почему ты не пойдёшь погулять с подружками?», как будто её ждали в дворовой песочнице; или: «Илоночка, почему ты не сходишь на Москву-реку, не позагораешь хоть немного?». Никто не упрекнёт за полуночничание наедине с Мопассаном и Руфиной, пристроившейся к ней бочком. Она сама встанет, сама приготовит себе завтрак, сама, если захочет, договорится о встрече с Анжелкой. Сама пойдёт загорать и даже искупается (забыв о мамином категорическом: «Ты что? В Москве-реке – брюшная палочка!») и будет там воевать полотенцем с переливающимися на солнце капельками воды, прилипшими к её стройному телу. Ужин себе тоже приготовит сама, и до трёх часов ночи будет слушать битлов и читать Мопассана. И так – целую неделю. Неделю одинокого счастья!

Родители исчезли на восемь дней, оставили Илоне холодильник, набитый продуктами, и красненькую бумажку с сумрачным изваянием вождя мирового пролетариата. И это была свобода! Илона давно, когда вышла из возраста песочниц и детских площадок, невзлюбила дачу. Там было скучно, неинтересно, один телевизор на всех, по которому всегда показывали программу «Время», тесные комнатки, нудные соседи и вечные комары с мухами. А её таскали туда каждое лето: «Свежий воздух и запах соснового леса тебе очень полезны!» А ещё были полезны прогулки по этому сосновому лесу, собирание грибов: «Смотри, Илоночка, какой красавец, какая шляпка, какая ножка!» И Илоне полагалось восхищаться. Она знала: мама сама терпеть не могла грибные выходы, но жертвовала собой ради приобщения доченьки, то бишь Илоны, к природе. «Ребёнок должен быть развит разносторонне!» И вот только в этом году, словно в подарок за золотую медаль, ей позволили одностороннесть, и она осталась дома.

Один раз в день, с завидной регулярностью мама интересовалась: «Как ты там? Не скучаешь? Чем занимаешься? Что ты ела?» Илона заученным тоном, стараясь скрыть накатывающее раздражение, отвечала: «Нет, не скучаю: хожу на речку, гуляю с подружками-одноклассницами, утром готовила себе манную кашу, на обед у меня – куриный бульон, яичница с сосисками и гречкой, на полдник – фрукты, на ужин – бутерброды с сыром и ветчиной, чай, перед сном – стакан молока». Всё, как учила мама. На самом деле, бутерброды Илона трескала и на завтрак, и на обед, и на полдник, яблоки грызла, сидя за книжкой, вместо чая по пять раз на дню варила кофе, а яичницу с жареными сосисками готовила себе среди ночи, когда голодный, урчащий живот не давал уснуть. Потребление манки и гречки свела к нулю, придётся Илоне, дабы не попасть в отчёт маминому инспекторскому глазу, перед приездом родителей часть этих ценных продуктов отправить в мусорное ведро. Но это потом, а пока можно жить в своё удовольствие.

Илона продрала глаза, потянулась. Даже плотно задёрнутые шторы не смогли помешать дневному свету залить всю комнату. Сколько времени? Чёрт, уже почти час, а в два она договаривалась встретиться в парке Горького с Анжелкой. Надо вставать, а как не хочется! Как хорошо в постели! Илона ещё раз потянулась, и тут тишину взорвал призывный «мяу». Показалась точёная белая головка. Ещё мгновение, и она уже ткнулась в голое Илонино плечо. Опять раздался «мяу».

«Ой ты, моя хорошая, кушать мы хотим! И ждала, пока проснусь, не будила. Сейчас, сейчас, я положу тебе твоей любимой копчёной салаки!» Илона исполнила обязанности хозяйки и занялась собой: утренний туалет; хорошо, волосы лишь расчесать надо, сами укладываются, торопливо выпитый стакан противного холодного молока, на кофе времени не оставалось, на бегу погладить мурлыкавшую от сытого удовольствия кошку, яблоко с собой – оно будет сгрызено в метро. Через полчаса она уже захлопнула дверь квартиры.

Анжелка топталась в условленном месте уже, наверное, минут десять, не меньше. Проходящие мимо мужчины с завистью оглядывали пышные формы одинокой девицы. Илона первой разглядела, как подружка высматривает её в вываливающейся из раскрытой пасти метрополитена толпе.

– Привет, – закричала Илона издалека переминавшейся с ноги на ногу Анжелке, и уже подбежав, – извини, проспала, зачиталась часов до четырёх, проснулась, а времени-то ого сколько. Даже не поела толком.

– Привет, ну это меня не удивляет. Как кошка? – Анжелка, естественно, была в курсе обстоятельств «семейной» жизни Илоны.

– Руфина тоже довольна: никто её с кухни не гоняет, и ковёр в гостиной позволяют когтить. Вот только сегодня она поскучает, я не успела проснуться и уже ускакала куда-то. Она ж не любит одиночество. Ну что, погуляем?

– Давай по мороженому для начала?

Илона кивнула.

– Только надо в парк войти, около метро всегда очереди большие.

Мороженое, неспешная прогулка с обычной девчоночьей болтовнёй, остановка около фонтана, Илона не заметила, как минул час, в животе заурчало – время подкрепиться. И тут вдруг Анжелка предложила:

– Слушай, а давай по шампанскому, а то на выпускном не наливали. Трезвость —норма жизни при Минеральном секретаре.

Илона очень редко пробовала вино: родители обычно наливали только в Новый год и в её день рождения, а тут, действительно, никого над тобой. Почему бы нет?

– А давай. Только где? Мы же в парке, так сказать, культуры и отдыха.

– Да тут есть большое кафе-мороженое, там и шампанское, и коктейли. Ты пробовала когда-нибудь коктейли?

– Нет, не пробовала, – пробормотала Илона и, чтобы скрыть смущение, поправила правой рукой идеальную причёску.

– Ну вот и попробуешь.

Они устроились на втором этаже большого, из стекла и бетона, но совершенно безвкусно оформленного кафе напротив аттракциона «Сатурн». Середина рабочего дня, мест в зале хватало, в очереди бы Илона не стала стоять. Уж больно неприятно: ей и так казалось, что она ловит на себе косые взгляды. Как будто она какая-то девушка неприличного поведения.

– Да не тушуйся ты, мы ведь в кафе-мороженое прежде всего, – от Анжелки не укрылось некоторое замешательство подружки, но на правах бывалой Анжела продолжила диктовать свою волю, – читаем меню. Так, мороженое мимо, только что ели, давай по коктейльчику. Смотри, вот коктейль «Танго» – коньяк 5 звёздочек, белое вино, лимонный ликёр, компот черешни, 2 рубля 70 копеек. Гуляем? Всё же школу закончили, мне червонец родители подарили. Неслыханно!

– Ой, нет-нет! – Илона аж замахала руками. – Я коньяк не пью, ты что!

– Так я коньяк и не предлагаю. Ну ладно, вот тебе полегче – «Янтарь» – шампанское, лимонный ликёр, мандариновое варенье, итого рупь девяносто.

Илона вздохнула: смущало всё же наличие ликёра. И пролепетала робко:

– Может, лучше по шампанскому?

– Перестань, шампанское мама на Новый Год нальёт, а вот коктейль такой дома не намешают, – Анжелку начинала веселить робость подруги, – давай, не боись, увидишь – это здорово.

И Илона сдалась: «А-а, была-не была!»

Официант посмотрел на юных девиц, хотел было вякнуть: «Девушки, алкоголь нынче с двадцати одного года», но уверенный вид Анжелки заставил его отступиться от своих намерений. Анжелке в сентябре стукнет восемнадцать, а по лицу – так и уверенные, – двадцать дашь: она всю школу выглядела старше, Илона, и не она одна, всегда завидовали её взрослому виду. Минут через десять фужеры с разноцветными коктейлями красовались на столе.

– Ну, давай за наши десять лет за партой! – подняла тост Анжелка.

Илона закрыла глаза и сделала большой глоток через красную трубочку, большой, чтобы не казаться совсем девчонкой. К её огромному удивлению, жидкость, лишь приятно пощипывая горло, просто потекла тёплым ручейком внутрь.

Анжелка решила подать пример. Она вытащила соломинку и хлебнула своего коньячного напитка прямо из фужера:

– Красота! Вот вчера меня Павлик угощал в «Молодёжном» коктейлями: там снова спиртное появилось. Ты представить себе не можешь, сколько я перепробовала!

Про Павлика Илона уже слышала – это Анжелкин ухажёр, старше её года на три, подцепил на дискотеке в январе, и с тех пор у них какие-то шуры-муры.

– И что, много?

– Угу, штук десять. Ну я, конечно, и свои пробовала и его, не целиком, но так накачалась, что он меня придерживал на выходе. Представляешь? – хохотнула Анжелка, брызжа слюной. – Я иду, а меня штормит!

– Денежный парень твой Павлик, это же на кругленькую сумму вышло! – Илона, не замечая сама, в третий или четвёртый раз прикладывалась к коктейлю.

– А ты думала!

– Родители с деньгами? Наверное, загранкомандировки и всё такое? – Илона лучше всего представляла себе мир своих папы и мамы.

– Родители у него работяги, лимитчики, на втором шарикоподшипнике работают, там много не урвёшь.

– А-а-а, так он сам зарабатывает? Фарцует, что ли? – догадалась Илона.

– Ну да, толкает импортное шмотьё, денег у него… Вчера, кажется, тридцатку оставил в кафе. Ну да, а я потом отдышалась в парке, и мы на дискач полетели.

– Ты даёшь, и как у тебя сил хватило? – трубочка упёрлась в пустое дно фужера, и на дне пузырились последние капли.

– Хватило, и не только на дискач! – Анжелка многозначительно подмигнула подруге.

– И ЭТО у вас было?

– А ты думала? Он меня всю, – Анжелка аж застонала от сладостных воспоминаний, – он меня всю исцеловал, абсолютно всю, понимаешь, о чём я?

Илона качнула головой, прикрыв на мгновение глаза, приятное тепло растеклось по всему телу. Мысленно представила себя на месте Анжелки, но не поняла, зачем целовать всю. От одной мысли даже передёрнуло. А там-то зачем?

– Давай ещё по одному? – подгоняла Анжелка.

«А чё, надо готовиться к студенческой жизни! – сказала себе Илона и махнула рукой. – Давай!»

– Ты не представляешь, как он меня любит. Он любит повсюду. – Анжелкины глаза горели, лицо раскраснелось, стало пунцовым, на нём и без того малозаметные брови почти невидны. Она махнула рукой официанту и сделала ему какой-то знак.

– И давно ЭТО у вас?

Анжелка рассмеялась.

– Илоночка, ты так в учёбу ударилась последние пару лет, что ничего вокруг не замечаешь! Давно, не давно, но с мартовских каникул. Да ты думаешь у меня одной? – И, не дожидаясь ответа, Анжелка стала загибать пальцы. – Ленка Шустрова крутит вовсю с Сашкой Малюгиным из параллельного, раз, Галька Кравченко с нашим Вовкой Красновым, два, Инна с Мишкой, что в прошлом году закончил, три. Продолжать?

– А что, у Гальки с Володей тоже ЭТО? Я думала, они только целуются, – растерянно пробормотала Илона.

– Нет, ТО, – не без злорадства прошипела Анжелка, – слушай, мы выросли, твой Игорь давно на другом конце города живёт и тебя забыл. А хочешь, я тебя с приятелем Павлика познакомлю, Никитой зовут, он симпатичный, чернявый такой. Ты —блондинка с голубыми глазами, он – брюнет с карими, вы будете шикарно смотреться! Он твою фотографию в нашем альбоме усмотрел, ты ему понравилась. А когда я сказала, что мы подруги, так он вообще просто потёк как растаявшее мороженое. Давай познакомлю?

– Н-н-нет, – прошептала Илона, – не хочу.

Она сразу вспомнила Игоря. Свою первую любовь, о которой доверилась лишь Анжелке, и взгрустнула. Игорь, такой милый, такой далёкий теперь. Где он сейчас? В девятый класс он пошёл в другую школу. Они получили новую квартиру в Свиблово, пять автобусных остановок от метро…

На минуту за столом воцарилось молчание: каждая задумалась о своём, вторая порция коктейля его разорвала.

– Давай за нас! – заводила подругу Анжелка.

Илона не стала спорить. Второй «Янтарь» пился легко, и так же легко и безмятежно становилось на душе.

Домой Илона добиралась на такси, денег хватило впритык. Родительская десятка истрачена, но оставалась ещё своя, заначенная аж со дня рождения. Впрочем, не это на данный момент являлось главным. Главное то, что скоро, может, через час, может, через два позвонит мама, и Илоне придётся напрячь все силы, чтобы не выдать себя.

В вестибюле удалось проскочить мимо дежурной, занятой разговором то ли с сантехником, то ли с электриком. Лифт немного качался, больше обычного, дверь квартиры какой-то не такой показалась. Ключ удалось засунуть в сузившуюся до микроскопических размеров щель лишь с третьего раза. Вот, кроссовки полетели в стороны, кровать, подушка, сон. Но… звонок, звонок, телефон, уже в который раз? Кто знает? Доползла:

– Алло!

– Илоночка, это я, – из трубки раздался бодрый голос мамы.

– А, мам, у меня всё в порядке, ела кашу, яичницу, ну и так далее, – язык заплетался.

– Илоночка, что с тобой, ты как-то не в себе!

– Голова раскалывается. Мам, давай завтра!

– Опять читала до потери пульса? Ну ложись, парацетамолу выпей, утром позвоню.

– Хорошо, – щелчок в трубке. Удалось. Теперь спать.

5

Анжелка проснулась от телефонного звонка. Трезвонило долго, никто не подходил. Она протяжно зевнула, сбросила с себя одеяло. Тяжесть в голове после выпитого. «И кому так неймётся?» Даже не натянув трусики, поплелась к телефону. Дома всё равно никого не было. Родители на работе, Машка в пионерлагере. Кого Анжеле стесняться? Себя самой? Перед дверью комнаты окинула взглядом крупные, как плотно надутые шарики, холмики своих грудей и осталась ими довольна. Упругими, налитыми словно яблоки в соку бёдрами тоже. Всем бы такие! Даже Илона может завидовать, хотя и у неё там всё в порядке. Телефон по-прежнему надрывался. Ну кто это? С Павликом после обеда договаривались созвониться, мать, что ли? Анжела вышла в тесную прихожую, босой ступнёй раздавила комок грязи. «Ф-фу-у, вечером пролился дождик, значит, а я не заметила. Мать утром не успела подмести, надо убраться здесь». Анжела сняла трубку. А к чему? Не стоило. Точно, мать обругала за вчерашний вечер: опять, мол, пьяная заявилась, когда за ум возьмёшься, когда в институт готовиться начнёшь? Ну и в том же духе. «А чего за ум браться, – съязвила Анжела, – ещё за макушку подержаться посоветуешь? Неужели поможет? Да поступлю я в этот ваш строительный институт. Уборку сделаю, да не переживай», – закончила она примирительным тоном. Ещё не хватало с матерью цапаться из-за всякой ерунды. Тем более день начинать. Так, сколько времени? Одиннадцать-десять. Ну ладно, времени дофига.

Анжела накинула зачем-то халатик и пошла в душ, то есть в то, что на официальном языке называлось совмещённым санузлом, а Анжела звала тубзиком. Там покрутилась перед зеркалом, устроенным над умывальником, ещё раз оценила свою фигуру, ещё раз осталась довольной, вот только большая, полнотелая коричневая родинка над левым соском чуток портит картину. Как бы от неё избавиться? И веснушки бы вывести. Ох.

Залезла в порыжевшую от времени ванну, включила душ. Водичка шла только холодная, накануне отключили горячую, аж на две недели. Обычное дело летом. Анжела сжалась почти в комок, кое-как выдержала секунд тридцать и вылетела из семейного сортира. Переоделась в домашнее, холодный душ пробудил аппетит. Заглянула в кухню, сначала дёрнула ручку холодильника – там скука сплошная, даже колбасы нет, только яйца, молоко, баночка сметаны, полбутылки водки, открытая банка кильки в томатном соусе и картошка с морковью в нижнем отделении. Хм, не густо. Развернулась, едва не задев филейной частью висевшую на крючке поварёшку, и о счастье! Мать оставила полсковородки жареной картошки. «У-у-у, – у Анжелки аж слюнки потекли, – красота!»

Завтрак прошёл за чтением Дюма – «Двадцать лет спустя». Пятно масла упало прямо на середину страницы. Анжела быстро вытерла полотенцем: мать увидит, опять заругается, книга дефицитная, на макулатуру купленная. Чтение плавно продолжилось после еды. Анжела не заметила, как время пролетело. Глянула на круглые синие допотопные ходики, а уже второй час. С трудом отставила книжку, принялась за уборку.

Да что там убирать-то? Сорок два квадратных метра, две комнаты: маленькая – Анжелы с Машкой – да родительская, большая, она же по необходимости гостиная, кухня шесть метров, коридор квадрата четыре, тубзик. Его, кстати, сегодня убирать не надо, мать сама им обычно занимается. Пройти пылесосом – вопрос десяти-пятнадцати минут, столько же поводить шваброй – и дело в шляпе, то есть в тряпке. Ну вот и всё, Анжела отнесла пылесос на балкон, его загороженная вкривь и вкось часть служила кладовкой, остальная – курилкой для отца, а теперь и для Анжелы порой. Ну или чаю попить. Однако это потом, пока она вернулась к своему чтиву. Готовиться в институт никакого настроения. Успеется ещё. В заборостроительном всегда найдётся факультет, куда конкурс небольшой, сдать экзамены на тройки – и золотой ключик у тебя в кармане!

Снова зазвонил телефон, а это уже Павлик, скорее всего! Даже ноги в тапки не сунула, так босиком и побежала.

Но из трубки плыл другой голос, тёплый, приятный, слегка раскатистый. Это Никита, Павликов дружок. Дежурный обмен приветствиями. Пару фраз ни о чём, и вот она, цель звонка:

– Слушай, ты с подружкой своей, Илоной, обо мне говорила?

– Говорила, говорила, только не хочет она ни с кем вот так знакомиться. Понимаешь, у неё никого ещё не было, даже не целовалась, а тут я её под тебя подкладываю. А она девочка, говорю тебе. И подруга моя к тому же! А ты же поцелуйчиками не ограничишься?

На другом конце провода захихикали.

– Во-во, и я о том же. Тут по-другому не мешало бы.

– Как?

– Вот мне ещё за тебя комбинации придумывать! Давай сам что-нибудь придумай, тебе же надо.

– Ну я ведь её не знаю, помоги, чего тебе сто̀ит? – Голос сменил тональность на просительную. – Давай я где-нибудь случайно вас встречу? Например, сегодня вечером в «Молодёжном»?

– Сегодня навряд ли: я думаю, у неё ещё голова болит после вчерашнего. Представляешь, она в первый раз в жизни коктейль пила! Ну, мы и накачались: сначала один, потом второй, потом третий, я и по четвёртому, кажется, прошлась. Ладно, если пойдём куда, я тебе звякну.

На том и сошлись. «Вот же повёлся чудак на фотографию! Не на дискотеке познакомился, не в компашке, а по фотографии! Бывает же такое, вроде не в девятнадцатом веке! Ещё бы письма писал, длинные, с признаниями!» Но вдруг Анжеле стало немного стыдно. Илона всё ж таки подруга, а она её так. «А с другой стороны, может, и к лучшему, пора и Илонке с мужским полом отношения заводить. Ну не захочет в постель ложиться, так её заставлять не будут, Никита ведь порядочный, не гопник какой». Успокоив свою совесть, она снова села за телефон и набрала Павлика. Номер не отвечал. Читать больше не тянуло, – надоело! Конечно, красивые истории описывал этот господин Дюма, но как далеко это от жизни теперешней! Да и от тогдашней, наверное, тоже. На то они и писатели, чтобы людям головы дурить. Наверняка пишут одно, а поступают по-другому, да ещё и пишут то, о чём представления не имеют. Ну разве мужик способен проникнуть в чувства, которые обуревают женщину? Да никак! Анжела вышла на балкон, вдохнула свежего воздуха, вытянула руки вверх и отвела их в стороны: «Красота! Денёк что надо!» Она достала из укромного местечка, между отцовскими деревяшками, початую пачку «Стюардессы» и зажигалку. Закурила. Затянулась.

Приятный болгарский табак, не дерёт горло как «Беломор». Хорошо! Анжела мечтательно откинула голову, но взор её упёрся в серый бетон верхнего балкона. В плохую погоду его щербатил дождь, и меленькие кусочки потихоньку-помаленьку отваливались, падали и крошились под ногами Анжелы и родителей. Но сегодня жарко палило солнце и на небе – ни малейшего намёка на дождь. Анжела перевела взгляд в сторону улицы. Кроны высаженных лет двадцать пять назад деревьев, ровесников первых местных девятиэтажек, слегка покачивал ветер. Они уже поднялись выше восьмого этажа, и она могла созерцать только подрагивающие от лёгкого городского бриза листочки. Они уже не такие масляно-зелёные, нежные, сочные как в начале лета, а стали приобретать грязноватую окраску. Скоро и вовсе некоторые из них начнут желтеть. «И чего Илонка не любит дачу, вот я бы с ней съездила, у них там бор рядом, походить среди сосен, подышать глубоко свежим, не задымленным городским, чистым лесным воздухом, какое удовольствие!» А тут сиди, пока Павлик не свистнет, в этих стенах.

А ведь и они были в радость. Пока Машка не родилась, в общаге трамвайщиков маялись, одна комната на троих, потом на четверых. Анжела помнила, когда её торопливо спроваживали спать: «Всё, спатеньки, дочка!»; после короткой паузы начинала скрипеть родительская кровать и сдержанно постанывала мать. Анжела слышала и не понимала, ей потом объяснил один доброжелатель сопливый, когда Машка появилась на свет, а с ней и ночные вопли. И вот она перешла уже во второй класс, когда въехали сюда. Казалось, рай земной, Машка поначалу спала с родителями. У Анжелы была своя комната, могла ли она о таком мечтать годом раньше? Да уж! Анжела затушила сигарету, бросила бычок в бездну, и вовремя. Сзади скрипнула дверь большой комнаты, раздались шаги – отец вернулся с работы, что-то рановато сегодня.

– А, ты тут, Анжелка, забацай-ка мне яичницу! – произнёс он своим скрипучим голосом и повернулся к выходу.

«Наверное, в тубзик завалился. Анжелка, забацай мне яичницу», – передразнила отца и послушно поплелась к плите.

– Рановато ты сегодня! – разобравшись с яйцами, буркнула Анжелка.

– Халтурка нам с начальником хорошая попалась. Вот он на радостях и отпустил меня на два часа раньше. А ты чего такая хмурая? – поинтересовался отец. Поджав свои худые ноги, он пристроился на табуреточку в уголке тесной кухни. Из всей одежды на нём остались лишь фиолетовые семейные трусы и майка. Зато в руке он уже держал пятидесятиграммовую стопочку. – Жизнь – хорошая штука.

Опрокинул, выдохнул, закусил хлебом с килькой, тут же налил вторую и развил тему:

– Вот посмотри на меня, на маму. Живём как культурные люди, в большом городе, в чистоте. Деньги зарабатываем, ну, мать, правда, не особо, зато у меня со всеми делами вполне прилично выходит. А мой двоюродный брат, дядя Серёжа, коровий навоз, между прочим, из фермы вывозит на тачке. Накидает вилами и вперёд. А дочка его старшая коров доит колхозных, каждое утро в пол-шестого должна быть на работе: корова ждать не будет. Ей не вталдычишь ничего про всякие обстоятельства. Вот. А ты куксишься.

– Да не кукшусь я, пап, с чего ты взял? – Анжела водрузила горяченную сковороду на подставку. Яйца аппетитно скворчали, аж самой захотелось.

– Куксишься, я вижу. А, правда, чего ещё надо – все удобства, балкон с видом хорошим, не в тесноте. Помнишь общагу?

Анжела кивнула.

– То-то же! О, яишенка! Ну спасибо, дочка, спасибо. Заморю большого такого червяка!

«Сейчас он выпьет третью, потом выкурит беломорину на балконе и завалится спать, а вечером будет допоздна пялиться в ящик. И так каждый день. Разве это жизнь? Неужели о таком он мечтал, когда вырвался в столицу из деревни? Папка мой, папка. Не хочу так! Скорей отсюда! Чего там Павлик молчит? Попробую ещё разок».

6

Телефон Павлика снова не отвечал. Врубила любимый «Наутилус»: «Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой!» Павлик по-прежнему молчал – долго, однообразно и безысходно. Анжела давно была готова к выходу: бровки подведены, наведён марафет вокруг глаз, губы накрашены и при полном параде – польские джинсы и изначально дешёвенькая синяя курточка, которую Анжела сама облагородила, пришив белую бахрому. Анжела-то готова, но вот уже почти семь часов, отец просыпается. Слышно, как скрипит под ним кровать – зашевелился, сейчас встанет курить, мать вот-вот придёт, нагруженная сумками. Поэтому обычно гораздо раньше, чтобы не ругаться лишний раз с матерью, Анжела сбегала из дома. И в это время они уже были вместе, вдвоём: или в кино, или в парке, или в «Молодёжном», или у кого из ребят. Всегда, а тут от него ничего, и его дома нет. Куда он мог подеваться? Договаривались ведь как обычно! А вдруг что-то случилось? Да что могло случиться?

Могло, – резко рубанула она. «А вдруг он за той, рыжей глистой плоскогрудой, задумал ухлестнуть, как он её глазами ел в прошлый раз!» Анжела внезапно ощутила незнакомое ранее чувство. Кровь прилила к вискам, дыхание участилось, она опустила голову, уставившись в какую-то точку на паркетном полу, и долго-долго не отводила взгляд от неё. Тысячи мыслей пронеслись под тяжёлой шапкой её каштановых волос. «Она, точно она, ещё улыбалась в его сторону, а когда я возвращалась из сортира, они оба пялились друг на друга и улыбочки милые у обоих. Он, помнится, даже приподнял бокал в её сторону. Ух, я тебя, стерва рыжая!» Анжела инстинктивно сжала кулаки и почувствовала, что теряет рассудок: «Я тебе зенки-то выцарапаю, паскудница поганая! Да чего там зенки! Дай только встречу! А где? А там же!»

Поглощённая планами мести сопернице, едва не уследила за временем. Оно текло без остановки, а стоило бы смыться, пока мать не появилась. Куда валить прямо сейчас, этого она абсолютно не представляла, но уходить нужно срочно. Быстрыми, точными движениями поправила причёску (два рубля заплатила), ещё раз бросила взгляд в зеркало – подвела реденькие брови и, не попрощавшись с отцом, вылетела из дома. И тут же, на лифтовой площадке, столкнулась нос к носу с матерью: «Привет, мам, уборку сделала, папу накормила, в институт готовилась. Ой, щас лифт уедет. Пока!» Ошеломлённая таким кавалерийским наскоком мать даже рот раскрыть не успела, только из-за закрывшихся дверей до Илоны донеслось: «Ты когда дома будешь-то?» Притворилась, что не расслышала. У матери в двух руках авоськи, она на кнопку нажать не успела. И лифт погрохотал вниз.

Там, внизу, Анжела выскочила на площадку и, прежде чем выйти наружу, воспользовалась зеркальцем, опять поправила сбившийся в суете локон, выпрямила спину и с гордо поднятой головой прошествовала мимо бабсобранья – так называли коллектив неустанных смотрительниц подъезда. Чтобы видели, чтобы знали – Анжела всегда в форме, всегда на высоте. Вчера вечером, когда Анжелка вся расхристанная и здорово поддатая возвращалась домой, бабсобранье уже передало пост алкашам, а тем самим было всё равно. Нет, не всё равно, приглашали присоединиться. «Да пошли вы на …!» – процедила сквозь зубы Анжелка. Тех послать легко, а вот этих нельзя – они формируют общественное мнение подъезда, они же матери при случае донесут: «А Анжела ваша-то такая и сякая!» В этот раз на бабсобранье желаемый эффект произведён. Сзади до Анжелы донеслось шушуканье, что-то вроде: «как выглядит-то!»

Анжела, не оборачиваясь, двинулась по аллейке в сторону автобусной остановки и прямо перед ней, ну невесть откуда, выросла высокая, худощавая фигура – Павлик, совсем необычно для себя одетый: в чёрном пиджачке, с галстучком поверх белой сорочки и в идеально выглаженных брючках. Но это не всё: в руке он держал букет из трёх гвоздик и протягивал его Анжеле.

Она прямо оторопела от неожиданности:

– Это мне?

– Тебе, кому же ещё? – Его карие глаза лукаво прищурились. – Или тут ещё кто-то есть?

– Спасибо, – Анжеле хотелось броситься в объятия Павлика, расцеловать его, дать себя исцеловать. Но сзади, она знала, уверена на сто процентов, за ними пристально наблюдало бабсобранье.

– А чего так нарядился, как на сдачу диплома?

– Да я и рассчитывал вроде как диплом получить. Ты же рассказывала про бабсобранье, вот я и вознамерился им показать, какой у тебя приличный кавалер, чтобы потом информацию до нужных ушей донесли.

– Я едва с матерью не столкнулась. То есть могли вполне столкнуться. Зато у меня получилось. Представляешь, – Анжела хохотнула, – она из лифта, я – в лифт. Привет, пока.

– Нет, Татьяну Сергеевну мы оставим на потом, не всё сразу, пусть ей расскажут, пусть её заинтригуют.

– А я тебе названивала полдня, а ты не отвечаешь. Я уже Бог весть что стала воображать, – слегка обиженно пробормотала Анжела.

– У нас телефон вчера сломался. Мне было партийное задание – сидеть, из дома не выходить, мастера караулить. Надеялся, что придёт вовремя, но ни фига. Вот мать вернулась со смены, и я к тебе.

– Ну мог бы из автомата набрать! – Анжела ещё пыталась изображать обиду.

– Автомат на остановке тоже не работает, уже пару недель причём, зато цветочный киоск цветочки продаёт, – рассмеялся Павлик, – я к тётеньке за букетиком и вижу – такси, зелёный огонёк. «И вот я здесь, и я у ваших ног!»

– Что-то знакомое, – улыбнулась Анжела, а сама подумала: «Господи, какая же я дура! Какая рыжая! Он же меня одну любит!».

– Это из «Горе от ума» фразочка Чацкого.

– Точно, куда пойдём?

– А не всё ли равно? Впрочем, нет. Никита в «Молодёжном» должен уже веселиться с компанией, давай заглянем? Ты как после вчерашнего с подружкой своей?

– С утра было не очень, сейчас нормально.

– Значит, поехали! – Павлик на виду у бабсобранья приник к её губам.

Поцелуй был долгим, сладким, и Анжела слышала, как сзади вполголоса пошли пересуды. И пусть! Пусть болтают! Ей наплевать.

В «Молодёжном» уже было тесновато, столиков свободных нет, пришлось бы к кому-нибудь подсаживаться, кабы не Никита. Он увидал их издалека и замахал рукой. Впрочем, Павлика с его метр девяносто трудно не заметить. «Верста коломенская», – произносила Анжела, когда он приближал свои губы к её дрогнувшему рту, и закрывала глаза.

Никита был с приятелем, Анжела его видела в первый раз. Замухрышка какой-то: мелкий, с нечёсаными редкими волосами, глазки маленькие, щелистые, и сразу впился взглядом в новую девчонку, дыры как бы не протёр. Неприятный и внешне невзрачный парень, короче. Мишей зовут. Но Никита к нему прислушивался, к его словам: «Да ну! Правда? Ну ты даёшь! Мне такое вовек не провернуть!» Что «не провернуть» Анжела не разобрала, она особо и не пыталась, лишь щебетала о своём с Павликом, к тому же в кафе стоял шум и гам, к тому же самообслуживание, и она потянулась вслед за Павликом, вместе направились за коктейлями. Общество Никиты с замухрышкой её не заинтересовало.

Когда они возвращались к столу, Анжела ещё раз оценивающе рассмотрела Никиту. Всё же на подругу её претендовал, и сегодня наверняка опять об Илонке речь поведёт. В общем, да, заслуживает: не скуластый (Анжеле не нравились скуластые, она их называла про себя боксёрами) правильный овал лица, обрамлённый пышной шевелюрой чёрных волос, прямой некрупный нос, большие миндалевидные глаза, упрямый подбородок, широкие плечи и, самое главное, рослый, а то рядом с Илонкиным метром семьдесят восемью не каждый рядом смотрится. Вот тот, плюгавенький, ну совсем не покатит.

И понеслось! Мелкий оказался душой компании, травил анекдоты, байки разные, в общем, его не заткнуть. Никита и Павлик ржали, Анжеле тоже было весело. Павлик сгонял за вторым коктейлем, Анжеле стало ещё веселее. Немного портила настроение мысль о том, что вечером надо возвращаться домой: опять мать будет уничтожать Анжелу глазами, опять будет ругаться, опять заведёт речь про институт. Скорей бы Павлик квартирёшку хоть самую малую снял! С милым ведь и в шалаше рай. А то лови время, когда его предки на работе, и постоянно жди того момента, а ведь он рано или поздно наступит, когда кто-нибудь внезапно завернёт домой: с работы ли, с командировки ли, ещё откуда-нибудь.

Тут к ней передвинул свой стул Никита.

– Ну как тебе?

– Что как? – не совсем поняла Анжела и подняла руку с бокалом. – Ты про это?

– И про это тоже, а так вообще, здесь.

– Ну здорово, хотя раньше, говорят, когда сухой закон царствовал повсюду, и тут было скучновато.

– Ну да, сворачивают его потихоньку, государство бюджет пополняет, – Никита хихикнул как-то по-детски, – на одних танках далеко не уедешь.

– Ага, – рассмеялась Анжела и приложилась к трубочке, а Никита продолжил, внезапно заиграв желваками:

– Слушай, запал я на твою подружку, приведи её как-нибудь.

– Мечтай, она вчера в первый раз без родителей в кафе сидела. Она в МГИМО готовится, это тебе не хухры-мухры. Вот ты где учишься?

– Ну где первый, там и второй, – начал с конца Никита, – а где второй, там и третий, – и хитро подмигнул Анжеле, – а учусь, учусь я, ну как тебе сказать?

– Да так и скажи! – Анжеле спирт уже хорошо ударил в голову.

– На инженера-ракетостроителя, баллистические ракеты конструировать буду.

– Ого, круто, по американцам чтобы шарахнуть? – пошутила Анжела.

– Ну вообще-то, сама знаешь, сейчас у нас мир-дружба, а ракеты такие делают как раз для того, чтобы они не шарахали.

– Да-да, конечно.

– Так познакомишь с подружкой? – не унимался Никита.

– Где? – Анжела окинула взглядом шумное кафе. – Здесь?

– Ну зачем здесь, послезавтра у приятеля собирается хорошая компания. Родители у него в Сочи умотали, а хату ему оставили. У меня карт-бланш.

– Какой у тебя бланш? – не поняла Анжела. – Вроде фингалов нет на лице?

– Да не, – усмехнулся Никита, демонстрируя ряд ровных белых зубов, – это выражение такое: значит, делаю, что хочу в данном случае, приглашаю, кого хочу. Вот и вы с Пашей приходите. Ну в общем, подумай, повеселитесь, я тебе позвоню. – Никита поднялся и двинул к стойке.

Остаток вечера пролетел быстро, друзья расстались на пороге заведения. Павлик, конечно, проводил Анжелу. Целовались взасос, Анжела взмокрела во всех местах, но не хватало ещё, чтобы её около дома среди декоративных кустиков застукали! Нет, она отстранила любимого, чмокнула его в жадные губы и, пошатываясь, повернула к подъезду. Мать ещё не спала, окно кухни горело. Опять Анжелу ждала сцена.

7

С утра всё-таки болела голова, но парацетамол спас. И два дня прошли как в сказке. Илона читала, лёжа с закрытыми глазами, слушала битлов. Музыка сладостными аккордами разлеталась вокруг, заполоняла собой всё. Больше ничего. Даже родительской видеомагнитофон не включила ни разу. И всегда рядом выбирала себе местечко кошка. Надо гладить мягкую, пушистую и тёплую шерсть. Кайф! Немного мешала духота, стало по-настоящему жарко, но Илона не выключала большой японский вентилятор на ножке. Он спасал. И никто не дёргал, только Анжелка и мама звонили. Первая, чтобы осведомиться насчёт состояния после выпитого, а мама – как всегда. Она всё волновалась: как голова, как питаешься? Илона успокоила: на расстоянии ей хорошо удавалось успокаивать маму, жаль только, что такая возможность случалась крайне редко. И потом она уже научилась переводить тему разговора: «Как твои георгины?» Этого вопроса хватало, чтобы мама забывала обо всём остальном, тут начиналось и про лунки, и про навоз, и про боковые побеги, которые необходимо постоянно срезать. Илона слушала, поддакивала, и сама не замечая, как живому кивала, модному, со спрямлёнными формами, телефонному аппарату.

Потом бутерброд с копчёной колбасой из папиного закрытого магазина, кусочек сыра «Рокфор», купленного по случаю в соседнем гастрономе да с астраханским помидорчиком. Ранними помидорами папа затарил накануне отъезда. Вкуснячие, сладкие, жаль, что даже в холодильнике они долго не держатся: примерно на шестой день уже начинают портиться, поэтому сегодня на них особое внимание. Руфина, помурлыкав, тоже получила порцию обожаемой ей салаки. «Как бы ты, подруга моя, себе печень не испортила, – произнесла вслух Илона, наблюдая за радостно уплетающим жареную рыбу домашним чадом, – мама-то старается: разнообразит, как может, твою пищу, а я вот, лентяйка – нет, кинула салаки, и дело с хвостом!» Руфина словно услышала хозяйку, обернулась, облизнулась, мяукнула в знак благодарности и приступила к доеданию деликатеса.

А ещё с Илоной был «Милый друг». Она сама против силы разума, едва ли не как его многочисленные пассии влюблялась в этого обаятельного проходимца и сочувствовала именно ему, а не его жертвам. «Ну ведь он такой милый», – объясняла она Руфине, и та в ответ потягивала передние лапки, а потом, состроив умилённое личико, мяукала. «Вот видишь!»

Однако ближе к концу второго дня после коктейльного вечера, как его назвала для себя Илона, от мыслей о «милом друге» её оторвало знакомые переливы гудков. Опять Анжелка, и теперь не самочувствие Илоны её интересовало. Она зашла с неожиданной стороны:

– Слушай, тут ребята собираются у одного на хате, родаки где-то на югах, вернутся нескоро, вот он и отрывается.

Илона вздохнула, воспоминание о вчерашней головной боли было ещё свежо.

– Не так часто.

«Уже прогресс, – отметила Анжела, – не категорическое нет, а просто не так часто, сто̀ит ли упоминать о Никите? Пожалуй, не сто̀ит».

– Родители вернутся, вот тогда нечасто и будет, а пока пользуйся случаем. Ты просто коктейли не пей, это они по башке бьют, шампанское, вино, и утром встанешь как огурчик! Там музон, танцы, песни под гитару, говорят, хозяин поёт хорошо. Соглашайся, пока время есть, тебе вообще лафа, один предмет готовить, да и тот – английский.

– Ты с Павликом будешь? – Илона начала колебаться. Идти-не идти, идти-не идти – мысли как маятник старинных часов.

Анжела тоже почувствовала, что подруга даёт слабину.

– Ну а с кем же? Конечно, с Павликом. Слушай, я тут его вчера так приревновала, так приревновала: ну думала, уже всё, а у него, оказывается, просто…

– И Никита будет? – перебила подругу Илона.

«Ух ты, запомнила, а я-то тайные плану строю», – хихикнула про себя Анжела.

– Должен, – Анжела слегка изобразила удивление, – хочешь, позвоню ему, уточню.

– Нет-нет, не сто̀ит, это не имеет значения. Я ещё не знаю сама.

«Так я тебе и поверила, ну ты даёшь, он хоть из-за фотографии писает кипятком, а ты вообще только с моих слов, – уже на самом деле удивлялась Анжела, – ох уж эти отличницы, и вправду говорят: в тихом омуте черти водятся!»

– Так придёшь?

– Приду, скорее всего, приду, только скажи по сколько скидываться?

Анжелка в ответ заржала в трубку.

– В таких ситуациях за всё платят парни. Девушки приходят – это уже немало. Ну так придёшь?

– Угу, если не получится, то перезвоню.

– Правильно, молодец, давай, встречаемся в семь часов на «Кунцевской» в середине платформы.

Повесила трубку, желание повеселиться в компании огромно, но почему-то страшновато. А вдруг… Там всё может случиться. Илона подошла к зеркалу, стянула футболку и в который раз принялась рассматривать своё тело. Талия – хороша, покатые плечи в меру, бугорки грудей торчком и в меру. Пожалуй, даже лучше, чем у Анжелки, Руки потянулись к джинсам: хотелось полностью оценить себя, но внезапно, даже не закончив расстёгивать ремень, Илона остановилась. Напало какое-то оцепенение: «И вот так когда-нибудь придётся оголять себя перед чужим, совсем чужим человеком? Но это моё! Не его! И он войдёт в меня! Ф-ф-ф, страшно!» Илона так и стояла перед зеркалом, пока снова не затрезвонил телефон. Мама. Обычный, рутинный разговор. Но надо что-то придумать насчёт завтрашнего дня, что? А, всё просто, завтра день рождения одной одноклассницы. Она новенькая, ты её не знаешь, нет-нет, тихая такая, хорошая девочка, из хорошей семьи, папа – инженер, в метро работает, мама – учительница, и она сама по стопам мамы пойдёт, поступает в пединститут. Александра Евгеньевна благословила, но:

– Оставь мне её телефон, чтобы я была спокойна.

– Мам, ну ты что, – Илона умела изображать обиженную дочь, – мне не десять лет, или ты хочешь, чтобы над твоей дочкой все ржали как лошади?

– Фу, какие выражения! Ладно, хорошо, только смотри, к одиннадцати будь дома.

– Мама! Она живёт у кольцевой. Мне придётся уйти в десять, как ты это себе представляешь?

– Хорошо, тогда обещай мне, что это приличная вечеринка приличных девочек.

– Ну, конечно, мама, конечно!

Уф-ф. Общение с мамой даётся всё тяжелее. Илона положила трубку и застыла у телефонного столика. И сразу Руфина напомнила о себе, проголодалась. «Угу, моя хорошая, сейчас». Но после разговора с мамой необходимо встряхнуться. Да, покормить кошку, конечно, и выйти на воздух: жара уже спа̀ла, а в квартире ещё душно. А почему бы не искупаться? И точно, Москва-река рядом, мама далеко. Илона переоделась, сунула полотенце в холщовую авоську и, выскочив из дверей дома, вприпрыжку понеслась к речке.

Солнце садилось, его жёлтый диск уже почти свалился в заросший зеленью парк за излучиной Москвы-реки, и только самые верхние окна в ближайшей многоэтажке отливали золотым отражением лучей заходящего светила. Вместе с ним уходила и дневная духота, воздух стал свежее и казался чище. Несмотря на довольно поздний час, на пляже было полно народу. Покинули место дети и жаждущие обрести смуглый цвет кожи, зато прибавилось обычного праздного люда. Кто, наплевав, как и Илона, на заявленную вроде палочку, пришёл искупаться, кто отдыхал с волейбольным мячом, кто в кругу друзей с бутылочкой, а один полупьяный лейтенант в форменной рубашке с погонами, но без штанов приставал к девице в очень откровенном купальнике. Та принимала его приставания вполне спокойно, лишь купируя излишнюю вольность рук своего партнёра. Похоже, молодая супружеская пара просто выбралась подышать воздухом у реки, и подвыпивший офицер желал всем продемонстрировать завидные формы своей жены. А ведь действительно есть на что посмотреть: осиная талия логически завершалась красивыми, слегка сдавленными обрезками ткани грудями, из-под зауженного до неприличия низа раздельного купальника выпирали упругие ягодицы. «Спортсменка, наверное, – предположила Илона, – военные любят спортсменок». Только лицо, обычное, плоское, скуластенькое, азиатское и при этом с еврейскими глазами навыкате портило общую картину. «Ну на лицо он, наверное, не смотрит в такие минуты, там всё решает тело, – заключила Илона и тут же спохватилась, – какая ты умная! Всё-то ты знаешь!»

Она быстро сбросила с себя верхнюю одежду, заколола волосы в толстый пучок и с разбега сиганула в реку. Даже нагретая за день вода прошибла тело приятной прохладой. Десяток гребков вперёд, десяток назад, полежать, распластав руки и ноги, на воде. Она отнесёт в сторону, вернуться по ещё тёплому песку, снова проплыть десять-двадцать метров, снова «звёздочка». Здорово! Вода и бодрит, и расслабляет. На берегу вытащила заколку, тряхнула головой. Толстая шапка мокрых волос, переливающихся золотом на косых лучах солнца, окутала лицо. Илона сразу почувствовала на себе взгляды мужчин. Вот те двое мирно играли в карты, пока она рядом не нарисовалась со своим полотенцем, вон тот интеллигент с книжкой даже дряблый животик подобрал, разглядывая стройную длинноногую фигуру Илоны. Наверное, мужчин возбуждает, когда женщина вытирается. В этом, вероятно, что-то есть. То рука, то грудь, то нога исчезает за куском материи, и появляется снова, тоже своего рода стриптиз. И она нарочито долго, тщательно, стараясь высушить каждую капельку, тёрла своё белое, совершенно незагорелое тело: изгиб спины, покатые плечи, живот без единой капельки жира и особенно тщательно другой предмет своей гордости – ноги. Она выставляла поочерёдно вперёд согнутые в колене ножки и, наклонившись, сушила их вплоть до последнего пальчика.

Даже лейтенант на минуту отвлёкся от своей пассии и стал разглядывать Илону: её плечики, венчающие правильные, вздёрнутые к верху бугорки грудей, при всяком наклоне норовивших выскочить из своего скромного укрытия; ровный животик с зовущей ямкой пупка посередине, округлые, в меру развитые бёдра со стреловидным куском материи между ними. Глаза офицерика, казалось, упёрлись в эту точку. Илоне стало неудобно, она повернулась к непрошеному зрителю спиной и стала натягивать джинсы прямо на мокрый купальник. За спиной послышался недовольной голос лейтенантовой пассии. «А вот и пойду, – наконец твёрдо решила для себя Илона, – пойду! Посмотрим, что там за Никита!» В том, что Никита будет там, она не сомневалась.

8

Анжела привела её в большую двухкомнатную квартиру. Дом сталинской постройки, поэтому не обычная башня-квадрат, как у них, а огромное строение с колоннами, гербами и орнаментами из звёздочек с серпами да колосьями. И сама квартира по площади не намного меньше, чем родительская: комнаты просторные, кухня, как полноценная гостиная, и прихожая на десять человек одновременно с диванчиком и торшером. «Наверное, здесь ночуют засидевшиеся допоздна гости», – подумала Илона.

Хозяин представился Серёгой, он был под стать апартаментам – плечистый, ширококостный парень с cильными, мускулистыми ручищами. Ну прям Илья Муромец наших дней. Он сгрёб Илону в свои объятия как старинную знакомую и чмокнул в щёчку. Илона и дёрнуться не успела:

– А, золотая медалистка, глазастая какая! Ну прямо Мэрилин Монро. Парней штабелями ещё не укладываешь? – пробасил он, почти не разжимая большой, по размеру всего остального, рот. Вот только глазки выпадали из общей картины, негабаритные оказались, татары явно прошлись по предкам. А богатырь, не дожидаясь ответа, продолжил. – Павлуша рассказывал про тебя, значит теперь на дипломата учиться будешь! Александра Коллонтай наших дней!

Илоне сразу стало неловко, откуда этот совсем незнакомый человек столько о ней знает? Она инстинктивно поднесла ладони к лицу и, словно пытаясь прикрыться, взглянула на Павлика, который их перехватил у выхода из метро и довёл до нужного адреса. Но тот даже бровью не повёл: мол, всё в ажуре. Впрочем, и самого Павлика она встретила всего-то второй раз. Так что обижаться не на кого, разве что на Анжелку. Но та потащила её за рукав и отвела в сторонку:

– Не нервничай, тут так принято, он меня тоже заборостроителем назвал, Павлик растрепал. Серёге просто, наверное, нравится собирать информацию. Ну, не про всех, конечно, но про тех, кто к нему приходит. Вот и про Павликовы дела он в курсе, хотя сам работяга. Зарабатывает, кстати, неплохо.

– Я и смотрю, что на гнилую интеллигенцию он не тянет, – улыбнулась Илона, – как заграбастал своими ручищами, аж кости хрустнули.

– Ага, он краснодеревщик, причём очень хороший, высококлассный специалист, с детства к деревяшкам тянулся, сейчас работает в каком-то НИИ. Говорят, его ценят.

– Неужели и родители тоже из работяг? – поинтересовалась Илона.

– Не, работяги в таких домах не живут. Ты что? Родители в том же НИИ какие-то важные должности занимают, хотели сына в институт пропихнуть, а он заартачился: не пошёл, отслужил армию и занимается своими деревяшками.

– Девчонки, хорош вам шушукаться, давайте по шампусику! – подмигнул своими красивыми светло-карими глазами Павлик. Он уже держал два бокала в руках.

Девчонки не стали возражать, а хозяин тем временем взял в руки гитару и затянул «Кони привередливые». «Ишь ты, и поёт неплохо: выходит не хуже, чем у самого Высоцкого». Илона не очень любила советских бардов, но здесь, в компании, согласилась: лучше слушать хрипловатое Серёгино пение, чем подражать битлам на московско-английском. Второе явно получилось бы хуже.

Тем временем Анжелку куда-то утащил Павлик, а на Илону медленно, не сводя с неё глаз, надвигался рослый, атлетического сложения, брюнет с тёмными, почти чёрными глазами. «Никита», – догадалась она. Примерно таким она его и представляла, правда, парня немного портили оттопыренные уши, которые он умело прятал в складках волос, но в остальном лицо безукоризненное: высокий лоб с густыми, но не сросшимися бровями, правильный нос, ярко-алые губы казались не слишком тонкими, но и не излишне вздутыми. Треугольный подбородок с ямочкой, такие в книжках называются волевыми, и всё же главное – глаза. Яркие, сияющие и сверлящие Илону насквозь. И одет с иголочки. Фирменные джинсы и такого же материала рубашка – новьё. Ни дать-ни взять – голливудский киногерой. И этот парень втрескался в неё по фотографии?

– А ты Илона! – выпалил он, и, не давая времени на ответ, затарабанил. – Я по фотокарточке узнал тебя. У Анжелы видел. Ты танцуешь?

К этому времени Серёга отложил гитару и включил магнитофон. Из него лилась мягкая, спокойная мелодия и такой же нежный, влекущий в незримые дали голос пел, нет, скорее проговаривал какие-то чётко различимые, но всё равно непонятные слова на французском. Что-то знакомое. Илона силилась вспомнить и никак не могла.

– Да, почему нет, – пробормотала она, и её руки сами собой легли на широкие плечи Никиты.

– Кто это поёт? Что-то знакомое.

– Это Джо Дассен, – пояснил Никита, охватывая все больше талию Илоны, – его уже стали забывать, он умер семь лет назад довольно молодым. Отказало сердце во время отдыха на тёплых островах.

– А мне больше нравятся «Битлз». Правда, у них нет таких умиротворяющих мотивов.

– А мне «Депеш мод», – почему-то ожидаемо для Илоны признался Никита, – битлов я любил в детстве, от них ещё родители тащились, я и наслушался тогда, а потом надоело.

Левой рукой Никита прижимала Илону к себе, а правая опустилась ниже уровня её талии. Ей стало несколько не по себе, вот уже пару раз она «чиркнула» грудями полурасстёгнутую джинсовую рубашку Никиты. Вот его рука совсем сползла. Илона чуть не ахнула: «Хорошо, догадалась в джинсах прийти, а ведь собиралась надеть ту юбку, что привезла из Парижа!» Она прошептала тихо: «Не надо!» и, чуть отстранившись, исправила положение. Но свои руки снова водрузила ему на плечи и не отводила взгляд. А он буквально пожирал её глазами.

Танец закончился. Илона специально отодвинулась в сторону, чтобы отдышаться, она запыхалась, как будто пробежала стометровку на физкультуре. На самом деле, последнюю минуту она едва дышала, утонув в обволакивающей глубине глаз партнёра: они почти как миндаль по форме. Она не обратила внимания на Анжелку, которая отозвала в сторонку Никиту и отчитывала его: «Ты куда сразу полез? Я же тебе говорила, она девочка! Вишь, как смутилась, – покосилась она в направлении Илоны, – раскраснелась да отдышаться не может. Дай человеку попривыкнуть. Она и в такой компашке первый раз, и нецелованная ещё даже, ну, или почти!» Для Илоны эта сцена осталась незамеченной, она опрокинула залпом второй бокал шампанского, который поднёс ей какой-то плюгавенький, мелкорослый типчик с неприятным, колющим взглядом и нечёсаными редкими волосами, плохо обрамляющими слишком длинное лицо. Маломерок не отстал сразу, он воспользовался случаем, чтобы травануть парочку смешных анекдотов. Илоне полагалось засмеяться, но у неё получилось лишь выдавить из себя кривую улыбку. Плюгавенький обернулся, просёк, куда направлялись взор и мысли Илоны, оскалился, обнажив ряд некрасивых зубов, похлопал её по плечу: мол, дерзай, и отошёл.

А потом снова появился Никита. Между тем, он прошёлся в медленном танце с новой партнёршей, с силой прижимая её к себе. Та не сопротивлялась. Такой парень, как Никита, не мог не иметь успех у девчонок, и некоторое время они зависли в настоящих объятиях прямо перед Илоной. И ей казалось, что Никита вот-вот расплющит монументальный, не чета Илониному, бюст партнёрши о собственный торс. Вдруг Илону почему-то пригласил Павлик, она не могла ему отказать и потеряла из виду Никиту с обладательницей мощных грудей. Павлик совсем не тёрся об Илону, он явно выполнял просьбу или приказание Анжелы («Развлеки подругу!») Сама Анжела в этот момент о чём-то болтала с хозяином квартиры, а тот опять держал в руках гитару. И снова Высоцкий: «Протопи ты мне баньку, хозяюшка…». Песня длинная, и Илону, успевшую уже осушить третий бокал, но не шампанского, оно кончилось, а какой-то белой грузинской кислятины, Илону прошибла слеза. Она сама себе удивлялась: никогда с ней такого не случалось. Чтоб от Высоцкого, да мокрота на глазах? Кто бы сказал – не поверила! Даже желание закусить кислое вино пропало.

И тут вновь нарисовался Никита. Уверенным движением он подлил Илоне этого мерзкого пойла с труднопроизносимым нерусским названием. Такое же кислое, невкусное, но теперь оно пилось само, без усилий. Никита завёл разговор о шмотках. Начал обсуждать, кто во что одет, и даже сколько это сто̀ит. Илоне вначале было не по себе, но через несколько минут ей тоже стало любопытно, и она не смогла не признать правоты Никиты во многом: например, как дёшево одевается её подруга, и как стильно, оказывается, всё подобрано у нечёсаного: и джинсы (Levi’s), и модная рубашка навыпуск с кнопками (тоже фирменная), и даже его нечёсанность приходилась совсем ко двору. «Ну правда, когда у тебя всё равно мало волос, чего их прилизывать? Только проплешины открывать», – согласилась мысленно Илона.

Тем временем снова заиграла медленная музыка, и, словно как само собой разумеющееся, Илона пошла с Никитой. То есть она не пошла, Никита притянул её за талию, и они присоединились к другим парам. Но танец не увлёк их. Нет. Они только стояли, лишь изредка изображая движение, и смотрели друг другу в глаза. Рука Никита опустилась значительно ниже положенного. Они ещё потоптались на месте, и вдруг Никита с силой рванул Илону на себя. Теперь между ними совсем исчезли барьеры, только одежда мешала их телам соединиться. Илона ощутила тепло мужской плоти, из горла рвались слова, но вместо них вылетало нечленораздельное «а-а», она положила голову на его плечо и закрыла глаза. Прильнула к его разгорячённому телу, её висок ощущал пробившуюся после утреннего бритья щетину, а бровей потом коснулось что-то мягкое и влажное. Она не открыла глаза, но сразу догадалась, что это его губы. Наконец, когда осмелилась посмотреть на него, она ничего не увидела. Было темно вокруг, лишь позже она поняла, что они уже не в комнате, а в прихожей, одни, совсем одни, и он её целует, целует по-взрослому, в губы, и ей это очень нравится. Она ответила.

Они целовались долго, Илона почувствовала, что там, в заветном месте, всё стало влажным, засвербило, и ей вдруг ужасно захотелось ЭТОГО, и она, конечно, совершенно не стала бы сопротивляться, если бы Никита взял её на руки и уложил на тот самый короткий диванчик, что стоял тут же рядом. Вряд ли на нём спали, – коротковат. На него, наверное, садились, чтобы разуться и обуться. И вот тут, на этом диванчике для переобувания, в тёмной прихожей, под тихо льющуюся из соседней комнаты музыку и громкие голоса людей, из которых почти никого она ещё два часа назад не знала, тут она уже готова на всё.

Но внезапно в просвете двери выросла чья-то тень и обратилась к ним игривым голосом Анжелки: «Эй вы там, Ромео и Джульетта, присоединяйтесь ко всем, там сейчас произойдёт поедание торта. У Мишани, оказывается, день рождения вчера был!» И всё оборвалось, внутри всё опустилось, и сама Илона тоже – она стала обеими ногами на твёрдый пол. Ноги оказались босые, без туфелек спортивного фасона, которые она тут же бросилась искать по всей прихожей.

Больше в тот вечер ничего не случилось. Илона намеренно сторонилась Никиту, она с ужасом представляла себе, что могло произойти там, в прихожей, куда в любой момент мог войти кто-нибудь из гостей или сам хозяин квартиры. И как бы это всё выглядело? Стоило подумать об этом, как её передёргивало от отвращения, и она даже не глядела в сторону Никиты. Лишь когда все расходились, чтобы успеть к метро, он, улучив момент, наклонился и шепнул ей на ушко: «Я тебе завтра позвоню».

9

Он позвонил, но Илона не подняла трубку. Она дочитала «Милого друга». Дочитала с трудом, Илона вдруг охладела к герою Мопассана. Он почему-то ей стал противен. Бабник, карьерист, мерзавец. Что она в нём раньше находила? Почему он ей был симпатичен? На эти вопросы Илона не могла найти ответ. Ей показалось, что подсознательно она теперь ставила себя на место женщин Жоржа Дюруа. Почему? Прихожая Серёги тому виной? То, что там произошло? Или она стала самой себе противна, потому что в какой-то момент была готова на всё? Пьяная женщина, нет, отуманенная алкоголем непорочная девушка отдаётся прямо в людской? Но не отдалась же! И не в людской! Не отдалась, потому что помешали, а не в людской, потому что таковой не имелось в советских квартирах, даже в огромных, монументальных сталинской постройки домах.

И Илона игнорировала звонки. Она сама, предварительно размотав белый телефонный шнур, чтоб доставал до дивана в гостиной, где, поджав ноги на покрывале, она удобно устроилась, обстоятельно поведала маме выдуманную историю про вчерашний вечер с девчонками, о несуществующих занятиях, подтвердила правильность своего питания. «Гречки почти не осталось, мам!» В общем, успокоила в очередной раз мать: всё в порядке с ребёнком, брошенном на произвол судьбы в большом городе, где масса соблазнов. Заодно долго и терпеливо выслушивала все мамины истории: и про георгины, и про одну непорядочную соседку: «Представь себе – муж в ЦК работает, а его жена устраивает пьяные оргии со всякими сомнительными личностями! И доигралась: кто-то написал «телегу», и у мужа теперь бо-ольшие проблемы на работе!» И всё время, пока Илона, лёжа на диване, выслушивала события дачной жизни, у неё под боком тихо мурлыкала Руфина. Накануне она обиделась на Илону за длительное отсутствие. К тому же Илона закрутилась перед выходом: то покрасит губы в ярко-красный цвет, то сдаст назад: сотрёт помаду и нанесёт бледно-розовую (красная – очень вызывающе!). То же самое с бровями и ресницами. Вечная дилемма женщины – как поступить: красить или не красить? Особенно, если и брови, и ресницы у тебя и так имеются, вполне нормального вида и размера. Но ведь сто̀ит нанести марафет. Илона уже взрослая, придёт ненакрашеная – скажут, девочка ещё. И какие духи с маминой полочки взять? Так, в этой моральной и физической свистопляске она забыла положить Руфине еду, и та страдала от голода аж до часу ночи. Но на утро Илона была прощена, и человечье-кошачье общежитие опять напоминало идиллию.

До приезда родителей оставалось ещё целых два дня. Два дня свободы. Мопассана она променяла на Жорж Санд. Она же Амандина Аврора Дюпен. Ну кто ещё в состоянии лучше написать о женщине, чем женщина! С «Консуэло» Илона провела полночи, и лишь когда где-то вдалеке забрезжил рассвет, её глаза сомкнулись, книга выпала из рук, а испуганная Руфина, едва не получившая тяжёлым томом по лбу, резво отскочила и удивлённо уставилась на хозяйку. Та спала. Спокойно и тихо. Ей снились сны, и почему-то в них всегда присутствовал один высокий широкоплечий парень. Она только догадывалась, что это Никита, но рассмотреть его никак не могла, она даже во сне щурилась от бившего прямо в лицо солнца. Потом проснувшись, прятала глаза под одеялом, но там быстро становилось душно и жарко, и результат всё тот же – не уснуть, а так хотелось спать! На самом деле, вечером она не завесила шторы и с полшестого утра в комнату пробивались по-летнему яркие солнечные лучи. Они проникали через окно, отражались от светлых обоев и неизменно били в глаза.

Наконец, Илоне удалось устроиться на другом боку, и она уснула снова. Её разбудил в двенадцать очередной телефонный звонок. Она потянулась, улыбнулась ехидно: «Звони, звони, а я не подойду!» Но через час, когда она уже приняла душ и позавтракала, раздался другой звонок, в дверь. Он привёл Илону в состоянии некоторого недоумения. Кто бы это мог быть? У родителей ключи, Анжелка обычно не приходила, не предупредив. Не она ли названивала всё время? А Илона думала, что Никита. Почему так думала? Её бы устроило, если б это оказался он? «Мне этого хочется?» – переспросила себя Илона. Она бесшумно открыла внутреннюю дверь и посмотрела в глазок. Он. С улыбочкой на лице, довольный собой, самоуверенный, руки за спиной. Не Игорь из восьмого класса, другой. Взрослый и мысли иные в голове. И жизнь уже другая, взрослая.

«Готов к штурму, хотя для него я уже отдалась и повесила белый флаг. Открывать или нет? Открыть? Нет? Нет? – застучало в голове. – Открою, и всё: не уйдёт!» Но совсем не пускать Никиту в квартиру тоже нехорошо. Илона понимала, что это неправильно, им бы хоть объясниться, ведь ещё позавчера целовалась взасос, а сегодня вот так, даже на порог не пускает. Но пустишь, и что дальше? «Пусть зайдёт, – решила вдруг, – прогнать всегда успею». И рука сама потянулась к замку.

Никита, как и в тот раз, оделся безукоризненно – только с более спортивным уклоном: небесно-голубого цвета джинсы, чистейшие, без капли уличной грязи, белые кроссовки и такая же белая рубашка на кнопках, один в один как у нечёсаного Мишани в тот вечер. «Они ими что, меняются что ли?» – предположила Илона, разглядывая улыбающегося Никиту. Правда, белая рубашка под копной чёрных волос смотрелась гораздо лучше, чем на Мишане с его реденькой шевелюрой.

– Заходи, – Илона распахнула дверь шире и посторонилась, давая пройти.

Никита, не выключая улыбку, сделал два шага вперёд, повернулся лицом к Илоне и вдруг протянул ей букет алых роз. Это было неожиданно, стремительно и жутко приятно, просто сказочно.

– Это мне? – зачем-то спросила Илона. Ничего другого ей в голову не пришло, а сказать хоть пару слов желательно. – Мне? – повторила она.

– Тебе, а кому же ещё? Или я ошибся адресом? Илона Иванова здесь живёт? – Никита всё так же широко улыбался, при этом ямочка на подбородке куда-то исчезала, словно растворялась в улыбке.

– Спа-асибо! – Илона растягивала слово благодарности, придавая ему больше значения. – А, разузнал, где я живу. Анжелка, конечно, – пробормотала она, разглядывая полураскрытые, как губы, жаждущие поцелуя, бутоны роз.

Илоне ещё никогда не дарили цветы, на восьмое марта – не в счёт, да на день рожденья в этом году папа презентовал ей прекрасный букет. Но то были дежурные цветы, потому что так положено, всем одноклассницам мальчики скидывались на подарки к женскому празднику, и цветочки – это самый простой вариант – гвоздѝки продавались в любом цветочном магазине. А тут розы просто так, потому что он пришёл к ней, потому что они целовались у Серёги в прихожей, или потому, что он в неё влюбился? Неужели влюбился? А она? Целоваться было здорово. Все эти мысли промелькнули в сознании Илоны за какую-то секунду. Она приняла букет и хотела его чмокнуть в щёчку. Но в щёчку не получилось. Никита умело повернулся и поймал её губы своими губами. Поцелуй был долгим и смачным. Как прекрасно ощущать, что никто не может помешать, никто не ворвётся сюда. Никто? Не мешало бы хотя б закрыть дверь, она так и ёрзала на сквозняке, туда-сюда, и грозила громко хлопнуть на весь подъезд.

– Подожди, – Илона с трудом отстранилась, замкнула дверь и посмотрела в глаза Никите.

– Разувайся, но, – она помолчала, подыскивая нужное слово, – я не хочу бо̀льшего. Ты понимаешь?

– Понимаю, – после некоторой паузы согласился Никита, развязывая шнурки кроссовок. Потом он выпрямился и тоже, поймав её взгляд, повторил, – понимаю.

Они пили чай, слушали битлов, гладили Руфину. Никита тоже, оказывается, любил кошек, но всегда родители были против. И целовались, долго, безотрывно и упоённо, Никита давал волю рукам, они успели побывать повсюду, но Илона в последний момент отводила их. «Ты обещал». Он соглашался, и они снова целовались, и снова правая рука Никиты бессовестно орудовала в её белье. Наконец Илона встала, нашла брошенный на пол бюстгалтер. Надела его и, глядя Никите в глаза, покачала головой и произнесла укоризненно:

– Ну ты ведь обещал.

– Обещал, а что я могу сделать с собой? Ты такая красивая, ты такая…

– Тсс, – Илона поднесла указательный палец к губам Никиты, – хватит. Приходи завтра, сегодня и так уже было слишком много. Но, – она начала фразу и не закончила.

– Что «но»?

– Ничего, – Илона вздохнула, – приходи завтра.

Он не преминул воспользоваться приглашением, на этот раз с тортом появился. Вкусным, «Киевским». Но Илона даже облизнуться не успела. Он аккуратно поставил торт на банкетку и заключил Илону в свои объятия, из которых уже не выпускал. Его губы жадно впились в её лицо, он целовал Илону повсюду, И она не могла и не желала сопротивляться. Она сама уже всё решила для себя: «Или сегодня, или никогда! Жребий брошен!» И она стала отвечать, она тоже целовала его, она тоже дала волю рукам и потом не могла припомнить, как сорвала с него рубашку, прильнула к голому торсу. Он в ответ ловко расстегнул её лифчик с необычной застёжкой спереди между грудей. «Умеет», – только и успела подумать она, а его длинные красивые пальцы уже теребили её соски…

Невероятно, ещё вчера ей было страшно, а сегодня она жаждала ЭТОГО, она даже торопила. Ей не терпелось, она изнемогала, но он медленно, но верно доводил её до белого каления. Правда, в решающий момент стало больно, однако это быстро прошло, а он был неутомим, и вот, наконец, он её отпустил. Илона упала в изнеможении на кровать. Она не знала, как они там оказались. Всё завертелось-закрутилось у входной двери, а потом… Что потом, она уже не могла объяснить, только запомнила, как в один момент пискнула некстати подвернувшаяся Руфина. И больше ничего. Сейчас она ничего не помнила и не хотела вспоминать. Она дала себя ему, она испытала страсть, оргазм, но теперь она ощущала какую-то пустоту. Или утрату. Как разгадать загадку собственной души?

Илона накинула халатик и приготовила чай. Достала самые красивые чашечки из гэдээровского сервиза «Мадонна». Мама их брала только по большим праздникам. А торт оказался под стать изысканной посуде, вкусный, сладкий, как то, что она сейчас испытала. И перед тем, как уйти, Никита взял её ещё раз. Она уже не пылала желанием, слишком много потратилось сил, но и сопротивляться тоже не могла. Она лежала и чувствовала себя доской.

– Завтра во сколько прийти? – спросил он, прощаясь.

– Ни во сколько, – завтра возвращаются родители.

– Тогда я позвоню послезавтра.

– Нет, лучше оставь свой телефон. Я буду под контролем, к тому же послезавтра надо подавать документы.

– Хорошо, – он накарябал на оторванном листочке календаря свой номер и протянул его Илоне, – буду ждать.

– Жди, – прошептала Илона, захлопнула дверь и, опираясь об неё спиной, бессильно сползла на пол. До завтрашнего утра надо выстирать и высушить утюгом простыню, незаметно зашить порванные трусики, разобраться с тортом. Столько ей одной не съесть. И, самое главное, сочинить правдоподобную историю появления цветов в квартире. А сил не оставалось. Их хватало только на битлов. Илона врубила магнитофон:

Аll you need is love,

All you need is love.

All you need is love, love.

Love is all you need.

«Всё, что тебе нужно – это любовь, – пробормотала Илона, – да, любовь нужна всем. Так это и есть любовь?» – вопрошала она себя.

10

Александра Евгеньевна шумно ввалилась в квартиру:

– Илоночка! Мы приехали! – она повесила ключ на крючок и, не дожидаясь ответа дочери, продолжила. – Как хорошо было на даче! И погода великолепная стояла. Ну как по заказу именно для нас! А как нам уезжать, так она и испортилась. Вот опять дождь барабанит по окну.

Илона едва успела продрать глаза и всполоснуть лицо. И всё-таки её сонный вид привлёк внимание матери.

– Ты спала? Поздноватенько! Опять читала до зари! Ох, – вздохнула мама, – Боже мой, ну как ты можешь? Тебе уже пора готовиться к вступительному, а ты полуночничаешь бесцельно. Мы ведь намеренно тебя не повезли на дачу, чтобы ты тут готовилась, чтобы тебе никто не мешал.

«Повезли, как вещь!» Но вслух просто соврала:

– Мама, я готовилась вчера, всё нормально.

Александра Евгеньевна внимательно вгляделась в лицо дочери. В нём читалась какая-то неуловимая перемена, но какая, она не могла определить.

– Да здорова ли ты? – рука потянулась ко лбу дочери. – Нет ли у тебя температуры?

Илона довольно резко отстранилась.

– Мама, я не маленькая. Была бы температура, сама бы смерила и тебе б сказала.

– Да, – в голосе Александры Евгеньевны чувствовалось недоверие, – но всё равно тут что-то не так. Витенька, наша дочь от нас что-то утаивает, – обратилась она к вытиравшему потный лоб мужу. Он только успел втащить в квартиру сумки с продуктами и барахлом, привезённым с дачи.

– С чего ты взяла? – удивился Виктор Сергеевич.

– Да ты посмотри на неё: круги под глазами, взгляд другой, и вообще.

– Взгляд всё тот же, круги – не высыпалась, читала ночи напролёт. – Виктор Сергеевич шумно опустил своё большое тело на банкетку. – Уф-ф!

– Ты, Витенька, своими мелкими рязанскими глазами, как всегда, ничего не видишь! А материнское сердце не обманешь! – Александра Евгеньевна проследовала в гостиную, потом открыла дверь в комнату Илоны.

– Так и есть! Розы! Откуда у тебя розы, Илоночка! – эти слова прозвучали как обвинительный приговор. Но Илона подготовилась.

– Купила. Наткнулась на улице на дачницу с розами: не удержалась, купила, она дёшево отдала, – выдала Илона «домашнюю заготовку». – Ты понюхай, мам, понюхай, какой аромат! Ты бы тоже не удержалась!

– Да, – Александра Евгеньевна втянула воздух невольно раздувшимися ноздрями и покачала головой, – умеют же люди! А у нас раньше конца этого месяца не зацветут, – с горечью в голосе произнесла Александра Евгеньевна и пошла к телефону. А как же? Обсудить с подругами вчерашние новости, Горбачёв пообещал демократизацию в партии, и открылся Московский кинофестиваль.

– Ты представляешь, дорогуша, – почти кричала в трубку мама Илоны, обращаясь к своей лучшей подруге и бывшей однокашнице Танечке, – к нам приезжают Феллини, Мазина, Депардьё, Мастрояни, Роберт де Ниро, Настасья Кински! Какая досада, что кто-то не смог приехать. Но ты всё же представь себе, сам Феллини! Мы теперь стоим в одном ряду с цивилизованными странами!

Последняя фраза заставила Виктора Сергеевича улыбнуться: «Да, заморские актёры в один миг превратили нас в Европу!» А Илона вдруг вспомнила, что забыла отсыпать в мусор запланированное количество гречки и манки, и теперь придётся это проделать тихо и незаметно. Но маме необходимо выговориться с Танечкой, а папа, конечно, приляжет отдохнуть. Так что последний шанс закопать в ведре несъеденные, но полезные продукты представится прямо сейчас.

Тем временем Александра Евгеньевна продолжала свой восторженный монолог:

– Нет, Танюша, надо обязательно посмотреть «Интервью»! Ну посуди сама, когда ещё представится шанс увидеть фильм Феллини с Мастрояни в роли самого себя? Нет, нет, не упирайся! Обязательно пойдём! И с билетами проблем не будет! Витенька, – окликнула она мужа, удобно устроившегося около телевизора, – ведь не будет у нас с Танечкой проблем с билетами?

– С какими билетами?

– На фестивальные фильмы!

– Нет, не будет, – Виктор Сергеевич понятия не имел о том, как распределяются эти билеты, но в данный момент он не желал вступать в дискуссию с женой. «Будет день, будет пища» – это его золотое правило по отношению к любым экстравагантным просьбам супруги. – Сашенька, сваргань, пожалуйста, нам что-нибудь на обед, а то завтрак уже давно провалился.

– Витя, ну я же разговариваю с Танечкой! Разве нельзя подождать? Я вообще рассчитывала с ней встретиться, но дома куча дел и приходится ограничиваться телефонным разговором, хоть на это дайте мне время. И вообще, – Александра Евгеньевна прикрыла ладонью телефон, – у Левашовых есть домработница, это не очень дорого, и не напрягает семью: утром пришла, приготовила обед, прибралась и ушла. И все дела! А мы почему-то не можем себе позволить. Только раз в неделю уборщицу зовём.

Виктор Сергеевич лишь вздохнул в ответ и снова повернулся к телевизору. У Левашовых жена работала учительницей в школе, вечерами тонула в горках тетрадей, зато приносила в дом двести рублей в месяц.

Александра Сергеевна, однако, почувствовала свою неправоту и скоренько завершила беседу с Танечкой: «Извини, у меня, правда, куча всего накопилось: только приехали с дачи, сама понимаешь. А завтра ещё везти Илону сдавать документы. И всё на мне! Хотя, конечно, лучше бы Витя с ней поехал, сама понимаешь, но вот досталось мне. И так во всём. В этом доме всё на мне! Ну прощай, дорогая, завтра после института я с тобой свяжусь, и мы обязательно пересечёмся, попьём кофе с пирожными».

Прежде чем заниматься кухней, обязательно заняться собой! Этот девиз мама Илоны пронесла с юности. Она вошла в ванную комнату и приступила к ревизии: прежде всего руки, с ними всё в порядке – крем старательно наносила каждый вечер, потом даже спала в перчатках, Вите не нравилось: ворчал, что лежит рядом с манекеном, но ничего, перетерпел. Затем стала внимательно изучать своё лицо. Даже неделя дачных радостей всегда отражалась на качестве кожи. Но в тот день её всё устроило, вот только морщинки на лбу и возле глаз всякий раз ей кажутся больше. Однако она прекрасно понимала, что это чисто психологическое ощущение. И потом, морщины у некоторых появляются аж в тридцать лет. В её возрасте следовало больше бояться «кольца Венеры» на шее и поплывшего овала лица. Увы, и там, и там Александра Евгеньевна констатировала появление нехороших признаков. Только глаза, всё такие же молодые, сияющие энергией, только они никак не выдавали её возраста.

Это от неё Илона получила свои голубые озёрца, так кто-то сказал, и они, действительно, что у мамы, что у дочки словно маленькие озёра кристально чистой, голубой воды. Волосы шёлковой, чистейшей белизны, с лёгким переливом позолоты, у Илоны тоже от мамы. И даже пока ещё редкая у Александры Евгеньевны седина в них совершенно терялась. Это составляло предмет особой гордости, ведь другие женщины её возраста давно либо красились, либо имели шевелюры непонятного цвета с доминированием серого, мешочного колора. Александра Евгеньевна повернула голову влево, вправо и окончательно успокоилась: хорошо, безукоризненный профиль с прямым, аккуратным по размеру носиком и правильной, в меру выделяющейся складкой губ. На фоне этого вполне заслуженно смотрятся бриллиантовые серёжки – подарок Вити на двадцать лет свадьбы. Не у каждой такие есть! Затем раздвинула губы – не зубы, а ряд ровных, без единого искусственного вкрапления, жемчужинок!

В общем, Александра Евгеньевна с некоторым удовлетворением констатировала, что в свои сорок семь (подумать только, ей уже сорок семь лет!) она выглядит ещё хоть куда. Вот лишь на шею следует обязательно нанести крем, сразу же, не дожидаясь вечера. Когда Александра Евгеньевна задумывала что-то сделать, она всегда действовала безотлагательно. Таков её главный принцип. Вот и двадцать с лишним лет назад, когда познакомилась с молодым сотрудником Внешторга, она без особых раздумий решила, что не сто̀ит больше ждать милостей от природы, пора взять их самой. Только так. А брать было чем, и уже через полгода сыграли свадьбу. Не красавец, конечно, по-деревенски ширококостный, уже слегка плешивый и не слишком отягощён культурой в представлении бывшей студентки консерватории Саши, зато перспективный, надёжный и влюблён в неё по самые уши. Его, правда, нужно всегда толкать, как и сейчас с МГИМО, ведь кабы Александра Евгеньевна не прожужжала ему все уши, то ведь не поехал бы на поклон к Вершинину. Гордый. Но ничего, для того жены и даны таким мужьям. Александра Евгеньевна даже не заметила, как у неё в руке оказалась чистая тряпка для протирки зеркала. Она уже несколько минут машинально наводила чистоту, стирая следы воды и брызг зубной пасты. Да, будь Витя понапористей, не пришлось бы ей стоять перед плитой или тереть тряпкой. С его способностями вполне мог подняться ещё выше. Но что получилось, то получилось.

Обед Александра Евгеньевна приготовила быстро: сварила магазинные (не абы какие, из закрытого распределителя) пельмени, порезала огурчики, помидорчики, зелёный лук, добавила сметаны – вот и салат. «Прошу к столу!», – крикнула она, выглянув из двери кухни. Смахнув пылинку с ресницы («уборку делать пора, Илона, естественно, палец о палец не ударила за это время»), вытерла руки о полотенце и села сама. Семейный обед, первый за восемь дней. Наверное, мужу не мешало бы поставить стопочку. Он не откажется. Александра Евгеньевна открыла навесной шкафчик, достала оттуда початую бутылку «Арарата», налила полную рюмку мужу и совсем на донышко капнула себе. Илоне тоже только не коньяка, а крымской мадеры. Пусть, ведь это маленький праздник, мы снова все вместе. Теперь так, как должно быть.

11

И потекли монотонные дни. Скучные будни. Всё или почти всё по расписанию у Илоны: завтрак, обед, ужин, обязательное общение с мамой и, конечно, подготовка к экзамену. Теперь вместо битлов из магнитофона неслось монотонное жужжание аудиопособия по совершенствованию английского произношения – занятия по фонетике, которые положено повторять вслед за диктором. Папа привёз из одной командировки кассеты с уроками от настоящих англичан. Литературный английский и даже немного лондонского диалекта. Битлы пели совсем по-другому, но будущий дипломат должен прежде всего владеть правильным языком, а уж потом, в частных беседах, козырять знанием местечковых наречий, даже если это лондонский, истсайдский, кокни. Зубрить фонетику, повторять лексику – занятия весьма скучные, но ничего не попишешь, надо. И для вступительного, и для мамы, чтобы она была довольна: дочь занята делом, готовится, а не читает любовные романы девятнадцатого века. А то завела моду – глотает их книга за книгой, лёжа на кровати. А так хоть делом занята, причём важным.

Илона жевала и пережёвывала все эти английские темы, рядом – верная Руфина. Хоть и кормила её чаще всего мама теперь, но, поев и побегав после еды – это обязательный моцион – кошка приходила к Илоне, ластилась, тёрлась о её ноги, тыкалась острой мордочкой в плечо. В ответ получала нежные поглаживания, и это, похоже, всё, что ей нужно в жизни – поесть, совершить пробежку через незакрытые двери квартиры, резко затормозить, так что круто занесёт заднюю часть с толстым пушистым хвостом, радостно мяукнуть и потом гладиться и гладиться у Илоны в комнате.

Несколько раз удалось позвонить Никите, папа был на работе, мама навещала после недельного отсутствия магазины с проверкой на предмет чего-нибудь нового, привлекательного и достойного. Потом собиралась к своему ювелиру – обсудить одну новую идею. Возможностей хватало, но Никиту не всегда звонок заставал дома. Далеко не всегда. Он предлагал встретиться, и она страстно желала, но за неделю удалось лишь раз – официально Илона вышла погулять, подышать воздухом. Мама одобрила: «Сходи, конечно, тебе полезно!» На улице было свежо, совсем не жарко: градусов двадцать, не больше. Изредка накрапывал дождик, казалось, вот-вот рванёт ливень, но он пролился где-то в стороне. Они встретились у олимпийского велотрека в Крылатском, на всякий случай, подальше от дома. Медленно бродили среди мокрых деревьев. Перепрыгивая лужи, целовались, устроились на скамеечке и долго-долго не отрывались друг от друга. Илона сознательно надела юбку: она знала, что ничего не получится, но почувствовать его руки жаждала страстно. Правда, то, что называли модным нынче словом секс, её ещё не слишком сильно влекло. Первый опыт удался, но он тогда так измотал Илону, что она, пока была способна рассуждать трезво, не спешила. К тому же где? Не в парке же? Им и так сделали замечание две прогуливавшиеся интеллигентного вида дамы: «Как вам не стыдно, молодые люди!»

А им не было стыдно. За что? Они просто очень алкали вкушать друг друга: во всяком случае, так считала Илона. Чувствовать его тепло, ощущать в прикосновении его горячую грудь, из которой, казалось, сердце готово выскочить наружу. А большего и не надо, как минимум, тут, в этом месте. Никита ей что-то шептал на ухо про квартиру друга, которая будет свободной завтра, про шанс уединиться там. Это влекло и пугало. Влекло, хотя ещё час назад ей казалось, что желательно подождать, взять паузу, но вот сейчас, сию минуту, представься такой шанс, она бы, пожалуй, отдала себя целиком полонившему её чувству. А ведь, если считать дни, то как раз подошло самое опасное время, когда вероятность залететь становилась максимальной. Потому Илона бросалась в любовные утехи, не доведённые до логического конца, во все эти тисканья, бесконечные поцелуи, игры руками, но в нужное мгновение мозг нажимал на тормоз, и насчёт завтрашнего дня молчала, лишь обещала позвонить вечером. Она знала совершенно точно, что скажет вечером, и не хотела портить минуты пылкой страсти.

Когда они расстались, там же, в Крылатском, она долго приводила себя в порядок, прежде всего исцелованное лицо. Где-то припудрила, подкрасила губы бледно-розовой помадой, скромной, подходящей, по мнению мамы, молодым серьёзным девушкам. Потом сидела с закрытыми глазами и снова и снова прокручивала в памяти сегодняшнее свидание. Нет, завтра она никуда не пойдёт, это лишний и неоправданный риск. «Неоправданный? – вопрошала она. – Разве в любви можно рассуждать об оправданном, логичном, здравом?» Конечно, нет, но лучше не идти, – решила она и пошла звонить. Но не Никите, он ещё не успел добраться до дома, захотелось поболтать с Анжелкой, спросить, как у неё, рассказать о них с Никитой, поделиться охватившими её чувствами хоть с одной живой душой.

В парках телефоны не устанавливали, и здесь тоже, только около велотрека, но у кабинки напрочь отсутствовали стёкла, а желание посвящать всех прохожих в свои душевные тайны совершенно отсутствовало. Она нашла телефонную кабину с недавно вставленными окошками на оживлённой улице, и это её полностью устраивало. Мимо шумели легковушки, гремели грузовики, и с улицы никто не мог расслышать ни словечка из тех сокровенных жизненных секретов, которые она собиралась изложить Анжелке.

Анжелка сама подняла трубку, она была дома одна. Это очень обрадовало Илону: наконец потреплятся свободно, во весь голос, без экивоков и намёков. В общем, нормально. Квартирка-то у них малогабаритная: что сказано в одной комнате, слышно даже за закрытой дверью. Щели огроменные.

Когда она поведала подруге всю историю в деталях, та хмыкнула в трубку, помолчала несколько секунд и высказалась.

– Ну ты молодец! Поздравляю, хватило смелости, не ожидала я от тебя такой резвости и прыти. Правда, молодец, сейчас такое время, что без этого никак. Мы не в девятнадцатом веке, когда Андрей Болконский заявил Наташе, что надо подождать год или сколько там. Теперь не так. Парням всё подавай сразу.

– Ну да, только не в кустах же, – парировала Илона, – а где ещё? У него дома бабушка, у меня мама, в гостиницы без штампа в паспорте не пускают.

– Слушай, кто ищет, тот всегда найдёт! Можно поехать за город, прихвати покрывало, скажи, что на пляж на целый день, и все дела. Только главное – не залететь. Предохраняться, предохраняться и ещё раз предохраняться. Изделие номер один, хоть это и кайфолом, но зато гарантия. Я тебе говорю, парням надо всегда, да и нам тоже, только наши проблемы их не интересуют, наши проблемы – это наши проблемы. Будешь ломаться каждый раз, ему надоест. Никита – парень видный, отбоя от девчонок он не знает. Поверь мне.

– Ты хочешь сказать, что у него есть ещё кто-то?

– Илон, – не скрывая некоторого раздражения, почти закричала в трубку Анжелка, – да я не знаю, есть или нет? Не моё дело! Я одно знаю – нравится парень, хорошо с ним, так и ложись там, где получается, а не рассусоливай – можно, нельзя. Вот это всё, что я могу тебе посоветовать: не тяни, держись за него да постарайся ублажить, ведь самой же здорово! Я так делаю, пока получается. И всем хорошо, мне прежде всего! Я люблю Павлика, и мне кажется, что он меня любит тоже. Но мужчины есть мужчины, у них сильнее сексуальное влечение, поэтому теоретически ничего не исключено, и нужно брать от жизни всё, раз подвернулся случай.

В общем, разговор с Анжелкой не задался, Илона хотела излить душу, а получила нравоучения, только не нраво-, а наоборот. Заявилась домой расстроенная. Даже мама, занятая своим педикюром, обратила внимание.

– Илоночка, что с тобой?

– Да ничего, мам, всё нормально, – не очень убедительно соврала Илона.

– Нет, я же вижу, что-то не так.

Пришлось выкручиваться.

– Надоел английский, устала я от него.

– Ну давай сходим в музей, сейчас в Третьяковке интересная выставка.

– Не, мам. Я лучше дома побуду, музыку послушаю, почитаю, наверное, просто мне нужен большой перерыв.

Она прямо в одежде прилегла на незастеленную утром кровать, включила магнитофон, закрыла глаза. И вот, и что? Может, правда, завтра кинуть в сумку покрывало и рвануть за город? Как назло, погода не пляжная. Тогда что-то другое. Но что? Глаза уже изучали потолок. Но и там нет ответа на вопрос. И неужели он вправду потащится к другой? Неужели только этот самый секс для него главное? А любовь? Или её нет? А есть только именно этот самый секс. Притяжение двух тел. И тут она поймала себя на том, что они фактически ни о чём не говорили. Так, о разной ерунде у Серёги, дома – немного о музыке, а когда пили чай, болтали о сладостях, о торте, и он при этом поглаживал её голую коленку. И ей было жутко приятно тепло его ладони. В парке тоже в порыве физического влечения не нашли времени для разговора. Может, просто незачем воздух сотрясать? Может, ему нужна только девичья плоть, её плоть?

Илона решила проверить и даже не позвонила вечером. Всё равно завтра не следовало никуда идти, ни в какую пустую квартиру. Не тот день, и, вдруг человек не тот? А как не терпелось снова прильнуть к нему обнажённым телом, снова почувствовать его тепло, ощутить, как он своими сильными, мускулистыми руками прижимает её к себе! Илона была убеждена, что долго не сумеет выдерживать паузу.

12

В этот день Анжела сделала в квартире генеральную уборку, отодраила санузел, вычистила кухню, отмыла плиту от застарелых, давно спёкшихся капель жира, перемыла, перетёрла металлической мочалкой все засаленные сковородки и кастрюли, объявила войну пыли на шкафах, полках, подоконниках, под кроватями тоже и довела её до полной, безоговорочной победы. Квартира сияла, блестела как новая игрушка. Мать ахнула, когда пришла с работы. А Анжела, победно улыбаясь, смотрела на недоумевающую маму. Даже отец похвалил, прежде чем уткнулся носом в тарелку жареной с луком картошки. Анжела и тут постаралась. Оба родителя недоумевали: что произошло со старшей дочерью? А та молчала, только хитровато улыбалась и уверяла, что просто давно собиралась прибраться в квартире: времени-то вагон! Почему бы не заняться тем, до чего руки раньше не доходили? Кроме того, она начала готовиться к экзаменам и пару часов решала задачи по алгебре. Тут, правда, пришлось несколько раз обратиться за помощью к Илоне, но это уже детали.

Мать от такого неожиданного преображения дочери даже пустила одинокую слезу – вырастила себе смену – и за компанию с мужем опрокинула пятьдесят грамм. Раздобревший отец сунул ей рубль на мороженое. Анжела про себя усмехнулась родительским щедротам, за кого её держат, за пятиклассницу что ли? Однако вида не подала, сунула мятую бумажку в красный кошелёчек, отделанный синими и белыми бусинками, чмокнула папочку в щёку и удалилась в свою комнату, оставив счастливых родителей с недопитой бутылкой «Столичной».

Причина охватившего Анжелу трудового энтузиазма крылась в полученной от Павлика утром долгожданной новости: в воскресенье съезжает с родительской квартиры. Снял в Черёмушках однокомнатную в блочной пятиэтажке. Конец вечным поискам места для уединения, постоянного ожидания, что не вовремя вернётся кто-нибудь из обитателей данного угла. Как тогда, весной, в общежитской комнате его приятеля. Тот оставил ключ и заверил, что у ребят военка, её не прогуливают. И вот, на тебе, – в самый неподходящий момент, когда Анжела задыхалась от переполнявшего её упоения и едва сдерживалась, чтобы не заорать во весь голос: стены тонкие и хоть в этом приходилось себя контролировать. В самый такой момент заелозил ключ в замочной скважине, она еле успела соскочить с позы всадницы в постель. Внутри всё оборвалось, сломалось с треском деревянной палки, а в дверном проёме показался один из жильцов комнаты. Заболел, видите ли, и с температурой ушёл в общагу. Потом было смешно, особенно, когда Павлик показывал, как вытянулась от удивления физиономия болящего. Но это потом, а тогда пришлось, укутавшись одеялом, выскакивать из кровати, в спешке, прямо на голое тело одной рукой, придерживая это долбаное одеяло другой, натягивать штаны и футболку, совать трусы и лифчик в карманы. И всё это почти на глазах у кайфоломщика, нет-нет да норовившего покоситься в сторону полуголой Анжелы. А Павлик, прикрываясь одним полотенцем, которое они подстелили поверх простыни, заговаривал зубы непрошеному гостю – хозяину соседней койки. Хотя, конечно, гостями там были они.

Теперь с этим покончено, теперь не нужно прятаться, торопиться, постоянно держать в голове, что через час, через полчаса, через пятнадцать минут необходимо очистить помещение, а так здорово лежать рядом в обнимку, притёршись, вжавшись друг в друга, как те две фигурки какого-то знаменитого французского скульптора, что стоят на пустой полочке книжного шкафа в гостиной у Илоны. С понедельника всему этому наступит конец. Ставить предел наслаждению, страсти будут только они сами, и ничья тень не замаячит за дверью!

Однако до понедельника оставалось ещё два дня, два долгих, бесконечных дня без привычных вечеров с Павликом: ему опять некогда. Анжела понятия не имела, чем себя занять. Очередной Дюма – «Десять лет спустя» – дочитан, да и не очень интересной оказалась третья книжка про мушкетёров. Повторять физику, математику невозможно целыми сутками. Надоедает быстро и устаёшь: голова не соображает. Она даже в продуктовый бегала с радостью, сама напрашивалась. Мать только удивлялась, что с дочерью случилось? А дома Анжела, наевшись досыта уроками, включала телевизор в родительской комнате, стоило лишь отцу отлучиться из дома. Мать не претендовала особо на пользование ящиком, ей всё равно: кто-то чешет языком, что-то показывают из старых фильмов или играет музыка – без разницы. Она готова смотреть всё. Отец теперь, когда перешёл с аварийки в депо и имел нормальные, как все, выходные, по субботам чаще всего уматывал на рыбалку, а в воскресенье, отоспавшись за все дни недели, доставал из навесного шкафчика вяленую рыбу и уходил пить пиво с приятелями в гаражах. Там же играли в карты и домино, поэтому на выходных его дома почти не видели.

Так что телеящик – в полном распоряжении Анжелы. Она щёлкала поворотным тумблером старенького чёрно-белого «Горизонта» и пыталась найти что-либо интересное на всех четырёх каналах. Удавалось с трудом, пара уже подзаезженных кинокартин или, хуже того, какой-нибудь дурацкий «Таджикфильм». Смотрибельные передачи программа предлагала по большей части вечером, когда появлялся отец, а мать так и вовсе ложилась спать.

Но время имеет всё же обыкновение проходить, иногда к несчастью, иногда к счастью. Наступил понедельник. Анжела проснулась немыслимо рано для каникульного времени – в восемь часов. Неожиданно для себя сделала зарядку, вспомнила упражнения с уроков физкультуры и дрыгала руками и ногами минут двадцать, потом душ, благо горячую воду уже дали, завтрак – сварила себе яйцо и попила чаю с вареньем. Глянула на большие настенные часы – без пяти девять. Боже, как долго ползут стрелки! Только секундная всё время – тик-так, тик-так, но на минутной это тиканье почти никак не отражалось: двигаться ей лень, не говоря уж о часовой. Та и вовсе будто заснула на одном месте. «Ещё два часа! Как долго!»

Анжела коснулась тряпки, которой они с матерью мыли посуду. Липкая от неотмытого жира, она противно клеилась к пальцам. С такой чистую посуду не получишь, и Анжела намылила её жёлтым обмылком, старательно потёрла зажёванный кусок материи и прополоскала. Так два раза. Наконец за него можно взяться без омерзения. Посуды в мойке стояло немного – три чашки, три тарелки и внизу сковородка из-под картошки. С ней пришлось изрядно повозиться – капельки жира, блестя на свету всеми цветами радуги, никак не хотели исчезать полностью. Всякий раз, когда Анжела поворачивала сковороду в сторону окна, маленькие, словно приклеенные к чёрному, закопченному с годами металлу, частички воды то тут, то там загорались жёлтыми и синими огоньками снова. Красиво, но к жиру Анжела испытывала чувство брезгливости. С этим надо бороться.

Наконец с посудой покончено, а часы, увы, опять продвинулись на полосочку всего – минутная стрелка проползла только четверть круга. Тщательно вымыла руки, теперь – собой заняться. Брови подвести, реснички тоненькие почернить, чтоб заметней стали, накрасить губы, усилить контур глаз, чтоб не казались азиатскими. Откуда у неё этот киргизский разрез? Анжела рассматривала себя. Оценка пять. Брови стали заметны, ресницы почти как у большой детской куклы, – здорово! И глаза скруглились, даже будто побледнее стали, вовсе уже не карие, до черноты. Теперь причёска, ей придать правильную форму: вот так, вот, теперь небольшое, совсем не скуластое, как иногда кажется, личико обрамлял плотный венец густых каштановых волос.

Но время всё ещё тянулось медленно – девять тридцать пять. И сигареты на балконе кончились – не покурить. Анжела присела в единственное кресло в квартире – напротив телевизора. Его протёртую обивку, высвобождаясь из пожизненного плена, грозили пробить стальные пружины, они кололи мягкое место, но почему-то никому, кроме Анжелы, это не мешало. По всем каналам шла какая-то муть: то перестройка и партия, то фильм для детей, вытащенный из совсем древнего загашника, то репортаж из дебрей капитализма. Выключила, уставилась в потолок. На побелке висела мёртвая паутинка с налипшей пылью. До потолка генеральная уборка никогда не добиралась. Там, со стороны улицы, на стыках со стеной расползались узорчатые трещинки. Верхний бордюр обоев в двух местах отклеился и трясся на сквозняке как осенний лист. Квартира давно просила ремонта, но его постоянно переносили с отпуска на отпуск.

Анжела закрыла глаза. Как она не хотела больше это видеть! А ведь придётся. Даже сегодня, ещё час пятнадцать до выхода. Под ухом зажужжал комар. Это он, наверное, зудел у неё в комнате всё утро, так что пришлось укрыться с головой. Анжела свернула отцовскую газету, выждала, пока кровосос сядет на голую руку и с силой хлопнула «Правдой» по назойливому комару. Пятно крови у локтя, оказывается, способно доставить огромное удовлетворение. Но минутная стрелка по-прежнему стояла на месте, ну почти на том же месте. Комара сменила муха, она залетела в открытую форточку и стала носиться по комнате. Большая, чёрная – тяжёлый бомбовоз ежеминутно тупо бьётся об стекло. Бац, бац, бац. Снова понеслась в противоположный угол, безумным пропеллером крутились прозрачные крылышки: наверное, сто движений в секунду. Её не прихлопнешь как комара. Анжела опять прикрыла глаза, попробовала повторять физику, интерференция – это, дифракция – это… Ж-ж-жу – мелькнула перед глазами муха. Не получалось с физикой, мысли всё равно перескакивали на другое, на то, что её ждёт сегодня. На то, что будет сегодня. Нужно просто сидеть в этом продавленном старом кресле и опять попробовать включить телевизор. Не успела, за стеной сосед врубил музыку. Проснулся, он тоже работал в трампарке и, наверное, вчера был в вечер. С утра, значит, свободен и весел, вот и веселится:

Городок наш разделяет река,

Очень разные его берега!

И так обычно до обеда. Одна-две пластинки, от начала до конца, и потом снова. А часы «Заря» – маленькие, овальные с подрезанными, спрямлёнными уголками, показывали только пять минут одиннадцатого. «Нет, торчать дома и тупо убивать время невозможно!» Анжела поднялась, выпрямилась, глянула в окно: там висели низкие, непривычные для июля облака, но хоть не капало. Решение пришло мгновенно – надо пройти пешком две, три, четыре, сколько получится автобусных остановок. Время пойдёт быстрее.

На улице было не по-летнему прохладно: ветви деревьев раскачивал ветерок, с близкого, казалось, ещё немного и рукой достанешь, неба вот-вот грозил политься длинный, противный осенний дождь, и все прохожие, как муравьи перед грозой, торопились разбежаться по своим квартирам. Только Анжела не спешила. Она ровно шествовала прогулочным шагом, изредка поглядывая на часы, время работало на неё, и она всё ближе к цели. На Лобачевского наконец вскочила в отправляющийся автобус, пора – до двенадцати оставалось всего полчаса. Теперь можно даже немного опоздать: небольшое опоздание для девушки – это хороший тон. В двенадцать она принялась искать заветный дом на Профсоюзной. Они были все одинаковые с той стороны – серые блоки пятиэтажек с промазанными чем-то чёрными стыками. Но вот он, вот подъезд: этаж, конечно, последний, пятый, короткий взгляд на часы – пять минут первого – отлично. «Дз-дз» – приглушённо зазвенело внутри. И вот. И улыбающийся Павлик. И его такие милые светло-карие глаза под вечно падающей на них русой чёлкой. И его объятия. И ласковые руки. И нежная, молочного цвета кожа на груди. И…

13

Это было счастье. Настоящее, полноценное, пронзительное, оно рвалось наружу и было способно заполонить, поглотить всё вокруг. И эту комнату со старой, обшарпанной мебелью шестидесятых годов, с засаленными около двери обоями, с грязным, немытым много лет окном. Счастье не замечало этого. Оно не видело сломанного бачка в туалете, из которого постоянно по тёмно-оранжевой, ржавой колее стекала вода в унитаз. Не замечало раздолбанный пол в спальне, где вместо двух паркетин на входе темнел почерневший от грязи бетон. Оно не обращало ни малейшего внимания на замотанный тряпками кран кухонной мойки. Вода там лилась тонкими кривыми ручейками отовсюду и меньше всего из того места, откуда она должна струиться. Всё это было и не было одновременно. То есть вдруг эти бытовые неурядицы, которые в любой другой ситуации заставили бы Анжелу раздражаться, вдруг они стали ей совершенно безразличны и даже просто незаметными и неважными. Главное – Павлик рядом, вместе с ней, и они счастливы.

Правда, у Павлика есть его работа, неофициальная, неправильная и даже (Анжелу передёргивало от этой мысли) уголовно наказуемая, но работа. Ему звонили и вызывали к определённому месту, обычно к какой-нибудь «Берёзке». Павлик быстро, но сосредоточенно собирался, уделяя внимание каждой мелочи в одежде, тщательно причёсывал свои русые волосы, и уматывал «встречать» очередных немцев, французов, итальянцев или датчан. Затем – сбагрить их валюту или купленные шмотки. В общем, он зависал надолго, а Анжелу постоянно преследовал страх. Она боялась, что однажды всё кончится плохо, и он не придёт. И останется сплошная пустота. Чтобы избавиться от дурных мыслей Анжела убиралась в квартире. Это помогало.

Ночевала у родителей. Мать работала, появлялась лишь вечерами, Машку устроили на вторую смену в другой лагерь и, пока Анжела появлялась дома, даже очень поздно, никаких подозрений новая жизнь дочери у матери не вызывала. Вечерами и так Анжелы практически никогда не было дома, поэтому ничего, по большому счёту, не изменилось. Только перехватив дочь перед сном, мать начинала зудеть о её вечерних гулянках, пьянках и прочих непотребствах. Но, кстати, с обретением собственного угла они с Павликом стали гораздо реже посещать «Молодёжное»: и желание возникало нечасто, и не ближний путь ехать на метро с двумя пересадками или на автобусе почти полчаса. А до него ещё дойти надо. В «Черёмушках» свои «молодёжные», но там тусовались другие компании, для них они чужие.

Да и вообще им было так хорошо вдвоём, в их вычищенной до блеска квартирке. Анжела даже окна вымыла, употребив на это дело не одну газету «Правда», да подклеила паркетины. Не доставало лишь одного – ночи, вечером ей нужно идти домой, чтобы вернуться только утром. И становилось всё труднее перетерпеть эти долгие часы. Родительская квартира опостылела Анжеле до невозможности, она быстро стала чужой, всего за несколько дней. В ней даже готовиться к экзаменам уже не получалось. Взгляд останавливался на старых обоях и сразу же улетал далеко, туда, в их убогую квартирёшку. Потому она перевезла в неё свои учебники и тщетно пыталась зубрить науки в часы отсутствия Павлика. Получалось не очень, а время шло, близились вступительные, но Анжела не печалилась сильно: когда подавала документы, было лишь полтора человека на место. Как-нибудь да пройдёт, не дура она ведь: что-то знает, что-то спишет. Горы шпор остались со школьных экзаменов.

Наконец, однажды оторвавшись от задачника по физике, она посмотрела на часы – время близилось к семи. А Павлик задерживался, он даже не позвонил. Правда, Анжела понимала, что при его роде деятельности могло просто не найтись времени, чтобы добежать до ближайшего автомата. Она снова взяла ручку и принялась выводить решение. Не получалось, ещё раз, снова не получилось. Плюнула и принялась за алгебру, интегралы и интегрирование. Те тоже не задерживались в голове, как входили, так и выходили. Подошла к окну, за окном – грустная картина, в июле лето испортилось, каждый день лил дождь. Вот и сейчас мелкие капельки монотонно стучали по загаженному птичьим помётом оконному отливу. А Павлик всё не появлялся. Тикал девятый час, совсем скоро придётся двигать домой. «Домой? Разве там мой дом?» Ответ известен, но только ей одной.

Павлик наконец вернулся, весёлый и довольный, обнял нежно и поцеловал в губы, вытащил из кожаной сумку бутылку шампанского. Снова поцеловал и прижал её к себе. Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот и выскочит из груди. Всё тело ждало и вот дождалось! Но времени уже не оставалось. И тут Анжела приняла решение: взяла телефон и набрала родителей. К счастью, мать мылась, поэтому ответил отец, и она наплела ему про несуществующую подругу, у которой заночует. «Не ждите, буду только завтра, целую», – выпалила Анжела, давно меж ней и родителями исчезли всякие нежности, но тут это неожиданное «целую» позволило ей быстро повесить трубку. Номер телефона она, естественно, не сообщила. Анжела повернулась к Павлику. Он её подхватил и на руках понёс в комнату. Эта ночь была для них.

Но на следующий день всё равно пришлось объясниться с матерью. Татьяна Сергеевна даже с работы отпросилась и прибежала домой раньше, чтобы застать Анжелу днём, но та заявилась лишь в двенадцатом часу, в надежде, что все уже лягут спать, и она тихонько прошмыгнёт в свою комнату. Не тут-то было! Мать сидела в кухне с пустой чашкой чая, постукивала ложкой о блюдечко, уставившись в рваную дырку в клеёнке, и ждала. Едва уловив металлический скрип ключа в замочной скважине, она поднялась и, не медля ни секунды, метнулась к двери. Весь её вид: строго сведённые брови, горящие в тусклом свете слабой лампочки глаза, тонкая, как натянутая стрелой, линия губ, и даже пальцы рук, сжатые в кулаки, словно она как когда-то собиралась поколотить дочку, всё это подсказывало Анжеле, что юлить и рассказывать придуманную заранее историю бесполезно. Тут либо всё, либо ничего.

– Ну и у какой же ты такой подруги ночевала?

– Мам, какая разница, ночевала и ночевала. Ты её всё равно не знаешь.

– Какая разница? Какая разница? То пьяная домой заваливаешься, то вообще не изволишь являться! Я твоя мать! И я просто обязана знать, где ты проводишь ночи!

– Мам, мне через два месяца восемнадцать. Ты в моём возрасте уже год как без родителей жила.

– Я жила, я работала, у горячей печи на хлебозаводе стояла! – Татьяна Сергеевна перешла на крик, совсем забыв о спящем муже.

– Ну так мне тоже что ли у печи встать?

– Да уж лучше у печи, чем… – мать запнулась, подыскивая подходящее слово.

– Чем что? – Анжела уже поняла, что терять нечего, и лучше закрыть тему сейчас. Раз стало кипеть, то пусть уж докипит, пусть даже крышку сорвёт, но сейчас, чтобы раз и навсегда закрыть.

– Да мне не верится, что ты у подружки торчала до сегодняшней ночи! – мать взяла себя в руки и перевела разговор в более спокойное русло, но продолжила допрос. – Что вы вчера засиделись допоздна, заночевала и что ночевала аж до следующей ночи? Так?

– Мам, – Анжела пошла ва-банк, – ты ведь всё понимаешь, я люблю его, понимаешь, люблю. Ты ведь любила папу и сейчас тоже по-своему любишь? И до папы у тебя кто-то был. Ты любила? Вот, теперь я люблю. Вопросов нет? Я-а его лю-юблю, – медленно, чётко артикулируя каждое слово, произнесла Анжела.

Мать слегка покраснела. Упоминание о первом увлечении, закончившемся абортом, сильно её задело, но даже оно потерялось на фоне признания дочери. Татьяна Сергеевна вдруг почувствовала дрожь в коленках, и медленно сползла на вовремя подвинутый дочерью стул. Сил хватило лишь на один вопрос:

– Кто он?

– Его зовут Павел, он студент четвёртого курса полиграфического института. Красивый, высокий, что ещё ты хочешь знать?

– Где вы живёте?

– Он снимает квартиру, – Анжела набралась храбрости и выпалила, – а я переезжаю к нему жить.

– Когда? – только и смогла выдавить из себя мать.

– Завтра. Мам, ты не волнуйся, он хороший и меня любит, – затараторила Анжела, видя, что мать уже сдалась, – и я буду вас навещать, тебе с уборкой помогать. И Павлик придёт, он бы уже познакомился, но сейчас у него хлопот полон рот.

– А на какие деньги он квартиру снимает? – вдруг спохватилась мать.

Законный вопрос. Анжела ждала его. Ответ заготовила давно, она ведь предполагала, что объясняться рано или поздно придётся:

– Родители помогают, у него отец в Африке работает, – врать Анжела умела и врала сейчас самозабвенно, – но это пока, а так после четвёртого курса он устроится по специальности и будет работать, у них это просто.

Мать молчала, Анжела решила не останавливаться.

– И в институт я готовлюсь, всё нормально будет, вот увидишь, мы вечерами уже в кафе не сидим, нам у себя дома хорошо. Ну вот как вам с папой. Просто я выросла, Татьяна Сергеевна! Выросла!

Татьяна Сергеевна вздохнула, посмотрела внимательно на дочь и с правого уголка лица вдруг капнула слеза. Дочь выросла. Ох уж эти выросшие дети. Большие дети, большие беды. Уж это-то она усвоила по собственному опыту.

14

Две недели они встречались в только ради того, чтобы встречаться. Так, во всяком случае, сказал Никита. Неужели Анжелка права, и им нужно только ЭТО? Илона не понимала. Ей нужно видеть Никиту, чувствовать его тёплую кожу, касаться его мягких губ, застывать в долгом поцелуе. Всё то, чего она не ощутила с Игорем, ну почти, два лёгких касания, да не касания – тычка губ, стремительно убегавших, как бы кто не засёк, не считаются. Но Никиту так не устраивало: после Крылатского встречи становились всё короче. Он всякий раз куда-то спешил, то к друзьям, то домой («надо сводить бабушку к врачу»), то в библиотеку – в разгар каникул, однако. Илона чувствовала, что это отговорки и предлоги, что, конечно, взрослому, двадцатилетнему, парню, познавшему плотскую любовь, требуется большее. Но она сама не разобралась, насколько ей этого хочется. После первого раза испытала опустошение, после второго, несостоявшегося, там, в Крылатском – желание уйти в себя, понять себя.

А Никита настаивал на большем. Но как? Погода установилась мерзкая – что ни день, то дождь, серое небо, не ложиться же на мокрую траву! Бр-р! И нельзя последовать совету Анжелки да рвануть за город. Куда? Там тоже мокрая трава. Пару раз Никита предлагал идти в чужую квартиру: это казалось ещё страшнее, даже в той, где они поцеловались в первый раз, у добряка и гитариста Серёги, даже там Илона не готова встречаться. Слово какое – встречаться, это Никита так сказал, а ведь известно о чём речь. А вдруг их кто-нибудь застукает там? Она так и представила себя, как она, голая, выпрыгивает из кровати, с одеялом как со щитом, и всё это под ироничным взглядом хозяина дома свиданий: «Одевайся уж, медалистка голубоглазая!» Позор, позорище, да и вообще разве так она представляла любовь? Но Никитино терпенье тоже заканчивалось, вот он и не выдержал. Они сидели в кафе-мороженое, болтали о разном, с Никитой они трепались обо всем понемногу, но в итоге разговор сводился к одному и тому же:

– Послушай, Илона, у нас с тобой что? Детский сад? Восьмой класс и поцелуйчики украдкой в пустом коридоре? Мы взрослые люди, и я тебя хочу страшно. Тебе что, подавай отдельный номер в гостинице «Интурист»? Так там валютные проститутки работают, нас даже на порог не пустят. Комната на час, на два тебя не устраивает, давай поразмыслим, что тебя устроит. Пойми, ты мне очень нравишься, но я не могу играть в эти детские игры. Чего ты боишься? – Никита был так поглощён собственным монологом, что даже не замечал, казалось, ответного молчания Илоны. – Ты боишься залететь? Так есть такая штука, в аптеке продаётся. Слыхала? Изделие номер один называется. Презерватив. Можно пользоваться. Не очень эстетично и прерывает процесс, но, ладно, я согласен. Главное, чтоб ты согласилась. Я для тебя готов на многое: пойми, мне с тобой хорошо, но ведь должно быть лучше. Лучше, понимаешь? Илона, что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь! Так ведь нельзя! У меня что тут, театр одного актёра? Я не даю моноспектакли! Не да-аю-ю! И у нас не кино про вечную любовь по переписке. Сейчас такого не бывает. Не девятнадцатый век! Да и тогда тоже, говорят, Пушкин столько девок перепортил – и дворянок, и крестьянок. Значит, послезавтра у приятеля опять будет свободной квартира, почти полдня в нашем распоряжении. Напряги извилины, Илона! Ответь же!

Илона, казалось, медитировала: она слушала Никиту, но создавалось впечатление, что её мысли витали в облаках. Наконец, словно взвесив все за и против, она откликнулась на зов:

– У меня завтра свободная квартира. Утром родители уезжают на дачу, на два дня, вернутся только в понедельник, ну, или в воскресенье вечером, если погода совсем испортится. Как уедут, я тебе позвоню, приходи, – она посмотрела, не мигая, на Никиту, её бездонные голубые глаза, казалось, силились что-то донести до него, потом отодвинула в сторону металлическую вазочку с недоеденным мороженым и встала, – а сейчас я пойду, мне пора.

Никита поднялся и потянулся, чтобы поцеловать её в губы, но Илона отстранилась, только тихо произнесла:

– Не надо, завтра, всё будет завтра.

И назавтра Никита снова принёс букет алых роз. Она ткнулась носом в слоистые, вычурной формы бутоны, вдохнула тонкий аромат недавно срезанных цветов. Уколола пальчик.

– Ой!

– Осторожней, – Никита провёл пальцами по её щеке, коснулся ресниц, переносицы, – какой у тебя красивый нос: прямой, аккуратный, как у античной скульптуры, я не замечал раньше, – и он стал осыпать поцелуями лицо Илоны, прервался лишь, чтобы сказать, – я видел только глаза, в них можно утонуть. И я уже тону, – прошептал он, прижал её голову к себе, а губы его продолжали безудержно впиваться в Илону, – и эти локоны, – он приподнял прядку Илониных волос, выдохнул, – Боже, ну точно, Мэрилин Монро. Если бы сейчас снимали про неё фильм, ты бы смогла играть главную роль.

Илона даже не обратила внимания на его сентенции о знаменитой американской актрисе, она их не слышала. Какая Мэрилин Монро? К чему? Она чуть отстранилась, опустила букет и смотрела в глаза Никите. Но он притянул её лицо и снова стал покрывать его жаркими лобзаниями. Она вдруг почувствовала, что теряет равновесие и сейчас упадёт, букет уже лежал на полу, но сильные руки подхватили её и понесли. Они уже помнили, куда нести, и что делать. Илона тоже. Всё было как во сне, но это был не сон, а явь. И в этой яви она вдруг почувствовала себя женщиной, полноценно, так как никогда раньше не чувствовала. Когда, наконец, они оба устали, и Никита оказался просто рядом, Илона бочком приткнулась к его плечу, он подвинул руку и обнял её. Они лежали так долго, а Илона водила пальчиком по его лицу, трепала чёрные волнистые волосы и большие смешные уши, которые он уже не старался прятать.

Два дня пролетели незаметно, они выбрались прогуляться только пару раз, по одиночке проходили вестибюль, соблюдая полную конспирацию, чтобы не попасться вместе на глаза дежурной. И Никита старался проскочить обратно незаметно, избегая ненужного вопроса. Это не представляло труда: стражница морали любила поболтать с жильцами, по большей части с бабушками, они доступнее, чем их высокомерные дочери-жёны министерских начальников.

В воскресенье, часов в двенадцать, позвонила мама. Погода позволяла оставаться ещё на одну ночь, но в понедельник отцу на работу, поэтому вернутся рано. Пришлось вставать в семь утра и в восемь провожать Никиту. Он прошёл мимо удивлённой вахтёрши, принявшей смену, и на вопрос: «А вы откуда, молодой человек?» ответил высокомерным молчанием. Ну а у Илоны ещё час, чтобы ликвидировать все следы прошедшего уик-энда, следы так быстро пролетевшего счастья. С сохранившими весь свой аромат розами, как и с Никитой, пришлось расстаться, только более радикальным методом.

Мама была привычно говорлива: «А ты знаешь? Соседи-то отдали сына в Суворовское училище! Нет, ну представь себе, в наше время, и в Суворовское! И представь себе, ту развратницу из последнего дома по улице, муж-таки застукал. Кто-то подсказал в нужный момент. Такая сцена была! Вся улица как зрительный зал!» И, конечно, английский, куда же без него?

– Ты готовилась, Илоночка?

– Конечно, мама, – по традиции ответила Илона, – обязательно. А сама подумала: какой тут английский, когда мысли только о другом ?

– Надо, доченька, осталось восемь дней всего. Последний рывок, ты сдашь, с твоим уровнем, топить тебя не будут, но и повода дать нельзя. Чтоб этот английский у тебя от зубов отлетал. И МГИМО у нас в кармане тогда.

«У нас, – отметила Илона, – да, у нас». Кто она в этом доме? Что ей принадлежит? Только тело её, и время, и то лишь когда родителей нет. Но английскую грамматику Илона клала рядом с собой и мгновенно хватала, стоило маме приоткрыть дверь в комнату. Тогда она, держа в руках учебник, начинала уныло повторять фразовые глаголы – то, в чём чувствовала себя наименее уверенно, логика этих конструкций от неё ускользала – «take aside, take along, take through, take over» или «be cut off, feel cut off» и так далее. Мама слушала с довольной миной и, не желая беспокоить дочь, бесшумно закрывала за собой. Илона, откладывала повторение в сторону, включала магнитофонную запись фонетических упражнений и уносилась мыслями совсем в другую сторону.

По несколько раз в день выходила «проветриться», но крайней точкой прогулки становился второй от дома телефон-автомат. Звонила Никите и, если заставала его дома, подолгу оставалась в кабинке. Она задавала ему бессмысленные вопросы, слушала его бессмысленные ответы, вкушала его приятный, бархатистый голос и почти ощущала его физическое присутствие. Один раз удалось встретиться, они чуть ли не полдня провели вместе, прохаживались в обнимку в Крылатском. Сидели на скамейке сперва в парке, потом посреди какого-то двора, целовались как сумасшедшие, она проводила ладонью по его лицу и глубоко вдыхала воздух, который нёс его запахи. Её переполняло желание, но ничего, кроме скамеек, им не «светило» в тот день. Да и время прогулки определяла мама.

Илона просрочила, опоздала, придумала что-то в своё оправдание – ссора с ней перед экзаменом не входила в планы. Существовала надежда, что на выходные родители опять укатят на дачу. Отец рвался туда, но Александра Евгеньевна заявила, что Илоночке осталось три дня и надлежит ей помочь, нельзя пускать дело на самотёк, а то она будет плохо питаться, не высыпаться и придёт поступать в состоянии полного нервного истощения. В общем, ничего не получилось. Скорее бы уж экзамен!

15

Виктор Сергеевич повёз Илону в институт. Поехали на своей машине, водителя уступил заму, неудобно Олега загружать поездками по личным надобностям. На работе сообщил, что полдня его не будет: ни собраний, ни совещаний не ожидалось, поэтому отлучился без труда. А показаться следовало, по телефону Вершинин, по своему обыкновению, был скользкий как угорь, и Виктор Сергеевич посчитал необходимым навестить бывшего коллегу. Очень не хотелось лицезреть его оплывшее от жира лицо, следить за маленькими бегающими глазками и, более всего, пожимать мягкую, потную руку. Не хотелось, но ничего не попишешь, иначе всё может пойти кувырком и напрасными окажутся и визиты, и отданные дельцу от мидовского образования деньги. Руку всегда надлежит держать на контроле, особенно в последний, решающий момент. Этот жизненный урок Виктор Сергеевич усвоил чётко.

Если папа Илоны несколько нервничал, что было заметно, то она сама держалась на удивление спокойно, лишь возбуждена больше обычного. Её возбуждала малейшая деталь, малейшее происшествие. То, что обычно не привлекало её внимания, становилось важным и заметным: бабуля, бегущая за уходящим автобусом, лихач на старых «жигулях», обогнавший их «восьмёрку». Виктор Сергеевич посматривал время от времени на дочь и не мог взять в толк: таким образом волнение выходит наружу или она, как раз наоборот, стремится показать, что спокойна и её мысли вовсе не поглощены предстоящим испытанием.

В здание родителей не пускали, но Виктор Сергеевич предъявил всемогущее внешторговское удостоверение. В коридоре перед экзаменационными аудиториями они расстались. «Ну, ни пуха, ни пера! – пожелал он дочке. – Всё будет путём. Иди сразу, так лучше: меньше нервотрёпки». Она в ответ лишь согласно кивнула, а её отец держал путь к кабинету Вершинина.

Илона была уверена в себе и приняла решение идти сдавать почти без подготовки. Добровольцев пригласили первыми, потом – по списку. Тема попалась знакомая: жёванная-пережёванная, как выдохшаяся, давно потерявшая вкус жвачка, – билль о правах, классика; газетную статью из неизменной «Morning star» просмотрела – тоже ничего трудного, забастовки шахтёров. Сколько Илона учила язык в спецшколе, столько и бастовали английские да валлийские шахтёры. Казалось, это у них судьба такая – бастовать. Или просто британским коммунистическим газетчикам иные темы неинтересны. Поэтому почти сразу потянула руку – готова. И она отвечала по билету без запинки, экзаменатор только кивал головой, он лишь справился, где её записи, и ответ об отсутствии таковых его устроил, почему-то странно улыбнулся. И вот когда дело дошло до разговорной темы, Илона поняла – что-то не так. Молодой, симпатичный мужичок с чеховской бородкой просто начал топить: таких слов-то Илона не слышала, в учебниках не встречала, а уж обороты, откуда он их вытащил, – половина вообще не попадалась никогда. И Илона поплыла, однозначно поплыла, и чем больше она барахталась в море неизвестных терминов, тем больше терялась. Куда девалась её недавняя уверенность? Она робко поднимала глаза на строгого преподавателя, смотрела на него и робела ещё больше, заикалась, мычала в поисках нужного слова, к глазам подступали слёзы, так начиналось хорошо, гладенько, и вот.

– Ну что ж, девушка, что ж, – экзаменатор заглянул в листок, – Иванова, слабовато, даже не знаю, сто̀ит ли с подобными знаниями допускать Вас до последующих экзаменов. – Как Вы считаете, Марина Петровна, – обратился он к своей напарнице.

Илона была готова разрыдаться. Как же так? Она ведь на первые два вопроса ответила без малейшей погрешности, как же так? И где этот Вершинин, где его обещанная помощь? Сволочи, все обманывают. Илона сжала зубы и молча слушала.

Но второй экзаменатор, женщина с крашеными в редкий, фиолетовый, цвет волосами пожала плечами и задумчиво произнесла:

– Не очень сильно, да, не очень, необходимо ещё заниматься, – потом посмотрела на прижавшуюся к спинке стула, нервно сцепившую руки Илону, и предложила, – но, может, ещё предоставить небольшой шанс абитуриентке?

А Вершинин, которого поминала недобрым словом Илона, появился не сразу, и, конечно, не в аудитории: у себя в кабинете. Виктору Сергеевичу пришлось подождать, потоптаться минут десять перед запертой дверью.

– Ну здравствуй, здравствуй, мой дорогой! – Вершинин, издалека узрев гостя, поспешил к нему навстречу. Его короткая, со складками жира на запястье ручонка сразу потянулась навстречу. – Здравствуй! – повторил Вершинин излишне почтительно потряхивая большую, как у покойного отца, крестьянскую руку Виктора Сергеевича. При этом толстая физиономия растеклась в противной, фальшивой улыбочке. – Проходи-проходи, – пригласил, распахивая дверь, – садись. Чаю? Сейчас поставлю чайничек. – Вершинин уже доставал из нижнего ящика стола гжельскую чашечку.

«Для дорогих гостей держим», – ухмыльнулся Виктор Сергеевич. На маленьком столике рядом с чайником стояли две обычных белых фаянсовых чашки.

– Спасибо, Коля, час назад дома баловался чайком, – Виктор Сергеевич изобразил подобие улыбки, показав жёлтые зубы курильщика, – спасибо, – спонтанно подстраиваясь под тон хозяина кабинета, вежливо отказался Виктор Сергеевич, – ты лучше скажи, всё в порядке? Ваша система не даст сбой? Ректор, ты говорил, под себя всё подминает.

– Дорогой мой, как ты можешь сомневаться? Конечно, всё в порядке: полчаса назад виделся с нужным человеком из экзаменационной комиссии, всё идёт своим чередом.

Вершинин достал список абитуриентов факультета международных отношений и ткнул пальцем:

– Вот видишь, Иванова И. В. У меня против неё стояла точка, точно такую же карандашиком, чтобы быстро стереть, поставил себе и экзаменатор. При мне поставил, я проконтролировал.

Виктор Сергеевич окинул взглядом протянутый ему лист бумаги. Разных Ивановых там было не меньше десятка, но его внимание привлекла предыдущая фамилия. Тоже Иванова, и инициалы похожие, только если внимательно приглядеться – она Иванова И.Б. Но «Б» в верхнем регистре пропечаталась размазано и отличить её от «В» можно лишь с трудом. Он ещё раз взглянул на список: так и есть – машинка секретарши деканата пропечатывала заглавные «В» и «Б» иногда практически одинаково.

– Глянь сюда, Коля, тут две фамилии рядом одинаковые и инициалы похожие, слишком похожие: печатная машинка, видимо, подкачала.

Вершинин поднёс к очкам бумагу, вгляделся и побледнел:

– Действительно, действительно, – произнёс на выдохе, и схватился ладонью за голову, – чёрт, как похожи, да. Похожи, похожи, а которая … – Вершинин смешался, глаза его испуганно заморгали, встретив взгляд гостя. – Ты посиди тут, Виктор Сергеич. Я сейчас. Сейчас. Я быстро.

Виктор Сергеевич лишь взглядом проводил Вершинина, тот как метеор сорвался со своего удобного кресла и понёсся по коридору – откуда такая прыть у оплывшего жиром кабинетного чиновника? «Должен успеть, – подумал, глядя на циферблат часов, – девять двадцать две. Чёрт побери, я ведь сам ей посоветовал идти в первых рядах».

Как утопающий хватается за соломинку, так Илона ухватилась за это слово «ещё», собралась и на правильном английском, артистически имитируя голос на своей кассете, попросила продолжить экзамен. Но тут в аудиторию, запыхавшись, вбежал толстый мужчина лет пятидесяти. Тяжело дыша, он подошёл к экзаменаторам, сидевшим за ближним от двери столиком, отозвал в сторонку одного из них и стал тыкать пальцем в какой-то скомканный лист. В ответ второй глянул на свой список и посмотрел в сторону Илоны. Толстый ещё что-то нашептал ему на ухо и исчез. А второй кивком головы подозвал к себе Илониного мучителя. Они пошушукались у двери, время от времени поглядывая на Илону. Илона поняла, что речь о ней, она протёрла навернувшуюся около правого глаза слезу и застыла в напряжении. Наконец экзаменатор вернулся, он занял своё место, изучающе посмотрел на Илону и… затянул совсем иную песню. Даже тон его речи изменился. Теперь уже не строгий, а, скорее, немного заискивающий. Вопросы посыпались один за другим, но это были понятные слова, знакомые обороты. Всё перевернулось на сто восемьдесят градусов! И через пять минут Илона выскочила из аудитории с заветной «пятёркой». Прошла! Победа! И ничего больше сдавать не надо!

Виктор Сергеевич увидел топтавшуюся около машины дочь, он ей ни слова не сказал про историю с буквой «Б». Она, в свою очередь, ему ничего про внезапный разворот на экзамене. Каждый посчитал нежелательным посвящать остальных членов семьи в эти детали. Каждый имел на то свои резоны. Однако главное было сделано, зачисление в МГИМО теперь дело техники. Открыв дочери дверь, Виктор Сергеевич добежал до автомата и обрадовал жену. Та, конечно, бросилась обзванивать подруг, чтобы похвастаться успехами своей доченьки. И только Виктор Сергеевич осознавал, как он сам считал, скольких трудов, денег и нервов стоило это поступление. Однако теперь всё позади, и вечером Сашенька приготовит праздничный ужин. На него сто̀ит позвать Чистяковых, они давно дружили семьями. Впрочем, жена сама определится, а его ждал напряжённый трудовой день.

16

Илона вся светилась от счастья. Мама – от гордости за свою дочь. Она пыталась расспрашивать Илону об экзамене, но та обходилась отговорками – всё прошло по плану, вытянула билет, почти не готовясь, пошла сдавать и всё. «Так и всё?» – не унималась мама. «Так и всё!» – уверяла Илона. Она ведь твёрдо решила не рассказывать родителям о несостоявшемся провале. Ещё чего, потом бы долго пришлось выслушивать мамины нравоучения, вроде такого: «А я ведь предупреждала – мало занимаешься, и смотри – один раз повезло, второй – не повезёт!» Когда мама оказывалась права, то всякий раз всерьёз и надолго. Лишь одному человеку Илона горела желанием выложить всю правду о происшедшем, поведать о том, как она уже не просто перестала надеяться на «пятёрку», но и почувствовала витавший совсем рядом призрак «двойки». Человек этот – Никита, но он уехал на дачу, его позвали на помощь – пришло время копать раннюю картошку. Очень не вовремя она попёрла, но у всех есть некоторые обязанности по отношению к родителям. У Илоны – подстраиваться под маму, у Никиты – вкалывать на даче. Тогда Илона не выдержала и позвонила Анжелке, та тоже сдала первый экзамен, и им было о чём потрещать.

Подруги встретились около метро, они не виделись с того самого вечера у Серёги. Памятного вечера для Илоны. Каждая пришла со своей стороны: Анжела – из микрорайона стоящих в ряд хрущёвских девятиэтажек, одинаковых, возведённых скоростным способом из грязно-серых блоков, Илона – из своего квартала, застроенного утопающими в зелени «дворянскими гнёздами» для совпартработников, ответственных чинуш из министерств и ЦК. Жёлтый, отделочный кирпич сразу выделял их из общего ряда советского жилищного строительства. Дома подруг разделяло метров шестьсот-семьсот, не больше, они ходили в одни и те же магазины, учились в одной школе, но жили словно в двух разных мирах. Анжела всегда восхищалась домом Илоны: и внешним видом, и чистотой подъезда, и даже наличием дежурной в просторном вестибюле. Илоне тоже до поры до времени нравилось их башня, особенно по сравнению с Анжелкиным мрачно-серым зданием, напоминающим карточный домик. Нет, не домик, а домину из старых, затёртых до неузнаваемости, карт. Нравилось, пока не побывала в Париже, в гостях у папиного знакомого. В том здании стиля «модерн» с ковром и лакированными деревянными панелями на лестнице. Насколько справедливо утверждение, что всё познаётся в сравнении!

Около метро было небольшое столпотворение, что редко случалось на этой периферийной станции. Но прикатили один за другим три автобуса, и почти все их пассажиры ринулись к лесенке рядом с большой красной буквой «М». Илона едва рассмотрела Анжелку в почти одинаковой сине-джинсовой толпе, в которой лишь изредка мелькали платьица, юбочки или выглаженные брюки. Анжелка, конечно, снова напялила свои дешёвые джинсы, сшитые в каком-нибудь подвале, и синюю курточку с самодельной бахромой. Убогонько, хоть и с претензией. Что же Павлик её не приоденет поприличнее? Порой Илоне было жалко подругу, но не сейчас. Сейчас её переполняли другие чувства. Сама Илона сегодня надела ту, привезённую из Парижа стильную юбку «Ecossaise». Ярко-красные квадраты, обрамлённые бело-чёрными с вкраплениями зелени полосками и светло-бежевая югославская сорочка с длинными рукавами. И новая золотая цепочка изящно выглядывает из-под расстёгнутого воротничка. Анжелка не выдержала и первым делом восхитилась:

– Классно выглядишь, молодец! Это как называется? – повела рукой в сторону юбки.

– «Ecossaise». По-французски значит шотландская юбка, шотландский стиль, короче, в мае из Парижа привезли. Он вообще-то в Европе раз в десять лет, говорят, входит в моду, вот и в этом году снова. Ты не представляешь, там заходишь в магазин, а этих юбок, платьев в шотландском стиле – десятки, и все разные, у одних полоски многоцветные, у других одноцветные, квадратики в основном красные, но бывают и белые, и чёрные, а то и вперемежку – ряд красных, ряд чёрных, глаза разбегаются!

– Да, нам бы такое, – мечтательно произнесла Анжела и, будто опомнившись, оглянулась по сторонам и предложила, – ну, что, по мороженому?

– Давай, – согласилась Илона.

Они взяли по эскимо и двинулись в унылый парчок за станцией метро. Болтали без остановки, взахлёб, перебивая друг друга. Тем хватало. Но главная – экзамены, Анжела сдала свой не без труда, но сдала, это главное. «Тройку» по математике она считала успехом, не готовилась ведь практически, ей оставалось не завалить остальные три предмета, «добыть» одну «четвёрку», и дело в шляпе. В том, что это удастся, она была уверена почти на сто процентов.

– Слушай, там такие дубы порой встречаются, ты не поверишь! Особенно те, кто после армии или с производства. Я могла бы и на «четвёрку» вытянуть, но с задачей подкачала.

– А меня пытались утопить, серьёзно! А ведь у меня английский лучше всех в нашем классе был, и, честное слово, утопили бы, да тут, видимо, – Илона запнулась, мысленно взвешивая все «за» и «против» – признаваться ли Анжелке о неожиданной поддержке в лице того толстого, что ворвался в аудиторию, всё же решила промолчать, – тут, видимо, у них совесть проснулась, особенно у второй, женщины, что рядом сидела. А первый как узнал, что я черновик не писала, так обрадовался, сволочь!

– Ты что! – не удержалась Анжела. – Черновик обязательно писать надо. Это же твой документ, доказательство: слово-то к делу не пришьёшь.

– Да я знаю, но уверенной себя чувствовала, вот и не писала ничего. Да и как ты себе представляешь – у меня только статья из этого долбаного «Морнинг стара» страниц на пять убористым почерком! А этот гад меня топит и топит! Я уже расстроилась: ну, думаю, не везёт мне, на физике майорша, здесь этот хлюст с бородкой.

– Ну ладно тебе, не везёт. Повезло же в итоге. Да и в школе, вспомни, как на математике тебе наша классная молча пальцем ткнула в ошибку. Нет, ты везучая, видишь, и в этот раз повезло всё-таки. Ерунда какая, пытался придраться, но ведь не посмел в итоге. Если не тебе, кому тогда «пятаки» ставить? Подумать только: «МГИМО». Нет, сто̀ит это дело обмыть.

– Да, – согласилась Илона, – но не сегодня. Слушай, если я с выхлопом домой заявлюсь, ты не представляешь, что произойдёт. Нет-нет. Сегодня – мороженое. Для мамы мне положено быть пай-девочкой. Не дай Бог прознает она про Никиту, ух, – Илона задрала лицо к небу, будто старалась там разглядеть что-нибудь, кроме редких облаков, – не представляю, как я ей когда-нибудь расскажу о нём.

– С твоей мамой будет нелегко, – согласилась Анжела и замолчала, внезапно нахмурившись, – мне тоже объяснение с моей далось непросто, но разобрались, она в курсе всего.

– Молодец, как я тебе завидую, а сама вот не знаю, с какого конца приступить. У неё свой мир, она в нём живёт, и ничего другого видеть или представить не желает.

– А что Никита говорит?

– А что он? Он ничего не говорит, у него свои проблемы: бабушка, картошка на даче.

– Чё-то я про дачу не слыхала от Павлика, а они ведь вроде старые приятели, – от удивления Анжела совсем неэстетично вытянула губы вперёд, – что-то новое. Но это же мысль! Слушай, а без мамы если дачей воспользоваться, в рабочий день? – Анжела хитро подмигнула своими киргизскими глазами.

– Ну там такая дача: халупа и у чёрта на куличках, чуть ли не в Ивановской области, электричка три часа ползёт, потом на автобусе трястись, – отмахнулась Илона, – это не вариант, он даже не предлагал, всё звал на какие-то чужие квартиры, но я так не могу. Когда мои в выходные отправляются на нашу дачу, тогда только.

– Не густо, – кратко резюмировала Анжела, – и это пока лето, а зимой как?

– Ой, Анжелка, – всплеснула руками Илона, – до зимы ещё столько времени! Разберёмся.

– Разберёмся, – хмыкнула Анжела, – ты взрослая уже, в МГИМО поступила, студентка, не школьница, имеешь право на личную жизнь, пора и родителям понять это.

– Слушай, моя мама никогда, наверное, не поймёт! Ну что тут поделаешь, не уходить же из дома? И куда? – Илона впилась взглядом в лицо подруги, как будто именно в нём искала ответ. – Куда?

– Хрен знает, это вопрос, – Анжела покачала головой, – да уж, однако, надоело шляться по этому задрипанному парку. Меня Павлик позавчера в одно кафе сводил, оно недавно открылось, давай там, без коктейлей, но хоть присядем. Там классно: такая атмосфера, как бы это сказать, вот, располагающая к общению. Давай завалимся туда? Рабочее время, народу немного будет. Отсюда всего штук пять остановок на автобусе.

Илона посмотрела на часы. Во времени её никто не ограничивал, почему бы нет? В случае чего звякнет маме. Да и вообще, она ведь, действительно, уже взрослая, студентка, пора перестать постоянно оглядываться на маму.

Автобуса прождали минут пятнадцать, но в разговорах время летело быстро, вот он подъехал. Скрипя тормозами, хлопнули створчатые двери, перед ними долго пыхтела на ступеньках одна толстуха, она с трудом протискивала своё тело в правую часть узкого прохода, а согнутая в локте левая рука загораживала путь слева от поручня. Подруги уже намылились бежать в заднюю дверь, но, наконец, вход освободился.

Прокомпостировали талоны, удобно устроились на задней площадке – народу не набилось под завязку, как частенько случалось. Рядом прилично одетый мужчина демонстративно помахал проездным. Анжела подмигнула Илоне: «Какой честный!» Илона лишь пожала плечами, не понимая, что в этом такого. Тогда Анжела на ушко ей передала рассказ Павлика, как тот в былые годы, ещё пацаном мелким, кидал в кассу три копейки вместо пяти. «Жалко, теперь компостеры, не сэкономишь. А две копейки – почти стакан газировки с сиропом. Учись! Впрочем, тебе это ни к чему, и мне тоже. Я, как перебралась к Павлику, так поставлена на полное социальное обеспечение, вроде пенсионерки, только в собес ходить не надо! – хохотнула Анжела. – Чего так смотришь? Жизнь надо весело принимать! А Павлик вообще в этом плане изобретательный. Представляешь, рассказывал такую штуку. Умереть не встать».

И Анжела, едва не давясь от смеха, поведала Илоне, как Павлик зайцем катался на электричках в былые времена и обводил контролёров вокруг пальца. Илона тоже смеялась. Им было весело, они были довольны, они собирались хорошо провести время в классном кафе. Люди оборачивались, их лица выражали недоумение, но подружки не замечали ничего. Жизнь прекрасна!

В кафе на самом деле сидело немного народа: два столика у входа занимала одна большая компания и ещё несколько пар в глубине зала. Илона рассматривала интерьер помещения: его отделали декоративным красным кирпичом, как бы под старину. В Париже Илона видала нечто подобное, но там оголили обработанную чем-то многовековой давности кладку и создавалось полное впечатление старой таверны. Здесь же больше попахивало дешёвой подделкой.

Вдруг Анжела, шедшая немного впереди, развернулась и загородила ей дорогу.

– Нет, не пойдём: здесь чем-то воняет, не чувствуешь разве? Пойдём отсюда!

Ошеломлённая внезапным поворотом, Илона втянула носом воздух, но ничего не почувствовала, и тут её взгляд упёрся в пару за последним столиком. Сдвинув стулья, они целовались, целовались чувственно, слившись в долгом поцелуе, не обращая внимания ни на кого больше. Руки молодого человека лежали на голых, еле прикрытых короткой юбчонкой бёдрах партнёрши. Эти руки заползали всё глубже, прячась под тёмной материей. И это были руки Никиты, и это Никита целовал другую, страстно, безбожно, безотрывно, взасос. Так же как он целовал Илону.

Глава вторая

1

После июня дни стали на удивление прохладными, не по сезону: с конца августа и вовсе зарядили длинные, тягучие осенние дожди. Лето, за исключением одной недели, оказалось серым, холодным и мрачным. Стоило солнцу выглянуть из-за облака, как тут же накатывали другие, стоило прекратиться мокрой погоде, когда казалось, ещё чуть-чуть и подсохнут наконец надоевшие лужи на тротуарах. Исчезнет противная, липкая грязь в парках и во дворах, как там, наверху, снова собирались чёрно-серые тучи и снова вываливали на землю потоки холодной воды. В общем, лета не случилось, хотя где-то южнее Москвы стояли жаркие недели и месяцы, а счастливчики, свалившие по путёвкам или дикарями на черноморское побережье, возвращались тем более довольные, чем больше народ жаловался на ненастную погоду в Подмосковье, где так и не успевшие загореть дачники копали полусгнившую картошку, а в колхозах стоговали непросохшее сено. Зато грибники ликовали, появляясь на примеченных в былые годы полянках и просеках – их жатва, в отличие от настоящей, полевой, получилась невиданно изобильна.

Илона не любила грибы, особенно в этом году, и её абсолютно не привлекали длинные ряды уличных торговцев с корзинками, напоказ заполненными привлекательными шляпками всех оттенков бурого и красного да на крепких белых, слегка кургузых ножках. Они зазывали прохожих, демонстрировали свои самые внушительные трофеи, и многие не выдерживали, подходили, торговались, покупали, доставая из карманов или сумочек смятые авоськи. Рядом стояли цветочницы с астрами, гладиолусами, пионами или флоксами. Илона стремилась быстрее пробегать такие места. Грибы ей незачем, а цветы напоминали о прошедшем лете, о первых настоящих букетах в её жизни, о первой любви, о Никите, которого требуется забыть. Забыть поскорее, вычеркнуть, вырвать как листок календаря. Он был, приходил и уходил, брал её тело, её любовь, пользовался ею так же, как и другими. Она для него стала лишь одной маленькой галочкой в длинном списке его безудержных приключений или, как пишут в книгах, побед. «Побед» – слово какое дурацкое! Только в книжках его встречаешь в таком смысле. Как будто она сдавалась на его милость! Не сдавалась ему, она себе сдавалась. Но этот свой внутренний плен Илона ещё не совсем победила. Его только предстояло одолеть.

Он звонил, просил позвать её позвать, пытался что-то сказать, оправдаться, передавал через Павлика записки, которые Анжелка ей читала по телефону. Подруге было неудобно, она предлагала принести, на что следовало категорическое «нет». И Анжела читала, она ошибалась, путала слова и буквы, запиналась, но Илона настаивала: «Читай». А когда звонил, Илона, ни слова не говоря, трубку клала сразу, как только раздавался его голос. Он звал, манил своей бархатной приторностью, оживлял в памяти минуты незабываемого блаженства, но Илона пересиливала себя. Мама заподозрила неладное. Да и как не заподозрить? Никогда раньше общения с дочерью не добивался один и тот же человек. Только Анжела, подружка. Да, бывало, звякнет кто-нибудь из одноклассников по учёбе или какому другому вопросу, мало ли их возникает? Но такого, чтобы всё тот же молодой мужской голос просил, упрашивал, заклинал едва ли не умолял дать трубку Илоне, такого ещё не случалось.

Александра Евгеньевна замучила дочь расспросами: кто, да что, да почему? Илона сначала уходила от ответа, потом раскрыла часть правды: мол, познакомилась через Анжелку, и он теперь ей проходу не даёт. Мать не то, чтобы поверила, но сопоставила факты: со школьной подругой последний месяц дочь, действительно, вроде не встречалась. Да она ни с кем не встречалась, даже на улицу не выходила, как некоторое время назад. Её уговаривали вдвоём с отцом: «Выйди, прогуляйся, подыши свежим воздухом!» А она отказывалась. Дома лучше: книги, музыка, вы и Руфина, мол, ничего дороже и ближе для неё нет, а там и погода никакая, и одноклассницы все, кроме Анжелы, рассосались по разным ВУЗам. Придёт время – находится ещё в институт, насидится на лекциях, а сейчас дайте же последнее лето детства провести так, как я сама хочу! И родители отступались. Мать, конечно, в некотором недоумении и не без сверливших мозг вопросиков.

Но в конце концов и она перестала беспокоиться, тем более, что у самой забот, что называется, полон рот: надо обновить часть гардероба, а это требовало уйму времени – собрать информацию, обзвонить всех знакомых, что где почём можно достать, просто объехать все более-менее приличные магазины города, хватало хлопот и с ювелиром, он никак не мог довести до ума, то бишь до соответствия пожеланиям Александры Сергеевны новый серебряный перстень с огромным лазуритом в белых, синих и желтоватых прожилках, сделать так, чтобы и в глаза бросалось и чтобы без лишней нажористости. Короче, чтобы ни у кого такого не было. То камень не подходил, неинтересный, то, наоборот, слишком изобиловал лишними вкраплениями, то сам эскиз не нравился. «Не всё так просто у нас! – восклицала Александра Евгеньевна, рассказывая мужу о своих мытарствах. – Ты же гордишься, что твоя жена выглядит лучше других?» – вопрошала она, разглядывая в зеркало свою стройную фигуру в новом костюме: всюду хорошо, только предплечья начинают полнеть, появляется дряблость, и таз при внимательном рассмотрении чуть широковат, но от этого не уйдёшь – природа.

Муж соглашался с женой: естественно, ему доставляло немалое удовольствие находиться со своей молодящейся супругой в кругу потерявших все формы жён коллег: «Конечно, Сашенька, ты у нас молодец!» На что Александра Евгеньевна отвечала: «У нас все молодцы: Илоночка, студентка наша, ты тоже, вон договорился, и всё как по маслу!» От слова «договорился» Виктор Сергеевич морщился, тёр пальцами свой крупный нос, любое воспоминание о «договорном» процессе ему было неприятно. К тому же жене он-таки ни сном, ни духом не обмолвился о реальной цене поступления Илоны, а аппетиты супруги не уменьшались. И не до конца обновлённый гардероб, и золотая цепочка, которой они поздравили дочку с первыми настоящими успехами, и тот перстень, что заказала себе жена – всё это стоило немалых денег. А их вот и не было уже! Ещё не успел расплатиться с кредитом за машину, всегда держал тысячу на чёрный день, и её сожрал Коля Вершинин со товарищи. Теперь во сколько обойдётся Сашин перстень? Только небольшой задаток за него уплачен, а на остальное уже свободных рублей нет. С зарплаты едва удавалось отложить сотню, так она уже вся истрачена, опять придётся одалживать и в этот раз втайне от жены, противно! От таких мыслей голова шла кругом, а тут ещё на работе проблемы – реорганизации, пертурбации – появились слухи, что на самом верху подумывают об отмене монополии на внешнюю торговлю. В стране растёт кооперативное движение, ему тоже часть пирога подавай! Что там ещё надумают, и что будет с их министерством в этой перестроечной чехарде? Свели два года назад кучу министерств в один Госагропром, а что толку? Только масса людей места свои потеряла. Виктор Сергеевич стал осторожно прощупывать почву в МИДе на предмет перехода, благо далеко бегать не нужно – под одной крышей сидят они на Смоленской площади. И уж что-что, а это учреждение вечно. В общем, временами чувствовал себя Виктор Сергеевич, как тот богатырь на картине Васнецова, на распутье, только вместо камня на дороге у него каша в голове варилась. Куда пойти – никто не подскажет, а месиво скоро начнёт закипать.

И только один обитатель их квартиры не ведал забот, только у него, точнее, у неё ни о чём не болела голова. Руфина, как и прежде, приходила ласкаться, тёрлась о каждого обитателя квартиры, но лежать предпочитала по-прежнему рядом с Илоной. С ней она слушала битлов, к ней возвращалась с кормёжки и бегательного моциона после неё. Все так же её любили, гладили, и она по-прежнему от одного движения рукой по тёплой пушистой головке задирала кверху свою остренькую, как будто вышедшую из-под руки знаменитого ваятеля, мордочку, закрывая от удовольствия глаза. И спала она, развалившись на кровати своей младшей, но любимой хозяйки, в невозможных позах, даже лапами кверху порой. Ничто не мешало ей наслаждаться спокойной жизнью с полной миской рыбы, в которую ей, правда, пытались зачем-то всунуть мелкие кусочки варёных овощей. Это Александра Евгеньевна подсмотрела во французских кошачьих консервах: там говорят, что полезно, и она пыталась имитировать, как могла, эту моду. Руфина с недоумением обнюхивала чужеродные вкрапления в рыбу, оставляла их нетронутыми, но порой, набросившись от жадности на свежую порцию салаки, не замечая, проглатывала несколько кусочков. И Александра Евгеньевна оставалась довольна: хоть что-то. Впрочем, кажется, из всех членов семьи Ивановых только она и была довольна: всё шло по намеченному плану в этом году. И у мужа на работе, и поездка во Францию, и МГИМО. Всё хорошо!

2

Никиту следовало избегать: сейчас, завтра и в будущем. Илона отдавала себе отчёт в том, что она ещё не совсем одолела притяжение, которое испытывала к нему. Она ощутила это накануне. Ведь с самого начала занятий она намеренно нигде ни с кем не появлялась: ни в «Молодёжном», ни в Крылатском, ни у Серёги, ни у Анжелки с Павликом. С подругой она вообще почти полностью свела общение на нет. Не поссорилась, а просто замкнулась, боялась не выдержать и расплакаться. Анжела названивала и в сентябре, но Илона не поддерживала разговор, отвечала односложно: «да», «нет», и на предложение посидеть где-нибудь отказывалась – времени не хватает. Она не преувеличивала, всё съедала учёба. Илона и бывала-то только в институте, где аккуратно высиживала все лекции, от звонка до звонка, потом немало времени проводила в библиотеке. В общем, ей нравилось учиться в МГИМО. Предметы интересные, и никакой физики с химией. Никакой алгебры с геометрией и тригонометрией. Любимые ей, не любимые, нет, но предпочитаемые гуманитарные науки. Оказывается, будущие специалисты по внешней политике должны постичь столько всего! И историю дипломатии, и теорию, и международные отношения про разные страны.

Илона признавалась себе, что временами, в отличие от школы, её даже увлекали новые науки! И португальский, какой красивый язык, правда, они слишком злоупотребляют «ш» и «ж», ну прям как поляки почти! Но сколько музыки в нём, сколько мелодичности! Ей-Богу, куда красивей английского, который Илона, по большому счёту, никогда не любила. Ну надо и надо. Школа-то английская. А тут: Eu falo portugues. (я говорю по-португальски) A lingua portuguesa é bela (португальский язык красивый). Uma verdadeira amiga russa (настоящая русская подруга). И повторить – эу фалу португеш. А лингва португеза э бэла. Ума вердадэйра амига хуса. И неизбежный соединительный союз «и», хоть и пишется «е», но читается не как дурацкое «энд» (зачем столько звуков для такого короткого слова?), а вполне как русское «и». Но всему своё время. Наукам и языкам иностранным тоже. Заучиваться тоже неправильно. Часов в шесть, закончив работу в читальном зале, спускалась в гардероб, оттуда, не торопясь (Куда и к кому ей спешить? Разве что к Руфине?), на автобус. К счастью, маршрут прямой, но долгий: минут сорок – сорок пять в толкотне, не сесть, а если и освободится место, то его не займёшь, ведь обязательно какая-нибудь разъевшаяся бабища пнёт локтём и потребует уступить, чтобы возложить свой жирный зад на продавленное такими, как она, сиденье, да ещё выдаст что-нибудь вроде: «Молодёжь нынче пошла!» Кабы не толкали плечами и локтями, не пинали ногами, Илона и сама бы с удовольствием постояла, и так целый день сидишь. Кто спорит, пожилым уступать надо: многие с работы едут, отстояв восемь часов на заводе, так не пинались бы тогда! Вот в парижском автобусе даже, извините, сказали, когда она, не ей, а она наступила в толкотне кому-то на ногу.

И с автобусной остановки Илона быстрым шагом чешет к дому, нигде не задерживается, ни у киоска с мороженым, ни на скамейке у клумбы с последними фиолетовыми цветочками ушедшего лета. Нигде. Домой, к Руфине, маме крикнуть «Я пришла!» через распахнутую дверь комнаты. И к себе, в свой мир, отрешиться от истории и теории дипломатии, политической географии. Хватит, теперь только своё. Оставался лишь вечер, науки побоку, даже португальский. До утра, вечер – себе, вечер – свободе. Порой забегала в комнату мама со своими вечными расспросами, что да как, в институте всё ли в порядке. Илона старалась не раздражаться, поглаживая кошку, отвечала размеренно и подробно. Мать, позвав ужинать, уходила довольная. И за едой следовало поддерживать разговор, но он обычно не клеился. У каждого свои проблемы, свои головные боли: у мамы – новости и магазины, у папы – работа, у Илоны… У неё немного проблем, по большому счёту одна, но зато какая!

Две недели занятий ей удавался такой график. Правда, мать замечала, что с дочерью какие-то нелады, но относила всё за счёт трудностей начального этапа учёбы. Войдёт в ритм – будет легче, – рассуждала Александра Евгеньевна. В общем, никто Илону не тревожил, никто, даже Анжелка нечасто появлялась на горизонте. Та сама не стремилась, ограничивалась звонками, чувствовала по ответам, что подруга не идёт на контакт, и не настаивала. Но вчера её перехватил Никита, прямо на главном выходе из института, на ступеньках подкараулил. И не увернуться. Вокруг люди, меньше всего Илона хотела скандала, тем более в альмаматер. Пришлось уступить и пройтись с ним. Предлагал завернуть куда-нибудь, поесть мороженого, выпить чая или кофе, и, хотя накрапывал мелкий дождик, Илона категорически отказалась. Никита вздохнул и принялся уговаривать Илону прямо на тротуаре, прогуливаясь по шумной улице Лобачевского. Он твердил об ошибке, уверял, что сам не врубается, как так получилось: случайно, мол, встретил одноклассницу. Убалтывать он умел, это Илона почувствовала и старалась не смотреть на него, боялась. Она уже падала во власть его чар. Поэтому только спросила:

– А у твоих родителей, на самом деле, дача есть?

Он понял, замялся, опустил глаза и признался:

– Нет, я…

Но Илона не дала закончить:

– А родители, наверное, лимитчики?

Он не смог соврать:

– Нет, то есть да, это давно они, но послушай.

– Да чего слушать? Нашёл глупую дуру из хорошей семьи, и вперёд. Думаешь, тесть на свадьбу «Жигули» подарит? – зло прошипела Илона. – Фиг тебе с маслом!

Она отвернулась и быстро зашагала в сторону. Быстрей, быстрей, прочь, прочь от него. Однако Никита не собирался так легко отпускать её. Он догнал и загородил ей дорогу.

– И что? Мне звать людей на помощь? – Илона, скривив губы от презрения, вызывающе смотрела ему прямо в глаза. – Или, может, кричать «караул», милиция?

– Не-нет, но выслушай хотя бы. Выслушай! – Никита перешёл почти на крик. Куда подевались его прежние обволакивающие интонации? – Мы, мужчины, пойми, мы по-другому устроены. Мы – самцы, пойми, это у нас всё не так, как у вас. Видит мужик самку и сразу её мысленно раздевает: ноги у неё такие, грудь, животик, задница круглая, упругая, а дальше, ну а дальше ты сама представляешь. И против этого никак, пойми, никак! Даже если тебе встретится такой, который примется уверять, что он только тебя хочет, что, кроме тебя ему никто не нужен, не верь! Не так это! Все мужики – самцы, всем нам лишь ваше тело надо, но кому-то только мясо, а кому ещё и душа. Вот это и есть мужская любовь, когда ещё и другая тяга есть, не только плотская, поверь, вот это любовь! И не обращай внимание на то, что я, ну не я, он, кто-то, твой избранник, скажем так, посмотрел на другую, оценивающе посмотрел. Это природа! Ничего не поделаешь! Мы так устроены. Пойми! Кабы не так было, человечество бы вымерло давно! Подумай сама, в древние, дикие времена, пока женщина плод вынашивает, мужчина ждёт что ли? Да нет! Когда ему ждать: продолжительность жизни двадцать лет! Ну все так мужики устроены до сих пор, вы женщины – иначе. Оно и понятно: вам детей рожать, семейный очаг хранить. Ну занесло меня, со всеми так бывает, поверь мне! За-нес-ло! Давай забудем, и с чистого листа, ведь меня к тебе не только тело твоё влечёт, мне с тобой хорошо! А про дачу и эти дела, да я понятия не имел, что у тебя папа крутой. Мне Анжела потом уже сказала. Вникни! Потом! Ну что ты молчишь, Илона, скажи что-нибудь, скажи! – Никита тряхнул Илону за плечи. – Не молчи!

А Илона молчала, она почти поверила, ещё немного и поверила бы совсем, уткнулась бы головой в его широкое плечо и разревелась. Но вместо этого в глаза ему вытаращилась, впилась в них, а он взгляд не выдержал, забегали глазки, как мыши по полу веранды на даче. Забегали. Она молча сняла его руки с себя, и прошипела зло:

– Случайно? Ага! Целовались вы случайно? А что же ты мне лапшу вешал, что поедешь матери на дачу помогать. Картошку, видите ли, копать! Какую картошку? В каком месте копать? Членом своим копать? Да пошёл ты!

И, неожиданно для себя, с размаху влепила ему звонкую пощёчину, с несказанным удовлетворением наблюдала как отвисла от удивления его челюсть, обнажив ряд красивых белых зубов. Развернулась и побежала. Куда глаза глядят, чтобы его не видеть, сейчас, сегодня, завтра, никогда! Он уже не пытался её догнать.

Вчера она проигнорировала ужин с родителями: всё опротивело, ей нужно было побыть одной. Наплела матери, что перекусила с однокурсницами в буфете. И сегодня лежала в своей кровати, утром не пошла в институт, матери наврала про мигрень – голова раскалывается. Та лишь погладила дочь по красивым белым локонам, пробормотала что-то ласковое, принесла стакан воды и таблетки, а потом убежала встречаться с подругой. Илона лежала, смотрела в потолок и старалась не думать о нём. Сегодня он снова будет её караулить у института, но вот облом, не дождётся. Сегодня так, а завтра? Завтра – завтра, завтра будет больше сил, она выйдет с другой стороны, и бегом до следующей автобусной остановки, прочь, подальше от этого уродливого памятника эпохи развито̀го социализма, и от него тоже. Она уйдёт, спрячется, хватит сил.

3

Анжела тоже поступила в свой инженерно-строительный. Факультет скучнейший – строительно-технологический, Анжела станет специалистом-технологом по производству железобетонных блоков для домов-коробок. Девчонки, поступавшие вместе с ней, утешали друг друга – в цеху работа, в помещении, а не на дожде и морозе слушать мат-перемат стропальщиков и монтажников. Конечно, Анжела желала бы попасть на экономику строительства, даже документы туда подала. Но вовремя переиграла, оценила свой потенциал реально. На экономический требуется хотя бы три «четвёрки» на четырёх экзаменах получить. А как готовиться, когда у тебя любовь? Настоящая, взаимная, страстная. Когда всё свободное время готова проводить с Павликом, с любимым, болтать с ним о всякой ерунде, прижиматься к нему, отдавать ему своё тело, улетать на седьмое небо от блаженства. А когда его нет дома – ждать. Вот так – просто ждать, и вместо формул в голове одна мысль – когда он придёт? Посему с горем пополам Анжела сдала вступительные, не завалила, огребла заветную «четвёрку» по физике и увидела свою фамилию в списке зачисленных. Поступление отметили шашлыками под сладкое белое вино. Павлик постарался соригинальничать.

Учёба шла ни шатко, ни валко. Надо вставать к первой паре, аж в семь утра. Легко сказать, надо, ложились-то за полночь, и не повернувшись спиной друг к дружке как два старика. Короче, пока они угомонятся, уже час. А утром на всё про всё – минут сорок – сорок пять. Поставить чайник, помыться, в спешке заглотить чашку горячего чая с парой печенинок. Потом бежать на метро, толкаться в нём в самый час пик. Хорошо хоть до ВДНХ без пересадки, потом опять в переполненном автобусе до института пробивать себе путь от дверей к середине прохода, ругаться, передавать к компостерам талоны. Только возвращаясь с занятий в четвёртом часу, когда народ ещё не попёр с работы, можно забиться на сиденье и уткнуться в окно, за которым мелькали дома, деревья, люди. И не замечать, как в проходе толкаются, бранятся заполнившие салон люди, как косо смотрят телесатые тётки на удобно устроившуюся студентку с тонкой сумочкой и тубусом. Пусть смотрят! Павлик научил: «Не обращай внимания! Ты тоже заплатила за проезд, у тебя такие же права!»

За неделю Анжела умоталась несказанно. Пропускать в начале нельзя, пока не присмотрелась. И предметы сразу тяжёлые грянули – одна начертательная геометрия чего сто̀ит! Радовало, что по средам английский первой парой, а там Анжела со своей натянутой «четвёркой» чувствовала себя вундеркиндом. Слабая оценка из спецшколы давала много очков вперёд «пятёрке» провинциальной выпускницы. Со временем можно будет позволить себе поспать посреди недели. Историю КПСС, к великому сожалению Анжелы, поставили второй парой – ни то, ни сё, даже не свалишь пораньше. Так же с диаматом поступили. Наверное, специально, чтобы не прогуливали будущие технари общественные науки.

Вот и получалось, что убегала из дома Анжела аж без пятнадцати восемь, а возвращалась вся измотанная в половину пятого. И это пока, потом обещали ещё практические занятия и какие-то семинары четвёртой парой повесить раза три в неделю, да подготовки к ним впридачу. Ну тогда на любовные утехи вообще сил не останется. Ждала выходных как манны небесной. И вот на третий учебный день объявляют – в воскресенье в колхоз, на картошку. Анжела едва не взвыла от таких новостей. Какой колхоз, какая картошка? Да почти на месяц. Как же она месяц без Павлика, да ещё в грязи ковыряться? Но Павлик обнадёжил: «Положись на меня, – изрёк важно, – я всё устрою». И он устроил, на следующий день явился домой поздно, но довольный. Анжела как раз проснулась, продрыхла три часа, в первый раз отоспалась после занятий. Павлик притащил справку из КВД. При виде слов «Кожно-венерологический диспансер» она сразу назад отпрянула: мол, ты что, я такое в деканат не понесу. Но Павлик успокоил:

– Гляди сюда, – он ткнул пальцем ниже, – тут всё расписано, заболевание кожи, вот научное название, и требуется избегать контакта с мокротой, грязью и так далее, тебя даже мыть посуду в столовую, как некоторых, не имеют права отправить вместо колхоза.

– Думаешь, освободят? – с надеждой в голосе произнесла Анжела.

– А куда они денутся? Справка официальная, отправят в деканат, бумажки перекладывать, там всегда дурацкой работы хватает.

Павлик к своему четвёртому курсу полиграфического института в совершенстве овладел техникой учёбы. Он чётко усвоил, куда и к кому ходить на лекции, какие практические занятия посещать, а какими можно и манкировать. Сам он редко вставал к первой паре, отсыпался, раньше второй в институте не появлялся, а то целый день мог пропустить, если хороший бизнес, как он выражался, наклёвывался. И всегда выходил сухим из воды: то нужную справку принесёт, то незаметно швейцарскую шоколадку нужной секретарше сунет. В общем, институтской кухней владел и умело ей пользовался. Причём настолько хорошо, что для Анжелы напряжённый вузовский график стал неприятной неожиданностью. Она ещё весной усвоила чётко – Павлик может в любое время освободиться от учебных дел, и ей казалось: вот это и есть студенческая жизнь.

Но реальность, увы, предстала перед ней в иной форме. В деканате тоже всё не так просто, как предполагал Павлик. Конечно, малейшая лазейка использовалась, чтобы попить чайку – это святое. Расставят чашки, включат кипятильник и начинается – тра-та-та, про шмотки, про мужей и детей, о чём угодно, но только не о работе. И топчутся под дверями студенты, старпреподы и даже доценты. Ждут окончания перерыва. Однако Анжеле, как самой молодой, приходилось не только бумаги перебирать, временами дёргали – сходи туда, отнеси это, получи то, уже через неделю она освоилась в ректорате как в своей квартире – в какую дверь стучаться, кому улыбаться, кому и так сойдёт. Тем не менее всяко лучше, чем мокнуть под дождём на картофельном поле. «Павлик – молодец, чтобы я без него делала?» – спрашивала себя Анжела и ответа на этот вопрос не находила.

Изредка названивала матери. У родителей она ни разу не появилась с того дня, как накидала свои вещички в старенький чемодан с металлическими уголками и переселилась. Мать волновалась, рвалась наведаться, посмотреть на их житьё-бытьё, но Анжела упорно отказывалась принимать её: мол, не моя квартира, Павлик снимает, да и чего тут смотреть – живём и живём. Всё обещала сама с Павликом навестить их, да так и не собрались. В конце концов ограничилась тем, что продиктовала номер телефона: так матери спокойней, она стала названивать каждый день. Анжела, не скрывая раздражения, не маленькая ведь, сводила разговор к минимуму. Но мать быстро успокоилась. Вечерами дочь у себя дома, «уже у себя», – повторяла она, не шляется, как раньше, по барам, и то хорошо. Может, и пора: восемнадцать лет вот-вот стукнет. Раньше уже рожали в этом возрасте.

А день рождения, действительно, приближался. Восемнадцать лет! Подумать только! «Интересно, интересно, – бубнила себе под нос Анжела, перебирая свой скромненький гардероб, – что Павлик подарит?» Хорошо бы курточку демисезонную, а то в старой, которую она таскала с восьмого класса, уже стыдно показываться на людях. Типичный москвошвеевский продукт – коричневый балахончик с просиженной на одном месте подкладкой. Да и в институт, по большому счёту, надеть нечего, кроме этого полуджинсового комплекта, с нарезанной ею самой бахромой размером в полгруди. Ну не таскать же старую юбку с розовой кофточкой в жутких рюшечках, взятую в ближайшем промторге за неимением лучшего? Купили с мамой, потому что больше ничего Анжеле не подобрать: то сиськи, её гордость, жмёт, то выше бёдер болтается. Шьют на Бог знает кого, на бочонки какие-то. Всё остальное у неё старье, большую часть даже забирать с родительской квартиры не стала. Значит, отовариваться надо, а у неё даже стипендии нет, как минимум, до февраля. Как бы намекнуть Павлику?

Но намекать не понадобилось. Перед третьими сентябрьскими выходными Павлик принёс домой свёрток и, загадочно улыбаясь, передал его Анжеле. Сердечко забилось неровно – неужто сам понял? Она медленно развернула магазинную бумагу и глазам не поверила – дутая куртка совершенно сумасшедшей расцветки: белые плечи аж до груди, в которые вклиниваются толстые жёлтые полоски, а ниже – красные и синие вставки. Ни у кого такого нет! Отпад! Она приложила к себе дутик – и по размеру угадал. Молодец! Расцеловала своего любимого, сразу внутри всё загорелось, запылало, аж дыхание перехватило, но остановилась вовремя – а примерить? И понеслась к зеркалу. А потом все выходные они провели в московских магазинах – прежде всего, конечно, в ГУМе, ЦУМе и «Детском мире» на площади Дзержинского. В нём как раз повезло больше всего – выбросили джинсы-бананы, и Анжелка успела занять очередь, пока продавщица ещё раскладывала товар на проходе. В ЦУМе «прикормленная» Павликом тётка всего за два червонца сверху вынесла из закромов чешские кроссовки Анжелкиного размера. Беленькие, с полосочкой под «Адидас». Красота! Значит, вопрос с гардеробом успешно решён. Теперь не стыдно и перед Илонкой покрасоваться. А встретиться надо, день рождения всё же! С Павликом собрались тряхнуть стариной и посидеть в «Молодёжном», а вот потом с подругой, ведь каждый год вместе отмечали. А теперь почему нет? Ведь всё так здорово!

4

Илона едва не пропустила Анжелкин день рождения. Совсем вылетело из головы, хотя после той самой встречи с Никитой, разговор у подруг всё-таки сложился. Илона выдавила из себя всё, наболело, нужно с кем-то поделиться. А с кем ещё? Однако от встречи отказалась: не готова пока. Но вот на следующее утро, когда автобуса ждала в институт, её осенило – сегодня ведь! А чуть не пропустила! Вечером насилу дозвонилась до её нового жилья. Анжелка ответила лишь в пол-одиннадцатого, голос был довольный, он сладко урчал как у кота Матроскина из «Простоквашино». Тёплые звуки лились из глубины, будто смазанные сахарным сиропом удовольствия от жизни и ожидания телесной услады. Естественно, они только вернулись из «Молодёжного», Анжелка смотрела на всё легко и просто:

– Ну, конечно, давай, встретимся, да! Завтра? Зачем ждать, день рожденья-то сегодня! Давай щас приезжай! У нас в загашнике всегда бутылочка вина найдётся! А, Павлуша? Ведь найдётся! Вот и Павлик говорит, найдётся. Чё, Павлуша? Пжди, тут Павлик мне чё-то сказать хочет. А-а, ну да. Нет, Илоночка, не надо сичас, сичас Павлик говорит не надо, ой щекотно, Павлуша, уймись, погоди, дай я с подругой договорю. Вот, сичас, Илон, не получится, завтра, сичас у нас тут другие планы, – Анжелка игриво хохотнула, – немного другие, не получится, короче. А завтра – самое то, погода, правда, не очень, Но мы с тобой ведь большие девочки! Мы же можем зайти и хлопнуть по шампусику. А, Павлуша, мы ведь с Илоной большие девочки, можем себе позволить? Вот и Павлик тут подтверждает, можем. Он ведь у нас главный распорядитель сумм и средств. Ну, давай завтра. Во скока? В шесть? Хорошо, в шесть, у входа в парк Горького, идёт? Лучше в семь, ну в семь. Ну, Павлик, пжди, не гони лошадей! Я же с подругой разговариваю! Вот, ой, ну пока, Илонка, мне сейчас…

Илона повесила трубку. Счастливая Анжелка! Павлик от неё без ума, даже квартиру снял. Денег куры не клюют. Опять, наверное, просадили на коктейлях целую студенческую стипендию. Всем бы так! Илона закусила губу: зачем завидовать, у каждого человека своя жизнь, зато у неё МГИМО и перспектива. «Перспектива, – вздохнула она, – она и есть перспектива». Сзади неслышно на своих мягких лапках подкралась Руфина и провела всем своим мягким пушистым тельцем по правой ноге. Один раз потёрлась, развернулась – второй раз. Илона наклонилась, погладила белую головку. Кошка привычно задрала мордочку к верху, раскрыла наполовину розовый ротик, мурлыкнула. Казалось, чем больше назад задирается шея, тем больше обнажаются белые зубки. «У-ти, моя хорошая, – прошептала Илона, – пойдём, проверим, что там у тебя в мисочке, не подложить ли рыбки перед долгой ночью да поразмыслить, что Анжелке подарить?» С подарком сложно, читала бы Анжелка почаще, было бы проще. Но она летом еле осилила три тома Дюма, поэтому, кроме лёгкого чтива, дарить ей что-то другое бесполезно, а всё лёгкое – в дефиците. Хотя кто его знает? Может, что другое подойдёт. Но что? Вспомни Илона заранее об этом дне рождения, могла бы папу попросить достать по его каналам. Но не за один день ведь. Даже заводить разговор не сто̀ит, тем более, они уже вроде улеглись, а утром не до разговоров: оба спешат. Но время подумать, покопаться мысленно в подарках ещё есть.

Утром Илона, когда чистила зубы, вспомнила о колечке – простеньком колечке с искусственным камешком рубинового цвета. Дешёвенькая безделушка, купленная на парижском рынке франков за сорок, но ведь из Парижа! Она сама его ещё не надевала, засунула в верхний ящичек стола и так оставила его там. Зачем покупала? Очень захотелось, мама сквозь зубы шипела: не надо, не надо, а вот пригодилось! Пальцы у них примерно одной толщины, так что вот и подарок!

Довольная тем, как легко и быстро покончила с мучившей её весь остаток вчерашнего вечера проблемой, Илона в несколько глотков опустошила чашку с чаем, вообще-то организм требовал дежурное кофе, но его варить в турке, стоять, колдовать над ним. Чай – другое дело, мама кинет пакетик и позовёт через пару минут. И закусить его парой печенинок (манную кашу она почти победила уже, используя свой статус студентки, – «Мам, ну ты меня до пенсии этим кормить будешь? Представляешь, что будет, если я на факультете случайно проболтаюсь, что сегодня утром, например, я объелась кашей?»). Затем оделась и понеслась на остановку. День предстоял насыщенный: английский, история дипломатии, португальский, подготовка к завтрашнему семинару по теории дипломатии и, наконец, Анжелкин день рождения.

Вечером они с Анжелой устроились в том самом кафе, где почти три месяца назад Илона впервые попробовала коктейль. О прогулке по ЦПКиО речь даже не шла – капал мелкий противный дождик. Гонимые ветром капли секли лица подруг холодными крупинками воды. И хотя казалось, что не промокнешь сильно, но уже за те десять минут, что они двигались от метро, ноги выше колен почувствовали мерзкую влажную слизь. Джинсы прилипали к коже. С тем бо̀льшим удовольствием девушки повесили потяжелевшие куртки на спинки стульев и устроились за пустым столом в дальнем углу кафе. В такую погоду посетителей почти не было, и от этого заведение, оформленное в жутком совковом вкусе – какими-то квадратиками и кружками в грязно-коричневых тонах, казалось мрачнее обычного. Официант не заставил себя ждать. Однако на просьбу Анжелы принести два бокала полусладкого, он состроил печальную физиономию и грустным голосом сообщил, что в отсутствие публики, на виду у всех (заведующий в зале!) не может принести им спиртное. Анжелка как-то странно улыбнулась и сунула ему рубль: «Тогда сооруди нам два сока и два коктейля, коктейли мы сразу хлопнем и будем потягивать сок». Проблема была решена, сохраняя полное достоинство в лице и в походке, официант без промедления принёс им заказанное. Анжела только усмехнулась:

– Смотри-ка как он идёт, не идёт, а плывёт. Совсем как в той детской песенке: «Будто я совсем не с двойкой, а с медалью золотой!». Противный народ эти халдеи, как бы я жила с таким. Даже представить себе не могу. – Анжела прикурила от зажигалки.

Илона кивнула. Она обратила внимание на то, как переменилась Анжела – она стала ещё более уверенной в себе: вон, пожалуйста, разрулила такую ситуацию, Илоне бы и в голову не пришло подобное, и смелости бы не хватило. И на одежде подруги, только-только встретились, взгляд затормозился сразу: куртень моднявая, джинсики супер, бананы сейчас очень в стриме – Илоне нравилось это, принесённое из института словечко, – и джемпер, плотно облегающий её привлекательные формы, не то, что та розовая дурацкая кофточка. Павлик денег на подругу явно не жалел.

– Представляешь, – выдохнула Анжелка, заглотив сразу половину коктейля, – я ведь намертво забыла про сегодняшнюю встречу. Мне Павлик напомнил утром, говорит, а ты ведь вечером в одно место собиралась? Я ему – в какое? И тут он мне всё рассказал, а я абсолютно ничего не помнила. Ну совсем!

– Да, ты была хороша, даже по телефону мне казалось, что я уже от запаха пьянею. А, вот, день рожденья всё же, возьми, подарок.

Илона протянула подруге коробочку. Вообще-то перстенёк при покупке завернули в простую упаковочную бумагу, но Илона, порывшись в своём столе, наткнулась на заныканную коробочку от какой-то старой маминой бижутерии. Подарок как раз удачно влез в выемку для родного колечка. Так выглядело вполне солидно.

– Ой, спасибо, спасибо, как раз бижутерки у меня нет почти, – Анжела с восхищением рассматривала презент, сверкнувший в тусклом свете люстры – горели лишь две лампочки из четырёх, – ты посмотри, как камешек играет!

– В Париже купила, – не удержалась Илона, – как чувствовала, что пригодится.

– Ух ты! Из Парижа! Ни фига себе! Спасибо, подружка, спасибо! – Анжелка встала со стула, склонилась над Илоной и чмокнула её в щёку.

Это тоже было новым в поведении Анжелки, раньше они никогда не практиковали поцелуйчики. Зато мать любила лобызаться со своими подружками, и это почему-то всегда вызывало определённое неприятие дочери. Однако сейчас Анжелкин жест вполне укладывался в настроение.

– Ну, рассказывай, – отложив коробочку в сторону, скомандовала Анжела.

– Что рассказывать? – с некоторым недоумением вопрошала Илона, про полный разрыв с Никитой Анжеле известно.

– Ну как что! В МГИМО учишься, не в заборостроительном!

– А, ты про это! Да, учусь, и интересно, не как в школе: предметы интересные, и никакой физики, никакой химии. Но это ожидаемо, в общем, разочарований нет. Ты лучше про себя расскажи, про Павлика, твой ведь день рожденья.

Анжела не заставила подружку повторять два раза. Её понесло, слова слетали с языка без остановки, Илона едва успевала вставлять слово.

– А у нас всё очень хорошо, ну просто.

«У нас», – протяжно повторила про себя Илона. Но подруга уже продолжала.

– Квартирка, конечно, маленькая, однокомнатная всего, но зато отдельно, сами живём. Я уборку по субботам делаю, всё отодраила, а то запущено было, просто ужас! По магазинам вместе ходим обычно. Хорошо! А всё Павлик, он просто молодчина. Знаешь, – Анжела понизила тон голоса, – он стал откладывать на покупку квартиры. Мы сейчас очень редко таскаемся по барам и кафе, стали появляться свободные деньги.

– На кооператив что ли собирается встать в очередь?

– Теоретически, да, на кооператив, только там тоже не так просто, а можно купить через фиктивный брак.

– Это как? – не поняла Илона.

– Ну, жениться придётся на продавщице квартиры, она его пропишет за половину суммы, потом получит вторую половину и выпишется. Квартира Павлику и развод.

– И что так делают? А ты не боишься, что он, ну как это, – замялась Илона, – не разведётся вдруг?

– Да ну, скажешь тоже, – рассмеялась Анжела, – там обычно такие молодухи продают, что конкуренции бояться не сто̀ит. Да и любит он меня. Видишь, как мы на выходных отоварились? – Анжела гордо приподнялась над столом. На пять сотенных, считая куртку. – Нет, он от меня никуда не денется. Любовь у нас, скажу тебе, ты не поверишь, мы такое вытворяем ночью! У нас одна проблема, одна беда – времени у него мало, дела его, институт – там тоже иногда появляться надо. В общем, вечер только и остаётся, даже по выходным порой он что-то проворачивает. Бывает, сижу одна, мать позвонит, предлагает зайти, а мне в лом, хоть и бездельничаю порой, телевизор разве что включу. Правда, пока училась первую неделю, сама его отсутствия не замечала, уставала дико. А сейчас, пока наши на картошке, в деканате не переработаешься. Вот я и смотрю телик, всё подряд: и фильмы, и мультики, и даже болтовню какую-нибудь. А когда Павлик дома, так нам никогда не скучно. Ох, и какая я влюблённая, ты бы знала! – Анжела, действительно, начинала светиться от счастья, когда речь заходила о Павлике. – Ну что, давай по второму?

Илона качнула головой в знак согласия. Она слушала свою подружку и задавала себе вопрос: а почему они такие подруги? Вот Анжелка готова едва ли не все детали их телесных тайн ей выложить, сама Илона к ней тянется. Почему? Отсидели за одной партой пять лет. Срок! Может, просто никого другого не существовало в этом мире, с кем поделиться всем, даже самым сокровенным? Ведь ничего общего, если присмотреться, у них нет. Интересы разные, семьи разные, и судьбы, наверное, будут очень разные. И на личном фронте у каждой по-своему, у Анжелки – сказка, а у неё…

– Давай за тебя! – словно угадав Илонины мысли, предложила Анжела. – За твои успехи!

Они выпили. Анжела показала пример, отставив в сторонку соломинку, сделала большой глоток, и Илона не стала тянуть напиток через пластик.

– Во, правильно, – одобрительно кивнула Анжела, – слушай, ты там в институте своём посматривай по сторонам, ты ведь настоящая красавица! Я уверена, у вас хватает парней, которые не прочь на тебя глаз положить. Пораскованней веди себя. А то я тебя знаю, ты как в учёбу ударишься, ничего вокруг себя не видишь. В классе хватало ребят, что на тебя заглядывались. Женька Петренко столько по тебе сох, уже только ленивый в классе над ним не смеялся! А тебе хоть бы что.

Илона улыбнулась. Она, конечно, замечала неловкие попытки застенчивого Женечки привлечь внимание к собственной персоне: то портфель из школы поднесёт: ни с того, ни с сего появится, вырастет откуда-то, сто̀ит им с Анжелкой распрощаться; то уставится безотрывно, так и ест глазами. А на выпускном, наверное, хватив где-нибудь в уголке с ребятами вина, вообще объясняться полез. Илона еле отвязалась. Смешной и не в её вкусе – длинный, худющий, узкоплечий, нос картошкой и маленькие глазки, глубоко запрятанные под длинными, девчоночьими ресницами. Никакой мужественности во внешнем виде. Не то что…

– Не знаю, Анжел, мне сначала не до того было, только сейчас отходить стала. Подозреваю, что заглядываются ребята, но я пока не хочу, ничего не хочу. Мне и так неплохо. Со временем всё образуется, но не сейчас. Сейчас ничего не хочу, а ты молодец, всем бы так, я рада за тебя.

– Как-то невесело ты радуешься, – отметила Анжела, сверля подругу взглядом, – невесело. Тебе нужна хорошая встряска, отвлечься надо. Давай к Серёге сходим, ну к тому, помнишь?

Ещё бы Илона не помнила: она сразу поняла, о каком Серёге речь. Разве мог стереться из памяти тот вечер, когда в полутёмной прихожей Никита покрывал её лицо поцелуями. Впервые в жизни такое, оно не забывается.

– Вижу, помнишь, конечно, – продолжала Анжела, – Серёга иногда зовёт нас с Павликом, там родители ещё дачный сезон закрывают, чуть ли не каждые выходные квартира его. Никита, по-моему, перестал к нему ходить. Но я уточню: если что, отменим.

– Можно, – пробормотала Илона, изучая изрисованный шариковой ручкой стол, – можно. Я подумаю.

– Вот и хорошо. Подумай, а сейчас ещё по одной, а?

– Нет, слушай, мне хватит, мать учует запах, а это скандал. Нет-нет. – Илона взглянула на свои японские часики «Orient» – папа зимой из командировки привёз. – Да и пора уже, время полдесятого.

Илона приподнялась со стула, чтобы махнуть рукой официанту, но Анжела затормозила её: «Я плачу!»

5

Виктор Сергеевич громко хлопнул дверью, уходя из дома. Утро ознаменовалось неприятным разговором с женой. Александра присмотрела новое трюмо для прихожей. Старое, мол, никуда не годится. Стыдно перед людьми. Виктор Сергеевич в глубине души соглашался: она в чём-то права. Действительно, двадцатилетней давности продукт усилий трудового коллектива Смоленского мебельного комбината как-то вяло смотрелся на фоне хорошо обставленной импортной мебелью квартиры. Это так. Но новое-то, австрийское, тянуло на пятьсот рубликов. И никак не убедить жену выбрать что-нибудь попроще. И где она только такое откопала в системе магазинов доблестного «Мебельторга»! Там ведь круче произведений югославской или румынской промышленности не найдёшь ничего. А вот нашла, и теперь опять деньги нужны. Только успел рассчитаться за женин перстень с замысловатым камешком, и снова занимать, и теперь не полсотни, а полтыщи! И занять не у кого сейчас такую сумму. А ведь её ещё отдавать придётся. Да кредит на машину, с таким трудом доставшийся, кто будет платить? Ещё тысяча с лишним!

Виктор Сергеевич ясно осознавал, что рано или поздно придётся признаваться, выложить всю правду о цене Илониного поступления. Но то момент не подходящий, то самому не хотелось. Он ведь до сих пор робел перед женой как на первом свидании, особенно если речь заходила о деньгах. Так повелось в их семье, что зарабатывает он, всё благосостояние держится на нём, а вот главные вопросы решает жена. То есть решают-то вместе, но тут как в той присказке – он голова, а она шея: куда повернёт, туда и смотрим. Так ведь и с институтом было. Саша настояла, он считал, что не Илонино это, не по дипломатической линии ей идти следует, а в престижном ВУЗе на гуманитария выучиться и замуж удачно выйти. А жена: ни в коем случае – есть такая возможность, плюс английский у неё прекрасный. Настояла, Виктор Сергеевич уступил и сам всё организовал. Но вот теперь пора сбросить с души камень, рассказать про эту тысячу, из-за которой сейчас денег нет на трюмо. Но опять робел, потому что тогда решение принял сам, не стал посвящать жену. Без её дозволения, она-то считала, что он всесильный в некоторых вопросах. Оказалось, нет. И не сказал, и без того хватало проблем. Как подступиться, с какой стороны – вот в чём вопрос.

И на работе заморочки. Замминистра вызывал: мол, почему летом подписали контракт с французами, а не с немцами? Немецкие насосы, утверждает, лучше, и показывает докладную от его же, Виктора Сергеевича, зама. Мерзавец. Кабы он о государственной выгоде пёкся. Так ведь нет. Просто подсиживает. И откуда только узнал, как пронюхал гадёныш, что у Ива в гостях были. Вот замминистра и намекает почти прямым текстом: мол, вы там себе дружков завели, для них по дружбе и стараетесь. Пока ещё лишь на дружбу намекают, а там и до других обвинений рукой подать. Гадко как и мерзко! Да ведь закупал всё «Машиноимпорт», а не Виктор Сергеевич, он другие полномочия имел, а по этим злосчастным насосам лишь визу ставил! Хорошо, директор куйбышевского завода, куда пошло первое оборудование, знаком лично. Он поддержит, насосы уже получены и установлены, вот-вот продукцию начнут давать.

Поглощённый своими думами, Виктор Сергеевич даже не обратил внимания на приветствия дежурной. Чёрная «Волга» ждала у подъезда. Водитель Олег, разбитной молодой мужичок, рассмотрев начальника, высморкался на противоположную от дома шефа сторону асфальта, затушил сигарету об ограду газона и услужливо распахнул заднюю дверь. Виктор Сергеевич любил ездить на переднем сиденье, но сегодня издалека махнул рукой в сторону заднего. Олег твёрдо усвоил: если шеф едет сзади, значит, поглощен полностью мыслями, работой, и лучше ему не мешать. А вот ежли садится спереди, то можно поболтать, чтобы скрасить путь, новости из гаража поведать, а водители много про своих начальников знают: свежий анекдот травануть или вообще за жизнь покалякать, с боссом! Тут ведь столько всего происходит в последнее время! Ну и попросить для себя копчёной финской «салями» из закрытого магазина. Виктор Сергеевич добрый, нет-нет да сам предложит. Хорошо иметь такие каналы. Были бы они у Олега, он бы развернулся. Любую банку консервов реально в два-три раза дороже загнать. Но сегодня шеф не расположен для разговоров, а надо бы: у Таньки день рождения грядёт.

Потолкавшись недолго у выезда на Кутузовский, они понеслись по направлению к центру. Олег поглядывал в зеркало – шеф вроде не занят мыслями о работе – то налево посмотрит, то направо: наверное, можно отвлечь.

– Виктор Сергеевич! – несколько подобострастным тоном обратился к высокопоставленному пассажиру Олег.

– А, – будто очнувшись, ответил шеф, – что, Олег?

– Виктор Сергеевич, – повторил водитель, – тут такое дело, хотел, э-э..

– Валяй, не тяни резину!

– Да у жены день рождения, нельзя ли через Вас организовать на праздничный стол колбаски хорошей и икорки красной? Или чёрной, если получится.

– А, ты про это, – Виктор Сергеевич будто обрадовался поводу уйти от невесёлых мыслей, – можно, конечно, можно и чёрный икры, если не прямо сегодня. Когда надо?

– К пятнице, в субботу отмечать будем.

– Постараюсь, Олег, если будет чёрная, значит принесу. Только чёрная в копеечку тебе влетит.

– Я знаю, – Олег резко ударил по тормозам – не удалось проскочить светофор на жёлтый, вовремя рассмотрел справа такого же лихача, – извините. Деньги не проблема, Виктор Сергеевич, – с улыбкой на лице Олег обернулся в сторону шефа, – разрулим этот вопрос.

Виктор Сергеевич задумался, привычно разглядывая свои большие крестьянские руки, и после минутного молчания спросил:

– А сколько ты получаешь? Двести?

– Почти угадали, сто девяносто, минус подоходный.

– И что, хватает?

– Ну как Вам сказать, – после некоторого времени, ушедшего на размышления, ответил Олег, – жена сто шестьдесят приносит, плюс премиальные каждый квартал. Мы ж русские люди! Крутимся, как можем, на машину копим, в следующем году очередь подойдёт.

– А-а, – протянул Виктор Сергеевич, почесал плешь на затылке и погрузился в раздумья.

«Надо ж, они вдвоём получают намного меньше меня, двоих детей растят, а живут без долгов, на машину почти накопили. Чёрную икру готовы брать, только дай. Как же мне Саше сказать, что на трюмо денег нет, она ведь сразу на других кивать начнёт? На Чистяковых, у них и, правда, завидный гарнитур появился в обстановочке, на Левашовых с этой домработницей». Виктор Сергеевич вздохнул.

– Я закурю, Олег?

Они оба с юности заядлые курильщики, но в машине предпочитали не курить, поэтому даже будучи начальником, Виктор Сергеевич особо не позволял себе дымить внутри салона «Волги».

– Курите, курите, я проветрю потом.

«Ну, положим, Олег с женой австрийские гарнитуры не покупают, но на машину опять же почти накопили. С их зарплатами! Как людям удаётся?»

– А трудно деньги на машину откладывать? – поинтересовался Виктор Сергеевич.

– Нелегко, – признался Олег, но, вдруг хитро̀ улыбнувшись в зеркало, с довольным видом заявил, – мы, водители, знаете ли, люди смекалистые, не лыком шиты, там, где другие тупо смотрят на шлагбаум, мы всегда найдём объезд.

– Ну да, это точно, – согласился Виктор Сергеевич, а сам подумал: «Значит, правду про него говорят, что халтурит втихаря, когда мы с замом на совещаниях у замминистра или в командировках. Да мало ли способов у них. Вот кто у нас в стране хорошо живёт – таксисты, водилы таких, как я, да продавцы». И тут шальная мысль закралась в голову: – «А не попросить ли у него полтыщи в долг? Он всё равно копит, деньги, значит есть, а до весны всяко отдать удастся».

Виктор Сергеевич докурил и выбросил бычок в окно. Они уже подъезжали. Мыслишка возникла, как говорят французы, совсем не католическая: занимать у своего шофёра. А если он разболтает? Такие новости аж до замминистра быстро долетят. Нет, необходимо искать другое решение. Какое, Виктор Сергеевич не знал. Он вышел из машины, так и не надев шляпу и не заметив, что смял её левой рукой до полной потери формы. Или набраться мужества и выложить правду жене? Хотя бы по телефону? Ох, сколько придётся услышать в ответ, сколько презрительных взглядов потом выдержать! Сколько раз перед гостями она произнесёт обиженно: «А вот у нас вечно денег на хорошие вещи не хватает! Никак не можем трюмо нормальное купить!»

Длинные коридоры министерства блистали привычной серостью. Виктор Сергеевич сухо кивнул секретарше, в кабинете рука первым делом потянулась к телефону и пальцы сами принялись набирать домашний номер. Пошли гудки, один, второй, третий, четвёртый. Саша не подходила. Где она, Боже мой? Сейчас есть силы сказать, будут ли они в другой раз? Заскрипела дверь, в проёме показалось лицо Маши-секретаря. Виктор Сергеевич мгновенно надавил свободными пальцами на рычажки и повесил трубку.

– Что у тебя, Маша?

– Виктор Сергеевич, там из «Машиноимпорта» Сергей Прокофьевич приехал.

И точно, ведь договаривались согласовать позиции по этим несчастным насосам. Их тоже таскают в высокие кабинеты.

– Да-да, пригласите.

Через полминуты вошёл плотный верзила с лицом боксёра – внешность совершенно необычная для чиновника. От двери протянул свою лапищу для приветствия. Виктор Иванович встал, поздоровался.

– Присаживайся, Прокофич. Не было, что называется, печали, так черти на ровном месте накачали.

– Да уж, Сергеич. Кому это в голову взбрело? На что время приходится тратить! Вот мы тут свои соображения набросали, документики, копии собрали, – он протянул хозяину кабинета тёмно-зелёную папку, ознакомься потом детально, а сейчас я вкратце изложу. Ты как сам-то? Дочка поступила?

Гость был осведомлён об истории с МГИМО, как раз тогда, в мае-июне они тесно общались в связи с закупкой насосов.

– Да, поступила, – предпочитая не отвечать на первую часть вопроса, – учится там, довольна.

Виктор Сергеевич раскрыл папку, но мысли уже носились в другом месте: деньги, которые «съел» дочкин институт, трюмо это треклятое, и тут безумная идея постучалась в голову: а что если у Прокофича спросить? Бездетный, жена работает…

– Слушай, извини, я не по делу сначала. Не можешь занять пятьсот рублей? Сто с зарплаты отдам, а через четыре месяца всю сумму.

К большому удивлению Виктора Сергеевича, его гость с готовностью откликнулся на просьбу. Понимающе улыбнулся:

– Всё за машину рассчитаться не можешь? – и не дожидаясь ответа, добавил. – Могу, отчего же нет? Тебе когда?

– Завтра, я заеду, как раз всё обсудим, папочку сегодня проштудирую, не успею – домой возьму.

– Ну и хорошо, а пока внимай мне, – и Сергей Прокофьевич начал обстоятельно излагать позицию своей организации.

Виктор Сергеевич слушал в пол-уха. Как гора с плеч – хоть эта проблема решена, ну а с насосами уж как-нибудь они дружно отобьются.

6

Наступил октябрь, медленно, но верно подкрадывалась зима, уже успел выпасть и растаять первый снег. Занятия в институте отнимали массу времени, и Илона не замечала, как оно летит. С однокурсниками ограничивалась простыми «привет» и «пока». И так от пары к паре, садилась с кем попало. Где свободно, туда и направлялась. В лучшем случае, кофе попьёт в буфете со случайным соседом или соседкой по месту в аудитории. Но дружеские отношения ни с кем пока завязать не получалось, да она особо и не старалась. Что-то мешало самой совершить первый шаг. Что, она не представляла, но догадывалась, однако боялась в этом признаться. Сдружишься с одной, второй, там образуется компания – девчонки и парни, а она каждого до сих пор мысленно сравнивала с Никитой. И это давалось нелегко. После трёх часов быстренько перекусывала и бежала в читальный зал. На втором месяце обучения ритм жизни оставался неизменным. И теперь, когда она свыклась с ним, немного не хватало простого общения, сокурсники уже передружились, а Илона одна стояла в коридоре перед аудиторией, одна толкалась в очереди в столовку, одна бежала к остановке автобуса. Было одиноко.

Поэтому она непритворно обрадовалась, когда Анжела позвала на «пати», как она выразилась по телефону, у Серёги. Там она хотя бы всех или почти всех знала, знала, чего от них ожидать. Однако слово «пати» заставило её усмехнуться – в двухкомнатной советской квартире это «пати»? Ага, пока родителей нет. А вдруг внезапно заявятся? И всё «пати» разбежится. Кому в голову мысль пришла так обозвать банальную пьянку под гитару? Наверняка не Серёге, как-то совсем не вязались англицизмы с внешним видом былинного богатыря, поклонника Высоцкого к тому же. Видимо, Анжелке самой захотелось выпендриться, она в последнее время почувствовала вкус красивой жизни. Вот и тянется к новым высотам.

Дверь открыл сам хозяин. Серёга встретил её, как и в первый раз: крепкими объятиями. Илона охнула и про себя отметила: пусть не Илья Муромец, но уж точно Алёша Попович. А он ещё приподнял легко, как пушинку, чтобы щёчку облобызать не наклоняясь. Вот силища, и, действительно, совсем не киношно-культуристская типа Рэмбо, а нутряная, природная. Русский богатырь!

– Приветствую будущего дипломата! – игриво пророкотал Серёга своим басом. – Что же ты так редко у меня бываешь? Я же почти каждые выходные друзей собираю. Танцуем, песни поём. А нынче последний раз перед долгой паузой – родители сворачивают дачную лавочку.

«Ишь ты, оказывается, шустрый какой, – обозначила себе персонаж Илона, – уже в друзья записал, один раз виделись». Решила поддержать игру.

– Ага, папа с мамой большому мальчику мешают. А снять квартиру – кишка тонка? – ковырнула она в поисках слабины у этого здоровяка.

Серёга не смутился, однако. Напротив, широко улыбнувшись, развил тему.

– Снимать зарплата не позволяет, я же обычный советский человек, живу, видишь ли, только на одну зарплату, хоть она и неплохая. За халтурами не гоняюсь, правда, и не отказываюсь, если честно. Чтобы квартиру иметь, мне, как нормальному гражданину, жениться надо. Тогда поставят в очередь, а общагу сразу дадут. У нас институт – «почтовый ящик», ждать жилья года два, не больше. Ну что? Пойдёшь замуж за работягу?

Илона слегка смутилась, хоть и осознавала шуточный подтекст предложения. Серёга рассмеялся:

– Да, шучу я, не боись. Пойдём к ребятам.

Они направились к уже слегка подвыпившей компании – Илона сознательно появилась почти на час позже назначенного времени: пусть народ соберётся, а то пока мало людей, к тебе всегда больше внимания. Тихая, ненавязчивая музыка, та же просторная комната с цветным телевизором «Рубин», овальным старинным столом, окружённым шестью незамысловатыми советского производства стульями и единственным диванчиком небольших габаритов – Серёгиной кроватью. Как он только умещал своё большое тело на таком скромном ложе? – удивлялась Илона. Стол сдвинули к телеящику у окна, чтобы оставалось место для танцев. Павлик и Анжела суетились около бутылки красного вина, Павлик наливал, а Анжела подставляла стаканы. Нечёсаный Мишаня со стопкой жидкости прозрачного цвета, явно водки, по своему обыкновению держался чуть в сторонке, изучая своим колючим взглядом присутствующих, совсем как милиционер на дискотеке. В другом углу пристроился чернявый парнишка, на вид совсем подросток. Илона его видела тогда, но не могла вспомнить имя. И в медленном танце слиплась совсем незнакомая ей пара. Всё. Пока больше никого не было.

Её встретили радостными, пожалуй, даже восторженными возгласами. «О, кого я вижу, – Мишаня аж привстал, – будущее светило дипломатической науки! Штрафную! Дипломаты пьют в обязательном порядке на разных приёмах. Им иначе нельзя! Тренируйся, пока не поздно!» Павлик с Анжелой присоединились: «Пей до дна! Пей до дна!» Даже незнакомая парочка разом повернулась в её сторону и поддержала в один голос: «Обязательно налить Илоне!» Все всё про неё знали. Про Никиту тоже, конечно. Интересно, мужская часть коллектива, видимо, рассматривала её как потенциальную партнёршу для постели. Объект свободен, почему не попробовать? О разрыве с Никитой, значит, тоже народ извещён в деталях. Хорошо, ещё про её первую влюблённость, про Игоря, никто, кроме Анжелы, не был в курсе. Лишь Илона пребывала в неведении насчёт них. Кто такой Мишаня, чем он занимается? Малорослый, невзрачный, почему он всегда – центр внимания, а не хозяин, например? Что за влюблённые тискаются, изображая танец?

Мишаня, кстати, и подал ей бокал шампанского, да тост громко произнёс:

– Друзья! Давайте выпьем за Илону, за её успехи!

Компания дружно поддержала: «За Илону!», а Мишаня повернулся к Илоне:

– Слышишь? За тебя пьём, красотка. Пей до дна!

И остальные, как по команде, закричали: «Пей до дна, пей до дна!» Илона не стала кочевряжиться и залпом опустошила бокал.

– Молодчина! – похвалил Мишаня. – А теперь тебе штрафная положена, некоторые уже по третьей или по четвёртой пропустили, трезвенников тут не наблюдается.

Вторую, естественно, налили без промедления. Илона расхрабрилась, она работала на публику и медленно, смакуя каждую каплю, выцедила желтоватую жидкость. Кто-то зааплодировал, его поддержали. Илона почувствовала себя актрисой на сцене: на неё смотрят, хлопают в ладоши.

– А давай ещё одну, раз вы уже по три засандалили, – молодцевато воскликнула она.

– Не проблема, – Мишаня долил остатки шампанского, – пей! – И, обращаясь к остальной публике, как заправский цирковой объявляла провозгласил: – Внимание, смертельный номер – несовершеннолетняя студентка опрокидывает третий бокал, слабонервных прошу удалиться!

Раздался смех. «Ах, вам смешно? – хорохорилась Илона. – Ну что ж, смотрите, представление продолжается!»

Она опрокинула третью порцию. К её удивлению, в голове даже не зашумело, мозг работал чётко. Она манерно, держа бокал лишь большим и указательным пальцами и оттопырив остальные, поставила сосуд на стол. Так пил первую и последнюю друг отца Чистяков, когда приходил в гости.

– Вот! Ну где аплодисменты? – неожиданно для самой себя затребовала морального поощрения Илона. – Где аплодисменты?

И они не заставили себя ждать. Хлопали все: и Анжелка с Павликом, и незнакомая пара, и чернявый недомерок, и Серёга, и громче всех, поедая глазами Илону, хлопал Мишаня. Для этого он освободился от рюмки, не забыв, однако, влить в себя её содержимое. От Илоны не укрылось пристальное внимание заправилы представления, но он по-прежнему не возбуждал в ней никаких чувств. «Крутой, видите ли, если верить Анжелке. Ну ладно, не причёсывается, так даже лучше, а ростом и фигурой не вышел, мне даже до лба не дотянется, – размышляла Илона, – и туда же, уже сколько раз мысленно меня раздел, – не сосчитать, думает, я – слепая».

Присутствующие наконец успокоились и каждый погрузился в своё. Павлик с Анжелой присоединились к паре, кружащей с остановками лишь для аплодисментов Илоне. Илона бы тоже пошла, кабы её пригласил, к примеру, Серёга. Но он о чём-то заговорил с юным брюнетом, а Мишаня снова стал приставать к Илоне.

– Ну как, веселее стало? – для начала дипломатично осведомился он.

– Немного, – соврала Илона, на самом деле алкоголь уже ударил по башке, и ей стало так легко и свободно, что хотелось тоже поплыть в медленном танце, не важно с кем, даже с вот этим, плюгавеньким Мишаней.

Но он не пригласил. Напротив, признался.

– Я не танцую, а ты, вижу, не прочь.

«Откуда этот чёрт всё знает, как он мысли читает?» – мелькнуло в голове.

– Видишь ли, не умею, неловкий я с партнёршами: то на ногу наступлю, то ещё что. Поэтому стараюсь не танцевать. Я вообще многое умею, но танцы – не моё. Вот если попросишь смотаться в Ленинград на пару ночей, – при слове «ночей» Мишаня многозначительно подмигнул, финал истории с Никитой и для него явно не тайна, – то это вполне, вполне реально.

Илона едва не взорвалась: раз она спала с одним, значит, теперь доступная для всех? Они, что, все теперь так считают? Однако смогла сдержать себя и лишь язвительно прошипела:

– Тебе пока бы немного дотянуться до моего уровня, так что сначала каблуки хорошие купи, чтоб незаметно было.

Она отвернулась и сделала шаг в сторону, но Мишаня её поймал за рукав.

– Я много чего купить могу, каблуки – не проблема, только мне они, уверен, не понадобятся. Смотри, не забудь, когда родится настроение сгонять в Ленинград, свистни. Я рядом, недалеко от тебя живу, около «Багратионовской», там у меня квартира. Моя квартира, – многозначительно повторил он, – а телефончик тебе Пашка скажет.

Илона выдернула рукав из толстых, как обрубки, пальцев Мишани и, чтобы избавиться от него, удалилась в туалет. Там побыть одной хоть несколько минут. Ух-х. Она перевела дух, глянула в зеркало – всё в норме: тушь и помада на месте, тени тоже. Боевая раскраска не подвела. Глаза-озёрца смотрелись хищно, кого бы в них утопить? Серёгу? «А почему нет, – рассудила Илона, – он из того же теста, что и все остальные слеплен».

Она поправила непослушную светлую прядку и решительным шагом направилась в комнату. Поравнявшись с Серёгой, протянула ему свой бокал:

– Налей!

– Ух ты! – усмехнулся Серёга. – Голубоглазые красотки сегодня отрываются.

– Верно подметил, – не стала отрицать Илона, – а что, нельзя?

– Шампанское кончилось, «Ркацители» будешь?

– Это что такое?

– Грузинское белое, ты что, в магазины не ходишь? Сейчас все полки им заставлены. Рупь тридцать за пузырь. Дёшево, но сердито, и, главное, имеется в неограниченном количестве, несмотря на антиалкогольную кампанию.

– Представь себе, не хожу в магазины! Наливай!

Серёга плеснул ей почти прозрачной жидкости из бутылки с картинкой гор на некрасивой, криво приклеенной жёлтой этикетке. Резко запахло кислятиной. Илона поморщилась, но выпила залпом. Такое лучше не тянуть. Похоже на пойло, что наливали в тот раз, летом.

– Ещё! – приказным тоном скомандовала Илона.

Хозяин квартиры повиновался и наблюдал, как Илона, скривившись, поглощает кавказскую бурду.

– Ну как? – поинтересовался он после минутного молчания.

– Противно, – скривив губы, буркнула Илона, – подожди, я сейчас. Показалось, что её вырвет, и она ринулась в сторону туалета. Но пронесло: только постояла у раковины, глотая воздух. Отдышалась и минут через пять она уже нетвёрдо вышагивала в сторону Серёги. От него тоже не укрылась гримаса Илоны:

– В порядке? – и после утвердительного кивка Илоны, продолжил. – Извини уж, чем богаты. Бутерброд?

– Н-нет, лучше ничего, – отказалась Илона.

Они снова замолчали, из магнитофона доносилась тихая, размеренная музыка. Танцующая парочка уже целовалась около окна. Павлик вытащил красно-белую пачку «Marlboro» из нагрудного кармана и вопросительно посмотрел на Серёгу, тот отрицательно покачал головой и махнул рукой в сторону балкона.

– С Никитой у тебя всё? – больше для поддержания разговора спросил Серёга.

– А тебе уже разведка донесла? Я смотрю тут про меня абсолютно всё знают.

– Не разведка, он сам. Видел его недели две назад, грустный такой.

– Ну-ну, грустный, – зло пробормотала Илона, язык уже начал заплетаться, – ха, в следующий раз скажи ему, что у меня новый парень. И мне с ним хорошо! А он пусть сосётся с той дурой, ему больше ничего не надо.

– Да ну, – картинно удивился Серёга, словно пропустив мимо ушей упоминание о дуре, – и кто же этот счастливчик?

– А я не знаю ещё, – игриво изрекла Илона, – пока не определилась.

Илона оценивающе оглядела собеседника – хорош, статен, силища так и прёт из него. На лицо не очень: нос картошкой, скулы азиатские, но как это говорится, а вот: «С лица воду не пить!» И встречный взгляд перехватила – похоже, что объект готов, созрел. Илона придвинулась ближе к Серёге, их лица разделяло сантиметров десять. Один шаг, даже не шаг, лёгкое движение тела, и сблизившиеся губы сольются в поцелуе. И она прошептала:

– А почему б не ты? А? Серёжа, что? Слабо? Для начала пригласи потискаться под музон? – Илона уже раскачивалась в такт музыке. – Я ведь тебе нравлюсь, думаешь, незаметно? Так чего мы ждём? Давай потрёмся друг о друга.

Но Серёга неожиданно взял её обеими руками за талию и вместо того, чтобы унести туда, куда Илона не знала сама, вместо этого приподнял её легко, как пушинку, и отодвинул от себя.

– Подрастёшь – потрёмся, – сказал, как отрезал Серёга, – я несовершеннолетками не балуюсь. Принцип такой. А если чешется, так вон Мишка сидит, он не против будет. Дуй к нему, завидный кавалер.

Илона уставилась на несостоявшегося партнёра широко раскрытыми глазами. Как? Она сама ему почти предложилась, а он… Да как он мог? Ей, Илоне, отказать, малявкой какой-то обозвать!

– Да иди ты… – само сорвалось с языка.

Она отвернулась, чтобы смахнуть навернувшуюся слезинку. Вечер был категорически испорчен. Козёл, блин, а она-то, дура, догадалась, на кого глаз положить!

7

И время потекло снова монотонно, однообразно – институт, автобус, дом, мама у телефона, Руфина в ногах, книга в руке и битлы из магнитофона. В институте – пары, семинары, случайные разговоры со случайными соседями (чаще всего, соседками) в буфете или в аудитории в ожидании очередного профессора, сидя за стандартным, прямоугольной формы, письменным столом на двоих. Правда, однажды к Илоне подсел алжирец из их группы – волосы чёрные, как смоль, глазищи горят. Илону, естественно, раздевает взглядом – блондинка, но она в перерыве сменила место, таких чуралась, тем более иностранцев, они все наглее наших. Не её вариант. Но дней через десять Илона обратила внимание, как в очереди за кофе на неё пялится приятной внешности молодой человек. Можно сказать, почти симпатичный: густые русые волосы тщательно причёсаны на пробор, правильно посаженные карие глаза, чёрные брови забирали их в полукруг, высокий лоб, нормальный, ровный нос, усики едва заметные над, пожалуй, чересчур развитыми, но всё же не слишком крупными губами. Весь такой прилизанный и приглаженный – тёмные брюки (не джинсы!) с ровной стрелкой и пиджачок без единой помятости. Вот только ростом не совсем удался для Илониных – ста семидесяти восьми сантиметров: едва выше неё, а обуй она туфли на каблуках вместо обычных кроссовок, так и вообще получится маломерок. «И грязь под носом лучше бы сбрил», – завершала Илона мысленное обследование объекта.

А он стоял впереди, но то и дело оборачивался и буквально «поедал» взглядом Илону. Сначала было как-то неловко, она всё же не манекенщица на этой штуке, сцене специальной, но за несколько минут Илона привыкла к такой роли, ей даже стало интересно, а что дальше – так и продолжит таращиться? Ну не картину же предложит писать с неё. Тут все студенты в очереди, даже ни единого препода и никаких художников.

Кофе давали в непомерно больших чайных чашках: маленькие, видимо, кончились. Левее стойки буфета возвышались горы немытой посуды на тележке. Отвезти на мойку, видимо, некому. Илона взяла ещё две печенинки-курабье и пристроилась к высокому круглому столику, от которого только отчалили три однокурсницы. Похоже, они протрепались тут всю вторую половину лекции по истории дипломатии. Так и отчалили, не прерывая болтовни, даже не кивнув Илоне. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Многие её считали диковатой, необщительной зубрилкой.

– Девушка, можно тут пристроиться?

Илона вздрогнула: неожиданно с другой стороны объявился тот самый незнакомый парень в наглаженных брюках, что постоянно оборачивался на неё в очереди.

– М-можно, почему нет, место есть, его вполне достаточно – пробормотала Илона, – пожалуйста.

Она даже подвинула блюдечко с курабье, хотя в этом не было совершенно никакой необходимости.

– Кофе здесь, конечно, не особо, но что поделаешь, не всюду и такого попьёшь, – заметил незнакомец.

– Ну да, – поддержала из вежливости Илона, – хоть такой.

– Могу поделиться домашним пирожным, – предложил неожиданный сосед, достав из портфеля пластиковую коробочку с двумя кусочками «наполеона», обильно посыпанного вафельной крошкой, – мама готовила. Она вкусно готовит!

«Угу, понятно почему брючки так наглажены, – заключила для себя Илона, – взрослый мальчик – мама тебе, наверное, носочки чистые вечером на стульчик кладёт, чтобы сыночек не пах дурно, и сорочки все тщательно отутюжит да на вешалочку бережно повесит. Всё делает, чтобы отпрыска освободить от лишних забот и чтоб учился на отлично. Хорошо иметь такую маму взрослому сыну!»

Однако мысли эти никак не отразились на лице Илоны. Напротив, она изобразила некоторое стеснение и произнесла:

– Нет, спасибо, у меня есть. Я очень люблю бакинское курабье.

Собеседник принял её слова за чистую монету и принялся уплетать свои пирожные, не забывая, между тем, поддерживать разговор. Хотя забыть он об этом никак не мог, ведь не затем же пристроился к Илоне, чтобы просто у неё на глазах смолоть мамины кулинарные творения.

– Вы, если не ошибаюсь, с первого курса? В прошлом году я Вас не видал здесь.

– Угу, угадали, – редкое в среде студентов выканье застало Илону врасплох, вдобавок она еле выговаривала слова, жуя печенье, – с первого. Извините, – наконец чётко произнесла она, протерев рот серой бумажкой, которая изображала салфетку, – надо быстро всё съесть, а то на пару опоздаю.

– Ещё пять минут, – успокоил её новый знакомый, – успеете. Меня Андрей зовут, а Вас?

Илона скорее почувствовала, нежели увидела, что он из-под стола порывался протянуть руку, но в последний момент то ли раздумал, то ли не решился.

– Илона, а Вы с какого курса, со второго?

– Нет, с третьего.

Андрюшенька, как его стала называть про себя Илона, дожёвывал второй «наполеон». «Вот это скорость! – отметила Илона. – Интересно, он только пирожные и котлеты с такой скоростью метёт, а зачёты сдаёт тоже так реактивно? Интересно, он круглый отличник? Наверняка. Только очков ему не хватает».

Оказалось, у Андрюшеньки всё на месте. Он достал из кармана льняную салфетку, вроде тех, что продаются вместе со скатертью, аккуратно вытерся и тут же, как из волшебного кувшина появились очки в изящной, тонкой оправе. Он напялил их и снова уставился на Илону. «Уф-ф, очкарик, я угадала!» – чуть не фыркнула вслух Илона. Вообще-то она ничего против близоруких юношей не имела, но в данном случае очки совершенно довершали типаж.

– Извините, мне пора, опаздываю, ещё бежать до аудитории, – Илона, проглотив остаток на донышке, поставила чашку на стол и, ухватив сумку с тетрадями, понеслась из буфета. Андрюшенька лишь успел удивлённо глянуть ей вслед.

Однако с того дня её знакомый-третьекурсник с позорными усиками всякий раз, улучив момент, умудрялся перехватывать Илону между лекциями в буфете, а вскоре ему даже удалось поймать свою жертву в столовой, и долгие двадцать минут он морочил ей голову студенческими рассказками о профессорах и доцентах, о безумной строгости деканата, о том, какие лекции можно пропускать, а какие нельзя. Хотя сам он, это чувствовалось, аккуратно посещал все без исключения занятия, а истории такие излагал лишь для того, чтобы приподняться в глазах Илоны. Частенько в его разговоре почему-то присутствовал папа: «Папа меня предупреждал, папа так и говорил». Быстро выяснилось, что папа – большая шишка в ЦК. Несмотря на наличие важного папы, они быстро перешли на «ты», правда, быстрым этот переход можно было назвать лишь относительно. Студенты тыкали друг другу при первой встрече. Ну а после недели знакомства Андрюшенька стал провожать Илону до автобуса, на большее он пока не осмеливался.

Илона стала привыкать к своему ухажёру. Они шли рядом, как простые друзья, товарищи по альмаматер, Андрюшенька беспрерывно болтал, уж язык-то у него оказался подвешенным хорошо, порой было забавно слушать, и Илоне это стало нравиться. Всё-таки единственный на факультете собеседник. С ним интересно, возможно, лишь потому, что оно так получилось. С кем ещё? Андрюшенька мог спокойно рассказывать, а мог эмоционально размахивать руками, жестикулировать. Он забегал чуть вперёд, оборачивался, заглядывая Илоне в глаза, как будто искал в них ответа на что-то, что не решался спросить. Илона лишь улыбалась, такая робость немало забавляла её, после школы она не видела ещё столь стеснительных парней. Поэтому каждый раз при появлении на горизонте Андрюшеньки, она задавалась вопросом: ну, наконец, осмелится ли он поцеловать её или хотя бы намекнуть, что горит желанием прикоснуться губами к её губам? Неоднократно сама заводила в уголок поукромнее, в сторонку от публики, чтобы подтолкнуть парня к активным действиям. Только все её попытки оказывались бесплодными. В безлюдных местах, где другой бы сразу проявил прыть, Андрюшенька робел ещё больше, весь сжимался, даже становился менее разговорчивым. Тогда Илона плюнула и сочла благоразумным не торопить события.

Через две недели после первой встречи Андрюшенька осмелился взять Илону за руку. Они пересекали институтскую автостоянку как два первоклассника, и это выглядело настолько смешно, что Илона тут же выхватила свою кисть из слабых пальчиков ухажёра и, не выдержав, рассмеялась.

– Ты что? – удивился Андрюшенька. – Нельзя разве?

– Почему нет? Можно, даже маленьким детям, – веселилась ещё больше Илона, – только мне казалось, что мы уже переросли этот возраст. За ручки держаться, парами идти, хороводы водить, я это в детском саду проходила.

Андрюшенька явно растерялся:

– Но надо же с чего-то начинать!

– Начинать что? – не унималась Илона, ей будто доставляло удовольствие вгонять гвозди в тонкое Андрюшино душевное устройство.

– Ну я не знаю, как изъясниться, какие-то отношения.

– Что изъяснить? Какие отношения? – уже совсем зло прошипела Илона. – О каких отношениях ты сейчас?

– Ну, между нами, между мужчиной и женщиной.

– А ты полагаешь, для этого за ручку держаться обязательно?

– Не знаю, – честно промямлил Андрюшенька.

– А я знаю! – гаркнула во весь голос Илона, повернулась и пошла прочь.

Она совершенно не стремилась закрутить роман с Андрюшенькой, совсем не в её вкусе – маменькин-папенькин сыночек, вундеркинд недозрелый. Но ведь никого другого почему-то не было! И давно пора уже поцеловаться. Хоть попробовал бы, раз подкатывается! Ну не самой же лезть! В ней взыграло чувство обиды. Ну почему так не везёт – то подлец Никита, в которого втрескалась безбожно, теперь этот недоносок. Почему? На факультете столько симпатичных, мужественных, обаятельных парней. Почему к ней клеится этот и даже целоваться не пробует?

Два дня Андрюшенька не отваживался приблизиться к Илоне, два дня он её сторонился. Но на большее его не хватило. Он поймал её на пути из буфета.

– Есть разговор, – еле выдавил из себя, – давай отойдём в сторону.

«У-у, – пробормотала себе под нос Илона, – это ново!»

– Ну давай!

Андрюшенька потащил её на почти пустую лестничную площадку третьего этажа, где всегда тихарились курильщики. В эту минуту последние из них гасили свои бычки – короткий перерыв между парами заканчивался.

– Я опоздаю на лекцию, и ты тоже, – как бы невзначай проронила Илона.

– Да, – Андрюшенька не удержался и глянул на часы, – к сожалению.

– Ты что-то хотел сказать?

– Ага, – Андрюшенька глазами прилип к Илоне и медленно, не обращая внимания на двух убегающих курильщиков, провёл ладонью по щеке Илоны. Она никак не отреагировала, лишь подумала: «У-у, наверное, в кино подсмотрел», – и едва удержалась, чтобы снова не рассмеяться. Отсутствие всякой реакции Андрюшенька принял за зелёный свет и буквально вклеился ртом в губы Илоны. Целоваться он, естественно, не умел. Даже не обнял, руки болтались сами по себе. Илона учить не собиралась, мужественно выдержав процедуру лизания, она коротким движением вытерла губы и произнесла:

– Ну что ж, уже не как в детском саду. Поздравляю. Растём.

– Издеваешься? – обиделся её ухажёр.

– Я? – удивилась Илона. – Нисколько. Просто констатирую факт.

– А разве его надо констатировать?

– Не знаю, не привыкла рассуждать в духе: надо – не надо. Ну что? Может, ещё разок? – поинтересовалась Илона.

Андрюшенька не отказался. И теперь Илона показала ему, как надо целоваться. Обвила его плечи, крепко прижала и впилась в него. Андрюше понравилось. Провожания до остановки автобуса превратились в провожания до первого, потом до второго ну и, конечно, до третьего столбика с жёлтой табличкой и большой буквой «А». Илона появлялась дома почти на час позже. Мама сочувственно кивала, слушая объяснения дочери про работу в читальном зале: «Бедняжка, садись покушай, ужин уже готов». А на факультете у первокурсницы Илоны появился завидный кавалер. Так во всяком случае ей шепнула соседка в аудитории. Оказывается, про Андрюшенькиного папу многие были осведомлены, хотя практически у всех имелись папы или мамы на достойном уровне.

8

В предпраздничный вечер шестого ноября Анжела оттирала ржавый след в унитазе. Слив воды наконец починили: сантехник из ЖЭКа ограничился бутылкой шмурдяка с громким названием «Яблучне». Теперь можно начать борьбу за чистый белый фаянс в горшке. И дело сдвинулось с мёртвой точки: Анжела почти победила ржавчину. Устав тереть, она выпрямилась, вытерла тыльной стороной ладони вспотевший лоб, посмотрела на наручные часы – почти восемь, а Павлика всё нет. Вроде и для интуристов не сезон, хотя немецко-английские пенсионеры катаются круглый год, а на дворе пышным цветом цветёт «ПЕРЕСТРОЙКА», вот и летят они как мухи на мёд посмотреть на эту самую перестройку. Что из неё ещё получится? Анжела постояла с минуту и уже собралась довершить дело, но тут затрезвонил телефон. Павлик, скорее всего, он! Наконец, а то она уже заволновалась. Живо вытерла руки и понеслась в комнату. Но когда схватила трубку, услышала не Павлика, а мать.

– У нас беда, – не своим голосом сообщила она, и после короткой паузы проговорила со скорбью в голосе, – папа, папа, – мать не смогла закончить.

– Что папа? Мам, что?

– Папу убило, – голос матери дрожал, она едва удерживалась, чтобы не зареветь, – током убило. В три часа. Вот.

Анжела потеряла дар речи. Как? Папку? Он же такой хороший, никогда никому зла не делал. И тут – убило.

– Слышишь меня, – мать почти кричала, – Анжела, слышишь меня!

– Мам, слышу, – Анжела удивлялась самой себе – она это говорит или кто другой? – Я слышу тебя. В три часа? А почему только сейчас позвонила?