Ариадна Гортинская
Евфимий

Глава 1

Август 1985 года, Ленинград.

* Мужской хор института певческой культуры «Валаам» – Совет превечный *

– Ливень! – старик Фома звонко ударил себя по колену и закурил вонючую трубку. Ефим протер свои круглые очки и окинул взглядом небо, дабы убедиться в достоверности услышанного.

– Старче, на небе ни единого облака, лишь солнце светит посреди его бесконечных просторов. —голос юноши был хриплым и тихим. Седая борода резко повернулась на сей скрежет, её хозяин громко усмехнулся.

– Ты слеп… и слаб, ибо не пытаешься сбросить с себя оковы страха. – он направился по делам, гулко плюнув в сторону, отчего парень слегка дернулся.

Бытие самого Ефима отличалось своеобразностью: его работой было заколачивание гробов, а хобби – изучение бабочек. Он встречал те вещи, которые мало кто видит, но всё же старался не подавать виду и выглядеть обычно. «Особенно заурядным был его вид: русые волосы простирались по овальному серому лицу с обильным дерматитом вокруг уст, блекло-зеленые очи закрывались томными веждами» – так бы он себя описал. Тонкая золотистая оправа держала увесистые линзы с диоптрией -4,5 и цилиндром -2,5, что говорило о его астигматизме. Его одеяния обладали особой жесткостью ткани и грязью цветов: в основном носил старые поеденные молью пальто, жабо, пропитанное дегтярным мылом, с которым оно лежало у бабушки в шкафу, и вельветовые штаны, ворс на которых частично облысел.

Сегодня его ждёт врач-онколог, что нащупал у него крупную опухоль на шее. Но Ефим твердо решает не идти к нему, а вместо этого – бежать по улицам Ленинграда, спрашивая каждого прохожего о погоде. По дороге он встречает Пафнутия Трубецкого – лучшего друга, с которым провел всё свое детство и юношество. Ефим не понимает, что тот делает в Ленинграде, когда должен быть в Москве.

– Пафнутий! – запыхавшийся Ефим схватился за его широкие плечи.

– Простите? – повернувшись, он разинул свои аквамариновые глаза, на одном из которых был дефект «Поликория». Высокий шатен крепко обнял брата своего, отчего стремительно стало гаснуть желание бежать по городу дальше. Это был самый дорогой ему человек. Но Ефим отбросил задние мысли, ощущая, что обязан действовать.

– Что ты видишь наверху?

– Ч…что? – он косо прошелся по нему взором, а затем взглянул на указанное место. – О, радуга! Красиво, правда? – Ефим громко засмеялся и побежал вперед. В его опросе приняло участие 8 ленинградцев и все дали разные ответы. Был и тот, что видел на небе Бога.

В полдень Ефим оказался на Благовещенском мосту, где решил отдышаться, облокотившись на холодное ограждение. Очки, по случайности, полетели вниз, прямо в воду, их обладатель трижды чертыхнулся. Он слепо глянул на небо, что окрасилось в белый. Поражаясь и смеясь, закружился вокруг своей оси и вдруг почувствовал невыносимую боль в шее. Достав из кармана пальто антикварное зеркальце с изумрудным уроборосом на заднике, принадлежавшее безумному дедушке Онуфрию, он увидел на месте опухоли зеленый кокон. Из него что-то активно начало выбираться наружу. Ефим перестал бояться, напротив – с улыбкой наблюдал за сим процессом. Через пару секунд оттуда выпорхнула редчайшая ночная бабочка «Князь». Ефим видел её в далеком детстве и бесконечно мечтал встретить снова. На крыльях была его кровь и плоть. Она улетела, а Ефим, в попытках погнаться за ней, камнем упал в воду. На деле, всё это являлось его предсмертной галлюцинацией, ярким пламенем вспыхнувшая перед полным затуханием на койке лечебного института онкологии им. Петрова. Ему было 24 года. И этим была его тяжелая смерть, но вот жизнь была поистине невероятной.

Глава 2

* Маша и Медведи – Земля *

Однажды осенью 80-го гола, когда весь Ленинград окрасился в пряный оранжевый цвет падающих листьев, а небо затянуло серым гобеленом облаков, Ефим шел на работу. Он был гробовщиком в одном из похоронных бюро, чье название невольно внушало страх: «Готовься» – шептал рисунок смерти с косой на вывеске у входа. Почему-то именно возле неё он ощущал страсть к курению, и затягивался сигаретами «Шипка» намного активнее, нежели в любом другом месте. Сегодняшний день не был исключением.

– Ефим, черт бы тебя подрал! Ты на часы смотрел? – прокричал начальник Вилорик, чье имя было аббревиатурой: «Владимир Ильич Ленин Освободил Рабочих И Крестьян». Ефим забыл про время из-за мыслей о дымящем табаке, пепел с которого томно падал на пол. Глас Вилорика пронзил тело насквозь, насытив его энергией, отчего глазные яблоки слегка выпучились из объятий черепа. Молодой человек послушно зашел внутрь, где в легкие просочилось уже привычное за много лет работы зловоние. Вилорик взял Ефима за рукав грубого льняного пиджака цвета чесночной зелени и потащил в помещение, где хранились их «спящие клиенты».

– Сегодня привезли его. – Вилорик направил свой толстый указательный палец, походивший на перевязанную веревкой колбасу, на труп мужчины лет шестидесяти, прикрытый тканью до волосатой груди. Он смирно, и конечно же, неподвижно лежал на металлической койке. —Рак легких. Жена говорит, что тот хотел кремации, но она настаивает на захоронении из-за традиций.

– Но ведь он желал другого. Почему решает его жена? – возмутился Ефим.

– Да откуда я знаю? Быть может, потому что она жива, а он мертв? – не поспоришь.

– Как его звали? —парень потер свои очки, дабы лучше рассмотреть лицо мужчины. Он отличался от остальных своим умиротворением в образе. Обычно на лицах людей остается страх или печаль, а этот принял смерть как нечто неизбежное, отчего стало легче.

– Никифор, кажется… Ой, все, хватит тянуть! Приступай за работу!

– Никифор, значит…

Возвращаясь поздним вечером домой, Ефим ощущал разрывающий его грудную клетку гнев, который солдатиком прыгал в залив мыслей о несправедливости. Он жил один, не считая кошку Весту. Его настроение передавала мерцающая теплым светом лампочка, бренно висевшая в гостиной без абажура. Дом, в котором находилась квартира Ефима, был старым – трещины тянулись от пола до потолка, разрастаясь с каждым годом все больше. Иногда хозяину этих стен казалось, что они добрались и до его души, распространяя разрушение и в ней. Единственное, что радовало очи Ефима в его обитель – была коллекция бабочек, висевшая над маминым шкафом с фарфоровым сервизом. Сотни прикрепленных на иглы тел показывали свою застывшую красоту, передавая особое желание быть как они. Он не хотел исчезнуть, не хотел, чтобы его лик забылся в чьих-то воспоминаниях, Ефим жаждал, чтобы его физическая оболочка была натянута на его пустоту целую вечность. Сидя на деревянном, с приделанной ножкой стулом, и глядя на своё достояние в виде данной коллекции, он очутился в прострации. То ли так подействовала усталость, что завела его в сон, то ли виной была рюмка выпитой «Березки» – герой услышал голос. Вздрогнув от звука, он пустил десятки взглядов-пауков, что мигом разбежались по комнате, остановившись на кожаном диване, на котором сидела огромная бабочка с лицом Никифора. «Обыкновенная» крапивница расположилась на подушках, рассматривая ковер с медведями на стене.

– «Утро в сосновом лесу»… – восхищаясь просопело оно. —Тебе нравится картина? —лик Никифора повернулся к Ефиму, тепло улыбаясь ему.

– Да, но конфеты с ней я люблю больше. – бабочка громко посмеялась шутке парня. —Ты же Никифор? – наконец обратив внимание на странность происходящего, поинтересовался Ефим.

– 67 лет как. Хотя, в связи с недавними событиями в виде моей смерти… уже нет. Опустим это, как твои дела, сынок?

– Мне кажется, я несчастлив, Никифор. Смысл угасает как фонари в деревни после ночи… – юноша зарылся лицом в ладони.

– Но ведь они угасают ради сияния рассвета, не так ли? – перебило крылатое существо, чуть расправив крылья, с которых посыпалась пыльца. —Я вижу, что твоё житие идет точно как мама с бабушкой завещали. Ты окончил школу на одни пятерки, не зная о жизни общим счетом ничего. Не поступил в институт и пошел на первую попавшуюся работу, но уже без желания что-либо менять. Ты, Ефим, никогда не рисковал. Следовал зову традиций, а не сердца… только твой друг Пафнутий был исключением. – Никифор встал и подошел к парню, сев на табуретку напротив. —А эти бабочки… хочешь стать как они, но дело в том, что их яркие крылышки успели полетать за свою короткую жизнь… – его лапа потянулась к лицу героя. – Так и ты расправь свои. – он провел темнотой над глазами и испарился.

Через минуту Ефим спускался по лестнице в подъезде, впопыхах надевая пальто. В его руках каким-то образом оказался коробок спичек и фляжка с керосином. Не имея ни малейшего понятия, как эти предметы оказались у него, он прекрасно знал, что с ними делать. Пробежав обычный путь сквозь пустые улицы ночного Ленинграда, завернул за угол, где направился к похоронному бюро. Выломав дверь, юноша устремился в комнату с телом Никифора. Залив его керосином, отошел на пару метров, задержав в руках горящую спичку.

– Я лечу. – прозвучало из его уст, после чего спичка отскочила прямо в назначенное место, воспламеняя Никифора, на лице которого, была явная улыбка. Ефим быстро выбежал из похоронного бюро, наблюдая за разгорающимися языками пламени на улице. Он быстро скрылся. Бежав в ту волнительную минуту, Ефим принял в свои объятия смерть, принял горе, принял жизнь и вспорхнул над городом благодаря выросшим из лопаток крыльям.

Глава 3

* Альянс – На Заре *

Ефим родился 1 марта 1961 года, в год, когда Гагарин полетел в космос.

Его мать – Лидия Онуфриевна, работала медсестрой, её хобби – было воровство йода и валокордина из больницы, кстати, её так и не поймали за этим сомнительным дельцем. Её выжженные перекисью грязно-блондинистые локоны едва касались конопатых плеч, ярко-изумрудные глаза подчеркивали длинные от природы ресницы, тонкие губы всегда были слегка поджаты, отчего у неё появились ранние морщинки. Она была обладательницей красивой улыбки, длинной шеи и тонкой талии, но и носительницей толстых щиколоток, страшной родинки внизу щеки, похожей на изюм и кривых пальцев с маленькими пластинами ногтей как на ногах. Своего отца Ефим не знал, ибо тот ушел «за хлебом» когда сыну было три года, так и не вернувшись. Его образ размылся в голове мальчика, но все же хотелось представлять, что тот был героем, каким-нибудь гениальным ученым, ум которого стал опасен для властей, из-за чего они захотели избавиться от него, а он пустился в бега.

Ефим был обделен любовью со стороны родственников, только если иногда, её могла проявить бабушка Антонина, испекая ватрушки с домашним творогом, но большего ему не было дано. У неё в крохотном городке «Лахденпохья», вид которого выходил на Ладожское озеро, мальчик чувствовал себя свободным. Там летом у него был единственный друг Пафнутий Трубецкой, живший на соседней улице. Тёмные, слегка вьющиеся волосы он всегда убирал за аккуратные уши. Несмотря на детскую миниатюрность, в нем прослеживались крайне мужественные черты – массивный квадратный подбородок, весьма выпирающее «Адамово яблоко» и крупный длинный нос. Но главной особенностью – были красиво нависшее веки. Не как у его мамы – дряблые и желтые, а гладкие и выразительные, отдаленно похожие на азиатские. Кожа молочная, а очи его были аквамариновые и в одном из них виднелся крохотный второй зрачок овальной формы. Это явление называется «Поликория» и встречается крайне редко, обычно люди с данным заболеванием видят хуже, но Пафнутий напортив – был зорок как ястреб, и даже когда-то хотел стать летчиком, но зрение всё же подвело, не по четкости, а по цвету. Дальтонизм. Пафнутий имел такую страсть к бытию, что наверное, в каждом измерении он был великим человеком. В этом ему предстоит стать выдающимся химиком-неоргаником, который будет учавствовать в устранении трагедии на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Такого Трубецкого Ефиму не удастся узреть, но в детстве он знал его лучше себя. Почти каждый летний день, два пацаненка шли на озеро, ловили лещей и судаков, а затем плескались в прохладной воде. Пафнутий любил играть на гитаре, совладать с инструментом у него не особо получалось, а вот пел чудесно, в основном Высоцкого и Окуджаву. Но чаще всего, ребята ходили в лес по грибы или изучали растения. Как-то раз, они захоронили там железную оранжевую коробку от монпансье «Бабаева», в которой спрятали фигурки индейцев, солдатиков и викингов, перочинный нож «Горький» серо-зеленого цвета, которым когда-то Пафнутий случайно ранил Ефима в ногу во время игры в «Землю» («Ножички»), самострел-пугач, стреляющий горящими спичками или рябиной, монетка-медальон с изображением святого Христофора – покровителем путешественником, алая книга в ветхом переплете «Божественная комедия» Данте Алигьери, и их любимая фотография сделанная на шкальный фотоаппарат «Смена», на которой изображены два обнявшихся друга, держащие в руках крупного Сома. Солнце ярко светит на их загорелые мордашки, заливающиеся детской, частично беззубой улыбке. Пафнутий был самым близким человеком для Ефима, с ним он никогда не чувствовал себя обманутым, в отличие от остальных, для которых являлся ходячим посмешищем. Пафнутий не меньше дорожил их дружбой, и когда Ефима не стало, он откопал не тронутую временем коробку, которая увидела свет впервые за 13 лет. Он сильно скорбел и хранил её как зеницу ока в память о друге.

Помимо игр с Пафнутием, летом Ефим собирал гербарий и клал его в нелюбимые им романы Ремарка, которого считал сущей бездарностью, ставшей известной, лишь за счет таких женщин как бабушка, втайне мечтающих о мужском внимании. Ефим просто не понимал, как человек, употребляющий на одной странице слово «шл*ха» около пяти раз, может вовсе любить женщин.

Увлечение гербарием привело его к бабочкам. Важно отметить, мальчик никогда их не убивал, а находил уже мертвыми. В основном крылатые создания залетали за сервант, и бившись о стенки – скоротечно умирали, задыхаясь в собственной опавшей пыльце. Безотрадная поза благолепия их вида застывала в паутине бремени, которую не убирали там уже какое поколение подряд. Мальчик часто разговаривал с ними, чувствуя, что те слушают его намного пристальнее, нежели бабушка и мама. Заметив, однажды, эти «беседы», Лидия закричала на весь дом и немедля повела сына в храм, где батюшка вымолил у Бога защиту над Ефимом от нечистой силы. С того момента, каждую ночь на протяжении всего детства и отрочества, он читал молитвы, но шептаться с бабочками – не переставал.

Когда Ефим решил поведать родным о своем желании быть лепидоптерологом, бабушка Антонина, попытавшись выговорить сие название, случайно плюнула в кувшин с медовухой и вместе с этим, пришло звонкое понимание того, что им ему не суждено быть.

Ефима отправили в мед. Все были уверенны, что со своей золотой медалью и красным дипломом он поступит в Москву, в престижный Сеченовский университет, но этого не случилось. Не было бюджетных мест. Ефим сделал вывод: все 10 лет его жизни в школе прошли в обмане превосходства оценок. В тот же день он вкусил первую сигарету, которую «стрельнул» у местного бомжа Виктора. Его красные опухшие руки достали из кармана порванной дубленки синенькую пачку «Полёт» за 30 копеек. Ефим не кашлял и не ощущал агонию в районе горла, как обычно бывает, лишь только вязкая смола смешалась со слюной, отчего он почувствовал себя проткнутым дубом. В дальнейшем его фаворитом была «Вега», на упаковку которой он мог смотреть по несколько минут: сапфировая звезда сияла на фоне черного необъятного космоса, порой являясь самой яркой вещью в буднях Ефима.

Когда бабушка умерла в ночь Нового 1979 года, на следующий день, её внук гонялся по всем похоронным бюро в Ленинграде, что были закрыты в период праздников. Кроме одного, в котором, по стечению обстоятельств, Ефим проработал всю свою оставшуюся недолгую жизнь. Смерть всегда манила его, посему он жаждал быть с ней чуть ближе, но никак не умирать по-настоящему. Но вот только мертвые люди отличались от бабочек, ибо в них не было красоты, зачастую только страх или убогость, они одновременно нищие, и одновременно у Бога. Но бабушка Антонина, казалось, немного усмехалась.

Глава 4

* USSR Ministry of Culture Chamber Choir –  Hymn of the Cherubim (Excerpt) *

Зима Ефима пугала всегда. В бесконечной темноте далей он находил пугающие силуэты, в хрусте снега слышал треск костей, а в голосах замерзших жителей – бесовщину. Пространство мысленно сужалось, и весь твой мир ограничивался знакомыми стенами и тропами. В Лахденпохье в эту пору было особенно жутко. Голоса шептались с ним, и иногда, некое прикосновение ледяной руки с длинными когтями, царапавшими его нежную спину, усыпанную родинками, заставляло оглядеться. Там никогда никого не оказывалось, и только собственное дыхание, пар которого согревал микро волосики на коже лица,  казался живым. Но однажды, когда парнишке было 12 лет, и он, как и каждый год, остался тут на зимние каникулы, бабушка послала его в круглосуточный магазин за чесноком. Она добавляла его в любую пищу: обычный салат, суп, плов, тушеные кабачки с морковью, а больше всего – в курицу, в несчастную плоть которой, тщательно заталкивала сие горькое растение семейства Амариллисовых, что оставлял после себя смрадный аромат во рту. И вот, бабушка Антонина решила снова порадовать всех этим прекрасным блюдом, но каково было великое удивление, когда её мелкие истеричные зеньки не увидали головку чеснока на положенном месте. Её звонкое «Ефим» пронзило ветхие владения дома, комаром укусив внука, что был занят внимательным просмотром «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна по телевизору «Рубин». Черно-белые жестокие средневековые реалии отвлекли его от морозных ужасов Лахденпохья. Выходя из дома, он оставил счастье и спокойствие на пороге, а сам, устремил взгляд на пустые темные улицы. Соседская кошка перебегала дорогу, следы от машин на которой, замело недавно выпавшим снегом, хлопья которого танцевали вальс вокруг своей оси, пока их освещал теплый свет ржавых фонарей. Ефим заглядывал в окна домов, отчаянно представляя себя там – внутри и в безопасности, а не на леденящей душу ночной улице лесного городка. Вдалеке слышалась молодежь, пьяные несуразные голоса которой, впервые не раздражали его, а даже усыпляли. Красный меланжевый свитер, связанный старческими нежными руками бабушки, изнуряюще колол грудь. Ефим глядел только на свои валенки, быстро шагающие по хрусткому снегу. Вдруг почувствовалась подозрительная тишина, выдававшая чье-то внезапное появление. Мальчик осторожно поднял голову и увидел впереди непонятный ему облик. Всё тело его и спина его, и руки и крылья, и колеса кругом были полны очей. Вид колес и устроение их – как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их, и по устроению их казалось, будто кольцо находилось в кольце. Чья-то душа словно сгнила в этом создании подобно огрызку в компостной яме, став вселенской жутью во плоти. Обычно люди задаются вопросом «что это такое?», «откуда оно?» и «что хочет от меня?», но Ефим всё и так прекрасно знал. Он был уверен, что некоторые вещи станут для нас превосходными, если мы не будем знать причины их возникновения, посему люди интересуются величием космоса, изучают океан и верят в Деда Мороза. Кстати, Ефим всегда был в курсе, что Деда Мороза не существует. Быть может, это из-за того, что отчим плохо играл его, портив всё пьяным красным лицом, которое, «оказывается», было таким от мороза. Или же, из-за того, что Ефим всегда был ко всему чересчур серьезен. Так и сейчас, он лишь посмотрел минуты полторы на сей тихий ужас и непринужденно развернулся в сторону дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.