Путаница, или Ветер в голове
Саша Матяш

© Саша Матяш, 2023

ISBN 978-5-0059-3825-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Разговор не клеился. Я решил, что беседе не хватает сердечности, и, понизив голос, сказал вкрадчиво:

– Ты подумай… ты сейчас кто? Вот именно… А если пойдешь со мной… Обещать ничего не могу, но ты и сам знаешь… Жизнь коротка, а слава вечна. Главное – не упустить свой шанс.

Кусты сирени подступали так близко, что старый сарай и наша скамейка, один конец которой подпирало ведро с примечательной надписью «Кухня», казались обломками корабля, утонувшего в бескрайнем зеленом море. В траве за сараем стрекотал кузнечик, как будто крошечный музыкантик отчаянно бил в барабан. Такая же барабанная дробь звучала и в моей голове. Нас могли хватиться в любую минуту. Я сказал:

– Нет, правда. Ты что, боишься? Это даже смешно. Умирать – так с музыкой!

На самом деле умирать никто не собирался. О завтрашнем дне я думал спокойно, как о деле давно решенном, а сюда пришел, рассчитывая найти сообщника и пару крепкой обуви. На что рассчитывал Паша, было пока неясно. Он тихо сидел рядом, вздыхал, почесывался и до сих пор не произнес ни слова.

Каким-то шестым чувством Паша всегда угадывает, когда я втягиваю его в историю. Я объясняю это его высоким социальным положением. Он всегда на виду, и ему приходится тратить много усилий на то, чтобы не запятнать честь семьи. Когда такое все же случается, то лупят Пашу как сидорову козу, без всяких скидок на нежный возраст и пагубное влияние извне. Под пагубным влиянием подразумевается, конечно, мое. Правды тут ни на грош, но я привык. Дурная слава – это как гвоздика в петлице. Есть люди, которым она идет, а есть те, кому она не к лицу. Тут все зависит от личной храбрости. А храбрости мне не занимать.

Я поднял с земли ветку и помахал ею над головой, делая вид, что отгоняю комаров.

– Если ты думаешь, что я втягиваю тебя в историю, то это не так. Я стараюсь для твоего же блага. Люди такой шанс всю жизнь ждут, а тут – вот он, на блюдечке.

Говорят, что искусство убеждения целиком построено на лести и лжи. Не знаю. Такого же успеха, по-моему, можно достичь, бесконечно и на разные лады повторяя одно и то же. Единственный недостаток этого метода – время. А времени у меня совсем не было. Я боялся, что вожатая Нюша заметит наше отсутствие и подымет шум. В любой другой день – милости просим, только не сейчас. Но тут скамейка под нами качнулась, скрипнуло ведро, и Паша сказал:

– Дурацкая идея. Ничего у тебя не выйдет.

Я заволновался.

– Что значит дурацкая?

– А то. Допустим, я соглашусь. Допустим даже, что согласен. И что? В костер ты все равно не полезешь.

– Ну , положим, ты не знаешь, – осторожно возразил я. этого

– А главное – зачем? Там сухая трава вокруг. Сгоришь как пучок соломы.

К вопросам «зачем» и «почему» у меня давняя неприязнь. Она осталась с детского сада, где я был «маленьким негодяем» и провел много часов, объясняя взрослым причины своих поступков. Я ответил Паше, как отвечал всегда, стараясь напустить побольше тумана.

– В каждом деле есть риск. Но ты не бойся. Ноги-то будут мои. У мусульман, например, хождение по раскаленным углям – это такое покаяние за убийство халифами соперников в борьбе за трон.

Пашино лицо вытянулось.

– Погоди, – перебил он, – это ты о чем? Мы о чем сейчас говорим?

– Древний обряд, между прочим, совершается в разгар мухаррама.

– Чего-чего?

– Это праздник такой, вроде нашего Нового года.

– Какой Новый год? Ты о чем?

– История сохранила свидетельства очевидцев.

Паша с облегчением выдохнул, и на его лице появилась скептическая гримаска.

– Ах, история! Тогда понятно. Опять в книжке какой-то вычитал?

Несмотря на репутацию культурного юноши, книг Паша не читает. Он верит, что здравый смысл даст фору любому историческому факту вроде того, как в «дураке» туз бьет десятку.

– Допустим, вычитал. И что с того?

– А то, что брехня. Значит, они ноги побелкой натирали или мылом. Иначе никак. Тут нужен какой-нибудь фокус, обман зрения.

– Или… – я выдержал театральную паузу. – Можно просто обуться.

– Обуться?! – Сомнение в Пашином голосе сменилось разочарованием.

– Ну да. Ты ведь привез сапоги?

Это был риторический вопрос. Пашин чемодан я тщательно обыскал накануне. Пара резиновых сапог оказалась единственной стоящей находкой.

– Да, но… Вообще-то, это подарок бабушки.

– Ну и что? Дома скажешь, что украли. Неужели кусок резины дороже дружбы?

Ответ на этот вопрос был очевиден и предсказуем. Однако Паша отвечать не торопился. Наконец он придвинулся ближе и ни с того ни с сего спросил:

– Ты это, случайно, не из-за нее? Только честно!

Мне пришлось сильно постараться, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул.

– Или все-таки из-за нее?

Паша обожает секреты. Он собирает их, как некоторые собирают марки или чешский хрусталь. Особое удовольствие ему доставляет обсуждать свою коллекцию с кем ни попадя. Я решил не отвечать. Пусть думает, что хочет.

– Так я и знал! – Пашин голос дрожал от скрытого злорадства. – То-то я думаю: какие мусульмане? Какая Бухара?

– Мухаррам, – поправил я.

– Вот именно. С бухты-барам. Ты, друг, совсем спятил. Сам ведь знаешь: от нее одни неприятности. Будешь, как Орешкин, по субботам металлолом собирать. Ха-ха! Те еще свиданьица! Мама говорит, что она слишком партийная.

– Му-хар-рам, – повторил я по слогам и твердо посмотрел ему в глаза.

Пашины и без того розовые щеки стали пунцовыми. Он поджал губы и тоже твердо посмотрел мне в глаза. Паша на голову выше меня и килограммов на двадцать тяжелее. В драке его не так-то легко сдвинуть с места, но отступать я не собирался. Дружба – тот еще омут. Хотелось бы мне знать, отчего он так всполошился: боится потерять меня или упустить ее? В беспощадном свете этого внезапного открытия мне стало совершенно ясно, что сапоги тут ни при чем и я попросту теряю время.

Я поднялся и неторопливо отряхнул брюки.

– Ну как знаешь. Не хочешь, не надо. Как-нибудь без тебя обойдусь. А ты береги сапоги. Глядишь, осенью они помогут тебе с математикой.

К такому повороту событий Паша был не готов.

– А ты? А я? Мы же вместе занимаемся!

Он тоже поднялся и нерешительно топтался на месте, собираясь идти за мной. Я сказал:

– Ты только не обижайся, но ты меня назад тянешь… в смысле успеваемости. И вообще.

– Но ты же маме моей обещал!

– Перед Серафимой Григорьевной я извинюсь. И вот еще что, не ходи за мной, давай попрощаемся здесь. Тебе – сюда, а мне – направо.

Следовать этому совету было непросто, потому что от сарая через рощицу старых акаций уводила единственная, затерянная в лопухах тропинка. И пока Паша растерянно оглядывался по сторонам, я шагнул вперед и скрылся в пыльной духоте зарослей.

Конечно же, все было из-за нее. Из-за кого же еще? Пиная на ходу пушистые головы одуванчиков, я медленно брел по тропинке вперед. Легко сказать «обойдусь». До похода к Девичьей башне оставалось чуть больше суток. А у меня не было ни помощника, ни обуви, ни надежды что-то исправить. Здесь самое время пояснить, что Девичьей башней называли в этих краях разрушенное пожаром, похожее на маяк строение с толстыми стенами и грубой каменной кладкой. Пожар, согласно легенде, устроила сама хозяйка, надеясь этим отчаянным жестом вернуть неверного возлюбленного. (Так и слышится рассудительный голос мамы, объясняющей кому-то по телефону, что отчаянными жестами вернуть никого нельзя, а расставаться нужно легко и ровно за день до того, как тебя решили бросить.) Но речь не об этом. Так повелось, что каждый год в конце августа из всех окрестных лагерей к башне приходили ребята старших отрядов, разводили на поляне огромный костер и в память о несчастной погорелице ровно в полночь «венчали на царство» новую хозяйку.

История Девичьей башни, хоть и древняя, никогда не казалась мне ни увлекательной, ни поучительной, ни забавной. Поэтому об обряде венчания я толком ничего не знал. А узнать было необходимо. Мой внезапно возникший интерес подогревали два обстоятельства: во-первых, нынешним летом к башне отправлялся я сам, и, во-вторых, я намеревался пустить это славное мероприятие под откос.

Когда объявили день похода, я остановился у доски объявлений и внимательно изучил план лагерных мероприятий, напечатанный на трех полинявших за лето страничках. Нужный мне абзац гласил: «В первом отделении юноши, окружив костер, передают из рук в руки венок, соревнуясь при этом в ловкости и смекалке; во втором отделении – победитель выбирает хозяйку бала; начинается маскарад». Я совсем не хлюпик, но до сих пор единственным видом спорта, где мне по-настоящему удалось блеснуть, были шашки. От доски объявлений я ушел в глубокой задумчивости. Одно было ясно: соревноваться в ловкости и смекалке никто не будет; выбор сделаю я и выберу, кого захочу. То есть понятно кого.

Через несколько дней план был готов. Вечер у Девичьей башни представлялся мне так.

Ночь. Костер догорает. Круг света на траве постепенно бледнеет, и поляна погружается в темноту. Лиц не разобрать, видны только руки и венок, бесшумно скользящий по кромке света, – один виток, второй, третий… И вдруг происходит невероятное: венок срывается вниз и исчезает в густых клубах дыма. Его уже не достать. Люди растерянно сбиваются вокруг костра. Для них праздник закончился. А для меня он только начинается. Я проталкиваюсь вперед, ступаю на раскаленные угли и выхватываю венок из огня. Под каблуком с треском лопается головешка. Искры, взлетая в небо, освещают мое лицо – оно спокойно и безмятежно. Я знаю, все взгляды обращены ко мне. Но массовка мне больше не интересна. Мимо… Мимо… Я иду к ней. Меня переполняет страх и согревает надежда. «Возьми. Это тебе», – говорю я и протягиваю ей венок.

Я много об этом думал.По расчетам выходило, что мне понадобится секунд двадцать, от силы тридцать, в худшем случае – если какой-нибудь безумец попытается меня удержать – минута. Резина должна выдержать. Беда заключалась в другом: рука, «случайно» роняющая венок в огонь, была Пашиной, и, где найти другую, я пока не знал.

Из задумчивости меня вывел звук ломающихся веток. Кто-то за моей спиной ломился сквозь кусты. Я собрался было оглянуться, когда совсем другая, злая и вместе с тем приятная мысль заставила меня передумать. Я не только не обернулся, я даже чуточку ускорил шаг. Неизвестный начал отставать, а через минуту я услышал позади прерывающийся знакомый голос.

– Эй, – кричал Паша, – погоди!

Я сделал вид, что не слышу.

– Эй! – неслось мне вдогонку. Я вспомнил, что плана Б у меня нет, и, прислушавшись к голосу разума, сбавил шаг. Паша догнал меня у душевых кабинок. Он взмок и едва дышал.

– Хорошо, – выдохнул он, – бери сапоги. Я согласен.

Ага, должно быть, и он прислушался к голосу разума, не зря все-таки я упомянул математику. Меня так и подмывало сказать что-нибудь поучительное, но времени совсем не было. Деревья закончились. Мы стояли на главной аллее.

– Значит, сделаем так… – сказал я. – Завтра запишись добровольцем на кухню. Поможешь погрузить продукты в машину, а заодно спрячешь в кузове сапоги.

– А ты?

– Мне лучше пока оставаться в тени.

– А мне, по-твоему, нет? Как я появлюсь с резиновыми сапогами на кухне? Знаешь, сколько там будет народу?

– Обмотай их во что-нибудь, положи в кастрюлю и скажи, что несешь ложки с вилками.

– Ты серьезно? Какие вилки и кто мне кастрюлю даст?

– Хорошо, тогда не кастрюлю. Найди что-нибудь… да хоть вот эту штуковину… – я показал на стоящее под скамейкой ведро. – Смотри, тут даже надпись есть. Скажешь шоферу, что тебя прислало начальство. Дескать, не знаю, что там, просили не открывать.

Впереди показались знакомая красная крыша и кусок кирпичной стены. Мы почти пришли. Вдруг Паша сильно толкнул меня в бок и пробормотал, уставясь себе под ноги:

– Слева по курсу… Только не пялься, не пялься. Они на нас смотрят.

Я прошел вперед и через несколько шагов, уже сворачивая на тропинку, незаметно оглянулся. За спиной осталась уходящая вдаль аллея и неприметная лавочка, наполовину укрытая кустами. На лавочке сидели две девчонки и шептались о чем-то, провожая нас взглядами.

– Видел? – спросил Паша, как только скамейка скрылась из вида. – Интересуются, между прочим.

Почему-то я сразу заподозрил в его словах угрозу моему плану и резко спросил:

– Чем интересуются?

Паша хохотнул.

– Ни чем, а кем. Нами, старик, нами. Одна особенно. Спрашивала, почему мы на танцы не ходим. Как они тебе? Приятненькие такие карасики.

– Ах, это? – успокаиваясь, сказал я. – Ты вот что, в кузове выбери место понадежнее. Машину трясет на ухабах.

– Да не волнуйся ты так, – перебил Паша. – Я что думаю: девочки на вид симпатичные, а в голове небось одна пудра и шуры-муры. Если бы мы захотели…

– И кстати, только что вспомнил. Носки… Как у тебя с носками?

Но Паша меня совсем не слушал.

– Ты заметил? Глаз с нас не спускали…

Я остановился и, оглядев Пашу с ног до головы, подумал: «Вот я стою на пороге важнейшего события в моей жизни, может быть самого главного, и в то же самое время хочу довериться идиоту. Не идиот ли я сам после этого?»

– Ты знаешь, – перебил я Пашину трескотню, – пожалуй, я сам займусь сапогами.

– Почему? Ты что, мне не доверяешь?

– Ну что ты, – ответил я, – наоборот. Но в столовую ты все-таки запишись. На всякий случай.

Мне показалось, что Паша вздохнул с облегчением. Я тоже повеселел, как человек, по счастливой случайности уцелевший в авиакатастрофе.

Глава вторая

На следующий день я улизнул из столовой во время завтрака и, убедившись, что никто не идет следом, пулей примчался обратно в корпус. На веранде стояла тишина; и только где-то под потолком позвякивал, раскачиваясь на ветру и ударяя о стену, кусок проволоки. Бывает, решаешь задачу, и вроде нащупал ниточку, и вроде все правильно, а ответ не нравится. Звенит внутри какой-то звоночек, как будто предупреждает о чем-то. Несколько мгновений я стоял прислушиваясь: что-то я упустил… в самом начале. Знать бы только, что именно.

Так ничего и не вспомнив, я взял под кроватью сапоги, завернул их в одеяло и, связав концы одеяла узлом, вышел на веранду. Что же я мог забыть? Это было что-то важное, о чем забывать не следовало. Но в голову снова ничего не пришло. Я стал спускаться по лестнице.

С узлом в руках я вполне мог сойти за человека, помогающего вожатым отнести в прачечную постельное белье. Но рисковать все же не хотелось, и часть пути я решил пройти через клумбы, оставаясь в тени живой изгороди. На углу здания я остановился, намечая маршрут. На зеленом газоне плавно покачивались ряды белоснежных лилий, за ними пламенели островки бегоний и астр. У кустов сирени цветочные клумбы заканчивались, и дальше, там, где край поляны сливался с темной полосой деревьев, горели под солнцем золотые огоньки одуванчиков. Я шагнул в траву. Пахло цветами и влажной землей. И тут в моей голове что-то щелкнуло – я вспомнил.

У безотчетной тревоги, одолевавшей меня все утро, тревоги, которую я не мог объяснить и от которой не мог избавиться, было имя. Звали ее Валентина Борисовна.

Валентина Борисовна, не так чтобы молодая, рыжеволосая дама, была воспитателем нашего отряда, жила в нашей комнате и, помимо прочих недостатков, обладала почти сверхъестественной способностью лезть не в свои дела. К сожалению, ей везло. А везучие люди – это что-то вроде стихии; их нельзя победить. Я боялся Валентины Борисовны.

К началу лагерной смены Валентина Борисовна опоздала. Она приехала на следующий день утром и, как рассказывали потом очевидцы, пошептавшись о чем-то с директором, минуя столовую и камеру хранения, прямиком направилась к нам. Так совпало, что в это самое время по лагерю поползли слухи о ночных беспорядках, устроенных якобы нашим отрядом. Завистники прямо указывали на нашу комнату. На самом деле никаких беспорядков не было. А был вечер дружбы и заглянувший в окно мужчина в белой майке, с претензиями: шум, видите ли, мешал спать его отряду. Из темноты в него полетел тапок. Тапок не долетел, но наутро все участники неудавшейся вечеринки, коротко обсудив ситуацию, сошлись на том, что шутка с тапком скоро аукнется. Именно в эту минуту, как в плохом водевиле, дверь нашей комнаты распахнулась. Оставив чемоданы на пороге, Валентина Борисовна неспешно прошла вдоль ряда неубранных кроватей и остановилась у злополучного окна, с вечера наглухо закрытого. Шпингалеты щелкнули, как ружейные затворы, окно распахнулось, и в комнату ворвался веселый шум летнего утра.

– Ах, какая красота! – проговорила Валентина Борисовна, с плавной неторопливостью сметая с подоконника пожелтевшую хвою. – Ну как можно спать, когда вокруг столько прелести?

В ее голосе звучал мягкий упрек. Это было неспроста. Она явно что-то задумала. Обменявшись хмурыми взглядами, мы приготовились к худшему.

– Это ведь розы, правда? Я обожаю розы. Аромат яблок и зеленого чая. Его ни с чем не спутаешь. А вон там, видите, это пионы. Жаль, бедняжки совсем осыпались.

Тут она оглянулась, как бы желая что-то проверить. Как по команде мы угрюмо, не в лад закивали.

– В древнем Китае за них давали три килограмма золота. Не за цветок, конечно, за куст.

Валентина Борисовна, как оказалось, любила поговорить. Наше молчание ее не смущало. И опять же так совпало, что моя кровать стояла у окна; а я стоял рядом с кроватью, и всякий раз, когда Валентина Борисовна обращалась к присутствующим, ее глаза впивались в меня. Я совсем издергался. Вчерашняя вечеринка действительно была моей идеей, но она этого знать не могла.

– Какие нежные снежные лилии. – Она все никак не могла успокоиться. – А это? Неужели табак? Я так люблю этот запах, в духах особенно, чуть медовый, и напоминает…

Тут она задумалась, подыскивая подходящее слово.

– Мочалку? – вежливо подсказал я. – Мочалка – это такое банное растение. Для нежной и чувствительной кожи.

Мне трудно бывает объяснить, даже себе самому, зачем я говорю или делаю иные вещи. Просто иногда что-то во мне щелкает, и, как автомат газированной воды, я выплескиваю в мир порцию теплого юмора или грубости – смотря по обстоятельствам.

Наступила долгая пауза, и всем стало ясно, что праздник флоры закончился. Однако когда Валентина Борисовна снова заговорила, ее голос звучал с прежней приятной сладостью:

– Удивительно, как кстати этот мальчик – не знаю имени – упомянул мочалку. Тебя как зовут, детка? – обратилась она ко мне.

Слово «детка» я ненавижу. Слишком часто в очередях за хлебом, на почте и в переполненном трамвае женщины обращаются ко мне именно так. Я не расту, и это одна из главных трагедий моей жизни.

– Иван, – коротко ответил я.

– Иван… – задумчиво повторила Валентина Борисовна. – Да-да, что-то такое мне рассказывали.

Что именно, так и осталось тайной. Жаль, мне бы хотелось послушать. Но Валентина Борисовна уже отвернулась. Теперь, заметно морщась, она разглядывала комнату.

– С этим гусарским уютом нужно срочно что-то делать. Посмотрите, что здесь творится.

Затем в три шага она преодолела расстояние от окна до моей кровати, потеснила меня к стене и, по-хозяйски завладев моим одеялом, объявила:

– С этого дня каждое утро мы будем начинать с уборки.

Ага. Маски были сброшены. Взрослые всегда так. Сначала они хотят купить тебя добротой. Потом, решив, что по-хорошему ты не понимаешь, начинают учить уму-разуму.

– Сначала берем одеяло, – объясняла между тем Валентина Борисовна, – и складываем его вот так. Потом из простыни делаем широкую ленту… Вот так и вот так. Кладем ленту поверх одеяла… чуть наискосок…

Вообще-то, постель в нашем лагере по раз и навсегда установленному правилу заправляли «конвертиком». Но я твердо решил молчать.

– …Подворачиваем концы. Выравниваем края… Только не бросайтесь повторять, пока смотрите и старайтесь запомнить.

Этот призыв был в принципе совершенно лишним. Десять пар внимательных глаз пристально следили за каждым ее движением. Отметив этот интерес, Валентина Борисовна, возможно, вообразила себя выдающимся педагогом. Объяснение, разумеется, было совсем в другом. Бретелька сарафана сползла с ее плеча, и присутствующие тихо любовались ажурным бюстгальтером, белевшим в вырезе ее платья.

Наконец Валентина Борисовна выпрямилась и, чуть запыхавшись, объявила:

– Все, теперь ваша очередь. Сейчас я ненадолго отлучусь по делам, а ближе к обеду вернусь и проверю.

Потом она ушла, прихватив чемоданы, оставив в воздухе аромат чего-то сладкого (уж не чайной ли розы?) и несколько шпилек на полу. Как только закрылась дверь, я буквально вскипел от возмущения:

– Ближе к обеду? Она что, спятила? А море?

Мои приятели переглянулись. Очарованные последней мизансценой, они вообще не поняли, что их наказали. На мое плечо опустилась тяжелая рука хулигана Земы.

– Ваня, ты, это, не обижай ее. Трещит как соловей, но какая женщина! – Он мечтательно закатил глаза и, подражая Валентине Борисовне, тонким голосом пропищал: «Прелесть, правда?»

Я обвел глазами комнату и понял, что союзников у меня нет. Это было что-то новенькое. Люди, как я много раз замечал, ко мне тянутся, так что обычно командую я. Вначале скорее по инерции мне захотелось немного раскачать ситуацию. Но, чуточку подумав, я решил, что это плохая идея. Во-первых, глупо идти против всех, а во-вторых, я чувствовал, что в одно и то же время воевать с одной женщиной и пытаться очаровать другую – задача сложная, а то и вовсе не выполнимая. Скрепившись, я выбросил белый флаг, но Валентину Борисовну не забыл. Больше всего мне нравилось думать, что бретелька сползла не случайно, что это был грязный трюк в борьбе за власть. Валентина Борисовна тоже меня не забыла и придиралась по всякому поводу. Доведись нам сейчас встретиться, она бы непременно поинтересовалась, куда я иду и зачем мне понадобилось казенное одеяло.

Когда я подошел к столовой, завтрак уже закончился и аллея стремительно наполнялась людьми. До душевых кабинок, где накануне я спрятал ведро, оставалось шагов сорок. Но прежде чем выйти на аллею, я хотел убедиться, что Валентина Борисовна убралась восвояси. Спустя минуту она появилась на крыльце в сопровождении двух кавалеров – музрука и физрука. Эта женщина, похоже, очаровала всех. Как только троица скрылась из виду, я выбрался из кустов и, подобрав по дороге ведро, отправился в гараж.

В детстве у меня была настольная игра «Колобок», где главный герой отправлялся в опасное странствие по доске из клееной фанеры, полагаясь исключительно на слепую удачу. За удачу отвечал безжалостный кубик. Временами он заставлял меня рыдать, отправляя моего героя вместо светлой полянки в гибельное болото или вынуждая снова и снова бегать по кругу. Теперь я не собирался полагаться на удачу. У меня был план. Я смотрел в будущее с оптимизмом.

Сразу за столовой дорога раздваивалась: одна тропа, широкая и прямая, продолжала спускаться к берегу, а другая круто забирала в сторону, пересекала пустырь и, вынырнув из густой травы, обрывалась на краю обширного открытого пространства, занятого хозяйственными постройками. Гаражный двор стоял особняком рядом с заброшенной детской площадкой и прятался за невысоким забором.

У забора я остановился. Шофера Славика я совсем не знал. Сунуться к нему без разведки могло стать роковой ошибкой. Я повернул на детскую площадку и, побродив немного вокруг, остановился перед старой каруселью. На ржавом поворотном круге, как крем на свадебном пироге, возвышались друг над другом три яруса деревянных сидений. Я взобрался на самый верх и привстал на цыпочки.

Владения Славика лежали передо мной как на ладони. Шлагбаум на въезде был поднят. От него к воротам гаража тянулась подъездная дорожка, обсаженная ржавыми кустиками. В стороне от дорожки, прижимаясь к ограде, стоял небольшой флигель. Заглянув в распахнутые настежь ворота и убедившись, что грузовик на месте, я приготовился спрыгнуть вниз – и тут неожиданно увидел Славика. Оказывается, все это время он сидел на крыльце флигеля в нескольких метрах от меня. Славик чинил удочку; две другие стояли у стены. В соломенной шляпе и закатанных до колен брюках он был похож на человека, который только что вернулся с рыбалки или собирается вот-вот уйти. Он не подозревал, что за ним наблюдают, но стоило ему случайно поднять голову, и наши взгляды непременно бы встретились. Стараясь не дышать, я тихонько соскользнул на землю.

Итак, что удалось выяснить. Если предположить, что Славик собирается на рыбалку, то встречаться нам совсем ни к чему. Спрятать сапоги в кузове я могу и без него, главное, чтобы он не запер гараж. Если же он недавно вернулся, то торопиться тоже не стоит. Он не завтракал, а значит, скоро уйдет в столовую. Я присел на карусель и приготовился ждать.

Время остановилось. Гремя пустыми баками, мимо проковылял дворник. Вожатая восьмого отряда отнесла в прачечную мешок с бельем и вернулась обратно. Весной на городской олимпиаде по физике я занял четвертое место. Моя учительница Светлана Владимировна – она хотела первое – сказала, что спешка меня погубит. Это неправда, я никогда не спешу. Я терпелив, как удав, но сидеть и ждать ненавижу. Вдруг я сделал ошибку, предположив, что удочка и рыбалка – это звенья одной цепи? Я опустил ногу и, нащупав подошвой траву, легонько оттолкнулся. Все предметы вокруг меня: качели-лодочки, качели-лошадки, небо и край забора – пришли в движение – и поплыли по кругу, постепенно теряя очертания, растекаясь в воздухе, как акварель, тронутая влажной кисточкой. Очень неприятно рассказывать о себе иные вещи, но вестибулярный аппарат достался мне от мамы. Ее беспокоят рыбки у соседки в аквариуме, и ей приходится возвращаться домой, не дослушав самого интересного. В общем, через минуту я сцепил зубы. Наконец из-за угла показался Славик. Я оказался прав. Он быстро удалялся в сторону моря. Вряд ли за такое короткое время он успел разглядеть меня, а тем более запомнить, но из предосторожности я сосчитал до ста и только после этого остановил карусель.

Когда я подходил к гаражу, меня все еще сильно покачивало. Я с опаской переступил порог. В нос ударил отвратительный запах рыбы и паленой резины. Стараясь не дышать, я подошел к машине. Задний борт грузовика был открыт. Рядом на земляном полу лежали сложенные в стопку дрова, аптечка и две лопаты. Значит, кто-то здесь уже был, и этот кто-то придет еще. Я забрался в кузов и, спотыкаясь о рыбацкие снасти, пробрался к переднему борту. Я оставил ведро среди тюков с каким-то тряпьем и начал выбираться обратно. Перед тем как соскочить на землю, я оглянулся. Солнце проникало в гараж через узкие оконца под потолком. В его лучах слово «кухня» отливало перламутром. Я подумал, что легко найду его ночью при лунном свете. Я стоял неподвижно, а буквы продолжали плясать перед глазами, будто кто-то дергал их за веревочки. И этот запах… Если бы только не этот ужасный запах. Внезапно к горлу подкатил комок, и я почувствовал, что меня вот-вот стошнит. Проклятая карусель! Обливаясь холодным потом, я дотащился до детской площадки и там повалился в траву.

Пройти по раскаленным углям и этим поступком показать девчонке, что она тебе нравится, – идея смелая, но неумная. Это я понимал. Умные не начинают с костра, там они обычно заканчивают. И все-таки я решился. Одинцова была здесь. Ее приезд, необъяснимый и загадочный, толкал меня совершить что-то безумное.

Тогда, у сарая, я напрасно злился на Пашу. Одинцова действительно была «слишком партийная». Она вечно за что-то отвечала, к чему-то призывала и брала на себя ответственность. Ее ставили в пример. Ее любили в горкоме. Не могла она просто так появиться в обычном летнем лагере работников железнодорожного транспорта. Это было неправильно. Какой-то винтик в отлаженном механизме мироздания дал сбой. Так думал не один я. Загадку ее приезда уже третью неделю обсуждало сарафанное радио. Говорили, что прошлое лето она провела в Венгрии на озере Балатон. Мы учились в одной школе, и по этой причине считалось, что я могу помочь «следствию». Я молчал. Во-первых, о Венгрии я ничего не знал, а во-вторых, Одинцова была здесь, и все остальное перестало иметь значение.

Удивительно, но на вокзале в день отъезда мы не встретились. Засыпая под стук колес, я думал, что еду в лагерь в последний раз и что пора наконец осуществить давнюю мечту и хоть разок выбраться ночью к морю. А утром меня растолкал Паша и, ухмыляясь, сообщил, что Одинцова – «тоже мне звезда» – только что заходила поздороваться. «И, представляешь, уже успела пробиться в начальство. Будет помощницей вожатых. Вот лиса! Что угодно, лишь бы строем не ходить, – Пашу душило негодование. – Ты что молчишь? Вставай. Она бутерброды принесла. В прошлом году, кстати, сыра не было».

Я чуточку приоткрыл глаза. Пашины губы двигались у самого моего уха. Звуки медленно собирались в слова, слова – в предложения. Одинцова была ? Как это вообще возможно? Через несколько минут я все же спустился вниз, съел бутерброд, выпил стакан чая и, отвернувшись к окну, задумался. здесь

Роясь в маминых журналах, я часто натыкался на статьи про то, как быт убивает любовь. Кто знает, это могло быть правдой. До сих пор я воображал себя печальным рыцарем, о подвигах которого прекрасная дама узнает из песен уличных менестрелей. А что теперь? Нам придется встречаться в столовой за тарелкой молочной вермишели, а потом и того хуже – она увидит меня на пляже в трусах.

Я думаю, что всякая история любви развивается по одному из трех сценариев. Мне достался тот, где любят оба: он – ее, а она – всех на свете. В седьмом классе она писала мне длинные письма, аккуратно выделяя деепричастные обороты круглыми, как в прописях, запятыми. Меня приглашали в секцию фехтования, ансамбль народной музыки, мне предлагали стать другом по переписке неизвестного венгерского пионера. Я наивно решил, что она от меня без ума, но скоро узнал, что письма приходят всем. Я сказал себе: «Ах вот как? За кого она меня принимает?» Если кто-то еще не понял, взаимоотношения полов – это бег по минному полю. Шаг в сторону – и всему конец: ты навсегда застрял в каком-нибудь смешном амплуа «школьного товарища» или того хуже – «друга семьи». Это в мои планы не входило. В общем, к ансамблю народной музыки я не примкнул. А она и не заметила. Или все-таки заметила? Относительность знания – вот что убивает меня в диалектике: ничего нельзя сказать наверняка. Так прошел год. В восьмом классе письма закончились. Она перестала заплетать косички, и домой ее стал провожать долговязый парень из девятого «А» – они вместе посещали секцию фехтования. Половина моих одноклассников, вступивших-таки в переписку с венгерскими пионерами, готовились теперь к поездке в Москву. А я проводил тоскливые вечера под ее окнами.

И вот Одинцова была здесь. На веранде у стены лежали ее шлепанцы со сбитыми задниками. Каждое утро, проходя мимо, я заговаривал с ними. «Милые, вы мои милые. Как же я вам завидую». На веревке у умывальников висело ее полотенце, розовое с красными петухами. Иногда по соседству с петухами появлялось платьице, мое любимое – белое, в мелких, как горох, голубых васильках. В ветреный день, если подойти совсем близко, мокрая охапка васильков летела прямо в лицо, оставляя на губах горьковатый хвойный привкус туалетного мыла. Я понимаю тайный язык знамений. Ответить на это чудо можно было только одним способом – совершив сколько-нибудь равное чудо взамен.

Где-то рядом надрывно гудела муха. Звук этот – навязчивый и нервный – долго висел на краю сознания. Но стоило мне его назвать, как он стремительно приблизился и наконец вытеснил все. Я открыл глаза. Облака больше не неслись по небу в сумасшедшем хороводе, а плыли медленно и величаво. Над головой качались стебли травы. Я чувствовал на лице их полосатую тень. Слева возвышался штакетник, увитый хмелем и паутиной. Муха, должно быть, застряла где-то там. Я скосил глаза и сквозь зеленую сетку травы увидел бьющийся в паутине комок. Смерть мухи по сравнению с тепловой смертью Вселенной – событие микроскопическое. И все же мне стало неуютно. Может быть, потому, что галактики умирают молча, а муха отчаянно цеплялась за жизнь. Я пошарил в кармане штанов и в куче всякой полезной мелочи нашел небольшой пузырек из-под репейного масла. Потом, не отрывая от мухи глаз, я встал на колени и, держа пузырек наготове, двумя пальцами крепко сжал изумрудно-синее брюшко. Муха затихла. Я осторожно опустил ее в пузырек. Немного одуревшая, она сидела теперь на дне и слабо шевелила крыльями, напоминая рыбу в аквариуме. Я приладил на место пробку и поднес пузырек к лицу. Сквозь стекло на меня уставился незрячий фасеточный глаз. Жаль, что такую красоту никто не увидит. Снова порывшись в кармане, я отыскал обрывок бечевки, обвязал ее вокруг горлышка и надел пузырек на шею.

Теперь я торопился. Каждое утро после завтрака я играл в пинг-понг. Моя учительница Светлана Владимировна говорит, что у самородка все от бога и ничего от среднего учебного заведения. Если она права, то ловко отбивать шарик на другую половину стола – мой единственный настоящий и безусловный талант. Играть в пинг-понг я никогда не учился. Как только знающие люди начинают говорить о накатах и подрезках, я скромно умолкаю, чтобы не попасть впросак. Манеру игры я подсмотрел когда-то в детстве по телевизору и с тех пор играю, далеко отступив от стола, что не всегда оправданно, но смотрится эффектно. К тому же такой стиль ужасно раздражает соперников, и это тоже огромный плюс.

На площадке перед верандой уже толпились зрители. Перешагнув через чьи-то ноги, пожав на ходу несколько протянутых рук, я взлетел по ступенькам вверх. Паша ждал меня, развалясь в пляжном кресле, которое занимал на правах судьи. Увидев меня, он помахал рукой. Потом рука замерла, и Пашино лицо начало меняться. Он что-то знал. Что-то случилось. От недоброго предчувствия у меня сжалось сердце. Что, если, пока я отсутствовал, поход отменили? Я остановился у стола, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

– Что случилось? – спросил я наконец.

Паша не отвечал.

– Говори как есть. Поход отменили?

Паша отрицательно помотал головой, потом нахмурился и тихо спросил:

– Что это ты нацепил? Сними. Скажут, что спятил.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Паше пришлось повторить:

– …эта фигня у тебя на шее. Сними, а то засмеют…

Муха! Я совсем забыл о ней. У меня отлегло от сердца. Объяснять Паше, что со мной приключилось, было некогда, да и незачем. Паша слишком верит в пользу коллективного разума и потому живет с оглядкой. Его волнует, что скажут люди. Переводя разговор в безопасное русло, я кивнул в сторону, где вдоль стены нетерпеливо прохаживался мой соперник.

– Что это с ним? Чем это он недоволен?

– Хочет, чтобы я засчитал тебе поражение.

– С какой стати?

– Говорит, что ты опоздал. Я сказал ему идти куда подальше.

Мой соперник Вадик Свисток, сообразив, что разговор идет о нем, подошел к столу. Бедняга был вечно вторым. Но ненавидел он меня не за это. Хотя, кто знает, может быть, и за это тоже.

Вадик считал себя артистом. Его мать, настоящая актриса, служила в городском драматическом театре, где он время от времени подрабатывал в массовке. Рассказывали что в каком-то спектакле он выбегал из-за кулис в коротких бархатных штанишках с фонарем в руке. Своей причастностью к театральной богеме Вадик очень гордился. Он был высоким, смуглым и улыбчивым, вокруг него постоянно крутились девчонки. Он делился с ними секретами актерского мастерства. «У артиста с короткими руками, – говорил Вадик, – нет будущего. Для выразительного жеста рука должна быть длинной». Слышать это было немного странно, как если бы пудель перешел вдруг на художественный свист. Я поделился этим соображением с парой-тройкой приятелей, и с тех пор за Вадиком закрепилась кличка Свисток. Вадик раздражал меня до беды. Я боялся, как бы этот артист чертов не задурил Одинцовой голову. Но тут мне повезло. Оказалось, что Вадик обожает пинг-понг. Он даже подавал какие-то там надежды в спортивной секции во Дворце пионеров. В день приезда он появился у стола с диковинной «лысой» ракеткой и пакетом оранжевых шариков. Любопытным Вадик объяснил, что оранжевые шарики легко отыскать на снегу. ,

– Сыграем? – обратился он ко мне. – Говорят, ты здесь что-то вроде чемпиона.

Эта неловкая грамматическая конструкция стоила Вадику очень дорого. Я разгромил его легко, с сухим счетом, хотя обычно не делаю этого из милосердия. Бедняга чуть не плакал. Я просто упивался его позором. «Брось, – сказал я. – Было бы из-за чего расстраиваться. Это хорошо, что ты тянешься к спорту. Да и, кстати, теперь ты знаешь, что в пинг-понг играют на столе, а не на снегу».

Через несколько дней, оправившись от унижения, Вадик обзавелся спарринг-партнером, приналег на тренировки и перестал появляться на танцах. Меня это устраивало. Еще больше это устраивало Пашу, который из-за Вадика чуть не потерял очередную невесту.

Паша привстал с кресла и поднял руку, привлекая к себе внимание.

– Люди! – выкрикнул он. – Мы начинаем. Попрошу соблюдать тишину и предупреждаю: чтоб не так, как в прошлый раз, – заходить за спины игроков во время матча строго воспрещается.

Пашу слушали вполуха. Исход матча ни у кого сомнения не вызывал. Вадик достал из чехла свою чудо-ракетку. Моя лежала на столе. Мы называли ее «деревяшкой». Когда я сжал ее в кулаке, она все еще была теплой и липла от чужого пота.

Перекрикивая гул голосов, Паша в который раз начал объяснять правила.

Иногда посмотреть игру приходила Одинцова. Вместе с вожатой Нюшей она устраивалась у стены всегда за моей спиной (ей Паша замечаний не делал). В такие дни я добровольно возлагал на себя обязанности спортивного комментатора и конферансье, демонстрируя собравшимся известные китайские заманухи и прочие чудеса настольного тенниса. Не знаю, как Одинцовой, но людям нравилось. Я гадал, придет она сегодня или нет. Хорошо бы, пришла.

Неожиданно я услышал за спиной непонятный шум. Я оглянулся. Девчонка в синем платье, перегнувшись через перила, пыталась втащить на веранду кого-то, кто стоял внизу. Я видел только руку, вцепившуюся в ее запястье. Это было странно. Я мог поклясться, что минуту назад никакой девчонки на веранде не было. Я выразительно посмотрел на Пашу. Делать замечания было обязанностью судьи. Но как раз в это время между Пашей и Вадиком разгорелась ссора, начало которой я пропустил.

– Почитай правила международной федерации, – раздраженно выговаривал Вадик.

– Не учи ученого. Какой еще «федерации»? Ты сначала играть научись.

– Это ты сперва научись. Ты хоть раз в турнире участвовал?

– Турнир-сортир, – презрительно отмахнулся Паша.

– Сам ты сортир, – ответил Вадик. Ругаться он не умел. Ему не хватало воображения.

– Так мы играем или как? – спросил я. – Люди ждут.

– «Люди ждут», – по инерции передразнил Вадик. А что сказать дальше, он не знал. Он так бы и простоял до вечера, если бы, на свое счастье, не заметил бедную муху. В ту же секунду его глаза торжествующе вспыхнули.

– Что это у тебя на шее? – с ухмылкой спросил он.

Отчитываться перед Вадиком я не собирался.

– Гляньте, что это у него?! – Вадик теперь обращался к зрителям. Его палец, как дуэльный пистолет, целился мне в грудь. – Ха-ха! Похоже на баночку для анализов!

Паша, которому уже давно не терпелось вмешаться, бросился мне на помощь.

– Какие анализы? Ты, чучело, за собой следи. На твоей шее, извиняюсь сказать, тоже кое-что болтается. Ах да, твоя уродливая голова.

Продолжая следить за перепалкой, я осторожно обернулся. Девчонка по-прежнему была на веранде. Все это время она потихоньку подбиралась к столу и стояла теперь совсем близко. Невозможно не замечать человека, который в упор тебя разглядывает.

– Тебе чего? – спросил я.

– А правда, что это у тебя в бутылочке? – Девчонка вытянула шею. – Оно как будто шевелится. – Выражение осторожного любопытства на ее лице сменилось брезгливостью.

Далась им эта бутылочка. Чтобы скрыть досаду, я решительно прикрикнул на Пашу и Вадика:

– Так мы играем или как?

Мне никто не ответил. Дело, судя по накалу страстей, стремительно шло к драке. Наконец, чуть толкаясь, Паша и Вадик начали спускаться по лестнице. Довольные зрители расступались, пропуская их вперед, готовясь тут же проследовать к месту поединка.

– Ты с нами? – спросил Паша, останавливаясь на последней ступеньке.

– Конечно. Я скоро. Если что, начинайте пока без меня.

На самом деле результат поединка не очень меня волновал. Тоже мне, два оленя! Мне хотелось побыть одному. Я ждал Одинцову. Вдруг она все-таки придет. Вдруг мы заговорим. Вдруг этот разговор превратится в долгую-долгую беседу. Вдруг все переменится, и костер не понадобится. Я опустился в пляжное кресло. Мне хотелось представить, что скажет она и что отвечу я. Но сперва должна уйти эта… Я огляделся по сторонам в поисках синего платья.

К моему удивлению, теперь их было трое. Сбившись в кучку, они стояли у стены и явно что-то замышляли. Заводилой была уже знакомая девчонка. Она с жаром объясняла что-то подружке и другой, с печальным продолговатым лицом. Заметив, что за ней наблюдают, она тут же замолчала. Я поспешно отвел глаза, но было поздно.

– Ты ведь Темников, правильно? – обратилась она ко мне. – Зои Алексеевны сын?

В ответ я что-то промямлил.

– У меня твоя фотография есть. Мы в третьем классе в заводском клубе на елке танцевали.

Она замолчала, давая мне время вспомнить ту самую елку. Я не вспомнил, и она представилась:

– Я Таня Огаркова. Наши мамы вместе работают.

Час от часу не легче. Хуже нет встретить кого-то, кто знает тебя и твоих родителей. Я уже так попадался. Упреков потом не оберешься: не то сказал, не так посмотрел… Я снова что-то пробормотал.

– Ты где так играть научился?

– В секции, – зачем-то соврал я.

– Очень здорово. Я всегда за тебя болею.

От моих спортивных успехов Таня Огаркова плавно вернулась к давнему эпизоду с елкой, потом упомянула, что сама занимается художественной гимнастикой – результаты не ахти, но диета губит фигуру, а заморить себя голодом она не хочет. При этом Таня все время двигалась. Она снимала с веревок одежду, убегала в спальню, возвращалась и ни разу не упустила нить разговора, если, конечно, такая нить была. Она перескакивала с предмета на предмет так ловко, будто носки вязала – без единого шовчика. Я начал уставать. К тому же, отслеживая ее перемещения, мне приходилось постоянно вертеть головой. Я боялся, что меня снова начнет тошнить.

Наконец она вернулась к столу.

– Эта штука у тебя на шее… интересно… Раньше в таких яд носили.

Я пожал плечами.

– Нет, правда, что это?

– Это детеныш шершня.

Я снова зачем-то соврал, но Таня, кажется, поверила.

– А можно посмотреть?

Все это было так не вовремя. Мне хотелось побыть одному, подумать о вечере, может быть, даже вернуться в гараж и хоть глазком взглянуть, что там происходит.

– Смотри. Мне-то что.

Близоруко щурясь, Таня принялась внимательно изучать бутылочку. Ее волосы щекотали мне шею.

– На муху похож, – сказала она наконец. – Девочки, правда на муху похож?

Девочки чинно подошли и встали рядом. Одну из них я, кажется, узнал. Она была вчера на аллее.

– Туда нужно травы постелить, – неожиданно предложила она. – Чтоб он мог гнездо свить.

Она протянула руку и ногтем постучала по стеклу. Муха заметалась, пытаясь взлететь. Подружки взвизгнули сначала от испуга, потом от восторга.

На этом мое терпение лопнуло.

– Ну вот что, невесты, хватит. Прием окончен. Орете, как на базаре. И не надо, не надо ко мне прижиматься.

– Пошли, девочки! – возмутилась Таня Огаркова. – Дуракам закон не писан.

– Именно, – согласилась подружка. – Пусть сначала созреет для взрослого общения.

Третья подружка с печальным лицом не сказала ничего. Она была здесь, как видно, за компанию и права голоса не имела.

Как только они ушли, я услышал шаги. Это была Нюша. Пришло время идти на море.

Глава третья

Свесив ноги, я сидел на подоконнике и наблюдал, как тень от розового куста, постепенно вытягиваясь, пересекает садовую дорожку и, надломившись у земли, медленно ползет вверх по стене, подбираясь к моим пяткам. Заняться чем-то более увлекательным в таком нервном состоянии я не мог. Я ждал вечера, а он все не наступал.

Наконец где-то за деревьями ожил громкоговоритель. Было ровно четыре часа. Валентина Борисовна, обговаривая с нами детали похода, распорядилась ждать ее в пять вечера в беседке у главных ворот. Я спрыгнул на пол и начал одеваться. В комнате было пусто. Паша с группой добровольцев помогал на кухне. Остальные разбрелись собирать хворост для будущего костра. Я надел тренировочные штаны, футболку с длинными рукавами, белую рубаху, не совсем просохшую после стирки, и шерстяные школьные брюки. Я читал где-то, что шерсть горит медленно, без гари и копоти, спекаясь в черный шарик. О костре я всеми силами старался не думать, но в результате думал о нем постоянно, до такой степени, что становился рассеянным. У двери я пригладил волосы, проверил пуговицы и вышел на раскаленную солнцем веранду. Из комнаты девочек доносились приглушенные голоса. Никто меня не окликнул.

Через несколько минут, задыхаясь от жары, я нырнул в зеленый полумрак беседки и, чтобы не привлекать к себе внимание, устроился в самом темном и пыльном углу. Допустим, резина не расплавится, допустим, штаны не сгорят, но что делать с лицом, с руками? А еще волосы… Этим мыслям не было конца. Они сплетались в моей голове, превращаясь в огромный запутанный клубок. Как его распутать, я не знал, поэтому, когда в беседке начали появляться люди, я почти обрадовался.

Из новостей последнего часа самыми обсуждаемыми были две. Обе касались Валентины Борисовны, а значит, и всех нас. Во-первых, Валентина Борисовна потерялась. Во-вторых, вслед за ней пропала вожатая Нюша, которая отправилась на ее поиски. Нужно было решать, что делать дальше: искать их или оставаться на месте. Завязался бестолковый спор, в самый разгар которого в беседке появилась группа добровольцев, работавших на кухне. На них набросились с расспросами. Отвечая кому-то, Паша невпопад заметил, что «ложки и вилки уже в пути». Это была контрольная фраза, о которой мы условились заранее. Она означала, что грузовик выехал за ворота и Паша лично его проводил. Мне очень хотелось узнать подробности, но расспрашивать при всех я побоялся. Из соображений конспирации мы решили держаться подальше друг от друга. Хотя, как я теперь понимал, внимательному наблюдателю такое поведение могло показаться странным. И все же интересно, как все прошло, видел ли он Нюшу, знает ли, куда пропала Валентина Борисовна.

Словно отвечая на мой вопрос, чей-то голос выкрикнул:

– Идут! Вон они!

Действительно, по боковой аллее неторопливым шагом к беседке приближалась Валентина Борисовна. Она была одна.

– Бедные вы мои, – сказала Валентина Борисовна, останавливаясь у входа, – кажется, я опоздала. Мне так жаль. И, господи, как же здесь душно. Как назло, с самого утра голова болит, просто раскалывается.

– Ой, что вы, Валентина Борисовна, – хором запели девочки. – Вы сегодня такая красивая.

– И ваше платье!

– И фасон…

– И прическа…

– И синий цвет! Он вам так идет.

Валентина Борисовна задумчиво расправила юбку:

– Вы думаете, синий? А мне казалось, лазоревый. «Лазурь небесная смеется, ночной омытая грозой…» – Она потерла висок. – Ох, бедная моя головушка. Наверное, к дождю. Ну а сами-то вы как? Дайте-ка я на вас посмотрю. Так… Все нарядные, красивые, глаза блестят.

Голос Валентины Борисовны как будто запнулся, наткнувшись на невидимую преграду.

– А это что такое? Погодите… Что это у вас на шее?

Весь день этот вопрос задавали мне. Моя рука сама собой потянулась к груди. Убедившись, что все пуговицы на месте, я огляделся. Удивительное дело, как это я сразу не заметил? Оказалось, что к походу готовился не один я. Беседка точь-в-точь напоминала выставку «Дары моря». Я нашел глазами Вадика. На его груди красовалась хищно растопыренная крабья клешня, покрытая, судя по зеркальному блеску, толстым слоем лака для ногтей, рядом на той же нитке болтался пустой пузырек из-под лака. Презренный подражатель. Я помахал рукой, пытаясь привлечь его внимание. Он демонстративно уставился в потолок. Глупо было расходовать, возможно, последние минуты моей драгоценной жизни на какого-то Вадика. Но тут дело было в принципе. Я насобирал на полу с десяток мелких камешков и начал швырять их в Вадика, целясь в голову. Наконец, красный от злости, он повернулся ко мне. Я показал ему «козочку». Он покрутил пальцем у виска.

– Ах, значит, крабы! – Валентина Борисовна распекала кого-то в дальнем конце беседки. – И ты действительно думаешь, что это красиво?

Несчастный что-то бормотал.

– Нет, милые, так дело не пойдет. Вы что, хотите нас всех опозорить? Вот вам моя шляпа. Все сокровища бросайте в нее. И не надо делать вид, будто вас убивают. Завтра я все верну, в целости и сохранности.

Бедняга, которому досталась шляпа, комкая ее, двинулся по кругу. Валентина Борисовна следовала за ним по пятам. В шляпу полетели медальоны, бусы, браслеты. Очередь дошла до меня.

– А с тобой что? Ты куда так тепло оделся? Мокрый как мышь.

– Нездоровится, – сказал я и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Но Валентина Борисовна не уходила. Сквозь ресницы я видел неподвижное голубое пятно. «Ищет, к чему бы придраться», – промелькнуло у меня в голове.

– Ну что ж, – голос Валентины Борисовны стал удаляться, – кажется, мы готовы.

Я с облегчением выдохнул и открыл глаза.

Валентина Борисовна как будто только этого и дожидалась.

– Ваня, – вдруг повернулась она ко мне, – сделай мне, дружок, одолжение. Сбегай в медпункт. Попроси у Галины Ивановны что-нибудь от головной боли. Скажи, что для меня.

Все головы как по команде повернулись в мою сторону. Я не шелохнулся. Не мог я сейчас никуда бежать. Мои брюки окончательно прилипли к ногам, а по спине катились горячие струйки пота. Но тут я представил, как завтра утром, вот так же морщась и потирая висок, Валентина Борисовна перескажет наш разговор вожатым: «Ваш Темников – настоящий наглец и хам. Представляете? Отказался принести лекарство». И Одинцова все это услышит.

– Я, конечно, схожу, – сказал я. – Мне не жалко.

В это самое время под скамейкой каблук моего левого ботинка вонзился в носок правого; освободив правую ногу, я опустил ее на каменный пол. Стало как будто прохладнее.

– Только в лекарствах я мало разбираюсь. Как, вы сказали, оно называется?

– Оно называется аспирин.

Я нащупал босой ногой левый ботинок.

– Это по-латыни или как?

Я до последнего надеялся, что у Валентины Борисовны сдадут нервы.

– Или как, Ваня, или как.

Судорожным движением я выдернул из ботинка левую ногу и неохотно поднялся. Пот заливал глаза.

– Ну раз так, то я пойду?

– Да, голубчик, я буду ждать.

Я шагнул вперед.

– Погоди, – остановила меня Валентина Борисовна. – Ты что, собираешься идти босиком?

– Ну да.

– А сандалии?

– А зачем? Слава богу, не зима.

Валентина Борисовна чуть вздернула брови, подумала и неожиданно легко согласилась.

– Ну как знаешь, дружок, как знаешь. И кстати, – прокричала она мне в спину, – попроси у Галины Ивановны градусник. Выглядишь ты неважно…

– Так точно! Рад стараться, – сквозь зубы пробормотал я и после этого медленно проследовал в сторону главной аллеи, где начиналась самая длинная дорога к медпункту. Нашла дурака бегать в такую жару! Ничего, пусть поволнуется.

Однако отправиться в поход мне хотелось не меньше, чем ей. Поэтому, как только беседка скрылась за деревьями, я забыл о данном себе обещании и сначала ускорил шаг, а потом и вовсе бросился бежать, на ходу сдергивая с себя рубаху.

Через несколько минут я стоял на крыльце медпункта и что было силы тарабанил в закрытую дверь. На мой стук никто не откликнулся. Я обошел здание и заглянул во все окна. Никого. Недоумевая, я вернулся на крыльцо и только теперь заметил приколотую к двери бумажку. Послание гласило: «Дождитесь. Ушла ненадолго». Ничего в этот день не работало как надо. Мне опять предлагали ждать. Нетерпение, копившееся во мне уже много-много часов, начало потихоньку закручиваться в тугую, звенящую пружину.

Мокрую рубаху я повесил на перила сушиться, а сам присел на ступеньки. Горячий ветер мел по крыльцу скрученные зноем листья. Жара не спадала. В щелку между оконной рамой и занавеской я следил за стрелками часов. Было без четверти шесть. На месте Валентины Борисовны я бы давно прислал гонца узнать, что происходит. «И как все-таки странно, – думал я, – что из всех людей она послала сюда именно меня. Казалось бы…» Я припомнил всю недолгую историю нашего знакомства. То шагу не давала ступить. А тут вдруг «Ваня, голубчик» – как будто с каким-то умыслом.

– Как будто специально, – вслух повторил я. Оттолкнувшись от этих слов как от трамплина, я погрузился в омут смутных и неприятных предположений.

Допустим, рассуждал я, допустим, ей удалось узнать о моих планах. Ситуация невероятная, и все же… Как бы она стала действовать? А как бы на ее месте действовал я? Эта загадка меня увлекла, тем более что времени было хоть отбавляй – медсестра возвращаться не спешила. Ну, конечно, в каком-нибудь шпионском романе мы с Пашей давно бы сидели по разным камерам и встречались в коридоре темницы, чтобы молча обменяться взглядами и разойтись по своим углам. А что, если Валентина Борисовна тоже задумала нас разделить? И головная боль, кстати, подходящий предлог. Я усмехнулся. Бред, конечно, но как было бы ловко, как хитро. Она смогла бы поговорить с каждым отдельно и с помощью обмана и манипуляций что-то выведать. Нет, даже лучше: в одно и то же время допрашивать могли бы двое – она и Нюша. Я снова улыбнулся, потом покачал головой. Потом задумался. Однако… До чего же просто этот бред объясняет мое здесь пребывание. Внезапно я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Наверное, с такой же стремительностью осыпь мелких камней на склоне горы превращается в лавину. Вдруг все встало на свои места! Валентина Борисовна просто избавилась от меня. Никакая медсестра не придет. Она и не должна была прийти. Отряд уже в пути. Они идут к башне без меня. Я слетел с крыльца и бросился назад, к беседке, еще не веря, но уже готовясь признать, что никого там не найду. «Голова у нее болит. И я поверил? Это же классический женский разводняк».

Беседка стояла тихая, застывшая, пустая. От бессилия и обиды мои глаза наполнились слезами. Нет, один человек в беседке все-таки был. Я быстро заморгал, прогоняя слезы. Валентина Борисовна собственной персоной сидела у входа, а на коленях у нее лежал какой-то громоздкий темный предмет. Сначала я принял его за рюкзак, а когда подошел ближе, понял, это было мое одеяло.

– Что случилось? Куда все пропали? – спросил я, переступая порог.

– Наконец-то. Тебя только за смертью посылать. Ты лекарство принес?

– Там закрыто. Как будто вы не знаете. А где все?

– Жаль, аспирин мог бы пригодиться и тебе и мне. Может быть, объяснишь, как это одеяло оказалось в гараже?

– Откуда мне знать? Вы меня в медпункт, а не в гараж посылали.

– Хорошо, тогда пошли разбираться, – устало сказала Валентина Борисовна. Она поднялась и шагнула мне навстречу, пытаясь выйти. Я понимал, что преграждаю ей путь, но не двинулся с места.

– Куда пошли? А где все? Вы что, меня обманули?

– Темников, ты все-таки помни, с кем разговариваешь. И пошевелись. У меня нет желания провести с тобой целый вечер.

До чего же ужасный день! Самый ужасный во всей моей ужасной жизни. Стараясь не отставать, я снова шел по аллее. Панику сменило усталое безразличие. «Пусть еще докажет, – вяло успокаивал я себя. – Сапоги не мои. Одеяло, положим, тоже не мое. И вообще. Что я сделал? Ничего. И наказывать меня не за что. Сначала идет преступление, затем наказание. Нерушимость причинно-следственных связей. Вот на что нужно напирать».

– Ты можешь идти живее? Шире шаг. Шире шаг.

Мы поднялись на веранду и вошли в комнату.

– Уф-ф, – выдохнула Валентина Борисовна, бросая одеяло на мою кровать. – Ну и тяжесть. Спасибо, что не прихватил ведро с песком и багор.

В последнюю реплику она вложила весь накопленный сарказм. Я успел заметить, что ни ведра, ни сапог в комнате нет. Значит, доследственные мероприятия закончились и меня привели для вынесения приговора. Я отвернулся к окну. Вся поляна от края до края горела ярким оранжевым светом. Солнце садилось. Кусты сирени казались выгоревшими за лето пляжными зонтиками. Почему она заговорила о ведре с песком? Неужели все знает?

– Казалось бы, – продолжала Валентина Борисовна, – такой праздник. Ждали его. Готовились. Нет, и тут нужно было все испортить.

– Не понимаю, что, собственно, вы имеете в виду, – как можно тверже сказал я.

– Брось, все ты понимаешь. Вообразил себя героем и пошел разбойничать.

Мои брови поползли вверх.

– И не смей закатывать глаза.

Начальственные нотки в голосе Валентины Борисовны мне решительно не понравились. Я приподнял уголок одеяла, потрепал его и снова уронил на кровать.

– Одеяло, кстати, вообще не мое. На моем метка была. Где, вы говорите, его нашли?

– Какая еще метка? – переспросила Валентина Борисовна.

– Подпалина от папиросы «Казбек», – сказал я первое, что пришло в голову.

– Что ты мне голову морочишь? Твой дружок уже во всем сознался.

Паша? Нет, этого просто не могло быть. Каждый год к Рождеству моя мама вяжет нам два одинаковых свитера, один со звездочкой на груди – для Паши, другой со снежинкой – для меня. Снежинка и звездочка украшали наши ящики в детском саду. Паша мог, конечно, брякнуть что-то по глупости, но предателем он не был.

– Я вас не пойму, Валентина Борисовна. Сначала вы говорите: дружок. А потом говорите: сознался. Вы сами себе противоречите. Друзья не сознаются.

– Вот-вот… Не надоело кривляться? Ничего плохого твой приятель не сделал. Всего-навсего сказал правду.

Несколько мгновений она как будто изучала меня.

– Ты что, действительно собирался ходить босиком по углям?

Я немного растерялся. Я никак не ожидал, что Паша сознается именно в этом. А сапоги? Их что, не нашли? Теперь, по крайней мере, я знал, какую новость сегодня вечером будут обсуждать у костра. Несгораемый Ваня Темников. Человек-утюг.

Валентина Борисовна покачала головой:

– Надо же. До чего докатился.

– Босиком? По углям? Зачем мне это нужно?

– А и правда. Зачем? Боишься затеряться в толпе? Боишься, что все разъедутся по домам и никогда не узнают, кто такой Ваня Темников – герой Шипки и Халхин-Гола.

С таким знанием истории ей лучше было бы помолчать. Мои брови снова поползли вверх, но я вовремя спохватился. Моя судьба, как ни крути, была в руках этой женщины. Я лихорадочно искал способ наладить с ней простой человеческий контакт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.