Юрий Торин
Письма к Людвигу и Софье

Предисловие

Автору хорошо известно, что никакого грузового порта (к югу от пролива), никакой железной дороги, равно как и дорог для автомобилей, а также телефонной связи в то время в том месте не было и в помине. Все несоответствия в воинских званиях, должностях, устройстве ведомств и т.п. – допущены автором, не ставившим целью создать историчное произведение, а лишь воссоздать язык и антураж. Атмосфера присутствовала сама собой, то есть, попросту была.

Рекомендуется к прочтению совершеннолетними. Дозволено цензурою.

Согласно Кодексу: сны, грёзы, а также плоды литературного вымысла не являются наказуемым деянием.

Любые совпадения с реальными прототипами и событиями имеют место быть.

Посвящается подлинному историческому лицу, моему прапрадеду, инженеру по строительству железнодорожных мостов, поляку из Варшавы, подданому Российской Империи, умершему в Тифлисе (совр. Тбилиси) от тифа, чей родовой герб был Корчак, который носили более 270 родов Польши, Литвы, Беларуси и Украины. Увы, мне уже неоткуда узнать даже его отчество. Его дочь Анастасия – моя прабабка, была католического вероисповедания, как и он сам, и молилась Божьей Матери по-польски. Герб не наследую, так как у нас, славян, герб и фамилия передаётся только по мужской линии. Надеюсь, родня отыщется.

Светлая память инженеру Станúславу Силúцкому.

Письмо 1

Здравствуй, мой дорогой Людвиг! Не удивляйся, что я вдруг пишу тебе письмо, но я так долго не видел тебя, дружище, и кроме тебя никто не выслушает меня так внимательно и так молчаливо.

Здоров ли ты в эту жару? Грызёшь ли по-прежнему огуречные кольца и листы капусты? Дай-то Бог!

Мог ли я знать наперёд, что мне суждено будет снова приехать по службе в тот самый Таманский гарнизон, из которого я прошлой зимою под конец декабря ретировался с такой быстротою, будто за мной гнались неотвратимые Всадники Апокалипсиса?

Но всё по порядку. Началась эта история в конце апреля, на одной из улочек Ростова-на-Дону, на Малой Садовой. Было по-весеннему солнечно. Пробегая мимо ворот, я налетел на дюжего мужчину в белом, с папиросою в пальцах и в дорогой белоснежной шляпе.

– Ёбышки-воробушки! – рявкнул Константúнос (а это оказался именно он), – Станúслав, чёрт Таманский, совсем по сторонам не смотришь!

Мы обнялúсь и от души поздоровались.

Благоухающий Константúнос, окружённый клубами папиросного дыма, повёл меня в ресторан на Малой Садовой и пожелал знать последние новости:

– Где бы ещё встретились! Вот так да! Какими судьбáми, Станúслав?

Ты меня слушаешь, Людвиг?

Ну так вот, шляпа белоснежная висит на крючке, блестит бритая загорелая голова, глаз прищурен хитрó, я рассказываю, так мол и так, а здоровяк в ответ только смеётся и налегает на свиные рульки с острым перцем:

– Самое главное – ты на службе! А на этих старых фармазонов не обращай внимания! Аншеф всегда такой был, Фурия – так она вся из себя бухгалтер,

Графиня – ягá малахóльная, Хуан Мадера – высокомерный астеник!

Константúнос употребил к Мадере словцо посочнее, но не может же бумага всё вытерпеть! А он знай, на рульки с пивом налегает!

Есть за мной, Людвиг, манера одна: за что ни возьмусь – так непременно надобно быть святее Папы Римского. Халтурить не могу, и чужой халтуры не терплю. Ну а под началом Его Превосходительства, сам знаешь, какова святость. Какая святость, такие и святые, со свиным рылом. В калашный-то ряд.

Штопор купил на блошином рынке. На кой чёрт он мне?

Письмо 2 (продолжение Первого)

Тамань. Вызван был в порт. Согласно уставу, оделся по форме. Жарища адова.

Добрался по именному пропуску. А там уж саженный Михаил-архангел в вицмундире настежь, рыжую шевелюру свою треплет:

– Покойников не боитесь? Анатомические познания имеются ли? А вéдомо ли Вам, что Превосходительство Ваше разлюбезное на волоске висит? Про покражу ящика с цветным финикúйским стеклом слыхали? Из античных погребений? Ещё нет? Упёрли стекло, прямо из штаба! Барон Суббота, начальник гарнизона допрошен! Фон Бéрлиз допрошен. Мимоходом все допрошены! Всякого чёрта, кто был в штабе, непременно допросим!

Третье отделение знает уже. Я Вашему аншефу никак не завидую!

И есть у Вас, Силúцкий такой, примерно, выбор…

Останетесь там же – сожрут. И кровь выпьют, не подавятся. Вы Фурию с Хуаном Мадерой знаете. Знаете, как не знать. Эти могут. Турецкий паспорт не предлагаю!

Пишите прошение о переводе в отряд Графини. То есть, э, мадам Цэ-Эр. Рядовым. Но! Свобода! Формально, над Вами теряют всяческий контроль и мадам Фурия, и Мадера. Он же Вино. Он же Беяз-Мурза по турецкому паспорту. Гхм.

Отныне Ваша забота – скелеты и катакомбы! А теперь – марш к Элоизе! Якорь ей в… (последнее слово я уж не дослушал, времени не было). Так я покинул отряд, который и без того подлежал расформированию. Разумеется, жалование моё вскоре сделается более умеренным. Однако, поворот!

Письмо 3

Милый мой Людвиг, передавай привет нашей обожаемой Софье. Что с того, что ни ты, ни она не умеете читать и писать? Экие, право, пустяки! Зато я по-настоящему люблю вас, милые вы мои.

Итак, вообразите: первым человеком, кого я встретил на Таманской земле, оказался пресловутый фон Бéрлиз, он же (в прошлом) носитель прозвища «полковой дурачок Сандрó», бывший мой прошлогодний сосед и сослуживец, шпрéхавший по-немецки и изрядно развлекавший господ офицеров.

Конвульсивно подёргивая лицом, и всею долговязой фигурою, подкатывает ко мне этак сбоку, и заговорщически шепчет:

– Имею сообщить ценнейшие сведения!.. Только учтите – наистрожáйшая тайна… Полетят головы… Я ни при чём… Обер-офицеры подозревают барона Субботу… Двоих штабистов сняли с Керченского парома, ищут ящик с финикийским стеклом… Представьте моё затруднительное положение… Ведь мне надобно сделать так, чтобы никто не обиделся… Служу под началом самой Графини мадам ЦэЭр, мною сделались недовольны… Со дня на день отбываю на Фанагорúю к Хуану де Мадере… Это вряд ли понравится штабу, что я при Графине, но ведь и с нею надобно деликатно, она всё-таки девушка… В прошлом! Квартирую в гарнизоне Субботы… А в штабе такие замечательные люди!

Я его слушаю, киваю. Про себя думаю так:

«Езус Мария, ах, Сандрó, нет бы тебе заткнуть фонтан своего красноречия! Два рта тебе надобно: одним есть, другим разговаривать!». Ушёл наконец.

Со дня прибытия я поселился с обер-офицерами в каких-то бараках, напоминающих с виду конюшни.

Узнав сверху о моём переводе в отряд Графини, Его Превосходительство нервничал и грыз таранку:

– Жýчья! Где моя жучья?! Нынче мы тут, а завтра, глядишь, на Сахалине на каторге, вот в чём дело! Как на вулкане живём, никому веры нет, вот в чём дело! Из порта звонили, Фурия-госпожа звонила, и Графиня звонила тоже! Вот как я всем нужен! Раз уж наверху решили, то я тебя и не держу. У меня же никакого принуждения – и тут же сверкает моноклем красный глаз, и скрючивается хищная лапа, – а так хотелось, вот в чём дело!

(Его больше заботят пятьдесят рублей, проигранные кому-то давеча в лото, и Мундиаль, на котором делают азартные ставки).

Есть ещё день, ещё могу выбрать квартиру, хвалят старый дом на берегу в два этажа. Прогуляюсь-ка я туда, разведаю обстановку.

Письмо 4

Жаль, что ты, Людвиг, не мужчина, а улитка из Африки, хоть и гигантская. Не поймёшь ты меня. Но слушай! Помнишь, как в прошлом году Боря-цыган меня в Таманском дворе под виноградом принимал? А точнее, часто отказывал, когда я справлялся о визите зарáне? А "гренадéра" Милославского и вовсе не звал ни разу? Так вот они, секреты: весь прошлый год в том доме в Тамани делалось всё, чтобы я с некой Ольгой даже не повстречался ненароком. Потому как цыган и сам на неё глаз свой цыганский положил. И даже с одним гусаром всерьёз соперничал, и меня, как возможную помеху держал подальше от этакого брильянта первой величины. И главное, уж и Боря-цыган не пойми где, а с Ольгой я всё ж познакомился! Случай тому виной. Уж больно хороши пляжи в этом захолустье! Будто мудрый Царь Соломон, старый Арон Борисович понимает толк в женщинах. Да ещё и умных, к тому же, взять хотя бы его протеже Анну-эмансипé, цумбáйшпиль, как немцы говорят Не то Ольга.

Вообразите себе амазонку, атлетически сухого телосложения, загорелую до бронзы, с волосами, заплетёнными в тугую косу, на полголовы выше меня ростом. Богиня Артемида! Язык – что змеиное жало. С неразлучной собакой. Ах, эти её карие очи таганрóженки!

Даже курьерское поручение обер-офицера Беларус., чтоб забрать пакет у Арона и отвезти Фурии в Катеринодáр я превратил в повод для свидания.

Но увы! Ольга утомлена многочисленными ухажёрами, и, пожалуй, я чрезмерно субтúлен, чтобы завязался роман. Старею.

Да и Анна-эмансипе глядит на меня зверем. Но однако, в гости в Таманский дом приглашает охотно.

5 Продолжение письма Четыре

Вечером, через весь посёлок добрёл к морю, к высокому берегу. Решётка кованая, виноградная беседка, а вот и сам домишко в два этажа в глубине. Про дом этот дурная слава ходит. Дескать, ежели пропал служивый, офицер, или даже целый генерал-аншéф затерялся – как пить дать, ищи его в том доме, не ошибёшься! Капитан из Саратова в прошлом году как раз тут и обретался. А нынче живут черкес тот самый, да дядька Ибрагим, да молодой молдаван, да ещё пара-тройка людей лихих да весёлых. Дом ходуном ходит, лестницы скрипят, шатаются. Всюду щели, сколопендры по стенам бегают, и кругом атрибуты разгула.

– Какими судьбáми? – спрашивают. –Комнату ищу, присматриваю. У вас в доме, слышал, имеется. –Ну, отвечают, комната не кóмната, а угол с кроватью в проходной для инженерной твоей души завсегда найдём. Уходим – запираем на ключ. Тот ключ у нас на всех один, и кладём мы его в нарочитое место. Дневалить по очереди у нас не принято, мы анархизма придерживаемся в доме, в свободное от службы время.

Распитие зелий у нас приветствуется, равно как и воскурение диавольских фимиамов с Ближнего Востока. Ну а если кто спирту принесёт – тут же он нам и дружок и братец сделается!

– Ах вы разбойники, говорю, – ловко вы тут устроились, братцы! –Оставайся, смеются, – оставайся и ты, будешь наш Али-Баба!

И тут – суматоха: ключ тот самый потеряли, и принялись все искать. А я «под шум морской волны» и ретировался.

Квартирую нынче у Субботы, целую отдельную комнату занимаю. А штопор я старшему обер-офицеру Беларусу. на память подарил. Ему с неразлучной штабисткою Дашéвской нужнее, пожалуй. Ещё не все они вúна Тамани да Крыма перепробовали, уж больно их тут много.

Истинно, некому у нас тут воду в вино превращать. За питьевой водою, однако, хожу в лихой домишко на берегу. У них там добрый пресный колодец. Особенно, если зайти с гостинцами, они там это любят.

Письмо 6

Пишу тебе, милая моя Софья, а сердце ноет и щемит. Здравствуй, моя зеленоглазая! Как-то ты там без меня? А помнишь, когда разом роздали всех твоих малышей, у тебя не пропадало молоко, и, чтоб ты не захворала, доил я тебя дважды в день почти неделю?

Не так-то просто доить кошку, особенно если к занятию этому непривычен, сама кошка не в восторге, да и ты не доярка, а офицер инженерных войск Его Императорского Величества.

О нашем гарнизонном быту продолжу. Аккурат через дорогу от дома коменданта барона Субботы нас весной поселили в одноэтажных таких ячейках. По всему видать, бывшие конюшни.

В тех "конюшнях" обер-офицеры из прежнего отряда повадились пивать коровье молоко, а сам его превосходительство аншеф – козье. «Очень, говорит, пользúтельно. Я, говорит, уже глубокий старúк, вот в чём дело. Служба наша вреднá и неблагодарна. Пейте, орёлики, дары природы!» И ряженку со сметаной наяривает, что аж по подбородку стекает. Вообрази, Софья: аншеф и кота здешнего тоже прикармливает! Чего только не увидишь на службе! Этакий добрый самаритянин.

Графиня терпеть его, генерала, не может. Как она выразилась, за трусость и безответственность. У самой кот рыжий. Живёт, тот кот, как у Христа за пазухой, судя по виду, совсем не бедствует.

Графиня презирает лентяев и дурней. Ежели случается саботаж, может и черенком шанцевой лопаты и по хребту отходúть. Курит. Смеётся.

Несмотря на возраст, в поле всем фору даст. Дисциплина почти австрийская. Оттого работа аж кипит. Повинуются все: и страшные паровые бульдозеры, и шофёр нового парового дилижанса, и щёголи-офицеры. И инженеры, разумеется. Всяк своё дело знает, всякий день наполнен смыслом, и труд приносит ощутимые плоды.

Служба наша теперь на некрóполе, то есть на древнем кладбище. Не обманул Михаил-архангел.

То, что фиксирую я на планшетке ежедневно, технически считаться трупом не может, потому как утрачены мягкие ткани, за две с лишним тысячи лет сохранился только костяк, да и тот не весь, зачастую. Покойниками их тоже не назовёшь. В отряде принято говорить так: «жмуры» и вкупе с местом вокруг – «погребýхи». Ростом они меньше нашего. У многих в зубах монета медная позеленевшая. Чтоб было, чем Харону-перевозчику за перевоз платить, по греческому обычаю.

Освежаю анатомические знания. Расположение и названия костей. Сколь мудро устроила природа!

А тут проклятущий Мундиаль в разгаре, аглицкий футбол, всемирный чемпионат, все денежные ставки делают, с ума посходили! Хлеба и зрелищ!

7 продолжение письма Шесть

Таврида манит тем, что она слишком уж близко. Ох уж эти старинные турецкие и генуэзские фортеции, ох уж эти соблазны, и почти Средиземноморские пейзажи!

В древности ту малую часть, на которой Керчь стоит, называли Киммерúя. Неровен час, какой-нибудь писатель родом из англосаксов, из Североамериканских Объединённых Штатов выдумает этакого бронзового героя-богатыря с пудовым мечом, заросшего, как поп, для экзотики поместив его в древнюю Киммерию ко скифам. А что? Неплохо бы!

А то уж дó смерти надоели декадéнтствующие бледнолицые астéники с повадками содомитов, питающиеся исключительно кофием, папиросным дымом и кокаиновым порошком!

Между делом вычитал я, что родиной былинного Святогора-богатыря было именно Тмуторакáнское княжество (нынешняя Тамань) у моря Русского (т.е. у Чёрного). Чуден, право, промысел Божий! Вот тебе и захолустье!

Письмо 8

Людвиг, мой дорогой, здравствуй, старина! Хоть мы и не в Таврической губернии, но и здесь бывает ой как нескучно. В прошлогодних записках моих можно было вычитать, будто отряд генерал-аншефа единственный на всю округу. Это не так.

Их несколько, всех оттуда я узнаю в лицо, а многих помню и по именам. Так вот же тебе галерея портретов отряда Графини, во всей красе!

Виктóр, мой коллега-инженер: короткий рыжий волос, рыжая бородка, золотой зуб в улыбке. Имеет боевые награды. Шутит зло, видит во мне будущего конкурента, однако, добровольно содействует.

Обер-офицер Тобиаш, похожий то ли на серба, то ли на мадьяра, залихватские тёмные усы, бородка, весел при любом раскладе, щёголь, носит круглые тёмные окуляры, улыбается, бравирует. Здоровья отменного, бражник, обаятельный хам, но умница. Белая кость. Дружен с анапчáнином Адриатúдисом, что тоже обер.

Далее, обер-офицер Алигьéри, дородный силач, бородач и усач, типаж русского купца, голову бреет наголо, носит небольшую шляпу от солнца, очки синего стекла. «Добро пожаловать, говорит, в батальон Бодрые Гиены!» Голос зычный.

Рядовой Хомяк. Невысокого роста, полноват, широк в кости. Шея короткая. Русая шевелюра, кучеряв. «Бей посуду, жги кабак!» Вида он самого добродушного. Но вот его смех сделал бы ему карьеру на любой сцене, или даже за сценой. Это самый рафинированный злодейский смех, что я слышал где и когда бы то ни было! Браво, браво, Хомяк!

Дядька Ибрагим. Должно быть, знаком тебе по прошлогодним моим рассказам. Серьёзный мужчина с Кавказа, воевал. Крупный нос. Умные и иногда грустные, задумчивые глаза. Глубокий гортанный низкий голос. Говорят, кинжалом орудует так же, как Хомяк ложкой. Шашлык настоящий пожарить – это к дяде Ибрагиму. Немолод, потому дядька.

Дядька Владимúр. Костистый, жилистый, росту высокого, седой, глаза голубые, грудь колесом, загар, улыбка в тридцать два зуба. Рукопожатие твёрдое. С дядькой Ибрагимом дружен. Также носит болотную шляпу в поле. Азартен. Голос зычный. Баритон. Также ветеран службы.

Лукавый Адриатúдис из Анапы, росту высокого, с соломенной бородкой, в шапке с пером, как у Робин Гуда. Обожает холодное оружие и выпить как следует.

Силач Максимов, чрезвычайно похожий на скандинавского викинга с русой бородой. Голову также бреет чисто. Закадычный друг оберов Тобиаша и Адриатидиса.

Молодой молдаван с косматой шевелюрой, имя никак не могу запомнить.

Айнштайн! Огромный лоб, длинные прямые волосы, как у музыканта, глазища, как у ветхозаветного пророка, огромные очки, нос. Осанка книжника, ноги стройные. Интеллект! Но всегда с сарказмом.

Черкес-сердцеед с рукопожатием парового пресса, тот самый, прошлогодний.

И прочие. Всех описать и назвать не берусь.

Ах да, сама Графиня. Характер железный. Фигура дай Бог иной тридцатилетней. Загар. Папиросы курит, смеётся. В поле работает за троих. Гнев легко меняет на милость, и наоборот. Великодушна. Но диктатор.

Шутки, прибаутки, атмосфера злого энтузиазма. Всё как мы любим!

Письмо 9

Здравствуй, ненаглядная моя Сóфьюшка! Радость моя! Вот не стану тебе душеньку травить, про здешнего серого и толстенного вальяжного кота-британца рассказывать, а речь поведу об инструментах. И никак не о музыкальных. Вот послушай, Софья!

В сапёрных батальонах, инженерных войсках Русской Императорской Армии по штату имеется снаряжение, предназначенное для укрепления полевых позиций. Оный ручной инструмент для ведения полевых работ именуется "шанцевым", от немецкого слова, означающего укрепление или окоп. Подразделяется шанцевый инструмент на носúмый и возúмый.

Это, в том числе, малая пехотная лопата, большая и малая сапёрная лопата, кирка-мотыга, а в нашем подразделении ещё и заступ.

Так вот, Сóфьюшка, для наших земляных работ важен ещё способ заточки лопаты, в соответствии с её назначением. Отношение у нас к шанцевому инструменту, как к оружию, в полной мере. Пожалуй, эти орудия и есть наше оружие. А уж если дело дойдёт до рукопашной, то горе, горе неприятелю!

Однако же, инструмент оный применяется нами исключительно в целях мирных для различных работ земляных.

И сама Графиня яростно и ловко óными лопатами по необходимости орудует. Не в смысле черенком по горбу саботажнику, а в смысле личного участия в непростом нашем деле. Хотя, и по горбý случается. Чуть что – на цугундер. Характер!

Вот и я порой делаю ни что иное, как взяв в руки лопату, хожу следом за лязгающей и рычащей чудовищной и шумной машиной, за паровым бульдозером. Сей способ поиска погребений и прочего довольно варварский, но действенный, и очень уж ручной труд сберегает.

Лопатой орудовать я ещё в прошлом году приноровился, но нет предела совершенству, да и задачи стоят иные.

Вместо фашинных ножей у нас разновидность сапожного. Штыковой лопатой я приспосóбился в бортах глиняные ступеньки вырубать. Грунт твёрдый. Да и ковшовую лопату освоил ещё в прошлом году. Ибо сказано в Писании: "В поте лица будешь добывать хлеб свой".

А уж тебе, Софья, переживать о прокорме нечего. Ты всегда в холе и сытости. Пока Станúслав в поле пылищу глотает.

Письмо 10

Здравствуй, мой беспечный подопечный, о моллюск из моллюсков, да преумножишься ты в размерах!

Я уже рассказывал тебе, как скудно обстоит дело с досугом в этом странном месте.

По этой причине я учредил для себя традицию вечерней пробежки трусцой до маяка на мыс Железный Рог и обратно. Времени занимает ровно час, превосходная прогулка на свежем воздухе. Любуюсь небом, птицами, морем и ещё этими – разнообразными китообразными. Дельфины афалины. С высокого берега хорошо видно, как они охотятся за рыбой близ рыбацких сетей, выныривая из воды и переворачиваясь. Благодать, да и только.

О морских обитателях прочитал вечерами книгу, из которой следует, что всю человеческую историю морское чудище, мóнструм под названием "змий морской гигантский", названный ещё в Ветхом Завете словом "Левиафан" был неоднократно замечен мореплавателями, и многократно описан. Помимо мифов и легенд, есть множество задокументированных свидетельств уже нашего Девятнадцатого века, когда экипаж под присягой, или жители побережья показывали одно и то же.

Тело толщиной с винный бочонок, а длина свыше 10 саженей!!! Форму головы сравнивают с лошадиной, но в несколько раз крупнее, да и зубы хищника. Вроде бы даже плавники спереди имеются.

В Крыму же, в окрестностях горы Кара-Даг издревле обитает подобный змий. (см. легенду про однорукого чабана и двух его собак, а также про источник и отряд янычар с саблями из Стамбула). Ко странностям Змия можно отнести способ перемещения в воде стоймя, а не плашмя, как обычные змеи. Древние описания строения тела разнятся. Греки называли его "аспидохелóн", то есть змея-черепаха, с шеей как у лебедя, арабы описывали под именем "тэннúн", и утверждали, что это рыба в форме верблюда (sic!). Вероятно, речь идёт о разных морских животных.

Упоминается фонтаны пара то из ноздрей на конце рыла, то из темечка и звук, навроде оглушительного свиста, меняющего тон. Какая-то грива за головой, будто пук спутанных водорослей. Две пары ласт или перепончатых лап, как у драконов на китайском шёлке.

Разнообразные китообразные. Чуден, право, Божий свет, и каких чудес в нём нет!

Письмо 11

Сплю я нынче, Людвиг, и снится мне, будто ночь кругом, луна полная, и я – в открытом море в лодке без вёсел. Без руля, без ветрил. И вода чёрная вокруг меня бурлит, вскипает, и из той воды выныривают три огромных блестящих бугра. А вслед за ними три толстенные гибкие шеи, как у жирафы. "Так, думаю, вот и Смерть моя пришла, то змии черноморские! А на шеях тех головы побóле бычьих размером. И головы эти унтер-боровов и самого генерал-аншефа!! А бугры – это брюхи их необъятные!

Разевают они пасти и водой из ноздрей фыркают, да ревут бычьим рёвом нá три голоса:

– Ааа, попался, писака! Что, Станúслав, думал, не читаем мы твои брехливые записки, где про нас сказано? Сейчас мы тебя кушать станем, да в Чёрном море топить!!! Приступим, Бугэлло, Азазелло и Порчелло!!!

Тут стал я читать молитву Божьей Матери, и явился тотчас из пучин монстр, в котором я узнал тебя, добрый мой Людвиг! Сделался ты страшен, и со многими щупальцами, коими змиев опутал, да и на дно утянул, только рёв, хрюканье да пузыри по воде пошли. И меня тем самым спас!

Так в холодном поту я и проснулся!

Письмо 12

Здравствуй, дымчатая моя длинношерстная краса Софья!

Ох, беда моя в том, что слишком много я вижу, и слишком многое слышу. А значит, невольно узнаю то, что мне знать было вовсе и ненáдобно и не положено. При этом никогда я не относился к тем странным субъектам, что подглядывают сквозь замочную скважину, или же подслушивают, для лучшей акустики приложив к стене перевёрнутый пустой стакан, высунув при этом язык.

Вот послушай.

Вчера с дядькой Ибрагимом скушали сочный спелый душистый арбуз на пляже, он хвалил мой нож-складень, точил его о морскую крупную гальку, загадывал диковинные восточные загадки, а я пробовал их отгадать.

И тут боковым зрением заметил я, как в это время, сперва отложив свою недочитанную книжечку, в волны вошла длинноногая девица в лазурном купальном костюме, обняв себя за плечи.

Небо менялось постоянно, шли тучи, и перед закатом вдруг одна сторона неба открылась, и лучи светила, падая сверху, осветили дальнюю часть моря и огромное пространство небесной толщи. Свет был божественен, и лился сверху из самого поднебесья. И звучала вечная Музыка Сфер.

А несколько минут спустя всё пропало, и туча поглотила солнце. Иссяк сладкий арбуз, закончились восточные загадки дядьки Ибрагима, лазурный купальный костюм испарился. И только остались на мокром песочке следы изящных девичьих ступней.

Как добрёл к себе, не помню.

А ночью разразилась страшная гроза. Полыхало и громыхало так, что даже становилось страшно. Ливень лил тропический, шумный, чудовищный. Помнишь, Софья, как ты пряталась от грозы под диваном? Здешняя была громче и страшнее.

Увы, я не выспался. Но зато осталось послевкусие и ощущение причастности великому и вечному.

Письмо 13

Обрати внимание, Людвиг, пока я сочувствовал штабистам по поводу случая с покражей давешнего стекла, люди более опытные и более наблюдательные обратили внимание, что из столичного штаба на Тамани третий год подряд что-нибудь, да пропадает невзначай. А значит, надобно не таинственного злоумышленника искать, кто хитрó проник в штаб со злодейским умыслом, а в самом штабе приглядеться повнимательней, причём на самом верху.

Думали сперва на штабных курьеров, но у тех, досмотренных Третьим отделением на Керченской переправе, ничего такого с собой не оказалось. Обер-офицеры подозревали барона Субботу, у которого были и есть все ключи. Изъял, к примеру, и тут же в гарнизоне и схоронил. Но тот, хоть и жаден, а до низости такой дойти не смог бы. Да и семья у него.

Падало подозрение и на некого Сударя, что неподалёку обретается, знаменитого в столице генерала и махинатора из Саратова, связанного с опасными контрабандистами Сицилии, и на его столичного протеже фон Бéрлиза, будто бы вынесшего заветный ящичек Сударю в экипаж в собственные руки под покровом ночи, пока штабные отдыхали от трудов праведных. Но и эта версия рядом важных пунктов не подтвердилась. Дело расследовалось ни шатко, ни валко.

Но ветераны поговаривают, что тогда остаётся версия самая чудовищная, которую подтверждает мельком слышанный мной скандал среди штабного начальства, раз уж я со штабистами соседствую. Что никакого похитителя и вовсе не было, а всё проделал его превосходительство начальник штаба, используя связи свои с австрияками и румынскими контрабандистами.

И тем самым другое "превосходительство" натуральным образом лукаво скомпрометировал.

Это всё, Людвиг, сообщаю я тебе под секретом, зная, что болтать ты не будешь, что товарищ ты надёжный, хоть и сухопутный моллюск, сиречь слизень с раковиною.

Прощаюсь до следующего письма и остаюсь с Божьей помощью всегда твой – покамест ещё поручик инженерных войск Его Величества Государя Императора Всероссийского шляхтич Станислав Збúгневич Силúцкий.

Письмо 14

Видит Бог, Софья, как я не люблю всё турецкое. Кроме, пожалуй, кофею.

В самом начале марта, в Катеринодáре занесло меня на памятный благотворительный концерт на летней эстраде в парке, по случаю очередной годовщины победы Русского оружия в Русско-Турецкой войне. При входе в парк с досадой отметил снова бросившееся в глаза тарабарское слово «едодóй», грубо намалёванное на зелёном заборе.

На эстраде исполнители сменяли друг друга, пока я не увидел Её. Княжна Полина пела, прикрыв глаза, и звучал аккомпанемент, и я не знал, на Небе я, или на Земле. Ах, музыка!

Несравненная белокурая княжна с осиной талией и фигурой точёной наяды увлекалась конными выездами, и, говорят, по сей день ежедневно упражняется с чугунными гирями, как заправский силач. Кроме того, и лицом она хороша, черты правильные, но островатые. Шея лебединая. Езус! Мария! При таких достоинствах она ещё и поёт!

Шумный толстяк-турок в маленькой красной феске, с чёрными пышными усами, притопывал ножкой, пучил маслины глаз и кричал: "Браво! Аи! Браво!" Публика поглядывала на него с презрением.

Я был с велосипедом, и дела ждали. Потому концерт не дослушал.

В тот же вечер я написал княжне, и вскоре она ответила. Я восхищался ею, и говорил, что её выступление было подарком для меня, офицера, который вскоре отбывает в дикий южный гарнизон.

Полина писала, что у неё есть жених, и папенька-полковник, артиллерист, что служит на Тамани, за тем самым маяком, где Железный Рог. Ей безумно приятен мой отзыв о вокале, но не мог бы я сделать что-нибудь с назойливой толстой турецкой мухой?

Я дал телеграмму другу моему Константúносу, тот шепнул самому Беяз-мурзé, и вот уж любвеобильный турок срочно мчит в Константинополь.

Княжна Полина благодарила меня, как избавителя. Итак, она шлёт мне письма в гарнизон.

Как-то там в Истанбуле наш толстый турок поживает?

Так вот, милая моя Софья, в довершение к образу, княжна Полина состоит на службе в качестве военного переводчика с английского и немецкого, немного говорит по-французски и по-турецки.

Матка Бозка, и я уже года три не видел дамских ножек настолько прекрасных, как у неё! Как сказал поэт: "И мышцы играют на голенях девы, трепещет эфир и струятся напевы"! И, как говаривал другой поэт: «Я был поражён мгновенно, одномоментно каким-то крылатым стрелком с верхних секторóв обстрела!!!»

Вот такая светская жизнь, досуг по 4 дня в месяц, если повезёт. Не так уж много мест, в которых, по стечению обстоятельств, мы с княжной могли бы встретиться. У неё множество дел, а я неотлучно в обезвоженном гарнизоне. Шансы, практически равны нулю. А тут ещё Артемида Тмуторакáнская даёт о себе знать ненароком, дескать, а что это Силúцкого давно не видно, не слышно? Мол, где же этот экстравагантный поручик с его необычайным шутками и талантом тамады?

Там же, где и всегда, обычно в дороге. Храни его ангелы…

Письмо 15

Ах, несравненная моя Софья!

Разве могу я не рассказать тебе о самом для тебя интересном? А то всё гарнизонный быт, байки да тусклые шуры-муры. Вестúмо, гарнизон!

В то время как сама Графиня держит котов! Вообрази, в её здешнем доме их множество!

И даже скупой Барон Суббота глядит сквозь пальцы, ежели кто из офицеров берёт котам вторую сосиску, или «колясочку» колбаски!

Молодые женщины у Графини не в фаворе, она их отправляет работать в порт, чуть ли не под замком держит. В поле одни мужчины.

Вот и сейчас, широко расставив ноги, стоит её превосходительство Графиня Це-Эр на крыше циклопического парового бульдозера, пышущего жаром, с ручным фотографическим аппаратом. Воздух от зноя дрожит, пекло адское, хоть вчера и проходили стороной грозовые тучи, и даже водяной смерч видали.

Из сослуживцев моих не назван мной мудрый поджарый синеглазый бородач Ильяс, похожий на йогина и на мамелюка одновременно, с турецким профилем.

Молчаливый и кроткий трудяга Анатоль, с культей вместо левой кисти. Но водит авто и орудует лопатой отменно.

Ворчащий по любому поводу умник Айнштайн, в неизменных очках, с необъятным лбом. Вечно неунывающий румяный здоровяк Алигьери в подтяжках, который неизменно заряжает окружающих своим оптимизмом:

– Ведро земли – ведро кваса, ведро земли – ведро пива!

Алигьери особенно эпичен и монументален утром на галерее второго этажа, между рассветом и завтраком, когда ещё не надел подтяжки, курит на фоне зари. Можно подумать, что он и есть комендант, а вовсе не Суббота-барон.

Томный Евген. Этот баловень судьбы пользуется своей миловидностью и не утруждает себя заботами. Однако в англицком футболе он бог.

Барон Суббота по утрам и вечерам выгуливает Зевса. Зевс пёс, как ты помнишь. Пёс ростом с телёнка.

Всё идёт своим чередом, Софья. И я даже собственноручно отыскал сегодня на некрополе в погребении настоящее серебро рядом с круглым бронзовым зеркалом и диковинной белой игольчатой ракушкой!. Вообрази, такое серебро приобретает фиолетовый оттенок.

Однако, помятую: "Не ищите сокровищ на земле, ибо воры подкапывают и крадут". А мы тут чéм занимаемся?..

Привезу тебе, Софья, с оказией колбаски.

Письмо 16

Добрый день, изрядный тёзка знаменитого ван Бетховена! Надеюсь, ты оторвёшься на минуту от капустного листа, чтобы послушать. Я тут было затеял писать колониальный роман об Африке, для каких целей и связался посредством телеграфа со своим старинным другом Зигмундом, которого невежды часто принимают за православного батюшку. Он нынче путешествует с супругой, несравненной Наталú, через Грузию в Турцию на могучем паровом мотоцикле на две персоны. И уж оттуда, с Туретчины, с привалов и находясь на отдыхе, шлёшь мне телеграммы.

Что же напишу я своему другу З., мой добрый Людвиг? Как держа в руках тяжёлую чёрную трубку штабного телефона, я, наконец, услышал в ней голос Ольги-Артемиды? И не успев проговорить о своём приглашении на совместную прогулку на будущие выходные, услышал в трубке шумы и сиплый сочный мужской бас: "Уважаемый, долго мы ещё будем вертеть вола?!"

Я досчитал до трёх, и повесил трубку на рычаг. В моей душе рухнул нож невидимой гильотины. Отчего, желая светского общения, порой натыкаешься на такое коварство и грубость? Ох уж этот дон Педро Ваторóпин, хозяин фавелл и притонов… Если это был именно он…Да кто бы нú был!

Как сказал бы твой тёзка-композитор Людвиг: "Та-та-та-тааам!!!"

Письмо 17

Здравствуй, ненаглядная моя Софьюшка! Здорова ли ты, сладко ли тебе спится? Передавай Людвигу от меня привет.

Снова три дня подряд с утра стояли на переезде железной дороги. Пока пыхтящий от натуги закопчёный трудяга-паровоз тянул мимо нашего дилижанса бесконечную вереницу нефтяных цистерн. Шофёр наш снова невнятно сквернословил себе в усы и покуривал в окно свою едкую самокрутку.

А сегодня в поле скандал! Брызжа слюной и сверкая очками, Айнштайн сцепился с обер-офицером:

– Ой-вей! Киш мир ин тухес, унд зай гезунд! Поцелуйте меня в зад, и будьте-таки здоровы, если здесь какой-то потц не знает идиш! Я що, просто так купил свой инструмент на базаре в самóй Одессе, чтобы всякий, кому не лень, его таки брали?! Моя фамилия Айнштайн, и я не позволю! Мешать! Когда я!! Работаю!!!

И лицо его сделалось пунцовым. Ноздри раздувались, как у быка на корриде.

– Пойду я, пока Графиня твои вопли не услыхала, – скучно зевнул обер Тобиаш, и побрёл к канистре с водой, покручивая ус.

Я в это время, растянув мерную ленту вдоль скелета, присел на раскладной стульчик, и тут – на ключицу костяка села пёстрая бабочка, посидела мгновение, дважды махнула крыльями, и упорхнула прочь. Я был зачарован.

Вот оно, торжество жизни, единство мёртвого и живого! И нет рычания паровых тракторов, нет насыпи с рельсами перед глазами, нет шумного паровоза. Простая маленькая бабочка вернула моей душе покой и умиротворение!

– Шлимазл! Нет, ви ето видели?! Он будет рассказывать мне!.. – доносились вопли издалека.

Я вдруг с грустью вспомнил, что сегодня утром мадам отстранила от должности дядьку Ибрагима, и его утром даже не было в дилижансе…

Вопли удалялись на юго-восток:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.